# Полное собрание сочинений

Примо Леви

Оглавление

Крышка

Заголовок

Содержание

Том I

Введение Тони Моррисон

Вступительное слово редактора Энн Голдштейн

Благодарности редактора

Хронология Эрнесто Ферреро

1. Если это мужчина: Перевод Стюарта Вулфа

Приложение

Послесловие переводчика

2. Перемирие: Перевод Энн Голдштейн

3. Естественная история: Перевод Дженни Макфи

4. Недостаток формы: Перевод Дженни Макфи

Том II

5. Периодическая таблица: перевод Энн Голдштейн

6. Гаечный ключ: Перевод Натаниэля Рича

Послесловие переводчика

7. Неизданные рассказы и эссе: 1949–1980: Перевод Алессандры Бастальи и Франческо Бастальи.

8. Лилит и другие рассказы: перевод Энн Голдштейн

9. Если не сейчас, то когда?: Перевод Энтони Шугара

Примечание автора

Послесловие переводчика

Том III

10. Собрание стихов: Перевод Джонатана Галасси

11. Ремесла других людей: Перевод Энтони Шугара

Послесловие переводчика

12. Рассказы и эссе. Перевод: Анны Милано Аппель.

Послесловие переводчика

13. Утонувшие и спасенные: Перевод Майкла Ф. Мура

Список использованной литературы

Послесловие переводчика

14. Неизданные рассказы и эссе: 1981–1987: Перевод Алессандры Бастальи и Франческо Бастальи.

Примо Леви в Америке Роберт Вейл

Публикация произведений Примо Леви в мире. Моника Кирико.

Примечания к текстам Доменико Скарпы

Избранная библиография Доменико Скарпа

Авторские права и разрешения

Об авторе

Авторские права


OceanofPDF.com

Полное собрание сочинений

Примо Леви


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

СОДЕРЖАНИЕ


ТОМ I

Введение

Тони Моррисон

Вступительное слово редактора

Энн Голдштейн

Благодарности редактора

Хронология

Эрнесто Ферреро

1. ЕСЛИ ЭТО ЧЕЛОВЕК.

Перевод Стюарта Вулфа.

Приложение

Послесловие переводчика

2. ПЕРЕМИРИЕ.

Перевод Энн Голдштейн.

3. Естественная история.

Перевод Дженни Макфи.

4. НЕДОСТАТОК ФОРМЫ.

Перевод Дженни Макфи.

ТОМ II

5. ПЕРИОДИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА.

Перевод Энн Голдштейн.

6. Гаечный ключ.

Перевод Натаниэля Рича.

Послесловие переводчика

7. НЕИЗДАННЫЕ РАССКАЗЫ И ЭССЕ: 1949–1980.

Перевод Алессандры Бастальи и Франческо Бастальи.

8. ЛИЛИТ И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ.

Перевод Энн Голдштейн.

9. ЕСЛИ НЕ СЕЙЧАС, ТО КОГДА?

Перевод: Энтони Шугар.

Примечание автора

Послесловие переводчика

ТОМ III

10. СБОРНИК СТИХОВ.

Перевод Джонатана Галасси.

11. ДРУГИЕ РЕМЕСЛА

Перевод: Энтони Шугар

Послесловие переводчика

12. РАССКАЗЫ И ЭССЕ.

Перевод Анны Милано Аппель.

Послесловие переводчика

13. Утонувшие и спасенные.

Перевод Майкла Ф. Мура.

Список использованной литературы

Послесловие переводчика

14. НЕИЗДАННЫЕ РАССКАЗЫ И ЭССЕ: 1981–1987.

Перевод Алессандры Бастальи и Франческо Бастальи.

Примо Леви в Америке

Роберт Вейл

Публикация произведений Примо Леви в мире.

Моника Кирико.

Примечания к текстам

Доменико Скарпы

Избранная библиография

Доменико Скарпа

Авторские права и разрешения

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

ВВЕДЕНИЕ

Полное собрание сочинений Примо Леви – это не просто прекрасная возможность переосмыслить и заново изучить исторические и современные проблемы систематической некрологии; это блестящая деконструкция злонамеренных сил. Триумф человеческой идентичности и достоинства над патологией человеческого уничтожения сияет практически повсюду в произведениях Леви. По ряду причин его работы уникальны на фоне богатого наследия литературы о Холокосте.

Во-первых, для меня важен его язык — пронизанный отсылками к древним и современным источникам философии, поэзии и образным использованием научных знаний, а также глубоким знанием этих источников. Вергилий, Гомер, Элиот, Данте, Рильке играют важную роль в его попытках понять жизнь, прожитую в концентрационном лагере, как и его глубокие знания науки. Все, что знает Леви, он использует. Как бы ни был неуловим этот некротический импульс, необходимость «рассказать», описать «монотонный ужас грязи», жизненно важна, поскольку он говорит от имени и о толпах, погибших напрасно. Язык — это золото, которое он добывает, чтобы противостоять безнадежности осмысленного общения между заключенными и охранниками. Ярким примером этой безнадежности является диалог, описанный в книге « Если это человек» , между ним и охранником, когда он отламывает сосульку, чтобы утолить жажду. Охранник выхватывает ее у него из руки. Когда Леви спрашивает: «Почему?», охранник отвечает: «Здесь нет никакого «почему»». В то время как угнетатели полагаются на сарказм, приправленный жестокостью, заключенные используют взгляды, Взгляды, выражения лиц для ясности и смысла. Хотя фотографии корыт с трупами поражают зрителей масштабом безжалостности, именно язык закрепляет и возвращает уникальность человеческого существования. Однако реакция на визуальные образы рушится перед языком — его широта и глубина могут быть более откровением, чем сам личный опыт.

В языке этого сборника повсюду присутствует преднамеренное и последовательное прославление человека. Спустя долгое время после одиннадцати месяцев, проведенных им в так называемом лагере (Аушвиц III), Примо Леви, как выживший, понимает зло не только как банальное, но и недостойное нашего понимания — даже нашего интеллекта, — ибо оно не раскрывает ничего интересного или убедительного в себе. Оно лишь имеет размер, чтобы привлечь наше внимание, и чуждый смрад, чтобы оттолкнуть или впечатлить нас. Для этого красноречивого выжившего индивидуальная идентичность превыше всего; попытки подавить идентичность неизбежно становятся тщетными. Он отказывается возводить жестокую и бессмысленную бойню на пьедестал очарования или искать в ней какой-либо серьезный смысл. Его главный фокус — этика.

Его презрение к некрологам стало легендой. Сосредоточившись на воспоминаниях — своих и чужих — о выживании, а не на чудовищных обломках страданий, он стремится понять, как переносят страдания, независимо от их последствий. Снова и снова нас трогают его рассказы о том, как люди отказываются от забвения.

Меланхолия и печаль часто присутствуют в его поэзии больше, чем в прозе. Там мы находим насекомых, обвиняющих призраков и печаль этого места. В двух его стихотворениях, «Песнь ворона I» и «Песнь ворона II», опустошение — это внутренняя реальность, за которой наблюдает злобный спутник.

В первом случае память и скорбь неизменны и вечны.

«Я приехал издалека»

Сообщить плохие новости.

. . . . . . . . . . . . . . .

Чтобы найти своё окно,

Чтобы найти ваше ухо,

Чтобы сообщить вам печальную новость

Чтобы лишить вас радости сна,

Чтобы испортить ваш хлеб и вино,

«Чтобы каждый вечер пребывать в вашем сердце».

Вторая «Песнь ворона» ещё сильнее пронизана отчаянием.

«Сколько дней тебе нужно прожить? Я их посчитал:»

Немногочисленные и короткие, и каждая из них отягощена заботами;

С тоской по неизбежной ночи,

Когда ничто не спасает тебя от самого себя;

С опасением перед наступающим рассветом,

Ждёшь меня, ждёшь тебя,

Со мной, кто (безнадежно, безнадежно пытается сбежать!)

Будет преследовать тебя до края земли.

Езда на лошади,

Затемнение мостика вашего корабля

С моей маленькой черной тенью,

Сидя за столом, за которым сидите вы,

В каждом райском уголке есть свой неизменный гость.

Верный спутник вашего отдыха.

Как ясно показано в работах Примо Леви, жестокие охранники, независимо от их власти, предстают трусами, более опасными, чем храбрецы. Также очевидно, что, если задуматься, бунтарский гуманизм должен делить свою сферу влияния с «Вороном».

ТОНИ МОРРИСОН

Январь 2015 г.

OceanofPDF.com

ВСТУПЛЕНИЕ РЕДАКТОРА

Примо Леви известен англоязычным читателям главным образом своими произведениями о Холокосте: « Если это человек», «Перемирие » и «Утонувшие и спасенные» , а также автобиографической книгой «Периодическая таблица» . Однако он не хотел, чтобы его характеризовали только как писателя, пишущего о Холокосте, и это определение, к сожалению, несправедливо по отношению к нему, поскольку он также был плодовитым автором рассказов, эссе, романов и стихов на самые разные научные, литературные и автобиографические темы. Он любил называть себя кентавром: химиком и писателем, свидетелем и рассказчиком, итальянцем и евреем. Сол Беллоу, говоря о «Периодической таблице» , отметил: «Здесь нет ничего лишнего, все, что содержится в этой книге, является существенным». То же самое можно сказать практически обо всех произведениях Леви, даже о так называемых второстепенных.

Одна из причин особой репутации Леви, возможно, заключается в том, что до сих пор его произведения были доступны англоязычной аудитории лишь по частям. Некоторые рассказы и эссе не были переведены; некоторые из переведенных были труднодоступны; и, что, пожалуй, наиболее важно, не существовало единого издания на английском языке, которое бы объединило его разнообразные произведения в том виде, в котором они были опубликованы изначально. Таким образом, возникла реальная необходимость в том, чтобы его произведения были собраны воедино, тщательно переведены и представлены аудитории — как широкой публике, так и академическому сообществу — которая долгое время ждала доступа к его полному творчеству. Эти три тома призваны удовлетворить эту потребность.

Проект начался около пятнадцати лет назад, когда Роберт Вейл, ныне главный редактор возрожденного издательства Liveright в WW Norton, придумал идею такого издания и начал собирать права на английскую версию произведений Леви. Я присоединился к проекту в 2004 году. Когда мы начали изучать существующие английские издания, мы поняли, что, учитывая их неполноту, у нас есть возможность представить Леви таким, каким он представлял себя сам, — то есть представить книги в том виде, в котором они были опубликованы на итальянском языке, в хронологическом порядке и в том же формате. Леви публиковал большинство своих рассказов и эссе, а также многие главы своих книг, в газетах и периодических изданиях. За сорок лет он сам составил три сборника рассказов (« Естественная история» , «Недостаток формы» и «Лилит и другие рассказы »), один сборник эссе ( «Другие ремесла ») и один смешанный сборник ( «Рассказы и эссе» ). Кроме того, существовали десятки произведений — художественная проза, предисловия, рецензии, комментарии и реакции на текущие события, — которые он не систематизировал самостоятельно в отдельные тома, но которые были собраны посмертно в рамках «Итальянской оперы» (или «Полного собрания сочинений» ), отредактированного Марко Белполити и выпущенного издательством Леви, Einaudi, в 1997 году. Ни один из сборников Леви не был опубликован на английском языке в полном объеме. Сборник рассказов из «Естественной истории» и «Несовершенства формы» был опубликован в 1990 году под названием «Шестой день и другие рассказы », а один раздел «Лилит », «Настоящее совершенное», был опубликован в 1986 году под названием «Моменты отсрочки ». Версия « Других ремесел» вышла в 1989 году, содержащая тридцать девять из пятидесяти одного оригинального эссе плюс четыре из «Рассказов и эссе» , а подборка произведений из последнего была опубликована на английском языке под названием «Создатель зеркал» в 1989 году. Итальянский том, составленный из ранее не собранных эссе, вышел на английском языке в 2005 году под названием «Черная дыра Освенцима» . А сборник «Спокойная звезда» , опубликованный в 2006 году, включает ранее не переведенные рассказы из «Несовершенства формы» и «Лилит» , а также некоторые ранее не переведенные и не собранные в сборники рассказы.

По сути, три тома этого нового Полного собрания сочинений являются продолжением «Оперы» , изданной Эйнауди в двух томах в 1997 году. В соответствии с идеей единообразного издания и в интересах достижения высокой степени согласованности и точности, мы решили не только переводить новый материал, но и заново переводить то, что было переведено ранее. (Единственное исключение — « Если это человек» : здесь нам посчастливилось обнаружить (Стюарт Вулф, первоначальный переводчик, всегда хотел пересмотреть свой перевод 1959 года, и именно переработанная версия представлена в этом томе.)

В томах Эйнауди книги расположены в хронологическом порядке, и здесь сделано то же самое. Материал, ранее не издававшийся на итальянском языке, представлен в двух частях, озаглавленных « Неизданные рассказы и эссе: 1949–1980» и «Неизданные рассказы и эссе: 1981–1987» . Кроме того, за рассказом «Если это человек» следует приложение, в котором Леви отвечал на вопросы читателей и которое, начиная с 1976 года, по желанию Леви, входило в каждое издание книги. Различные сборники рассказов и эссе — « Естественная история» , «Недостаток формы» , «Чужие ремесла» и «Рассказы и эссе» — впервые представлены на английском языке в том формате, который им придал Леви. Мы вернули оригинальные названия первым двум произведениям Леви: «Если это человек» и «Перемирие» , которые были опубликованы в Америке под названиями, считавшимися в то время более коммерчески выгодными: «Выживание в Освенциме» и «Пробуждение» соответственно . «Гвоздь» , опубликованный в Америке под названием «Обезьяний гаечный ключ» , также получил своё оригинальное название. (В отличие от итальянской « Оперы» , это новое английское издание не включает «В поисках корней» — антологию отрывков, выбранных Леви из произведений писателей, имевших для него важное значение.)

Первый том « Полного собрания сочинений» включает в себя мемуары Леви об Освенциме « Если это человек» и «Перемирие» , его рассказ о девятимесячном путешествии домой после освобождения лагеря, а также «Естественные истории» (1966) и «Недостаток формы» (1971). Эти два сборника, представленные в конце первого тома, содержат рассказы в лёгком научно-фантастическом ключе, в стиле, который Леви писал с сороковых годов, каждый из которых основан на технической идее, зародившейся в лаборатории или на заводе. Первый том также содержит хронологию и карты, показывающие мир Леви в Турине и Пьемонте.

Второй том начинается с «Периодической таблицы» , автобиографии, в которой каждая глава носит название элемента периодической таблицы и основана на нём. За ней следует «Гвоздь» , цикл рассказов, в которых такелажник по имени Фоссон рассказывает о своих приключениях на строительных площадках по всему миру, от Индии до Аляски; первая серия « Несобранных рассказов и эссе» , охватывающая период с 1949 по 1980 год; и «Лилит и другие рассказы» — сборник из трёх рассказов, написанных в 1970-х и 1980-х годах. Первая часть «Лилит », «Настоящее совершенное», состоит из рассказов, основанных на Холокосте; вторая, «Будущее прежде», — из научно-фантастического жанра, характерного для Леви; а третья, «Настоящее показательное», — из рассказов, основанных на повседневной жизни. Этот том завершается единственным настоящим романом Леви, « Если не сейчас, то когда?» , «вестерн», как он его называл, о группе еврейских партизан в России и Польше во время войны.

Третий и заключительный том содержит « Собрание стихов »; сборник эссе «Чужие ремесла »; двухтомник «Рассказы и эссе» ; более философские размышления Леви о Холокосте « Утонувшие и спасенные» ; и «Несобранные рассказы и эссе: 1981–1987» . Леви, возможно, наименее известен как поэт, но после возвращения из Освенцима

, когда он напряженно писал главы, ставшие впоследствии « Если это человек» , он также писал стихи об этом опыте и продолжал писать стихи постоянно, хотя и нерегулярно, на протяжении всей своей жизни. В интервью 1979 года он отметил, что его естественное состояние не было состоянием поэта, но время от времени «появляется эта странная инфекция… которая проявляется в виде сыпи… Человек находит зерно стихотворения в своем теле, первую строку или строку, а затем выходит все остальное». «Другие ремесла» — это сборник эссе на самые разные темы, от персонажей романов Олдоса Хаксли до происхождения и использования лака (смолистого вещества, используемого главным образом в шеллаке), от причин раздражительности поэтов и шахматистов до языка запахов. «Рассказы и эссе» состоят из произведений, первоначально опубликованных в туринской ежедневной газете La Stampa в период с середины семидесятых до середины восьмидесятых годов. В оказавшем большое влияние этическом и моральном размышлении «Утонувшие и спасенные » Леви спустя сорок лет исследовал опыт Освенцима, затрагивая такие темы, как взаимоотношения угнетателя и угнетенного, важность памяти и свидетельства.

Третий том также содержит примечания к текстам, в которых представлена библиографическая и издательская история каждой книги; эссе о Примо Леви в Америке и в мире; и избранную библиографию. Мы не хотели перегружать текст примечаниями, но на протяжении всего текста мы приводили в сносках основную информацию о литературных и других произведениях, людях, местах и событиях, которые могут быть незнакомы читателям. Для англоязычного читателя. Каждое произведение рассматривалось как отдельная единица, поэтому некоторые примечания повторяются.

Одно из первых открытий Леви по прибытии в Освенцим заключалось в том, насколько важен язык: даже его элементарное знание немецкого, его способность понимать приказы, невыполнение которых могло привести к смерти, давало ему преимущество. На другом полюсе языка находится ребенок Гурбинек из «Перемирия» , встреченный в импровизированном русском госпитале после краха Освенцима. Гурбинек не владеет языком, но отчаянно хочет говорить: «Его глаза, утопающие в сжатом, треугольном лице, сверкали, ужасно живые, полные требований, настойчивости, желания освободиться, разбить могилу своего немоты. Речь, которой ему не хватало, которой никто не позаботился его научить, потребность в речи, сохранялась в его взгляде с взрывной силой». Гурбинек умирает: только через слова Леви он говорит — он существует.

Увлечение Леви языком и словами ярко проявляется в «Аргоне», первой главе «Периодической таблицы» , где он обсуждает лексику своих пьемонтско-еврейских предков, а также, на другом уровне, в таком рассказе, как «Головокружительная жара», где он придумывает ряд палиндромов. В своих произведениях он стремился к ясности, точности, лаконичности — качествам, которые он отчасти приписывал своему образованию и профессии химика. В качестве образца он приводил еженедельный отчет с лакокрасочного завода, где он работал: ясный, по существу и понятный каждому. И все же в этой ясности нет ничего холодного или отстраненного; тон — это тон научного наблюдателя, который часто бывает юмористичным, иногда морализаторским, но никогда не педантичным или снисходительным. Хотя структура предложений у Леви может быть сложной, она не запутанна, и, хотя он не является витиеватым или вычурным писателем, он часто использует необычные слова, особенно технические и научные, и так мы находим фенольные и малеиновые смолы, коническую шестерню и центробежный насос, химическую формулу аллоксана. Он также любил придумывать слова, такие как «дисфилаксия» или «мнемагог». Его описания, будь то реальных событий или вымышленных, всегда скрупулезны; на нескольких страницах он может создать целый мир. В « Cladonia Rapida » (из «Естественной истории ») он дает нам полную историю автомобильный паразит, а в главе «Цинк» из «Периодической таблицы » всего одним предложением мы узнаем обо всех свойствах этого элемента: «Цинк, цинко, цинк: из него делают ванны для стирки, это элемент, который мало что говорит воображению, он серый, а его соли бесцветны, он не токсичен, он не вызывает ярких хроматических реакций — другими словами, это скучный элемент».

Леви были заново переведены здесь Анной Милано Аппель, Алессандрой Бастальи и Франческо Бастальи, Джонатаном Галасси, Энн Голдштейн, Дженни Макфи, Майклом Ф. Муром, Натаниэлем Ричем, Энтони Шугаром и Стюартом Вулфом, многие из которых также добавили послесловие к своим переводам. В эссе о переводе Леви перечисляет некоторые подводные камни при переносе текста с одного языка на другой — ложные друзья, идиоматические выражения, местные термины — и указывает, что недостаточно просто избегать ловушек: что самым эффективным оружием переводчика является «лингвистическая чуткость». В примечании к своему переводу « Процесса» Кафки он писал, что пытался найти золотую середину между склонностью «сглаживать шероховатости», пересказывая историю «на языке, не имеющем ничего общего с оригиналом», и предлагая дословную, построчную транскрипцию: «Я предпринял целенаправленные усилия, чтобы сбалансировать верность тексту с плавностью изложения». Некоторые из конкретных проблем перевода Леви были указаны выше: порой сложный синтаксис; научная составляющая, включающая не только технические термины, но и описания сложных биологических или химических процессов или операций; эссе, посвященные конкретно словам или языку, в которых потребность англоязычного читателя в объяснениях может затмевать суть, как, например, в обсуждениях различий между итальянским языком и пьемонтским диалектом. Наконец, очевидная сложность этих томов заключается в том, что множество голосов пытаются представить голос одного писателя, хотя и в разных произведениях. Мы считаем, что талант и усилия отдельных переводчиков, их чуткость к языку и текстам, руководствуясь единым редакционным стандартом, привели к созданию тона, который является последовательным и, если хотите, узнаваемым как левианский, и мы надеемся продемонстрировать, что «лингвистический» «чувственность», сохраняя при этом строгую точность, но не теряя красноречия и чистоты оригинала.

В удивительно большом количестве эссе Леви размышляет о письме и языке. Подчеркивая необходимость ясности, он не имел в виду, что письмо или язык должны быть простыми; они должны быть понятными, и задача писателя заключалась в том, чтобы убедиться, что читатель, «возможно, с некоторым усилием», сможет его понять. Оглядываясь на свою писательскую жизнь, он описал свои чувства после запоздалого успеха романа « Если это человек» : «Я понял, что в моих руках новый инструмент, предназначенный для взвешивания, деления, проверки — как те, что были в моей лаборатории, но гибкий, быстрый, приносящий удовлетворение».

Эти новые тома, представляя Леви во всех его гранях, позволят англоязычным читателям впервые познакомиться со всем спектром его многогранного, изобретательного, любознательного и кристально чистого интеллекта. Таким образом, они откроют для себя писателя, которого, возможно, не знали в полной мере, того, кого Итало Кальвино назвал одним из «самых важных и одаренных писателей нашего времени».

Энн Голдштейн

OceanofPDF.com

БЛАГОДАРНОСТИ РЕДАКТОРА

Эти тома обязаны своим существованием Роберту Вейлу, главному редактору издательства Liveright, который задумал этот проект и чье необычайное видение и преданность делу сделали его возможным. Это также было бы невозможно без таланта и усердной работы переводчиков: Стюарта Вулфа, Дженни Макфи, Натаниэля Рича, Джонатана Галасси, Энтони Шугара, Анны Милано Аппель, Майкла Ф. Мура, а также Алессандры Бастальи и Франческо Бастальи.

Международный центр исследований Примо Леви в Турине и его сотрудники — Кристина Зуккаро, Даниэла Мурака и Роберта Мори — были бесценными партнерами, неизменно щедро делясь своим временем, архивными и другими ресурсами. Я особенно благодарен Фабио Леви и Доменико Скарпа за их постоянную поддержку и ободрение; Доменико, кроме того, был неутомимым коллегой и глубоко знающим консультантом, предоставляя ценные замечания по текстам и библиографии. Я хотел бы поблагодарить Эрнесто Ферреро за его наглядную хронологию; Монику Кирико за ее содержательное эссе о международном восприятии работ Примо Леви; и Ирен Соаве за ее подробную работу над картами Турина и Пьемонта. Я благодарна за поддержку Наталье Индрими и Алессандро Кассину из Центра Примо Леви в Нью-Йорке, а также хотела бы поблагодарить Рису Соди, Джеймса Маркуса, Алексию Ферракути, Грегори Конти и Ренату Сперандио.

Эти тома изданы в знак благодарности фонду Рокфеллера «Белладжо». Центру, Фонду Гуггенхайма и Министерству иностранных дел Италии. Моя работа была бы невозможна без поддержки и снисхождения Дэвида Ремника и моих коллег из журнала The New Yorker , в частности Генри Финдера, который привлек меня к этому проекту.

Эрнесто Франко, Роберто Джилоди, Андреа Каноббио, Лаура Пиккароло, Валерия Зито, Кайли Дауст, Кармен Престиа и Франческа Манцони, все из издательства Giulio Einaudi Editore, выпускающего итальянскую оперу , сыграли важную роль в нашей работе на разных этапах и на протяжении нескольких десятилетий. Для создания этой англоязычной версии были крайне важны усилия различных специалистов по правам и редакторов из американских и британских издательств: Марчеллы Бергер, сыгравшей ключевую роль в запуске проекта, и ее коллег Мари Флорио, Сэнди Хилл и Мари Марино-Маккалоу из Simon & Schuster; Шона Юла из Knopf; Хэла Фессендена из Penguin Random House; Джонатана Галасси из Farrar, Straus & Giroux; а также Адама Фройденхайма и Сесилии Штайн из Penguin UK.

Я особенно благодарен Тони Моррисон, а также Рут Р. Боутман, Фрэн Лебовиц и Гарольду Аугенбрауму, благодаря которым стало возможным вступление профессора Моррисон.

Особая благодарность Тренту Даффи, который отредактировал восемь из четырнадцати книг, вошедших в этот сборник, и помог мне провести всю серию через весь производственный процесс, а также другим редакторам: Энн Адельман, Дэвиду Стэнфорду Берру и Индии Купер. Наконец, у этого проекта долгая история, и я благодарен многим людям из Liveright/WW Norton, которые принимали в нем участие и оказывали ему неоценимую поддержку: помощникам Роберта Вейла на протяжении многих лет: Тому Биссэллу, Брендану Карри, Тому Майеру, Лукасу Виттманну, Филу Марино и Уиллу Менакеру; командам по производству, редактированию рукописей, дизайну и художественному оформлению: Анне Олер, Нэнси Палмквист, Дону Рифкину, Эллен Чиприано, Альберту Тангу, Стиву Аттардо, Дебре Мортон Хойт и Чин-Йи Лай; а также Дрейк Макфили, Джинни Лучано, Стар Лоуренс, Стивен Кинг, Элизабет Керр, Билл Русин, Дейрдре Долан, Фелис Мелло, Джулия Шерриер, Джесси Хьюз, Клэр Райнертсен, Элизабет Клементсон, Питер Миллер и Корделия Калверт.

Энн Голдштейн

OceanofPDF.com

ХРОНОЛОГИЯ

1919

31 июля: Примо Леви родился в Турине, в доме, где прожил всю свою жизнь. Его предки — пьемонтские евреи, выходцы из Испании и Прованса. Леви описывает их обычаи, образ жизни и язык в «Аргоне», первой главе « Периодической таблицы» , но он не помнит никого из них, кроме своих бабушки и дедушки. Его дед по отцовской линии, Микеле Леви, был инженером-строителем и жил в Бене Вагиенна, деревне в пьемонтской провинции Кунео, где у него был дом и небольшая ферма; он покончил жизнь самоубийством в 1888 году. Дед Леви по материнской линии, Чезаре Луццати, был торговцем тканями и умер в 1941 году. Его отец, Чезаре, родившийся в 1878 году, получил диплом инженера-электрика в 1901 году. После нескольких периодов работы за границей, в 1918 году он женился на Эстер Луццати (1895–1991). Леви вспоминает своего отца как экстраверта, современного для своего времени человека, любившего хорошую жизнь и чтение, но мало интересовавшегося семейными делами.

Он ходил в синагогу в Йом-Киппур, потому что был немного суеверным, но также дружил с [Чезаре] Ломброзо, физиологом-позитивистом из Турина; он посещал спиритические сеансы не потому, что верил в духов, а для того, чтобы понять, что за ними стоит .

Мы были очень разными. Он был прекрасным человеком, но не питал особых наклонностей к отцовской профессии… Он оставил мне библиотеку, любовь к книгам, определенное духовное напряжение. 2

1921

У Леви родилась сестра, Анна Мария. Леви оставался очень близок с ней всю свою жизнь.

1925–1930

Леви посещает начальную школу; у него слабое здоровье, и в течение года после окончания начальной школы он берет частные уроки. Он также посещает еврейскую школу в рамках подготовки к бар-мицве.

Как и все дети еврейской общины в Турине, меня обучали основам нашей религии. В тринадцать лет я прошёл «посвящение», после которого меня приняли в члены общины. Эта церемония называется бар-мицва, что буквально означает «сын закона». ... Я прошёл церемонию пассивно. Я не горжусь тем, что я еврей. Я никогда не чувствовал себя членом избранного народа, заключившего железный договор с Богом. Я еврей, потому что так получилось, что я родился евреем. Я не стыжусь этого и не хвастаюсь. Быть евреем для меня — это вопрос «идентичности»: «идентичности», которой, должен сказать, я тоже не собираюсь себя лишать .

1934

Леви поступает в старшую школу, в лицей Джинназио-Д'Азельо, учебное заведение, известное своими антифашистскими учителями. Однако с установлением диктатуры Муссолини школа была «очищена» и теперь является политически агностической. Леви — застенчивый, прилежный, но ничем не примечательный ученик. Студент, гораздо больше интересующийся химией и биологией, чем историей и итальянским языком.

классах . Он любил книги, покупал их наугад и был самоучкой. Он многому научился самостоятельно и продолжал учиться до конца своей жизни. Он наполнил дом странными книгами, некоторые из которых у меня до сих пор сохранились.

Он заводит друзей, которые останутся с ним на всю жизнь. Он отправляется в длительные отпуска в итальянские Альпы; это знаменует начало его любви к горам. Он читает книгу сэра Уильяма Брэгга « О природе вещей» .

Меня очаровали ясные и простые вещи, которые там говорилось, и я решил, что стану химиком. Между строк я увидел огромную надежду: модели в человеческом масштабе, концепции структуры и измерения, простирающиеся далеко, как к мельчайшему миру атомов, так и к безграничному миру звезд — возможно, бесконечно далеко? Если так, то мы живем в постижимой Вселенной, понятной нашему воображению, и мука тьмы уступает место пылу исследований. 5

1937

ОКТЯБРЬ: Леви, оставшись на второй год по итальянскому языку в конце средней школы, пересдает выпускной экзамен, чтобы получить диплом. Затем он поступает на химический факультет Туринского университета.

Каждый год у нас была своя лаборатория: мы проводили там по пять часов в день — это было довольно серьезно. Необыкновенный опыт. Во-первых, потому что ты работаешь руками: В буквальном смысле, я сделал это впервые, хотя, возможно, при этом обжег руки или порезал их. Это было возвращение к истокам. 6

1938

ОСЕНЬ: После годичной рекламной кампании фашистское правительство принимает расовые законы; евреям запрещается посещать государственные школы, но тем, кто уже зачислен в университет, разрешается продолжать обучение и получать дипломы. Леви дружит со студентами из антифашистских кругов, как евреями, так и нееврейами. Он читает Манна, Хаксли, Стерна, Верфеля, Дарвина и Толстого.

Я много читал, потому что вырос в семье, где чтение было невинным и традиционным пороком, приятной привычкой, умственной гимнастикой, обязательным и навязчивым способом заполнить пустое время и своего рода миражем на пути к знаниям. Мой отец всегда читал три книги одновременно; он читал «когда сидел дома, когда шел по дороге, когда ложился спать и когда вставал». Он заказывал у портного пиджаки с большими глубокими карманами, в каждый из которых помещалась книга. У него было два брата, которые читали так же жадно и без разбора. 7

Законы о расовой дискриминации оказались для меня, как и для других, провиденциальными: они представляли собой доведение до абсурда глупости фашизма. Преступное лицо фашизма было забыто… А вот идиотское еще предстояло увидеть… В моей семье фашизм был принят, хотя и с некоторым раздражением. Мой отец неохотно вступил в партию, но все же носил черную рубашку. А я был сначала в «Балилле», а затем в «Авангардистах» [«Балилла» и «Авангардисты» — это фашистские молодежные организации; вступление было обязательным для всей итальянской молодежи]. Я бы сказал, что для меня и для других законы о расовой дискриминации вернули нам свободу воли. 8

1941

ИЮЛЬ: Леви окончил университет с отличием. В его дипломе указано, что он «еврейского происхождения». О своем учебнике химии и его авторе (книге Людвига Гаттерманна « Практика органической химии ») он пишет:

В этом чувствуется нечто более благородное, чем просто техническая информация: авторитет того, кто учит, потому что знает это, а знает он это, потому что пережил это; серьезный, но твердый призыв к ответственности, первый, который я получил в двадцать два года, после шестнадцати лет учебы и бесчисленного количества прочитанных книг. Слова Отца, пробуждающие тебя от детства и объявляющие тебя взрослым, пусть и условно. 9

Его отец умирает от рака. Леви отчаянно ищет работу, чтобы содержать семью. Он находит одну (полулегальную, поскольку предприятиям запрещено нанимать евреев) на асбестовой шахте в Баланагеро, недалеко от Ланцо. Официально он не фигурирует в бухгалтерских отчетах компании, но работает в химической лаборатории (см. главу «Никель» в «Периодической таблице »).

1942

Леви находит более высокооплачиваемую работу в Милане, в швейцарской фармацевтической компании Wander, где его назначают заниматься исследованиями новых препаратов от диабета (см. «Фосфор» в «Периодической таблице »).

У него была группа друзей из Турина, «мальчики и девочки, которые по разным причинам оказались в большом городе, который война сделала негостеприимным» (см. «Золото» в «Периодической таблице » ). В их число входили архитектор Эудженио Джентили Тедески, Карла Консонни, Сильвио Ортона, Ада Делла Торре (двоюродная сестра Леви), Ванда Маэстро (которая позже погибла в Освенциме) и Эмилио Диена. Джентили Тедески вспоминает, что молодой Леви поразил их качеством своего воображения, и друзья предсказывали ему верное будущее в качестве ученого:

Примо Леви хорошо объясняет нашу незрелость. Мы жили в неопределенности и ожидании. Каждый из нас был удивлен расовыми законами в уязвимый момент: в конце учебы, которая была для нас очень важна и которую мы хотели закончить. Поэтому мы пропустили 1939 год, когда еще можно было покинуть страну. Мы остались здесь и пытались выжить, поддерживая то, что осталось от наших семей. 10

НОЯБРЬ: Союзники высаживаются в Северной Африке. Леви и его друзья устанавливают контакт с членами антифашистских организаций, и их политическое образование быстро завершается. Леви вступает в подпольную Партию действия.

1943

ЛЕТО: 25 июля падает фашистское правительство, Муссолини арестован. 8 сентября новое правительство во главе с маршалом Пьетро Бадольо объявляет о перемирии с союзниками. Немецкие вооруженные силы, считая себя преданными, оккупируют северную и центральную Италию. Леви присоединяется к партизанской группе, действующей в долине Аоста в Альпах.

13 декабря: На рассвете Леви арестовывают под Брюссоном вместе с другими товарищами, включая его друзей-евреев Лучиану Ниссим и Ванду Маэстро. Много лет спустя, в 1980 году, он пишет Паоло Момильяно, президенту Исторического института Сопротивления в Валле-д'Аоста: «Мое время в качестве партизана в Валле-д'Аоста, несомненно, было самым туманным в моей карьере, и я не хотел бы рассказывать об этом: это история о благонамеренных, но глупых юношах, и лучше оставить ее среди забытых вещей. Отсылок, содержащихся в «Периодической таблице », более чем достаточно». (См. главу «Золото».) После ареста Леви отправляют в транзитный лагерь Фоссоли, недалеко от Модены.

Фашисты не обращались с нами плохо, они позволяли нам писать письма, получать посылки из дома, и клялись нам на своей «фашистской вере», что будут держать нас там до конца войны. 11

1944

ФЕВРАЛЬ: Фоссоли захватывают немцы, которые отправляют Леви и еще около шестисот пятидесяти заключенных на поезде в Освенцим. Когда поезд останавливается в Больцано, последнем итальянском городе перед границей с Австрией, Леви и его друзья Ванда Маэстро и Лучиана Ниссим бросают из вагона, в котором они заперты, открытку, уже с маркой и адресованную их подруге Бьянке Гуидетти Серра. На открытке девиз фашистского режима военного времени: «Vinceremo» (Мы победим). Рядом карандашом написано: «ОТПРАВЬТЕ, пожалуйста». Открытка прибывает по адресу: «Дорогая Бьянка, все путешествуют классическим образом — передайте всем привет — факел тебе. Чао, Бьянка, мы тебя любим. Примо, Ванда, Лучиана». Факел был символом Партии действия, в которой все четверо являются активными членами.

Путешествие длится четыре дня и четыре ночи. В конце девяносто пять мужчин и двадцать девять женщин отбираются для отправки в лагерь. Все остальные — мужчины, женщины, старики, дети — отправляются в газовую камеру.

В Освенциме был не один лагерь, а тридцать девять. Был город Освенцим, и в нём находился лагерь, собственно говоря, столица системы; в двух километрах к югу находился Биркенау, или Освенцим II; там располагались газовые камеры. Это был огромный лагерь, разделённый на четыре-шесть смежных отсеков. Дальше находилась фабрика, а рядом с ней — Моновиц, или Освенцим III: там был и я. Лагерь финансировался фабрикой и принадлежал ей. Вокруг него располагалось тридцать-тридцать пять меньших лагерей (шахты, оружейные заводы, фермы и т. д.). В моём лагере было около десяти тысяч человек. 12

Леви объясняет свое выживание чередой счастливых случайностей. Он достаточно хорошо знал немецкий язык, чтобы... Понимать приказы своих тюремщиков. Кроме того, к концу 1943 года нехватка рабочей силы в Германии стала настолько острой, что стало необходимым использовать даже евреев, представлявших собой резервуар бесплатной рабочей силы, вместо того чтобы убивать их напрямую.

Мы, итальянские евреи, не говорили на идише; мы были чужаками для немцев, а также для восточноевропейских евреев, которые понятия не имели о существовании иудаизма, подобного нашему… Мы чувствовали себя особенно беззащитными. Мы и греки были самыми низшими из низших; я бы сказал, что нам было хуже, чем грекам, потому что греки в значительной степени привыкли к дискриминации; антисемитизм существовал в Салониках, и многие салоникские евреи привыкли к антисемитизму со стороны нееврейских греков. Но итальянцы, итальянские евреи, так привыкшие считаться равными всем остальным, были поистине беззащитны, голы, как яйцо без скорлупы. 13

Самым сложным было передать «скуку», полную скуку, монотонность, отсутствие событий, однообразие дней. Это опыт заключенного, и он производит любопытный эффект: дни кажутся невероятно долгими, пока они проживаются, но как только они заканчиваются, кажутся невероятно короткими, потому что в них нет ничего. 14

В Освенциме я стал евреем. Осознание своей инаковости было навязано мне силой. Кто-то, без всякой причины, решил, что я другой и неполноценный: моей естественной реакцией в те годы было чувствовать себя другим и превосходящим других… В этом смысле Освенцим дал мне нечто, что осталось со мной навсегда. Заставив меня почувствовать себя евреем, он вдохновил меня впоследствии восстановить культурное наследие, которого у меня раньше не было. 15

ИЮНЬ: Леви отправляют работать в бригаду каменщиков, которые строят стену. Там он знакомится с пьемонтским каменщиком Лоренцо Перроне, работающим на итальянскую компанию, переехавшую в Освенцим, и обладающим определенными чертами характера. Свобода передвижения. Перроне берет Леви под свою защиту и каждый день приносит ему дополнительную порцию супа, собранного из остатков еды в его лагере.

НОЯБРЬ: Из-за своей подготовки в области химии Леви переводят в лабораторию.

1945

ЯНВАРЬ: Почти всё время, проведённое в лагере, Леви удавалось не болеть, но теперь он заболел скарлатиной. С приближением русских немцы эвакуируют лагерь, оставляя заключённых в лазарете, включая Леви, на произвол судьбы. Остальные заключённые начинают принудительный марш к Бухенвальду и Маутхаузену, во время которого большинство из них умирает.

Помню, как провел год в Освенциме в состоянии исключительной энергичности: не знаю, зависело ли это от моего профессионального опыта, неожиданной выносливости или здравого инстинкта. Я никогда не переставал запечатлевать мир и людей вокруг себя, настолько, что у меня до сих пор сохранилось невероятно подробное их изображение. Меня непреодолимо тянуло к пониманию, меня постоянно преследовало любопытство, которое кто-то впоследствии счел не иначе как циничным, любопытство натуралиста, оказавшегося в чудовищной, но новой, чудовищно новой среде. 16

Леви несколько месяцев живёт в советском транзитном лагере в польском городе Катовице, где работает медбратом. В Катовице, по просьбе советских властей, Леви и его друг и врач Леонардо де Бенедетти пишут отчёт о гигиеническо-санитарной организации еврейского концлагеря в Моновице (Аушвиц — Верхняя Силезия) . Текст публикуется в научном журнале «Минерва Медика» в ноябре 1946 года.


ИЮНЬ: Начинается путь репатриации. Леви и его спутники следуют по невероятно запутанному маршруту, который сначала приводит их в Белоруссию, а затем через Украину, Румынию, Венгрию и Австрию. Леви прибывает в Турин 19 октября. (Этот опыт описан в книге «Перемирие». )

Семья, дом, фабрика — сами по себе хорошие вещи, но они лишили меня того, чего мне до сих пор не хватает: приключений. Судьба решила, что я должен искать приключения в ужасном хаосе Европы, охваченной войной. 17

1946

Реинтеграция в Италию после разрушительной войны даётся нелегко. Леви устраивается на работу на лакокрасочный завод DUCO-Montecatini в Авильяне, недалеко от Турина. Он одержим пережитыми испытаниями и лихорадочно пишет рассказы, которые войдут в книгу « Если это человек» . И всё же ему удаётся найти утешение в самом процессе письма.

До ареста я уже написал рассказ; у меня до сих пор есть экземпляр, но я старался его не публиковать. Это был посредственный, незатейливый рассказ, в котором было всего понемногу… Много описаний природы, камней и растений. Возможно, именно об этом я бы и написал, да, этот мир меня завораживал. Но опыт пребывания в концентрационном лагере был основополагающим. Очевидно, я бы туда не вернулся; однако, наряду с ужасом пережитого, который я до сих пор ощущаю, я не могу отрицать, что он также имел и положительные последствия. Там, как мне кажется, я научился понимать реалии человеческой жизни. 18

Для пережившего трагедию рассказать о ней — важное и сложное дело. Это воспринимается одновременно как моральный и гражданский долг, как первостепенная, освобождающая потребность и как социальный капитал: тот, кто побывал в лагере, чувствует себя хранителем основополагающего опыта, вписанного в историю мира. Свидетель по праву и по долгу службы, разочарованный, если его показания не запрашиваются и не принимаются во внимание, и вознагражденный, если они запрашиваются. 19

[В книге «Если это человек »] я старался писать о самых больших, самых тяжелых, самых важных вещах… Мне казалось, что тема негодования должна преобладать: это было свидетельство в почти юридической форме, задуманное как обвинение — не для того, чтобы спровоцировать возмездие, месть, наказание, а исключительно как свидетельство. И поэтому некоторые темы казались мне несколько второстепенными… скажем, на октаву ниже, и о них я писал гораздо позже. 20

На часто задаваемый старшеклассниками вопрос («Если бы вы не работали в Лагере и не изучали химию, стали бы вы писателем? И если да, то тем же самым образом?») логически можно ответить только на примере другого Примо Леви, который не изучал химию и начал писать. Контрдоказательства не существует. Иногда, немного нагнетая парадокс, я говорил, что моей моделью для письма был короткий, итоговый отчет с завода, и в какой-то степени это правда. Меня поразило высказывание, приписываемое Ферми, которому тоже было скучно писать сочинения в старшей школе. Единственная тема, за которую он с удовольствием взялся бы, была: опишите двухлировую монету. То же самое часто случается и со мной: если мне нужно описать двухлировую монету, я справляюсь. Если же мне нужно описать что-то неопределенное, например, человеческий характер, то я справляюсь хуже. 21

Он обручается с Люсией Морпурго.

1947

Леви уходит из DUCO. На короткий, вызывающий разочарование период он работает с другом.

СЕНТЯБРЬ: Он женится на Люсии Морпурго.

ОКТЯБРЬ: Книга «Если это человек» издана издательством De Silva, на обложке — рисунок из серии «Ужасы войны» Гойи.

Я написал несколько рассказов после возвращения из тюрьмы. Я писал их, не осознавая, что из них может получиться книга. Мои друзья из Сопротивления, прочитав их, посоветовали мне «дополнить их», сделать из них книгу. Это был 1947 год, я принес ее в издательство Einaudi. У нее были разные читатели, и моей подруге Наталье Гинзбург пришлось сказать мне, что Einaudi не заинтересовано. Поэтому я пошел к Франко Антоничелли в De Silva. 22

1948

У Леви родилась дочь, Лиза Лоренца.

АПРЕЛЬ: Леви устраивается химиком-лаборантом на небольшой лакокрасочный завод SIVA в Турине. (В 1953 году завод переезжает в Сеттимо-Торинезе, на окраину Турина.) Через несколько лет он становится техническим директором, а затем и генеральным директором.

Я попал в лакокрасочную промышленность случайно, но никогда особо не имел дела с обычными красками, лаками и покрытиями. Наша компания сразу после основания специализировалась на производстве эмалей для проводов, изоляционных покрытий для медных электрических проводников. На пике своей карьеры я входил в число тридцати или сорока специалистов в этой отрасли по всему миру… Я не думаю, что зря потратил время на управление заводом. Моя заводская милитаризация — моя обязательная и почетная служба там — позволила мне оставаться в курсе реальных дел. 23

1952

По приглашению Паоло Борингьери Леви сотрудничает с издательством Einaudi's Scientific Editions, занимаясь переводами, редактированием, корректурой и написанием редакционных статей. Это сотрудничество продолжается до 1957 года, когда Борингьери покидает Einaudi, чтобы основать собственное издательство.

1955

11 июля: Леви заключает контракт с издательством Einaudi на новое издание книги « Если это мужчина » на сумму 200 000 лир. Публикация запланирована на 1956 год.

1957

У Леви родился сын, Ренцо.

Леви начинает писать историю своего возвращения из Освенцима, которая впоследствии станет книгой «Перемирие» . Он пишет по одной главе в месяц, начиная с заметки о путешествии, сделанной по возвращении в Италию. Он пишет методично, по ночам, в выходные дни, во время отпусков. Он регулярно совершает рабочие поездки в Германию и Англию.

1958

Новое издание книги « Если это мужчина» опубликовано издательством Einaudi. Первый тираж составляет 2000 экземпляров, за которым последует второй тираж такого же размера.

1959

Книга «Если это мужчина» переведена на английский язык и выходит в Великобритании и США, но с весьма скромным успехом.

1960

ИЮНЬ: Леви отправляет в Иерусалим текст показаний, которые будут добавлены к материалам суда над Адольфом Эйхманом.

«Простить» — это не моё слово. Оно навязывается мне из-за того, что все письма, которые я получаю, особенно от молодых читателей-католиков, посвящены этой теме. Они спрашивают, простил ли я. Я верю, что по-своему я справедливый человек. Я могу простить одного человека и не простить другого; я способен выносить суждения только в каждом конкретном случае. Если бы передо мной был Эйхман, я бы приговорил его к смерти. Безоговорочное прощение, о котором меня просят некоторые, для меня неприемлемо. 24

1961

французский и немецкий переводы романа « Если это человек» . (Леви сетует на низкое качество первого.)

Параллельно с «Перемирием » Леви пишет рассказы, которые впоследствии войдут в сборник «Естественные истории» . Он проверяет реакцию читателей, публикуя их в различных периодических изданиях и ежедневных газетах, включая «Il Giorno» , новаторскую миланскую газету. Некоторые из них он отправляет Итало Кальвино в издательство «Эйнауди», который остается под впечатлением.

Когда моя функция (свидетеля важных исторических событий) исчерпалась, я понял, что не могу продолжать жить в автобиографическом ключе, и всё же я был слишком «отмечен», чтобы... Мне казалось, что определенный тип научной фантастики может удовлетворить желание самовыражения, которое я все еще испытывал, и может подойти для современной аллегории. Впрочем, большая часть «Естественных историй» была написана до публикации «Перемирия» . 25

1962

Радио Канада завершило радиоверсию песни " If This Is a Man" , результатом которой Леви очень доволен.

Авторы сценария, далекие во времени и пространстве и чуждые моему опыту, извлекли из книги все, что я в нее вложил, и даже нечто большее: устную «медитацию» на высоком техническом и драматическом уровне, и в то же время скрупулезно верную реальности. 26

Леви предлагает итальянской государственной радио- и телекомпании RAI адаптацию романа «Если это мужчина» , которая отличалась бы от канадской версии, расширяя наиболее подходящие эпизоды, но сохраняя технику многоязычного диалога.

В то время я работал на заводе до половины пятого вечера, а затем вместе с сотрудниками RAI отправился в Брозоло — небольшую деревушку в горах, — потому что они впервые пытались снимать сцены, которые, предположительно, происходили на открытом воздухе. И они выбрали Брозоло по следующей причине: это один из немногих городов в Пьемонте, где фермеры до сих пор носят деревянные башмаки, и им нужен был звук шагов людей в деревянных башмаках… Для меня это был очень необычный способ заново пережить атмосферу того времени, потому что идея этой радиопередачи заключалась в возрождении многоязычного мира Лагеря. И поэтому там были французы, Венгерские, идишязычные, польские и русские актеры — вернее, неактеры, актеры-любители. Теперь же жизнь в этом реконструированном Вавилоне означала настоящее погружение — с весьма глубоким эффектом — в атмосферу того времени. На месте, то есть в ходе радиопередач, радиозаписей, возникла довольно смелая идея создания театральной версии. И она была сделана с использованием тех же критериев. 27

1963

АПРЕЛЬ: Издательство Einaudi выпускает «Перемирие» . Текст на задней обложке написан Итало Кальвино, а на лицевой стороне — рисунок Марка Шагала, на котором человек, кажется, парит в полете над домом. Критические отзывы очень позитивные, в том числе хвалят повествовательное мастерство Леви.

«Перемирие» было написано через четырнадцать лет после «Если это человек» : это более «самосознательная» книга, более методичная, более литературная, с гораздо более глубоко проработанным языком. Она рассказывает правду, но отфильтрованную правду. Предварительно я много раз пересказывал каждое приключение людям из разных культур (в основном друзьям и школьникам), и по ходу дела я дорабатывал его, чтобы вызвать у них наиболее благоприятную реакцию. Когда « Если это человек» начал пользоваться успехом, и я увидел будущее в своем творчестве, я решил перенести эти приключения на бумагу. Я стремился получать удовольствие от написания и развлекать своих потенциальных читателей. Следовательно, я делал акцент на странных, экзотических, веселых эпизодах — в основном на русских, показанных крупным планом, — и отложил на первую и последнюю страницы настроение, как вы выразились, «скорби и безутешного отчаяния». 28

ИЮЛЬ: «Перемирие» занимает третье место в конкурсе на премию «Стрега», самую важную литературную премию в Италии. Тем временем в Венеции формируется жюри премии Кампиелло (недавно учрежденной группой промышленников; среди членов жюри…). (Среди многих известных итальянских писателей) выбирает эту книгу как одну из пяти лучших, которая будет представлена на рассмотрение второму жюри, состоящему из трехсот обычных читателей.

3 сентября: «Перемирие» с большим отрывом побеждает в первой церемонии вручения премии Кампиелло. Леви говорит в интервью:

Послушайте, возможно, сегодня мне интереснее писать, чем работать химиком, и всё же у меня есть тайное стремление найти точку соприкосновения между ними. То есть, объяснить общественности смысл научных исследований, образно, но не слишком усердно, задокументировать то, что происходит в мире лаборатории, чтобы воспроизвести в современном обличье древнейшие, самые загадочные человеческие эмоции, момент неопределенности, убить буйвола или не убить его, найти то, что ищешь, или не найти. Существует целая повествовательная традиция, воссоздающая жизнь шахтеров, врачей или проституток, и почти ничего о духовных приключениях химиков. 29

1964

Развивая идеи, почерпнутые из его работы в лаборатории и на заводе, Леви продолжает писать рассказы с технологической отправной точкой, которые публикуются в журнале Il Giorno и других изданиях.

1965

Леви возвращается в Освенцим для участия в польской памятной церемонии.

Возвращение оказалось менее впечатляющим, чем можно было предположить. Слишком много шума, почти никаких отражений, всё приведено в порядок, фасады очищены, много официальных речей. 30

1966

Леви собрал свои рассказы в томе под названием «Естественная история» . Книга издана издательством Einaudi под псевдонимом Дамиано Малабайла, чтобы подчеркнуть различие между этими фантастическими историями и двумя его первыми произведениями.

19 НОЯБРЯ: Вместе с актером Пьеральберто Марке Леви создает театральную версию пьесы « Если это мужчина» , основанную на версии, созданной для итальянского радио. Постановка осуществляется Туринским театром «Театро Стабиле».

1968

27 декабря: Леви начинает писать для туринской ежедневной газеты La Stampa , публикуя статью о космической миссии «Аполлон-8». С 1975 года он является частым автором этих статей.

1971

Леви собирает воедино вторую серию рассказов, «Недостаток формы» , и на этот раз публикует её под своим именем, также в издательстве Einaudi. Представляя новое издание в начале 1987 года, он пишет:

Меня это огорчает, потому что эти истории связаны со временем, которое было гораздо печальнее настоящего — для Италии, для всего мира, и даже для меня. Они связаны с апокалиптическим, пессимистическим и пораженческим видением, тем самым, которое вдохновило Роберто Вакку на наступление «Грядущих темных веков» . Но новые темные века еще не наступили: ничего не рухнуло, и вместо этого появились предварительные признаки мирового порядка, основанного, если не на взаимном уважении, то, по крайней мере, на взаимном страхе.

3 мая: В Турине Леви дает показания перед немецким прокурором против бывшего полковника СС Фридриха Боссхаммера, обвиняемого в депортации 3500 итальянских евреев.

1972–73

Леви несколько раз ездит в Советский Союз по работе (см. главы «Анчоусы I» и «Анчоусы II» в книге «Гвоздь »).

Я был в Тольятти и обратил внимание на то уважение, с которым советские власти относились к нашим квалифицированным рабочим. Этот факт меня заинтриговал: эти мужчины, сидевшие со мной в столовой, локоть к локтю, — они олицетворяли огромное техническое и человеческое наследие, но им было суждено остаться анонимными, потому что никто никогда о них не писал… Возможно, «Гвоздь» зародился в Тольятти: фактически, действие рассказа происходит там, хотя город никогда прямо не называется. 31

1975

Леви решает уйти на пенсию и покидает свою руководящую должность в SIVA; он остается консультантом еще два года.

Я проработал на заводе почти тридцать лет, и должен признать, что между профессией химика и писателем нет никакой несовместимости: на самом деле, они взаимно усиливают друг друга. Но заводская жизнь, и особенно управление заводом, включает в себя множество других дел, далеких от химии: найм и увольнение рабочих; ссоры с начальником, клиентами и поставщиками; устранение последствий несчастных случаев; телефонные звонки, даже ночью или на вечеринке; работа с бюрократией; и множество других задач, разрушающих душу. Вся эта профессия жестоко несовместима с писательством. Поэтому я почувствовал огромное облегчение, когда достиг пенсионного возраста и смог уволиться, тем самым отказавшись от своей главной цели. 32


Моя химия, которая, в конце концов, была «низшей», почти кухонной химией, прежде всего, дала мне огромный набор метафор. Я чувствую себя богаче, чем мои коллеги-писатели, потому что для меня такие термины, как «свет», «тьма», «тяжесть», «свет», «синий», имеют более широкий и конкретный диапазон значений. Для меня синий — это не только синий цвет неба, у меня есть пять или шесть оттенков синего... Я имею в виду, что у меня в руках были материалы, не используемые в повседневной жизни, с необычными свойствами, и они служили для того, чтобы усилить мой язык именно в техническом смысле. Таким образом, у меня есть запас сырья, «плиток» для письма, несколько больший, чем у человека без технического образования. Кроме того, у меня выработалась привычка писать лаконично, избегать лишнего. Точность и краткость, которые, как мне говорят, являются характерными чертами моего письма, пришли ко мне благодаря моей работе химиком. 33

АПРЕЛЬ: Автобиография «Периодическая таблица» , состоящая из двадцати одной главы, каждая из которых основана на одном из элементов таблицы Менделеева, издается издательством Einaudi. Позже в том же году Леви публикует небольшой сборник своих стихов « Пивной зал в Бремене» в издательстве Scheiwiller в Милане.

1978

Леви публикует книгу «Гвоздь» (The Wrench) , рассказывающую о пьемонтском такелажнике Фауссоне, который путешествует по миру, строя эстакады, мосты, нефтяные вышки, и рассказывает истории о своих встречах и приключениях, а также о повседневных трудностях своей профессии.

Книга направлена на переоценку «творческой» работы, или просто работы: работа, кроме того, может быть творческой на уровне тысяч существующих Фоссонов, а также в других профессиях и на других социальных уровнях… Фоссон не существует в плоти и крови, как я это понимаю… Читатель может поверить, но он действительно существует: он представляет собой своего рода конгломерат реальных людей, с которыми я встречался…

Наряду с официальной, циничной риторикой, которая превозносит труд ради его эксплуатации, поскольку медаль стоит дешевле повышения зарплаты, появляется вторая риторика, не циничная, но глубоко глупая, которая изображает труд как чисто рабское проявление человечности. Эта риторика, среди прочего, вступает в конфликт с рабочей культурой, культурой Фоссонов, которые делают профессиональную компетентность неоспоримой ценностью. 34

Работая над романом, я почувствовал необходимость облечь в форму немую полемику против литераторов, которые, в отличие от техников, часто не чувствуют ответственности за свои «продукты». Плохо сделанная переносица и бракованные очки имеют немедленные негативные последствия. Роман, № 35

1979

Книга «Гвоздезабивной ключ» получает премию Стреги.

1981

По предложению Джулио Боллати, главного редактора издательства Einaudi, Леви составляет «личную антологию», то есть подборку произведений писателей, сыгравших особенно важную роль в его культурном развитии, или, проще говоря, с которыми он чувствовал определенное родство. Том выходит под названием « В поисках корней» . В предисловии Леви пишет:

Хотя для меня написание от первого лица, по крайней мере по замыслу, — это ясная, осознанная и дневная работа, я понял, что выбор своих корней — это ночная работа, инстинктивная и в значительной степени бессознательная… Должен признать, что мои самые глубокие и прочные привязанности наименее объяснимы: Белли, Порта, Конрад. 36

Даже я сам был поражен своим выбором. Например, мое тяжелое прошлое, прошлое заключенного, которое и сделало меня писателем, имеет к ним мало отношения. Антология представляет образ меня, который, я бы сказал, не искажен, а просто другой. 37

Леви находит среди своих записей историю, рассказанную ему десять лет назад другом Эмилио Витой Финци. В 1945 году Финци работал волонтером в Управлении помощи на улице Виа Унионе в Милане. Прибыла группа русских евреев, членов партизанского отряда, сформировавшегося в России, который, сражаясь, пересек Европу и в итоге временно оказался в Италии. Леви решает облечь эту историю в форму романа, но перед началом работы он тратит год на исследования.

Исследование помогло установить, что еврейское движение сопротивления было гораздо более масштабным — как по численности, так и по моральным ценностям — чем принято считать. И эти группы состояли не только из евреев; существовали также советские группы, возглавляемые еврейскими офицерами или солдатами. Существует значительное количество советских документов, подтверждающих это. 38

НОЯБРЬ: Эйнауди публикует сборник «Лилит и другие рассказы» , состоящий из тридцати шести коротких произведений, написанных в период с 1975 по 1981 год.

Иногда, перед чистым листом бумаги, я оказываюсь в состоянии, которое я бы назвал творческим отпуском: тогда я получаю удовольствие от написания странных или необычных вещей и создаю иллюзию, что мой читатель испытывает соответствующее удовольствие. Правда, некоторые критики и многие читатели предпочитают мои серьезные произведения: это их право, но и мое право отступать от нормы тоже, хотя бы для самоокупаемости; а также потому, что, в целом, мне нравится быть в этом мире. 39

1982

АПРЕЛЬ: Издательство Einaudi выпускает книгу «Если не сейчас, то когда?» , которая сразу же пользуется успехом.

ИЮНЬ: Роман получает премию Виареджо; три месяца спустя, в сентябре, он получает премию Кампиелло.

Я, конечно, не хотел писать нравоучительную книгу. Если это так, то это побочный продукт. Я хотел написать приключенческую историю, вестерн… Это настоящий роман. Это нарушение в позитивном смысле… Мне казалось, что я переступил черту. Я провел счастливый год, работая над этой книгой. Я никогда не чувствовал себя настолько свободным делать на бумаге все, что захочу, родить не одного, а пятнадцать детей сразу и дать им старт: привести их в мир, позволить им сражаться, позволить им умереть. 40

Темы моей книги, по сути, четыре: память, жалость, путешествия и истории, которые рассказывают люди… В процентном отношении я бы сказал, что книга на 40 процентов юмористическая и эпическая, а лирическая — только на 20 процентов. 41

Леви совершает свой второй визит в Освенцим.

Нас было всего несколько человек, и на этот раз эмоции были глубокими. Я впервые увидел памятник в Биркенау, одном из тридцати девяти лагерей Освенцима, том самом, где были газовые камеры. Железная дорога сохранилась. Ржавая колея входит в лагерь и заканчивается на краю некоего пустого пространства. Перед ней стоит символический поезд, сделанный из гранитных блоков. На каждом блоке написано название страны. Вот и весь памятник: колея и блоки.

Я заново открыл для себя некоторые ощущения. Например, запах этого места. Безобидный запах. Думаю, это запах угля. 42

ЛЕТО: Израиль вторгается в Ливан. В палестинских лагерях Сабра и Шатила происходят массовые убийства. Леви излагает свою позицию, в частности, в интервью газете La Repubblica 24 сентября.

Есть два аргумента, которые мы, евреи диаспоры, можем возразить Бегину: один моральный, другой политический. Моральный аргумент таков: даже война не оправдывает кровавую надменность, которую продемонстрировали Бегин и его люди. Политический аргумент столь же ясен: Израиль стремительно погружается в полную изоляцию… Мы должны подавить импульсы к эмоциональной солидарности с Израилем, чтобы хладнокровно рассуждать об ошибках нынешнего правящего класса Израиля. Избавиться от этого правящего класса. Помочь Израилю найти свои европейские истоки, или, скорее, равновесие его отцов-основателей, Бен-Гуриона, Голды Меир. Не то чтобы у всех у них были чистые руки, но у кого из нас они есть? 43

Книга «Если не сейчас, то когда?» переведена на французский язык.

По приглашению Джулио Эйнауди Леви берется за перевод романа Кафки « Процесс» для новой серии «Писатели, переведенные писателями».

Мне это не показалось сложным, но очень мучительным. Я заболел, работая над переводом. Закончил перевод в глубокой депрессии, которая длилась шесть месяцев. Это патогенная книга. Как луковица, слой за слоем. Каждого из нас могли судить, осудить и казнить, так и не узнав почему. Казалось, она предсказывала время, когда быть евреем станет преступлением. 44

1983

Леви переводит книгу Клода Леви-Стросса « Путь масок» .

АПРЕЛЬ: Опубликован перевод романа «Процесс» .

1984

Леви переводит книгу Клода Леви-Стросса «Вид издалека» .

ОКТЯБРЬ: Издательство Garzanti публикует сборник стихов « В неопределенный час» , в который вошли двадцать семь стихотворений из сборника «Пивной зал в Бремене» и тридцать четыре других, опубликованных в журнале La Stampa , а также переводы стихов Гейне, Киплинга и анонимного шотландца.

Я человек, который не очень-то верит в поэзию, и всё же я её пишу. На это есть причины. Например, когда я публикую стихотворение в La Stampa , я получаю письма и телефонные звонки от читателей, выражающих одобрение или неодобрение. Если публикуется мой рассказ, реакция не такая оживлённая. У меня создаётся впечатление, что поэзия в целом становится чудесным инструментом человеческого общения.

Адорно писал, что после Освенцима поэзии быть не может, но мой опыт говорит об обратном. В то время (1945–1946) мне казалось, что поэзия больше подходит, чем проза, для выражения того, что меня тяготило. Когда я говорю «поэзия», я не имею в виду лирическую поэзию. В те годы я бы, скорее, переформулировал слова Адорно: после Освенцима поэзия может быть только об Освенциме. 45

Когда Леви в интервью спрашивают, является ли частое упоминание растений и животных в его поэзии результатом его научного образования, он отвечает:

Это результат неудовлетворенного любопытства. Я неоднократно цитировал эссе Олдоса Хаксли, в котором тот говорит, что романист должен быть зоологом. Для меня это односторонняя любовь, которая удовлетворяется лишь частично. Любовь к природе в целом и, в частности, к «неукротимым зверям» , как говорил Карло Леви, используя термин из луканского диалекта, означающий «бедные звери». Среди животных есть огромные и крошечные, мудрость и глупость, щедрость и трусость. Каждое из них — метафора, сущность всех пороков и всех добродетелей человека. 46

НОЯБРЬ: Американское издание «Периодической таблицы» опубликовано издательством Schocken Books. Критики отзываются о книге крайне положительно. Энтузиазм Сола Беллоу вдохновил на серию переводов книг Леви в разные страны.

1985

ЯНВАРЬ: В сборнике под названием «Другие ремесла» , изданном издательством Einaudi, Леви собрал около пятидесяти эссе, большинство из которых ранее публиковались в газете La Stampa .

ФЕВРАЛЬ: Леви пишет предисловие к новому изданию в мягкой обложке мемуаров Рудольфа Гёсса, коменданта Освенцима.

АПРЕЛЬ: Леви посещает Соединенные Штаты по случаю публикации перевода книги « Если не сейчас, то когда?» , предисловие к которой написал Ирвинг Хоу. Он выступает с лекциями и чтениями в Нью-Йорке; Клермонте, Калифорния; Блумингтоне, Индиана; и Бостоне.

1986

МАЙ: Эйнауди публикует книгу «Утонувшие и спасенные» , размышления Леви, написанные спустя десятилетия, об опыте работы в лагере. В том же месяце он отправляется в Лондон (где встречается с Филиппом Ротом) и в Стокгольм.

Путешествия даются мне очень тяжело, как по семейным обстоятельствам, так и потому, что я в итоге подавила в себе эти трудности, и теперь это стало неприятно. Десять лет назад все было по-другому, у меня было гораздо больше энергии и желания заниматься гораздо большим количеством дел. Сейчас я устала. И тогда я спрашиваю себя: «В чем смысл?» Раньше, когда приходил перевод книги, это был праздник; теперь это меня совсем не трогает. И даже рецензирование переводов на языках, которые я знаю — английском, французском и немецком (пункт, который я включила во все свои контракты) — стало просто скучной дополнительной работой. Ты растешь. равнодушный. Впрочем, что тут скажешь, организация культуры крайне случайна, она функционирует бессистемно. 47

В Соединенных Штатах опубликованы переводы романа «Гвоздь» и подборки рассказов Лилит (основанных на опыте пребывания в лагере) под названием « Моменты передышки ». Также опубликован немецкий перевод романа « Если не сейчас, то когда?» .

СЕНТЯБРЬ: Леви посещает в Турине Рот, с которым он договорился о большом письменном интервью, которое будет опубликовано в The New York Times Book Review . Интервью выйдет в октябре, а в ноябре оно появится на итальянском языке в газете La Stampa .

НОЯБРЬ: Издательство La Stampa выпускает сборник статей Леви, опубликованных в газете в период с 1977 по 1986 год, под названием « Рассказы и эссе» . В него вошла недавно опубликованная статья «Вылупление кобры», в которой он рассуждает об ответственности учёного. Это последняя книга, изданная Леви при жизни.

1987

22 января: На фоне усиливающихся в Германии споров об историческом ревизионизме Леви публикует статью «Черная дыра Освенцима» на первой полосе газеты La Stampa .

МАРТ: Вышли французское и немецкое издания «Периодической таблицы» . В том же месяце Леви перенес операцию на предстательной железе.

11 апреля: Леви покончил жизнь самоубийством в своем многоквартирном доме в Турине.

Я думаю, что любой человек, любой человек, может создать фундаментальное произведение. Не обязательно книгу… На самом деле, написать книгу может лишь крошечное меньшинство, но что-то, безусловно, возможно. Например, воспитывать ребенка, исцелять больных, утешать страждущих. Я не испытываю смущения или стеснения, повторяя фразы из Евангелия. 48

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Примо Леви и Туллио Редже, Dialogo (1984; перераб. изд., Турин: Эйнауди, 1987). На английском языке, Dialogo (Принстон, Нью-Джерси: Princeton University Press, 1989).

2. Санто Страти и Франко Паппалардо Ла Роса, «Lo specchio del cielo» (радиопередача), RAI, Турин, 27 января 1985 г.; переписано в Риге нет. 13 (1997).

3. Джузеппе Грико, «Io e Dio: 'Non l'ho mai incontrato, neppure nel «Lager»» в Gente 27, no. 48 (9 декабря 1983 г.) и перепечатано в журнале Conversazioni e interviste 1963–1987 под редакцией Марко Белполити (Турин: Эйнауди, 1997). На английском языке «Бог и я» в «Голосе памяти: интервью 1961–1987 » под редакцией Марко Белполити и Роберта С.К. Гордона (Нью-Йорк: The New Press, 2001).

4. Леви и Регге, Диалог .

5. Примо Леви, La richerca delle radici (Турин: Эйнауди, 1981). На английском языке: «В поисках корней» (Нью-Йорк: Иван Р. Ди, 2003).

6. Леви и Регге, Диалог .

7. Леви, La richerca delle radici .

8. Джорджио Де Риенцо, «In un alambicco quanta poesia», Famiglia Cristiana , 20 июля 1975 г.

9. Леви, La richerca delle radici .

10. Аннамария Гуаданьи, «Prima del grande buio», Diario l'Unità , 2–8 апреля 1997 г.

11. Фердинандо Камон, Conversazione con Primo Levi (Милан: Гуанда, 2006). На английском языке, «Беседы с Примо Леви» (Marlboro, Vert.: Marlboro Press, 1989).

12. Там же.

13. Анна Браво и Федерико Сереха, ред., Intervista a Primo Levi, ex deportato (1983; переиздание, Турин: Einaudi, 2011). На английском языке эта книга стала главой «Долг памяти». Голос памяти.

14. Марко Виджевани, «Le parole, il ricordo, la speranza», в Primo Levi: Conversazioni . На английском языке: «Слова, память, надежды» в «Голосе памяти».

15. Де Риенцо, «В аламбико».

16. Филип Рот, «Человек, спасенный своими навыками», The New York Times Book Review , 12 октября 1986 г.

17. Там же.

18. Camon, Conversazione .

19. Примо Леви, предисловие к La vita offesa: Storia e memoria dei lager nazisti nei racconti di Duecento Sopravvissuti, под редакцией Анны Браво и Даниэле Джалла (Милан: Франко Анджели, 1986).

20. Браво и Сереха, Интервиста.

21. Леви и Регге, Диалог .

22. Нико Оренго, «Come ho pubblicato il mio primo libro», в Belpoliti, изд., Primo Levi: Conversazioni .

23. Рот, «Человек, спасенный своими навыками».

24. Джорджио Кальканьо, «Примо Леви: Capire non è perdonare», La Stampa , 26 июля 1986 г. На английском языке, «The Drowned and the Saved», в «Голосе памяти » .

25. Альфредо Барберис, «Наси сторти», Corriere della Sera , 27 апреля 1972 г.

26. Примо Леви, «Заметка о драматизированной версии пьесы « Если это мужчина »», из драматизированной версии пьесы « Если это мужчина » (Турин: Эйнауди, 1966).

27. Страти и Паппалардо Ла Роза, «Lo specchio del cielo».

28. Рот, «Человек, спасенный своими навыками».

29. Пьер Мария Паолетти, «Sono un chimico, scrittore per caso», в издании «Belpoliti», Primo Levi: Conversazioni . На английском языке: «Перемирие» в «Голосе памяти » .

30. Джулио Насимбени, «Леви: L'ora incerta della poesia», в издании «Belpoliti», Primo Levi: Conversazioni .

31. «La chiave a stella di un Operaio», Джорнале ди Брешиа , 17 февраля 1979 года.

32. Рот, «Человек, спасенный своими навыками».

33. Леви и Регге, Диалог .

34. «La Chiave a Stella di Un Operaio».

35. Альфредо Каттабиани, «Quando un Operaio Specializzato Diventa Un Personaggio Letterario», Il Tempo , 21 января 1979 г.

36. Леви, La richerca delle radici.

37. «Примо Леви: Un modo diverso di dire io», Notiziario Einaudi , июнь 1981 г.

38. Розелина Бальби, «Мендель, il consolatore», La Repubblica , 14 апреля 1982 г.

39. Джованни Тезио, «Credo che il mio destino profondo sia la spaccatura», в издании Belpoliti, Primo Levi: Conversazioni.

40. Роберто Вакка, «Un western dalla Russia a Milano», Il Giorno , 18 мая 1982 г.

41. Фиона Диван, «Sono un ebreo ma non sono mai stato sionista», Corriere Medico , 3–4 сентября 1982 г.

42. Насимбени, «Леви: L'ora incerta».

43. Джампаоло Панса, «Io Primo Levi, chiedo le dimissioni di Begin», в Belpoliti, изд., Primo Levi: Conversazioni. На английском языке: «Примо Леви: начало должно идти» в «Голосе памяти» .

44. Жермен Грир, «Жермен Грир разговаривает с Примо Леви», в издании «Белполити», Primo Levi: Conversazioni.

45. Насимбени, «Леви: L'ora incerta».

46. Тесио, «Кредо, которое мое предназначение глубоко в пространстве».

47. Роберто Ди Каро, «Il necessario e il superfluo», в Belpoliti, изд., Primo Levi: Conversazioni. На английском языке: «Основное и лишнее», в «Голосе памяти ».

48. Страти и Паппалардо Ла Роза, «Lo specchio del cielo».

ЭРНЕСТО ФЕРРЕРО

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Содержание


ПРЕДИСЛОВИЕ

Путешествие

Внизу

Инициирование

Ка-Бе

Наши ночи

Работа

Хороший день

Эта сторона добра и зла

Утонувшие и спасенные

Экзамен по химии

Песнь Улисса

События лета

Октябрь 1944 года

Краус

Die Drei Leute vom Labor

Последний

История десяти дней

ПРИЛОЖЕНИЕ К ШКОЛЬНОМУ ИЗДАНИЮ

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

OceanofPDF.com

Предисловие

Мне посчастливилось быть депортированным в Освенцим только в 1944 году, то есть после того, как немецкое правительство, в связи с растущей нехваткой рабочей силы, решило увеличить среднюю продолжительность жизни заключенных, предназначенных для уничтожения; это позволило заметно улучшить лагерный распорядок и временно приостановить убийства по прихоти отдельных лиц.

Поэтому, как рассказ о зверствах, моя книга ничего не добавляет к тому, что читатели во всем мире уже знают о тревожной теме лагерей смерти. Она написана не для того, чтобы сформулировать новые обвинения; скорее, она должна служить документом для беспристрастного изучения определенных аспектов человеческого разума. Многие люди — многие нации — могут более или менее осознанно верить, что «каждый чужак — враг». По большей части это убеждение погребено в сознании, как некая скрытая инфекция; оно проявляется лишь в случайных, разрозненных действиях и не является основой системы мышления. Но когда это происходит, когда невысказанная догма становится главной предпосылкой силлогизма, тогда в конце этой цепи стоит лагерь. Это продукт представления о мире, доведенного до логических следствий со строгой последовательностью; пока существует это представление, последствия остаются угрожающими нам. История лагерей смерти должна быть понята каждым как зловещий сигнал опасности.

Я признаю структурные недостатки книги и прошу прощения за них. Её истоки восходят, если не к практике, то к идее, намерению. к тем дням в лагере. Потребность рассказать свою историю «другим», заставить «других» поделиться ею, приобрела для нас, до освобождения и после, характер непосредственного и сильного импульса, до такой степени, что он стал конкурировать с другими элементарными потребностями. Книга была написана для удовлетворения этой потребности: прежде всего, как внутреннее освобождение. Отсюда и ее фрагментарный характер: главы написаны не в логической последовательности, а в порядке насущной необходимости. Работа по связыванию и объединению проводилась более целенаправленно и является более поздней.

Мне кажется, нет необходимости добавлять, что ни один из этих фактов не выдуман.

ПРИМО ЛЕВИ


Вы, живущие в безопасности

В ваших отапливаемых домах,

Вы, кто приходит домой ночью и обнаруживаете

Горячая еда и приветливые лица:

Подумайте, не мужчина ли это.

Кто трудится в грязи?

Кто не знает покоя?

Кто будет драться за половину буханки хлеба?

Кто умрет, ответив «да» или «нет»?

Подумайте, если это женщина.

Без волос и без имени

Больше не помнишь, сколько сил осталось.

С пустыми глазами и холодной утробой

Как лягушка зимой.

Задумайтесь, что это произошло:

Эти слова я передаю вам.

Вырежьте их в своих сердцах

Дома или на улице,

Ложиться спать или вставать:

Расскажите об этом своим детям.

Или же ваш дом рухнет.

Пусть болезнь сделает тебя беспомощным.

И ваши дети отворачиваются от вас.

(ПЕРЕВОД Дж. ГАЛАССИ)

OceanofPDF.com


Путешествие

Я был захвачен фашистской милицией 13 декабря 1943 года. Мне было двадцать четыре года, у меня было мало здравого смысла, не было опыта, и я определенно склонен – чему способствовала рутина сегрегации, навязанная мне расовыми законами в течение предыдущих четырех лет, – жить в своем собственном нереалистичном мире, мире, населенном цивилизованными картезианскими призраками, искренней мужской и бескровной женской дружбой. Я культивировал умеренное и абстрактное чувство бунтарства.

Мне было непросто выбрать горы и помочь создать то, что, по моему мнению и мнению моих друзей, которые были немногим опытнее, должно было стать партизанским отрядом, связанным с движением Сопротивления «Справедливость и Свобода». Нам не хватало связей, оружия, денег и опыта, необходимого для их приобретения. Нам не хватало способных людей, и вместо этого нас захлестнул поток изгоев, которые, с добрыми или злыми намерениями, пришли с равнины в поисках несуществующей организации, командиров, оружия или просто защиты, укрытия, костра, пары ботинок.

В то время меня ещё не учили той доктрине, которую я очень быстро усвоил позже в лагере: человек обязан преследовать свои цели всеми возможными средствами, и тот, кто ошибается хотя бы раз, дорого за это платит. Поэтому я могу считать оправданной только следующую последовательность событий. Три роты фашистского ополчения, выйдя ночью, чтобы внезапно напасть на гораздо более сильную и опасную группировку, чем наша, которая скрывалась в... В следующей долине, в призрачном снежном рассвете, ворвались в наше убежище и отвели меня в долину как подозрительного человека.

В ходе последующих допросов я предпочел заявить о своем статусе «итальянского гражданина еврейской расы». Я считал, что иначе не смогу оправдать свое присутствие в местах, слишком уединенных даже для эвакуированного, и полагал (ошибочно, как впоследствии выяснилось), что признание моей политической деятельности означало бы пытки и верную смерть. Как еврей, я был отправлен в Фоссоли, недалеко от Модены, где в огромном лагере для военнопленных, первоначально предназначенном для английских и американских военнопленных, собирались все многочисленные категории людей, не одобряемые новорожденной фашистской республикой.

На момент моего прибытия, то есть в конце января 1944 года, в лагере находилось около ста пятидесяти итальянских евреев, но за несколько недель их число выросло до более чем шестисот. В основном это были целые семьи, захваченные фашистами или нацистами за неосторожность или за доносы. Некоторые сдались по собственной воле, доведенные до отчаяния бродяжнической жизнью, не имея средств к существованию, желая избежать разлуки с захваченным родственником или даже — что абсурдно — «чтобы соответствовать закону». Там также находилось около ста интернированных югославских военных и несколько других иностранцев, считавшихся политически подозрительными.

Прибытие небольшого отряда немецких СС должно было вызвать сомнения даже у оптимистов; но мы все же умудрились истолковать это новшество по-разному, не делая самых очевидных выводов. Таким образом, несмотря ни на что, объявление о нашей депортации застало нас врасплох.

20 февраля немцы тщательно осмотрели лагерь и публично и громко отчитали итальянского комиссара за неудовлетворительную организацию работы кухни и недостаточное количество дров, распределенных для отопления; они даже заявили, что вскоре откроется лазарет. Но утром 21-го мы узнали, что на следующий день евреи покинут лагерь. Все без исключения. Даже дети, даже старики, даже больные. Куда мы направляемся? Никто не знал. Нам нужно было подготовиться к двухнедельному пути. За каждого человека, отсутствующего на перекличке, десять будут расстреляны.

Лишь наивное и заблуждающееся меньшинство продолжало надеяться; мы же, остальные, долго беседовали с польскими и хорватскими беженцами и знали, что значит отъезд.

Традиция предписывает приговоренным к смерти суровый ритуал, призванный подчеркнуть, что все страсти и гнев утихли, и что акт правосудия представляет собой лишь печальный долг перед обществом, который заставляет даже палача испытывать жалость к жертве. Таким образом, приговоренный защищен от всех внешних забот, ему даруется уединение и, если он того желает, духовное утешение; короче говоря, заботятся о том, чтобы он не чувствовал вокруг себя ни ненависти, ни произвола, а только необходимость и справедливость и, наряду с наказанием, прощение.

Но нам это не было позволено, ибо нас было много, а времени было мало, да и в любом случае, в чем нам было каяться, ибо в каком преступлении нуждались в прощении? Соответственно, итальянский комиссар постановил, что все службы должны продолжать функционировать до последнего уведомления: кухни оставались открытыми, уборщики работали как обычно, и даже учителя в маленькой школе проводили уроки по вечерам, как и в другие дни. Но в тот вечер детям не задавали домашнее задание.

Наступила ночь, и это была такая ночь, что было ясно: человеческие глаза не смогут её увидеть и остаться в живых. Все это чувствовали: ни один из охранников, ни итальянец, ни немец, не осмелился подойти и увидеть, что делают люди, зная, что им суждено умереть.

Все прощались с жизнью так, как им больше всего подходило. Одни молились, другие злоупотребляли алкоголем, третьи опьянялись последней непристойной похотью. Но матери не спали, чтобы с нежностью приготовить еду для путешествия, вымыли детей и собрали багаж; а на рассвете колючая проволока была полна детского белья, развешанного на ветру для просушки. Они не забывали и подгузники, и игрушки, и подушки, и сотню других мелочей, которые помнят матери и которые всегда нужны детям. Разве вы не поступили бы так же? Если бы вас и вашего ребенка завтра собирались убить, разве вы не накормили бы его сегодня?

В казарме № 6А жил старый Гаттеньо со своей женой, многочисленными детьми и внуками, а также зятьями и трудолюбивыми невестками. Все мужчины были плотниками; они приехали из Триполи после долгих путешествий и всегда возили с собой инструменты своих плотников. Они владели торговлей, кухонной утварью, аккордеонами и скрипками, чтобы играть и танцевать после рабочего дня. Это был счастливый и благочестивый народ. Их женщины, работая молча и быстро, первыми заканчивали приготовления к путешествию, чтобы у них было время для траура. Когда всё было готово, еда приготовлена, свёртки связаны, они распустили волосы, сняли обувь, поставили погребальные свечи на землю и, зажигая их по обычаям своих отцов, сели на голую землю кругом для оплакивания, молясь и плача всю ночь. Мы собрались группой у их дверей и пережили в себе горе, новое для нас, древнее горе народа, не имеющего земли, горе без надежды исхода, обновляющееся в каждом столетии.

Рассвет настиг нас словно предательство, будто новое солнце было союзником тех, кто решил нас уничтожить. Различные эмоции, которые в нас всколыхнулись — осознанное смирение, тщетный бунт, религиозное отречение, страх, отчаяние — теперь, после бессонной ночи, сошлись в коллективной, неконтролируемой панике. Время для размышлений, время для принятия решений закончилось, и всякий разум растворился в безудержном хаосе, на фоне которого, болезненно, как удары меча, промелькнули счастливые воспоминания о наших домах, все еще таких близких во времени и пространстве.

Многое тогда говорилось и делалось среди нас, но лучше об этом не вспоминать.

С абсурдной точностью, к которой нам позже пришлось привыкнуть, немцы провели перекличку. В конце офицер спросил: « Wieviel Stück? » Капрал отсалютовал и ответил, что их шестьсот пятьдесят, и всё в порядке. Затем нас посадили в автобусы и отвезли на вокзал в Карпи. Там нас ждал поезд с нашим сопровождением. Здесь мы получили первые удары: и это было настолько ново и бессмысленно, что мы не чувствовали боли ни физически, ни морально. Только глубокое изумление: как можно ударить человека, не испытывая гнева?

В вагоне было двенадцать товарных вагонов, и нас было шестьсот пятьдесят человек; в моем вагоне было всего сорок пять, но это был небольшой вагон. И вот, прямо перед нашими глазами, прямо под нашими ногами, стоял один из тех печально известных немецких транспортных поездов, один из тех, которые никогда не возвращаются, и о которых мы так часто слышали, содрогаясь и всегда немного не веря своим глазам. В точности так же, деталь за деталью: товарные вагоны, закрытые снаружи, внутри мужчины, женщины и дети, набитые безжалостно, как дешевый товар, для путешествия в никуда, путешествия вниз, ко дну. На этот раз внутри находимся мы.

Рано или поздно в жизни мы все обнаруживаем, что совершенное счастье недостижимо, но мало кто из нас задумывается над противоположным: что совершенное несчастье тоже недостижимо. Препятствия, мешающие достижению обоих этих крайних состояний, имеют одинаковую природу: они проистекают из нашей человеческой природы, враждебной всему бесконечному. Наше постоянно недостаточное знание будущего противостоит ему, и это называется, в одном случае, надеждой, а в другом — неуверенностью в завтрашнем дне. Неизбежность смерти противостоит ему, ибо смерть устанавливает предел для любой радости, но также и для любой печали. Наши неизбежные материальные заботы противостоят ему, ибо, отравляя любое долговременное счастье, они так же настойчиво отвлекают нас от наших несчастий, делая наше осознание их прерывистым и, следовательно, терпимым.

Именно дискомфорт, удары, холод, жажда удерживали нас в бездонной пропасти отчаяния, как во время путешествия, так и после него. Это была не воля к жизни и не осознанная покорность, ибо мало кто способен на такую решимость, и мы были лишь обычным представителем человечества.

Двери тут же закрыли, но поезд не тронулся до вечера. Мы с облегчением узнали о пункте назначения. Освенцим: название, не имевшее для нас в то время никакого значения, но, по крайней мере, оно подразумевало какое-то место на этой земле.

Поезд ехал медленно, с долгими, нервирующими остановками. Через щель мы видели проплывающие мимо высокие светлые скалы долины Адидже и названия последних итальянских городов. Мы проехали Бреннер в полдень второго дня, и все встали, но никто не произнес ни слова. Мысль о возвращении... Это запечатлелось в моем сердце, и я жестоко представлял себе нечеловеческую радость того другого путешествия, когда двери были открыты, никто не хотел бежать, и звучали первые итальянские имена… и я оглядывался вокруг и гадал, сколько еще людей среди этой жалкой человеческой пыли будет поражено судьбой.

Из сорока пяти человек в моей машине только четверо вернулись домой; и нам повезло больше всех.

Мы страдали от жажды и холода; на каждой остановке мы выпрашивали воду или хотя бы горсть снега, но нас почти не было слышно; солдаты эскорта не пускали никого, кто пытался приблизиться к поезду. Две молодые матери, еще кормившие своих младенцев грудью, стонали день и ночь, умоляя о воде. Наше нервное напряжение смягчало мучения от голода, истощения и недосыпа. Но темные часы были бесконечным кошмаром.

Немногие умеют достойно встретить смерть, и часто это совсем не те, кого ожидаешь. Немногие умеют молчать и уважать молчание других. Наш беспокойный сон часто прерывался шумными и бесполезными спорами, проклятиями, ударами и пинками, нанесенными вслепую, чтобы предотвратить какой-то неизбежный и неприятный контакт. Затем кто-то зажигал печальное маленькое пламя свечи, чтобы показать неясное скопление растерянной и неразличимой человеческой массы, вялой и измученной, поднимающейся то тут, то там в внезапных судорогах и тут же снова падающей от изнеможения.

Сквозь узкую впадину виднелись известные и неизвестные названия австрийских городов: Зальцбург, Вена; затем чешские и, наконец, польские. Вечером четвертого дня холод усилился: поезд мчался сквозь бесконечные сосновые леса, заметно поднимаясь в гору. Снега было много. Должно быть, это была ветка, так как станции были маленькими и почти пустынными. Во время остановок никто больше не пытался связаться с внешним миром: мы чувствовали себя «на другой стороне». Была долгая остановка на открытой местности. Поезд снова очень медленно тронулся с места и остановился в последний раз, в кромешной ночи, посреди темной и безмолвной равнины.

По обеим сторонам пути, насколько хватало глаз, тянулись ряды красных и белых огней; но не было того хаотичного шелеста звуков, который издалека говорит о населенных местах. При этом мерзком свете Последняя свеча, затихший гул колес, как и все человеческие звуки, — мы ждали, что что-то произойдет.

Рядом со мной, прижатая, как и я, всем телом на протяжении всего пути, была женщина. Мы были знакомы много лет, и несчастье постигло нас обоих вместе, но мы мало знали друг о друге. Теперь, в час принятия решения, мы сказали друг другу то, что не говорят при жизни. Мы попрощались, и это было коротко; каждый прощается с жизнью через своего соседа. Страха больше не было.

Затем снова воцарилась тишина. Кто-то перевел: мы должны выйти с багажом и оставить его у поезда. В одно мгновение платформа окуталась тенями. Но мы боялись нарушить эту тишину. Мы все занялись багажом, искали кого-то, окликали друг друга, но робко, шепотом.

Дюжина эсэсовцев стояла в стороне, расставив ноги, с безразличным видом. В какой-то момент они подошли к нам и тихим голосом, с каменными лицами, начали быстро допрашивать нас по одному, на плохом итальянском. Они допрашивали не всех, а лишь немногих: «Сколько лет? Здоровы или больны?» И на основании ответа указывали нам в двух разных направлениях.

Вокруг царила тишина, как в аквариуме или как в некоторых сценах из снов. Мы ожидали чего-то более апокалиптического: они казались обычными полицейскими. Это было тревожно и обезоруживающе. Кто-то осмелился спросить о своем багаже: ему ответили: «Багаж позже». Другой не хотел расставаться с женой: ему сказали: «Позже мы снова будем вместе». Многие матери не хотели расставаться со своими детьми: они сказали: «Хорошо, хорошо, оставайтесь с ребенком». В них чувствовалась спокойная уверенность людей, просто выполняющих свои обычные повседневные обязанности. Но Ренцо слишком долго медлил, прощаясь со своей невестой Франческой, и с Один удар прямо в лицо — и они сбили его с ног. Это была их обычная обязанность.

Менее чем за десять минут все трудоспособные мужчины были собраны в группу. Что случилось с остальными, с женщинами, с детьми, со стариками, мы не смогли установить ни тогда, ни позже: ночь поглотила их, просто и ясно. Сегодня мы знаем, что в этом быстром и быстром выборе каждый из нас был признан способным или неспособным полезно работать на Рейх; мы знаем, что из нашего конвоя только девяносто шесть мужчин и двадцать девять женщин попали в лагеря Моновиц-Буна и Биркенау соответственно, и что из всех остальных, числом более пятисот, ни один не остался в живых через два дня. Мы также знаем, что даже этот шаткий принцип различения между годными и негодными не всегда соблюдался, и что позже часто применялся более простой метод — просто открывались обе двери вагона без предупреждения или инструкций для новоприбывших. Те, кто случайно выходил с одной стороны поезда, попадали в лагерь; остальные отправлялись в газовую камеру.

Вот почему умерла трехлетняя Эмилия: историческая необходимость убийства детей евреев была для немцев само собой разумеющейся. Эмилия, дочь инженера Альдо Леви из Милана, была любознательным, амбициозным, жизнерадостным и умным ребенком; во время поездки в переполненном вагоне ее родителям удалось искупать ее в цинковой ванне с теплой водой, которую этот дегенеративный немецкий инженер разрешил им набрать из двигателя, тащившего нас всех на смерть.

Так, внезапно, в одно мгновение, наши женщины, наши родители, наши дети исчезли. Почти никто не смог попрощаться. Мы видели их лишь на мгновение как темную массу на другом конце платформы; затем мы больше ничего не видели.

Вместо этого в свете фонарей появились две группы странных людей. Они шли группами, по три человека в ряд, странной, неуклюжей походкой, с опущенными вперед головами и неподвижно напряженными руками. На них были комичные кепки и свободные полосатые пальто, которые даже ночью и издалека выглядели грязными и рваными. Они ходили вокруг нас широким кругом, никогда не приближаясь, и молча начали заниматься нашим багажом, залезая и вылезая из пустых вагонов.

Мы молча посмотрели друг на друга. Всё было непонятно. И безумные, но одно мы поняли. Это была метаморфоза, которая нас ожидала. Завтра мы будем такими же, как они.

Не понимая как, я оказался погруженным в грузовик вместе с тридцатью другими; грузовик на полной скорости рванул в ночь. Он был накрыт, и мы ничего не видели снаружи, но по толчкам понимали, что дорога извилистая и ухабистая. Без охраны? Может, спрыгнуть? Слишком поздно, слишком поздно, мы все «попадем под обломки». В любом случае, вскоре мы поняли, что охрана у нас есть. Странная охрана, немецкий солдат, ощетинившийся оружием. Мы не видим его из-за густой темноты, но чувствуем сильную хватку каждый раз, когда грузовик резко дергается и швыряет нас всех вправо или влево. Он включает карманный фонарик и вместо того, чтобы кричать «Горе вам, нечестивые души», вежливо спрашивает нас по одному, по-немецки и на каком-то ломаном итальянском, есть ли у нас деньги или часы, которые мы могли бы ему дать, поскольку они нам больше не понадобятся. Это не приказ, не постановление: очевидно, это небольшая частная инициатива нашего Харона. Этот вопрос вызывает у нас гнев, смех и странное облегчение.


1. «Божественная комедия» Данте Алигьери в переводе Аллена Мандельбаума. Ад, Песнь III:84.

OceanofPDF.com


Внизу

Поездка длилась не более двадцати минут. Затем грузовик остановился, и мы увидели большие ворота, а над ними — ярко освещенную вывеску (это воспоминание до сих пор будоражит меня во снах): Arbeit Macht Frei , «Труд делает нас свободными».

Мы выходим, нас загоняют в огромную пустую комнату, которая плохо отапливается. Как же нам хочется пить! Слабое бульканье воды в батареях сводит нас с ума; мы ничего не пили уже четыре дня. Но там есть кран — и над ним табличка, гласящая, что пить нельзя, потому что вода загрязнена. Чепуха. Мне кажется очевидным, что табличка — это шутка, «они» знают, что мы умираем от жажды, и запирают нас в комнате, где есть кран и написано «Пить воду запрещено» . Я пью и подстрекаю своих товарищей сделать то же самое, но мне приходится выплюнуть воду; она теплая, сладковатая и пахнет болотом.

Это ад. Сегодня, в наше время, ад, должно быть, выглядит вот так. Огромная, пустая комната: мы устали, стоим на ногах, кран капает, воду пить невозможно, мы ждём чего-то ужасного, а ничего не происходит и ничего не продолжается. О чём думать? Думать уже не о чем, словно уже мертв. Кто-то садится на пол. Время идёт капля за каплей.

Мы не умерли. Дверь открывается, и входит эсэсовец, курящий. Он смотрит на нас, никуда не торопясь, и спрашивает: « Wer kann Deutsch? » Один из нас, которого я никогда раньше не видел, выходит вперед; его зовут Флеш, и он... Будьте нашим переводчиком. Эсэсовец произносит длинную, спокойную речь; переводчик переводит. Мы должны выстроиться в ряды по пять человек, с интервалом в два метра между людьми; затем мы должны раздеться и определенным образом сложить одежду в узел: шерстяные вещи — с одной стороны, все остальное — с другой; мы должны снять обувь, но при этом быть очень внимательными, чтобы ее не украли.

Кем украли? Почему у нас должны украсть обувь? А как же наши документы, те немногие вещи, что у нас в карманах, часы? Мы все смотрим на переводчика, переводчик задает вопрос немцу, а немец курит и смотрит сквозь него, словно прозрачный, словно никто ничего не сказал.

Я никогда не видел голых стариков. Господин Бергманн был в бандаже и спросил переводчика, следует ли ему его снять, и переводчик засомневался. Но немец понял и серьезно обратился к переводчику, указывая на кого-то. Мы видели, как переводчик сглотнул, а затем сказал: «Офицер говорит: снимите бандаж, и вам дадут бандаж господина Коэна». Было видно, как эти слова с горечью вырвались из уст Флеша; таким образом немец насмехался над нами.

Затем входит другой немец и говорит нам поставить обувь в определённый угол, и мы ставим её туда, потому что теперь всё кончено, мы чувствуем себя оторванными от мира, и единственное, что остаётся, — это подчиняться. Кто-то приходит с метлой и сметает всю обувь, выносит её за дверь кучей. Он сумасшедший, он бросает её всю вместе, девяносто шесть пар, они будут непарными. Дверь открыта наружу, врывается ледяной ветер, мы голые и прикрываем животы руками. Ветер захлопывает дверь; немец снова открывает её и с интересом наблюдает, как мы извиваемся, пытаясь спрятаться от ветра, прячась друг за другом. Затем он уходит и закрывает дверь.

Теперь начинается второй акт. Врываются четверо мужчин с бритвами, помазками и машинками для стрижки; на них полосатые брюки и куртки с нашитым на груди номером; возможно, они такие же, как и остальные этим вечером (сегодня вечером или вчера вечером?), но эти крепкие и сияют здоровьем. Мы задаем много вопросов, но они нас захватывают, и в мгновение ока мы обнаруживаем себя бритыми и остриженными. Какие же у нас смешные лица без волос! Четверо говорят на языке, который Кажется, это что-то не от мира сего. Это точно не немецкий язык; я немного понимаю немецкий.

Наконец открывается ещё одна дверь: вот мы, запертые, голые, остриженные, стоящие, стоя с ногами в воде — это душевая. Мы одни. Постепенно удивление исчезает, мы говорим, все задают вопросы, и никто не отвечает. Если мы голые в душевой, это значит, что мы примем душ. Если мы примем душ, значит, нас пока не собираются убивать. Почему же тогда они держат нас стоящими, не дают пить, никто ничего не объясняет, у нас нет ни обуви, ни одежды, мы все голые, ноги в воде, вода холодная, мы путешествуем уже пять дней и даже не можем сесть?

А что же наши женщины?

Инженер Леви спрашивает меня, думаю ли я, что наши женщины сейчас похожи на нас, где они находятся и сможем ли мы их снова увидеть. Я отвечаю утвердительно, потому что он женат и у него есть маленькая дочь; конечно, мы их снова увидим. Но теперь я убежден, что все это — тщательно продуманный план, чтобы высмеять и оскорбить нас. Очевидно, они нас убьют, любой, кто думает, что выживет, — сумасшедший, это значит, что он проглотил приманку. Но не я; я понял, что скоро все закончится, возможно, прямо в этой комнате, когда им надоест видеть нас голыми, танцующими с ноги на ногу и время от времени пытающимися сесть. Но на полу два дюйма холодной воды, и мы не можем сесть.

Мы бесцельно ходим взад и вперед, разговариваем, все разговаривают друг с другом, что создает много шума. Дверь открывается, и входит немец; это тот самый офицер, что был раньше. Он говорит коротко, переводчик переводит: «Офицер говорит, что вы должны вести себя тихо, потому что это не раввинская школа». Видно, как слова, которые не принадлежат ему, злобные слова, искажают его губы, словно он извергает отвратительный привкус. Мы умоляем его спросить, чего мы ждем, как долго мы здесь пробудем, о наших женщинах, обо всем; но он говорит, что не хочет спрашивать. Этот Флеш, который так неохотно переводит на итальянский ледяные немецкие фразы и отказывается переводить наши вопросы на немецкий, потому что знает, что это бессмысленно, — немецкий еврей лет пятидесяти, у которого большой шрам на лице от раны, полученной в бою с итальянцами на Пьяве. Он замкнутый человек. немногословный человек, к которому я испытываю инстинктивное уважение, потому что понимаю, что он начал страдать раньше нас.

Немец уходит, и теперь мы молчим, хотя нам немного стыдно за это молчание. Была еще ночь, и мы гадали, когда же наступит день. Дверь снова открылась, и вошел еще один человек в полосатой форме. Он отличался от остальных: был старше, в очках, с более вежливым лицом и гораздо менее крепким телосложением. Он заговорил с нами, и заговорил он по-итальянски.

К этому моменту мы уже устали удивляться. Кажется, мы наблюдаем за какой-то безумной пьесой, одной из тех, где фигурируют ведьмы, Святой Дух и дьявол. Он плохо говорит по-итальянски, с сильным иностранным акцентом. Он произносит длинную речь, очень вежлив и пытается ответить на все наши вопросы.

Мы находимся в Моновице, недалеко от Освенцима, в Верхней Силезии, регионе, населенном как поляками, так и немцами. Этот лагерь — трудовой лагерь, по-немецки он называется Arbeitslager ; все заключенные (их около десяти тысяч) работают на фабрике, производящей каучук под названием «буна», поэтому сам лагерь и называется «буна».

Нам выдадут обувь и одежду — нет, не свою, а другую обувь, другую одежду, такую же, как у него. Сейчас мы голые, потому что ждём душа и дезинфекции, которые пройдут сразу после подъёма, ведь войти в лагерь без дезинфекции невозможно.

Конечно, работы будет много; здесь каждый должен работать. Но работа есть и работа, и работа: он, например, работает врачом. Он венгерский врач, учился в Италии и работает дантистом в лагере. Он работает в лагере уже четыре года (не в этом: «Буна» открылась всего полтора года), но мы видим, что он вполне здоров, не очень худой. Почему он в лагере? Он еврей, как и мы? «Нет», — просто отвечает он. «Я преступник».

Мы задаем ему много вопросов. Иногда он смеется, на одни отвечает, на другие нет, и ясно, что он избегает определенных тем. Он не говорит о женщинах: говорит, что с ними все хорошо, что мы скоро их снова увидим, но не уточняет, как и где. Вместо этого он рассказывает нам другие вещи, странные и безумные вещи, возможно, он тоже играет с нами. Возможно, он сумасшедший — в Лагере сходят с ума. Он говорит, что каждое воскресенье там Это концерты и футбольные матчи. Он говорит, что любой, кто хорошо боксирует, может стать поваром. Он говорит, что любой, кто усердно работает, получает призовые купоны на покупку табака и мыла. Он говорит, что вода на самом деле непригодна для питья, и что вместо нее каждый день раздают заменитель кофе, но обычно его никто не пьет, так как сам суп достаточно водянистый, чтобы утолить жажду. Мы умоляем его найти нам что-нибудь попить, но он говорит, что не может, что пришел к нам тайно, вопреки приказам СС, поскольку нас еще нужно дезинфицировать, и что он должен немедленно уйти; он пришел, потому что ему нравятся итальянцы, и потому что, по его словам, у него «маленькое сердце». Мы спрашиваем его, есть ли в лагере другие итальянцы, и он говорит, что есть, несколько, он не знает, сколько, и тут же меняет тему. Тем временем прозвенел звонок, и он тут же поспешно ушел, оставив нас в оцепенении и растерянности. Некоторые успокоились, но не я. Я думаю, что даже этот дантист, этот непонятный человек, хотел развлечься за наш счет, и я не поверю ни единому слову из того, что он сказал.

По звонку колокола мы слышим, как просыпается темный лагерь. Внезапно из душевых льется кипящая вода — пять минут блаженства. Но сразу же после этого врываются четверо мужчин (возможно, это парикмахеры), крича и толкаясь, и загоняют нас, мокрых и вспотевших, в соседнюю комнату, где ужасно холодно; там другие кричащие люди бросают в нас тряпки и суют нам в руки пару изношенных туфель с деревянными подошвами. У нас нет времени понять; мы уже оказываемся снаружи, на синем и ледяном снегу рассвета, и, босиком и голыми, со всей одеждой в руках, должны пробежать сто метров до другого барака. Здесь нам разрешают одеться.

Когда мы заканчиваем, каждый из нас остается в своем углу, и мы не смеем поднять глаза, чтобы посмотреть друг на друга. Нет зеркала, в котором можно было бы увидеть себя, но перед нами предстает наше отражение, в сотне бледных лиц, в сотне жалких, жалких марионеток. Вот мы, преобразившиеся в призраков, которых мы мельком увидели вчера вечером.

И вот, впервые мы осознаем, что в нашем языке нет слов, чтобы выразить это преступление, это уничтожение человека. В одно мгновение, почти с пророческой интуицией, нам открывается реальность: мы Мы достигли дна. Ниже уже не опуститься; нет более жалкого положения в человеческой жизни, и представить его невозможно. Нам больше ничего не принадлежит; у нас отняли одежду, обувь, даже волосы; если мы заговорим, они нас не послушают, а если и послушают, то не поймут. Они отнимут даже наше имя; и если мы хотим его сохранить, нам придётся найти в себе силы, как-то умудриться, чтобы за этим именем осталось что-то от нас, от нас такими, какими мы были.

Мы знаем, что нас вряд ли поймут, и так и должно быть. Но подумайте, какая ценность, какой смысл заключен даже в самых незначительных наших повседневных привычках, в сотне вещей даже самого бедного нищего: носовой платок, старое письмо, фотография дорогого нам человека. Эти вещи — часть нас, почти как части нашего тела; в нашем мире немыслимо лишиться их, ибо мы тут же найдем другие, чтобы заменить старые, другие предметы, которые являются нашими хранителями и напоминаниями о прошлом.

Представьте себе человека, лишенного всех, кого он любит, и одновременно дома, привычек, одежды, буквально всего, что у него есть: он будет опустошенным человеком, низведенным до страданий и нужды, лишенным достоинства и самообладания, ибо тот, кто теряет все, легко может потерять и себя. Он будет человеком, чья жизнь или смерть могут быть легкомысленно решены, без чувства человеческой привязанности — в самом счастливом случае, судя исключительно по полезности. Именно так можно понять двойное значение термина «лагерь смерти», и станет ясно, что мы пытаемся выразить фразой «лежащий на дне».

Хэфтлинг: Я узнал, что я Хэфтлинг. Меня зовут 174517; мы были крещены, и знак, вытатуированный на нашей левой руке, будет с нами до самой смерти.

Операция была несколько болезненной и необычайно быстрой: нас всех выстроили в ряд, и по одному, в алфавитном порядке наших имен, мы проходили мимо опытного чиновника, вооруженного чем-то вроде острого инструмента с очень короткой иглой. Похоже, это и есть настоящее посвящение: только «показав свой номер», можно получить хлеб и суп. Потребовалось несколько дней, немало пощёчин и ударов, чтобы мы привыкли вовремя показывать свой номер, не задерживая ежедневную раздачу еды; на то, чтобы выучить его произношение на немецком языке, ушли недели и месяцы. И много дней, когда привычки свободы всё ещё заставляли меня смотреть на время на наручных часах, вместо номера появлялось моё новое имя, иронично – номер, вытатуированный под кожей синими буквами.

Лишь гораздо позже и постепенно некоторые из нас узнали кое-что о траурной науке цифр Освенцима, которые олицетворяют собой этапы уничтожения европейского иудаизма. Для старых обитателей лагеря эти цифры говорили всё: период поступления в лагерь, конвой, к которому принадлежал человек, и, следовательно, национальность. Все будут с уважением относиться к цифрам от 30 000 до 80 000: осталось всего несколько сотен, и они представляют собой немногих выживших из польских гетто. Лучше остерегаться в коммерческих сделках с цифрами 116 000 или 117 000: сейчас их осталось всего около сорока, но они представляют собой греков Салоник, поэтому убедитесь, что вас не обманут. Что касается больших цифр, в них есть что-то по сути комичное, как слова «первокурсник» и «призывник» в повседневной жизни. Типичный представитель высшего сословия — тучный, покорный и глупый тип: вы можете убедить его, что в лазарете всем обладателям изящных ног раздают кожаные туфли, и уговорить его сбежать туда и оставить свою миску супа «на ваше попечение»; вы можете продать ему ложку за три пайка хлеба; вы можете отправить его к самому свирепому из капо, чтобы спросить (со мной такое случалось!), правда ли, что его подразделение называется Kartoffelschalenkommando , или «Командование по очистке картофеля», и можно ли в него записаться.

По сути, весь процесс ознакомления с тем, что для нас является новым порядком, проходит в гротескной и саркастической манере. После завершения операции по нанесению татуировок нас заперли в пустой бараке. Койки подготовлены, но нам строго запрещено прикасаться к ним или садиться на них: поэтому мы полдня бесцельно бродим в ограниченном пространстве, всё ещё мучаясь от сильной жажды после долгого пути. Затем дверь открывается, и входит маленький, худой светловолосый мальчик в полосатой одежде, с довольно цивилизованным видом. Он говорит по-французски, и мы окружаем его потоком вопросов, которые до сих пор безуспешно задавали друг другу.

Но он не хочет говорить; здесь никто не хочет говорить. Мы новички, у нас ничего нет и мы ничего не знаем; зачем тратить на нас время? Он неохотно объясняет нам, что все остальные на работе и вернутся вечером. Он ушел из лазарета сегодня утром и освобожден от работы на сегодня. Я спросил его (с такой наивностью, которая уже через несколько дней показалась мне невероятной), не вернут ли нам хотя бы зубные щетки. Он не засмеялся, но, с лицом, выражающим яростное презрение, бросил мне: « Вы не дома». И именно эту фразу мы слышим от всех: вы не дома, это не санаторий, единственный выход — через дымоход. (Что это значит? Скоро мы очень хорошо узнаем, что это значит.)

Так и случилось. Измученный жаждой, я заметил за окном, в пределах досягаемости, тонкую сосульку. Я открыл окно и отломил сосульку, но тут же крупный, тяжелый охранник, рыскавший снаружи, жестоко выхватил ее. « Warum? » — спросил я на своем плохом немецком. « Hier ist kein warum » (здесь нет «почему»), — ответил он, запихнув меня обратно внутрь.

Объяснение отвратительное, но простое: в этом месте всё запрещено, не по скрытым причинам, а потому что лагерь был создан именно для этой цели. Если мы хотим здесь жить, нам лучше быстро и хорошо это усвоить:

Священному Лику здесь не место!

Здесь мы плаваем иначе, чем в Серкьо! 2

Час за часом этот первый бесконечный день неопределенности подходит к концу. Наконец, когда солнце садится в вихре свирепых, кроваво-красных облаков, нам приказывают выйти из барака. Дадут ли нам что-нибудь попить? Нет, нас снова выстраивают в шеренгу, ведут на огромную площадь, занимающую центр лагеря, и тщательно расставляют по группам. Затем еще час ничего не происходит: кажется, мы кого-то ждем.

У входа в лагерь начинает играть оркестр: он исполняет «Розамунду», известную сентиментальную песню, и это кажется нам настолько странным, что мы переглядываемся и хихикаем; мы чувствуем тень облегчения, возможно, все эти церемонии — не что иное, как колоссальный фарс в тевтонском вкусе. Но оркестр, закончив «Розамунду», продолжает играть марши один за другим, и вдруг появляются отряды наших товарищей, возвращающихся с работы. Они идут колонной, по пять человек в ряд, с неестественной, скованной походкой, словно жесткие марионетки, сделанные только из костей; но они идут скрупулезно в такт музыке.

Они тоже выстраиваются на огромной площади, как и мы, в точном порядке; когда возвращается последний отряд, нас всех пересчитывают и пересчитывают более часа. Нас долго осматривают, и результаты, кажется, попадают к человеку в полосатой форме, который докладывает о них группе эсэсовцев в полном боевом снаряжении.

Наконец (уже стемнело, но лагерь ярко освещен прожекторами и фонарями) раздается крик « Отстань! », после которого все отряды разбегаются в хаотичном беспорядке. Мужчины больше не ходят скованно и прямо, как прежде: каждый ползет вперед с явным усилием. Я вижу, что все они несут в руке или на поясе алюминиевую миску размером почти с таз.

Мы, новоприбывшие, тоже бродим среди толпы, ища голос, дружелюбное лицо, проводника. У деревянной стены барака сидят на земле два мальчика: они выглядят очень молодыми, от силы шестнадцать, лица и руки обоих покрыты копотью. Один из них, когда мы проходим мимо, окликает меня и задает по-немецки несколько вопросов, которые я не понимаю; затем он спрашивает, откуда мы. « Из Италии », — отвечаю я; мне бы хотелось спросить его о многом, но мой немецкий словарный запас крайне ограничен.

«Вы еврей?» — спрашиваю я его.

«Да, польский еврей».

«Как давно вы в этом баре?»

«Три года», — и он поднимает три пальца. Должно быть, он был ребенком, когда вошел, думаю, с ужасом; с другой стороны, это означает, что по крайней мере некоторым удается здесь жить.

"Кем вы работаете?"

« Шлоссер », — отвечает он. Я не понимаю. « Эйзен, Фойер » (железо, огонь), Он настаивает и изображает руками удары молотка по наковальне. Значит, он кузнец.

« Ich Chemiker », — заявляю я; он серьезно кивает и говорит: « Chemiker gut ». Но все это относится к далекому будущему: сейчас меня мучает жажда.

«Пей воды. У нас нет воды», — говорю я ему.

Он смотрит на меня с серьезным, почти суровым выражением лица и четко говорит: «Не пей воду, товарищ», а затем произносит другие слова, которые я не понимаю.

« Почему? »

« Geschwollen », — загадочно отвечает он. Я качаю головой, я не поняла. «Swollen», — дает он мне понять, раздувая щеки и обводя руками чудовищное вздутие лица и живота. « Warten bis heute Abend ». «Подождите до вечера», — перевожу я слово в слово.

Затем он говорит: « Ich Schlome. Du? » Я называю своё имя, и он спрашивает: «Где твоя мать?»

«В Италии». Шломе поражен: еврейка в Италии? «Да, — объясняю я как могу, — она скрывалась, никто не знал, убежала, не разговаривает, никто ее не видит». Он понял; теперь он встает, подходит и робко обнимает меня. Приключение закончилось, и меня переполняет безмятежная печаль, почти радость. Я больше никогда не видела Шломе, но не забыла его серьезное и нежное детское лицо, приветствовавшее меня на пороге дома мертвых.

Нам предстоит многому научиться, но мы уже многому научились. Уже сейчас у нас есть некоторое представление о топографии лагеря; наш лагерь представляет собой квадрат со стороной около шестисот метров, огороженный двумя заборами из колючей проволоки, по внутреннему из которых проходит высоковольтный ток. Он состоит из шестидесяти деревянных бараков, называемых блоками, десять из которых еще строятся. Кроме того, есть кирпичное здание, в котором размещаются кухни; экспериментальная ферма, управляемая отрядом привилегированных хафлингов; бараки с душевыми и туалетами, по одному на каждую группу из шести или восьми блоков. Помимо этого, некоторые блоки зарезервированы для определенных целей. Прежде всего, группа из восьми блоков, расположенная в самом восточном конце лагеря, образует лазарет и клинику; затем есть блок 24, который называется Krätzeblock и предназначен для лечения кожных инфекционных заболеваний. болезни; Блок 7, в который никогда не заходил ни один обычный хафлинг, предназначен для « проминенц» , то есть аристократии, заключенных, занимающих высшие должности; Блок 47, предназначенный для рейхсдойче (арийских немцев, политических или уголовных заключенных); Блок 49, только для капо; Блок 12, половина которого служит столовой для рейхсдойче и капо, то есть центром распределения табака, порошка от насекомых и, иногда, других товаров; Блок 37, в котором находится главный квартирмейстерский кабинет и рабочий отдел; и, наконец, Блок 29, окна которого всегда закрыты, потому что это «фрауэнблок» , лагерный бордель, обслуживаемый польскими хафлингами и предназначенный для рейхсдойче .

Обычные жилые блоки разделены на две части. В одной, Тагесрауме , живет начальник барака со своими друзьями. Там стоит длинный стол, стулья, скамейки, и повсюду множество странных ярких предметов, фотографий, вырезок из журналов, эскизов, искусственных цветов, украшений; на стенах развешаны известные изречения, пословицы и рифмы, восхваляющие порядок, дисциплину и гигиену; в одном углу стоит стеклянный шкаф, в котором хранятся инструменты Блокфризора ( официального парикмахера), половники для раздачи супа и две резиновые дубинки, одна сплошная, а другая полая, для поддержания дисциплины. Другая часть — это общежитие: там всего 148 коек, расположенных в три яруса, разделенных тремя проходами и плотно прилегающих друг к другу, как ячейки улья, так что все пространство в комнате, до потолка, используется без потерь. Здесь живут все рядовые казармы, примерно по 200-250 человек в каждой. Поэтому на большинстве коек, сделанных из коротких деревянных досок и оборудованных тонким соломенным мешком и двумя одеялами, сидят по двое. Коридоры настолько узкие, что по ним едва могут пройти два человека; общая площадь настолько мала, что все обитатели одного блока не могут находиться там одновременно, если хотя бы половина из них не лежит на своих койках. Отсюда и запрет на вход в блок, к которому человек не принадлежит.

В центре лагеря находится огромная площадь для переклички, где мы собираемся утром, чтобы сформировать рабочие бригады, и вечером, чтобы пройти перекличку. Напротив площади для переклички расположена аккуратно скошенная лужайка, где при необходимости устанавливается виселица.

Вскоре мы узнали, что постояльцы лагеря делятся на три категории: преступники, политические деятели и евреи. Все одеты в полосатую одежду, все Среди заключенных есть эсэсовцы, но преступники носят зеленый треугольник рядом с номером, нашитым на куртку; политические заключенные — красный треугольник; а евреи, составляющие подавляющее большинство, носят еврейскую звезду, красно-желтую. Есть и эсэсовцы, но их мало, они находятся за пределами лагеря и встречаются относительно редко. По сути, нашими хозяевами являются «зеленые треугольники», которые имеют полную свободу действий по отношению к нам, наряду с теми, кто из двух других категорий готов им помочь — а их немало.

Мы также более или менее быстро освоили и другие вещи, в зависимости от нашего индивидуального характера: отвечать « Jawohl », никогда не задавать вопросов, всегда делать вид, что понимаем. Мы научились ценить еду; теперь мы тоже старательно выскребаем остатки со дна тарелки после выдачи пайка и держим ее под подбородком, когда едим хлеб, чтобы не потерять крошки. Мы тоже знаем, что получить половник супа сверху или снизу — это не одно и то же, и уже умеем определять, исходя из вместимости различных чанов, где лучше всего стоять в очереди.

Мы поняли, что всё может пригодиться: проволока для завязывания шнурков; тряпки для обматывания ног; бумага для (незаконной) защиты куртки от холода. С другой стороны, мы поняли, что всё может быть украдено, и фактически всё автоматически крадут, как только внимание ослабевает; и, чтобы этого избежать, нам пришлось освоить искусство сна, положив голову на сверток из куртки, в котором хранятся все наши вещи, от миски до обуви.

Мы уже достаточно хорошо знакомы с правилами лагеря, которые невероятно сложны. Запретов бесчисленное множество: приближаться к колючей проволоке ближе чем на два метра; спать в куртке, без штанов или в кепке; пользоваться определенными туалетами или уборными, которые предназначены только для капо или только для рейхсгерманских солдат ; не принимать душ в положенный день или в не положенный день; покидать барак с расстегнутой курткой или с поднятым воротником; носить под одеждой бумагу или солому от холода; мыться только раздевшись до пояса.

Ритуалы, которые необходимо выполнять, бесконечны и бессмысленны: каждое утро нужно застилать «постель» идеально ровной и гладкой; смазывать грязные и отвратительные сабо соответствующей машинной смазкой; чистить Грязевые пятна с одежды (пятна краски, жира и ржавчины, однако, допускаются). Вечером необходимо пройти проверку на наличие вшей и убедиться, что вы вымыли ноги; в субботу нужно побрить бороду и волосы, починить лохмотья или отдать их в ремонт; в воскресенье проводится общий осмотр на наличие кожных заболеваний и проверка количества пуговиц на пиджаке, которых должно быть пять.

Кроме того, существует бесчисленное множество обстоятельств, обычно не имеющих значения, которые здесь становятся проблемами. Когда ногти отрастают, их нужно укоротить, что можно сделать только зубами (для ногтей на ногах достаточно трения обуви); если оторвалась пуговица, нужно уметь прикрепить её обратно проволокой; если идёшь в туалет или уборную, всё нужно всегда и везде носить с собой, а во время умывания свёрток одежды нужно крепко держать между коленями — иначе его украдут в ту же секунду. Если туфля натирает, вечером нужно явиться на церемонию обмена обувью: это проверяет мастерство каждого, кто посреди невероятной толпы должен уметь с первого взгляда выбрать одну (не пару, а именно одну) подходящую туфлю. Потому что, сделав выбор, повторный обмен не допускается.

И не думайте, что обувь играет второстепенную роль в жизни лагеря. Смерть начинается с обуви; для большинства из нас она оказывается орудием пытки, которое после нескольких часов марша вызывает болезненные язвы, смертельно инфицирующиеся. Любой, у кого она есть, вынужден ходить, словно тащит за собой кандалы (это объясняет странную походку армии призраков, которая возвращается на парад каждый вечер); он везде приходит последним и везде получает удары. Он не может убежать, если его преследуют; его ноги опухают, и чем сильнее они опухают, тем невыносимее становится трение о дерево и ткань обуви. Тогда остается только госпиталь: но поступить в госпиталь с диагнозом « отекшие ноги» крайне опасно, потому что всем, и особенно СС, хорошо известно, что здесь нет лекарства от этой болезни.

И при всем этом мы еще не упомянули о работе, которая, в свою очередь, представляет собой клубок законов, табу и проблем.

Все мы работаем, кроме тех, кто болен (само по себе признание болезни уже является признаком болезни). (Это подразумевает внушительный запас знаний и опыта). Каждое утро мы отрядами отправляемся из лагеря в Буну; каждый вечер отрядами возвращаемся. Что касается работы, мы разделены примерно на двести команд, каждая из которых состоит из пятнадцати-ста пятидесяти человек и возглавляется капо. Есть хорошие и плохие команды; в основном они занимаются транспортировкой, и работа очень тяжелая, особенно зимой, хотя бы потому, что она всегда проходит на открытом воздухе. Есть также квалифицированные команды (электрики, кузнецы, каменщики, сварщики, механики, бетонщики и т. д.), каждый из которых прикреплен к определенной мастерской или участку Буны и подчиняется непосредственно гражданским бригадирам, которые в основном немцы и поляки. Естественно, это относится только к рабочему времени; в остальное время дня к квалифицированным рабочим (всего их не более трех-четырехсот) относятся так же, как и к обычным рабочим. Распределение людей по различным отрядам организуется специальным отделом лагеря, Arbeitsdienst , который находится в постоянном контакте с гражданским руководством Буны. Arbeitsdienst принимает решения на основе неизвестных критериев, зачастую открыто основываясь на фаворитизме или коррупции, поэтому, если кому-то удается найти достаточно еды, он практически наверняка получит хорошую должность в Буне.

График работы меняется в зависимости от времени года. Все светлое время суток является рабочим временем: поэтому рабочий день длится от минимума зимой (с 8:00 до 12:00 и с 12:30 до 16:00) до максимума летом (с 6:30 до 12:00 и с 13:00 до 18:00). Ни при каких обстоятельствах рабочим не разрешается работать в темное время суток или в условиях густого тумана, поскольку темнота или туман могут стать поводом для попытки побега; однако они работают регулярно, даже если идет дождь или снег, или (что случается довольно часто) если дует сильный карпатский ветер.

Одно воскресенье из двух – обычный рабочий день; в так называемые праздничные воскресенья вместо работы в Буне мы обычно занимаемся поддержанием порядка в лагере, поэтому дни настоящего отдыха крайне редки.

Такова будет наша жизнь. Каждый день, согласно установленному ритму, Ausrücken и Einrücken , выходить и возвращаться; работать, спать и есть; болеть и выздоравливать или умирать.

...И как долго? Но старики смеются над этим вопросом: по этому вопросу они узнают новоприбывших. Они смеются и не отвечают. Для них проблема далекого будущего померкла месяцами, годами, утратив всякую остроту перед лицом гораздо более насущных и конкретных проблем ближайшего будущего: сколько они сегодня поедят, выпадет ли снег, придется ли им разгружать уголь.

Если бы мы были логичны, мы бы смирились с этими фактами, с тем, что наша судьба совершенно непознаваема, что каждое предположение произвольно и не имеет абсолютно никакого основания в реальности. Но люди редко бывают логичны, когда на кону стоит их собственная судьба; в любом случае они предпочитают крайние позиции. Так, в зависимости от нашего характера, некоторые из нас сразу же убеждаются, что всё потеряно, что здесь выжить невозможно и что конец неизбежен и близок; другие же убеждены, что, как бы ни была тяжела жизнь, которая нас ожидает, спасение вероятно и не за горами, и, если у нас есть вера и сила, мы снова увидим свои дома и своих близких. Два класса, пессимисты и оптимисты, на самом деле не так уж и различны: не только потому, что агностиков много, но и потому, что большинство, лишенное памяти и последовательности, мечется между двумя крайними позициями в зависимости от момента и человека, с которым они разговаривают.

Итак , я на самом дне. Быстро учишься стирать прошлое и будущее, если в этом есть острая необходимость. Через две недели после прибытия меня мучает тот хронический голод, неведомый свободным людям, который заставляет нас видеть сны по ночам и оседает во всех конечностях. Я уже научился не давать себя ограбить, и, если нахожу где-нибудь ложку, веревку, пуговицу, которую могу украсть без риска наказания, я кладу их в карман и считаю своими по праву. У меня уже появились онемевшие язвы на ступнях, которые никак не заживают. Я толкаю телеги, работаю лопатой, устаю под дождем, дрожу на ветру. Мое тело уже не мое: живот вздут, конечности истощены, лицо опухшее по утрам и впалое по вечерам; у некоторых из нас желтая кожа, у других серая. Когда мы не видимся три-четыре дня, мы едва узнаем друг друга.

Мы, итальянцы, решили собираться каждое воскресенье вечером в уголке паба, но тут же прекратили это делать, потому что было слишком грустно считать наше число и каждый раз обнаруживать, что нас становится все меньше, мы все более изуродованы и одиноки. И так утомительно было делать эти несколько шагов: а потом, встречаясь, мы вспоминали и думали, а лучше было этого не делать.


2. Ад, Песнь XXI:48–49.

OceanofPDF.com


Инициирование

После первого дня капризных переездов из казармы в казарму и из одного отряда в другой, поздно вечером меня назначают в блок 30 и показывают койку, на которой уже спит Диена. Диена просыпается и, хотя и очень устала, уступает мне место и дружелюбно приветствует меня.

Я не чувствую сонливости, или, точнее, моя сонливость маскируется состоянием напряжения и тревоги, от которых мне еще не удалось избавиться, поэтому я говорю и говорю.

У меня слишком много вопросов. Я голоден, и когда завтра раздадут суп? И как я смогу есть его без ложки? И как мне найти ложку? И куда меня отправят на работу? Диена знает не больше, чем я, и отвечает другими вопросами. Но сверху и снизу, ближним и дальним, со всех уголков теперь уже темной казармы сонные и сердитые голоса кричат на меня: « Рухе, Рухе! »

Я понимаю, что мне приказывают молчать, но это слово для меня новое, и поскольку я не знаю его значения и смысла, мое беспокойство усиливается. Языковая путаница — неотъемлемая часть здешнего образа жизни: тебя окружает вечная Вавилонская башня, в которой все выкрикивают приказы и угрозы на языках, которых ты никогда раньше не слышал, и тебе конец, если ты не поймешь их смысла. Здесь ни у кого нет времени, ни у кого нет терпения, никто тебя не слушает; мы, новоприбывшие... Инстинктивно собираемся в углах, у стен, как овцы, чтобы почувствовать, что наши спины физически прикрыты.

Поэтому я перестаю задавать вопросы и вскоре погружаюсь в напряженный и мучительный сон. Но это не отдых: я чувствую угрозу, осаду, в каждый момент готов сжаться в спазме самозащиты. Мне снятся сны, и кажется, что я сплю на дороге, на мосту, в дверном проеме, через который проходит множество людей. И вот, так рано, раздается побудка. Весь барак сотрясается до основания, загорается свет, все мужчины вокруг меня внезапно начинают суетиться в бешеном ритме. Они трясут одеяла, поднимая клубы зловонной пыли, лихорадочно одеваются, выбегают на морозный воздух полураздетыми, бросаются к уборным и прачечной. Некоторые, словно звери, мочатся на бегу, чтобы сэкономить время, потому что через пять минут начинается раздача хлеба, хлеба – Brot-Broit-chleb-pain-lechem-kenyér , священного серого куска, который кажется гигантским в руке соседа, а в твоей собственной – таким маленьким, что можно расплакаться. Это ежедневная галлюцинация, к которой в конце концов привыкаешь, но поначалу она настолько неотразима, что многие из нас, после долгих обсуждений собственных очевидных и постоянных несчастий и бесстыдной удачи других, наконец, обмениваются своими пайками, после чего иллюзия возобновляется, переворачивается с ног на голову, оставляя всех недовольными и разочарованными.

Хлеб — это также наши единственные деньги: в те несколько минут, что проходят между его раздачей и потреблением, в квартале раздаются требования, ссоры и бегство. Это вчерашние кредиторы требуют оплаты в тот короткий момент, когда должник платежеспособен. После этого наступает относительное затишье, и многие пользуются этим, чтобы вернуться в уборную выкурить полсигареты или в прачечную как следует умыться.

Прачечная совсем не располагает к отдыху. Она плохо освещена и продувается сквозняками, а кирпичный пол покрыт слоем грязи. Вода непригодна для питья; она имеет отвратительный запах и часто перестает поступать на несколько часов. Стены покрыты любопытными дидактическими фресками: например, изображен добрый Хэфтлинг, раздетый до пояса, усердно намыливающий свой остриженный, румяный череп, и злой Хэфтлинг, с ярко выраженным семитским носом и зеленоватым цветом лица, закутанный в вычурно испачканную одежду. В шапке на голове, осторожно опуская палец в воду в умывальнике. Под первой надписью написано « So bist du rein » (Так ты чист), под второй — « So gehst du ein » (Так ты придёшь к плохому концу); а ниже, сомнительным французским, но готическим шрифтом: « La propreté, c'est la santé » .

На противоположной стене выделяется огромная белая, красная и черная вошь с надписью « Eine Laus, dein Tod » («Вша — твоя смерть») и вдохновленным двустишием:

Nach dem Abort, vor dem Essen

Hände waschen, nicht vergessen.

После туалета, перед едой,

Не забывайте мыть руки.

В течение многих недель я считал эти предостережения о гигиене чистым примером тевтонского чувства юмора, в стиле диалога о фасоне, который встретил нас при входе в лагерь. Но позже я понял, что их неизвестные авторы, возможно, сами того не осознавая, были близки к некоторым важным истинам. В этом месте практически бессмысленно мыться каждый день в мутной воде грязных умывальников ради чистоты и здоровья; но это чрезвычайно важно как признак сохранения жизненных сил и необходимо как инструмент морального выживания.

Должен признаться: всего через неделю после заключения во мне пропал инстинкт чистоты. Я бесцельно брожу по прачечной и вдруг вижу своего друга Штайнлауфа, которому почти пятьдесят, раздетого до пояса, с трудом (мыла у него нет) оттирающего шею и плечи, но с огромным усилием. Штайнлауф видит меня, приветствует и без лишних слов строго спрашивает, почему я не моюсь. Зачем мне мыться? Разве мне было бы лучше? Разве я был бы кому-то приятнее? Разве я прожил бы на день, на час дольше? Вероятно, я прожил бы меньше, потому что мытьё — это работа, пустая трата энергии и тепла. Разве Штайнлауф не знает, что после получаса с угольными мешками всё меняется? Неужели наши отношения исчезнут? Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что умываться в нашем положении — это глупая, даже легкомысленная обязанность: механическая привычка или, что еще хуже, мрачное повторение исчезнувшего обряда. Мы все умрем, мы все вот-вот умрем. Если мне дают десять минут между подъемом и работой, я хочу посвятить их чему-нибудь другому, уединиться, подвести итоги, или, может быть, посмотреть на небо и подумать, что я смотрю на него в последний раз; или даже позволить себе жить, насладиться роскошью праздного момента.

Но Штайнлауф мне противоречит. Он закончил умываться и теперь вытирается своей тканевой курткой, которую держал свернутым между колен и которую скоро наденет. И, не прерывая процесс, он проводит полноценный урок.

Мне сейчас очень грустно, что я забыл его простые, ясные слова, слова бывшего сержанта Штайнлауфа из австро-венгерской армии, кавалера Железного креста в войне 1914–1918 годов. Мне грустно, потому что это означает, что мне приходится переводить его неуверенный итальянский и его тихую речь, речь хорошего солдата, на мой язык недоверчивого человека. Но смысл был именно таким, не забытым ни тогда, ни позже: именно потому, что лагерь был огромной машиной, превращающей нас в зверей, мы не должны становиться зверями; что даже в этом месте можно выжить, и поэтому нужно хотеть выжить, рассказать эту историю, засвидетельствовать; и что для выживания мы должны заставить себя сохранить хотя бы скелет, эшафот, форму цивилизации. Мы рабы, лишенные всяких прав, подверженные всяческим оскорблениям, приговоренные к почти неминуемой смерти, но у нас все еще есть одна сила, и мы должны защищать ее всеми силами, ибо она последняя — сила отказаться от своего согласия. Поэтому мы, безусловно, должны умываться без мыла грязной водой и вытираться о куртки. Мы должны начищать обувь не потому, что так предписывают правила, а из чувства достоинства и приличия. Мы должны ходить прямо, не волоча ноги, не в знак почтения к прусской дисциплине, а чтобы остаться в живых, чтобы не начать умирать.

Эти вещи рассказал мне Штайнлауф, человек доброй воли: странные для моего непривычного слуха, понятые и принятые лишь отчасти и смягченные более простой, гибкой и пресной доктриной, которая веками дышала по другую сторону Альп, и согласно Среди прочего, нет большей тщеславности, чем заставлять себя принимать целые моральные системы, разработанные другими под другим небом. Нет, мудрости и добродетели Штайнлауфа, безусловно, ему не хватает. Перед лицом этого сложного потустороннего мира мои представления запутаны; действительно ли необходимо разрабатывать систему и претворять её в жизнь? Или не лучше ли признать, что у тебя нет никакой системы?

OceanofPDF.com


Ка-Бе

Все дни Они кажутся похожими, и их нелегко сосчитать. Ведь я не знаю, сколько дней мы уже ходим туда-сюда, парами, от железной дороги до склада — сто метров по оттаивающей земле. До склада, согнувшись под грузом, спиной, с опущенными вдоль тела руками, не разговаривая.

Вокруг нас всё враждебно. Над нами зловещие облака гонятся друг за другом, пытаясь отделить нас от солнца; со всех сторон нас сжимает суровая железная тишина. Мы никогда не видели её границ, но повсюду чувствуем зловещее присутствие колючей проволоки, которая изолирует нас от мира. И на строительных лесах, в маневрирующих поездах, на дорогах, в шахтах, в офисах – люди и люди, рабы и господа, господа сами становятся рабами. Страх движет первыми, ненависть – вторыми, все остальные силы молчат. Все – наши враги или соперники.

Нет , я честно не считаю своего сегодняшнего спутника, связанного со мной одной узой ответственности, врагом или соперником.

Его зовут Нуль Ахтцен. Его зовут только так, Ноль Восемнадцать, последние три цифры его номера записи: как будто все знают, что только мужчина достоин имени, и что Нуль Ахтцен больше не мужчина. Думаю, даже он сам забыл своё имя — и ведёт себя он, конечно, так, будто это так. Когда он говорит, когда оглядывается, он проявляет Ощущение внутренней пустоты, не более чем оболочка, подобная оболочке какого-нибудь насекомого, найденного на краю пруда, прикрепленного к камням ниткой и колышущегося на ветру.

Нуль Ахтцен очень молод, что представляет собой серьёзную опасность. Не только потому, что мальчикам сложнее, чем мужчинам, выдерживать усталость и голодание, но, что ещё важнее, потому что для выживания здесь необходима длительная подготовка в борьбе каждого против всего, подготовка, которую молодые люди редко получают. Нуль Ахтцен даже не особенно слаб, но все избегают работать с ним. Он настолько безразличен, что не утруждает себя избеганием труда, побоев или поиска пищи. Он выполняет каждый отданный ему приказ, и предсказуемо, что, когда его отправят на смерть, он уйдёт с тем же полным безразличием.

У него нет даже элементарной хитрости рабочей лошади, которая перестаёт тянуть, едва не вымотавшись; он тянет, несёт или толкает столько, сколько позволяют силы, а затем внезапно сдаётся, без предупреждения, не поднимая своих печальных, мутных глаз от земли. Он напоминает мне ездовых собак из книг Джека Лондона, которые трудятся до последнего вздоха и умирают на дороге.

Но поскольку все мы всячески стараемся избегать лишних усилий, Нуль Ахтцен работает больше всех. Из-за этого, а также потому, что он опасный напарник, никто не хочет с ним работать; а поскольку, с другой стороны, никто не хочет работать со мной, потому что я слаб и неуклюж, часто случается, что мы оказываемся в паре.

Когда мы, волоча ноги, снова возвращаемся со склада с пустыми руками, раздается короткий свисток паровоза, перекрывающий нам путь. Довольные вынужденной задержкой, Нуль Ахтцен и я останавливаемся; сгорбившись и изможденные, мы ждем, пока вагоны поезда медленно проедут мимо.

. . . Немецкая рейхсбан. Немецкая рейхсбан. SNCF . Два огромных русских товарных вагона, у которых серп и молот стерлись не полностью. Затем Cavalli 8, Uomini 40, Tara, Portata : 3, итальянский вагон… О, как жаль! Забираюсь внутрь, в укромный уголок, хорошо спрятанный под углем, и остаюсь там, тихо и неподвижно в темноте, бесконечно слушая ритм рельсов, который сильнее голода или усталости; пока в какой-то момент поезд не остановится, и я почувствую теплый воздух, запах сена и выйду на солнце; затем я лягу на землю, чтобы поцеловать землю, как читают в книгах, уткнувшись лицом в траву. И мимо пройдет женщина и спросит по-итальянски: «Кто вы?», и я расскажу ей свою историю по-итальянски, и она поймет, и даст мне еду и кров. И она не поверит тому, что я ей расскажу, и я покажу ей номер на моей руке, и тогда она поверит.

...Всё кончено. Последний вагон проехал, и, словно поднявшись занавес, перед нашими глазами предстала груда чугунных опор, Капо, стоящий на этой груде с прутом в руке, и наши изможденные спутники, входящие и выходящие парами.

Увы сновидцу: момент осознания, сопровождающий пробуждение, — это самое острое страдание. Но с нами это случается нечасто, и это не долгие сны. Мы всего лишь усталые звери.

И снова мы у подножия горы. Миша и галицец поднимают опору и грубо кладут её нам на плечи. Их работа наименее утомительна, поэтому они проявляют чрезмерное рвение, чтобы её выполнить: они кричат на медлительных товарищей, подбадривают их, делают замечания, заставляют работать в невыносимом темпе. Это наполняет меня гневом, хотя я уже знаю, что в норме привилегированные угнетают непривилегированных. Социальная структура лагеря основана на этом человеческом законе.

На этот раз моя очередь идти впереди. Поддержка тяжелая, но кратковременная; на каждом шагу я чувствую, как ноги Нуль Ахтцена позади меня спотыкаются о мои, потому что он не может или не хочет идти со мной в ногу.

Двадцать шагов, и мы добрались до железнодорожных путей, нужно перелезть через кабель. Груз расположен неудобно, что-то не так, кажется, он соскальзывает с плеча. Пятьдесят шагов, шестьдесят. Дверь склада: снова то же расстояние, и мы можем его опустить. Хватит, я не могу идти дальше, весь груз теперь весит слишком много. на моей руке. Я больше не могу терпеть боль и изнеможение: я кричу, пытаюсь обернуться, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Нуль Ахтцен спотыкается и роняет все это.

Если бы у меня была прежняя ловкость, я мог бы отпрыгнуть назад: вместо этого я лежу на земле, все мышцы напряжены, ослепленный болью, с раненой ногой, сжатой в руках. Угол куска железа отрезал верхнюю часть моей левой стопы.

На мгновение все вокруг замирает в головокружении от боли. Когда мне удается оглядеться, Нуль Ахтцен все еще стоит там, не двигаясь; руки в рукавах, он не говорит ни слова, смотрит на меня без всякого выражения. Приходят Миша и галицец, разговаривают друг с другом на идише и дают мне непонятные советы. Приходят Темплер, Давид и остальные; они пользуются этим моментом, чтобы остановить работу. Приходит Капо, раздает пинки, удары кулаками и оскорбления, и наши товарищи разлетаются, как мякина по ветру. Нуль Ахтцен прикладывает руку к носу, а затем безучастно смотрит на окровавленную руку. Все, что я получаю, это два удара по голове, такие, которые не причиняют боли, потому что оглушают.

Инцидент завершен. Я обнаружил, что, к лучшему или к худшему, я могу стоять, значит, кость, должно быть, не сломана. Я не смею снимать ботинок из-за страха возобновить боль, а также потому, что знаю, что нога опухнет, и я не смогу снова надеть ботинок.

Капо посылает меня занять место галисийца на груде пленных, а тот, сверкнув на меня взглядом, занимает мое место рядом с Нулем Ахтценом; но английские пленные уже проходят мимо, скоро придет время возвращаться в лагерь.

Во время марша я изо всех сил стараюсь идти быстро, но не могу угнаться за остальными. Капо поручает Нуль Ахтцену и Финдеру поддерживать меня до начала шествия перед СС, и наконец (к счастью, сегодня вечером нет переклички) я оказываюсь в казарме и могу броситься на койку и перевести дух.

Может быть, это жара, может быть, усталость от марша, но боль возобновилась, сопровождаемая странным ощущением влажности в раненой ноге. Я снимаю ботинок: он полон крови, которая к этому времени застыла и впиталась в грязь и обрывки тряпки, которую я нашел месяц назад и использую в качестве подкладки под ногу, то на правой, то на левой.

Сегодня вечером, после супа, я пойду в Ка-Бе.

• • •

Ка -Бе — это аббревиатура от Krankenbau, лазарет. В лагере восемь бараков, точно таких же, как и остальные, но разделенных проволочным забором. В них постоянно проживает десятая часть населения лагеря, но мало кто из нас остается дольше двух недель, и никто — дольше двух месяцев: в эти сроки мы обязаны умереть или вылечиться. Те, у кого наблюдаются признаки улучшения, выздоравливают в Ка-Бе, тех, у кого признаки ухудшения состояния, отправляют из Ка-Бе в газовые камеры.

Всё это потому, что мы, к счастью для нас, относимся к категории «экономически полезных евреев».

Я никогда раньше не была в клинике Ka-Be и вообще в этом учреждении, и для меня это всё в новинку.

Здесь две клиники: медицинская и хирургическая. Перед дверью, открытой ночи и ветру, выстроились две длинные очереди. Некоторым нужна лишь повязка или таблетка, другие просят об осмотре; на лицах третьих читается смерть. Те, кто стоит впереди обеих очередей, босиком и готовы войти. Другие, когда приближается их очередь, в самой гуще давки пытаются ослабить небрежно завязанные шнурки и проволочные нитки на своих ботинках и развернуть драгоценные стельки, не порвав их: не слишком рано, чтобы не стоять босиком в грязи; не слишком поздно, чтобы не пропустить свою очередь, потому что входить в Ка-Бе в обуви строго запрещено. Гигантский французский полицейский, сидящий в будке между дверями двух клиник, следит за соблюдением запрета. Он один из немногих французских чиновников в лагере. И не думайте, что провести день среди грязной и поношенной обуви — это маленькая привилегия: подумайте только о том, сколько людей приходят в Ка-Бе в обуви и уходят, больше в ней не нуждаясь…

Когда наступает моя очередь, мне чудесным образом удаётся снять обувь и лохмотья, ничего не потеряв, не допустив кражи миски или перчаток, не потеряв равновесия, и всё это время я крепко держусь за свою фуражку, поскольку её ни при каких обстоятельствах нельзя надевать при входе в казарму.

Я оставляю обувь в пункте приема обуви и получаю соответствующую квитанцию, после чего, босой и хромая, с руками, обремененными всеми моими скудными вещами, которые я не смею нигде оставлять, меня пропускают внутрь, и я встаю в новую очередь, которая заканчивается в кабинете врача.

В этой очереди вы раздеваетесь постепенно, так чтобы к началу очереди вы оказались совершенно голыми, потому что там медбрат воткнет вам термометр под мышку. Если кто-то одет, он пропускает свою очередь и возвращается в очередь. Термометр должен быть измерен каждому, даже если у него всего лишь кожное заболевание или зубная боль.

Таким образом гарантируется, что никто, кто не находится в тяжелом состоянии, не согласится на этот сложный ритуал по прихоти.

Наконец наступает моя очередь, и меня приводят к врачу. Медсестра достает термометр и предъявляет мне: « Номер 174517, kein Fieber ». Мне не требуется тщательный осмотр: меня немедленно объявляют Arztvormelder (врачом) . Я не знаю, что это значит, но это определенно не то место, где следует задавать вопросы. Меня выгоняют, я забираю свои туфли и возвращаюсь в барак.

Хаим радуется вместе со мной: у меня хорошая рана, она, кажется, не опасна и гарантирует мне достаточно долгий период отдыха. Я проведу ночь в бараке с остальными, но завтра утром, вместо того чтобы идти на работу, мне придется снова пойти к врачам на окончательное обследование: вот что означает «Арцформелдер» . Хаим опытен в таких делах, и он думает, что меня, вероятно, завтра примут в Ка-Бе. Хаим — мой спутник жизни, и я ему безгранично доверяю. Он поляк, религиозный еврей, студент раввинского права. Он примерно моего возраста, по профессии часовщик, а здесь, в Буне, работает механиком-конструктором; таким образом, он один из немногих, кто способен сохранить достоинство и уверенность в себе, которые приходят от занятия ремеслом, которому тебя обучили.

Так и случилось. После подъема и хлеба меня вместе с тремя другими из казармы позвали на улицу. Нас отвели на угол Переклички, где стояла длинная очередь из всех участников сегодняшнего собрания ; кто-то подошел и забрал мою миску, ложку, шапку и перчатки. Остальные засмеялись: неужели я не знал, что их нужно спрятать, оставить у кого-нибудь или, что еще лучше, продать, раз уж их нельзя отнести в Ка-Бе? Потом они посмотрели на мой номер и покачали головами: от человека с таким большим номером можно ожидать любой глупости.

Потом нас пересчитали, заставили раздеться на улице в холод, забрали обувь, снова пересчитали, обрили волосы. Нас снова пересчитали по лицу, голове и телу, и заставили принять душ. Затем подошел эсэсовец, посмотрел на нас без интереса, остановился перед мужчиной с большим гидроцеле и отвел его в сторону. После этого нас пересчитали еще раз и заставили принять душ снова, хотя мы все еще были мокрые с первого раза, а некоторые дрожали от жара.

Теперь мы готовы к решающему осмотру. За окном видно белое небо, а иногда и солнце; в этой стране на него можно смотреть сквозь облака, словно сквозь запотевшее стекло. Его положение указывает на то, что уже, должно быть, больше двух часов. К этому времени прощай, суп, и мы стоим уже десять часов, а шесть – голые.

Второй медицинский осмотр также проходит на удивление быстро: врач (он одет в полосатую одежду, как и мы, но поверх неё белый халат с нашитым номером, и он намного толще нас) осматривает мою распухшую и окровавленную ногу и прикасается к ней, после чего я вскрикиваю от боли. Затем он говорит: « Aufgenommen, Block 23 ». Я стою с открытым ртом, ожидая каких-то других признаков, но кто-то жестоко оттаскивает меня назад, накидывает пальто мне на голые плечи, даёт пару сандалий и выгоняет на улицу.

В ста метрах находится блок 23; на нем написано « Schonungsblock ». Кто знает, что это значит? Внутри с меня снимают пальто и сандалии, и я снова голый, последний в ряду человеческих скелетов — сегодняшних пациентов.

Я давно перестал пытаться понять. Что касается меня, я уже так устал стоять на раненой ноге, без присмотра, голодный и замерзший, что меня больше ничего не интересует. Возможно, это мой последний день, и эта комната — газовая камера, о которой все говорят, но что я могу с этим поделать? Я мог бы просто прислониться к стене, закрыть глаза и ждать.

Мой сосед, должно быть, не еврей. Он не обрезан, и, кроме того (это одна из немногих вещей, которые я пока узнал), такая светлая кожа, такое огромное лицо и тело — характерные черты поляков-неевреев. Он на целую голову выше меня, но у него довольно приветливое лицо, такое бывает только у тех, кто не страдает от голода.

Я попытался спросить его, знает ли он, когда нас пустят. Он повернулся. Медсестра, похожая на него как близнец и курящая в углу, разговаривает и смеется, не отвечая, словно меня там и не было. Потом один из них берет меня за руку, смотрит на мой номер, и они смеются еще громче. Всем известно, что 174000 — это итальянские евреи, известные итальянские евреи, прибывшие два месяца назад, все юристы, все выпускники университетов, которых было больше ста, а сейчас всего сорок; они не умеют работать, позволяют воровать хлеб и бьют с утра до вечера. Немцы называют их zwei linke Hände (две левые руки), и даже польские евреи презирают их, потому что они не говорят на идише.

Медсестра показывает другому мужчине мои ребра, словно я труп на уроке анатомии. Он указывает на мои опухшие веки, щеки и тонкую шею, наклоняется и надавливает большим пальцем на мою большеберцовую кость, показывая другому глубокий отпечаток, который его палец оставляет на бледной коже, словно воск.

Жаль, что я вообще заговорил с поляком: мне кажется, я никогда в жизни не подвергался более ужасному оскорблению. Медбрат, тем временем, похоже, закончил свою демонстрацию на языке, который я не понимаю и который мне кажется ужасным. Он поворачивается ко мне и, на ломаном немецком, с пониманием, сообщает заключение: « Du Jude, kaputt». Du schnell Krematorium, fertig .” (Ты еврей, тебе конец. Тебе скоро до крематория, конец.)

ещё несколько часов, прежде чем всех пациентов осмотрели, выдали им рубашки и записали их данные. Я, как обычно, последний. Кто-то в совершенно новой полосатой одежде спрашивает меня, где я родился, какой профессией занимался «в гражданской жизни», есть ли у меня дети, какими болезнями болел — целый ряд вопросов. Какая от них польза? Это сложная репетиция, чтобы выставить нас дураками? Может, это и есть больница? Нас заставляют стоять голыми и задают вопросы.

Наконец, даже для меня дверь открылась, и я могу войти в общежитие.

Здесь, как и везде, три яруса коек, расположенных в три ряда по всей казарме, разделенных двумя узкими коридорами. Всего 150 коек и около 250 пациентов; поэтому в большинстве мест по две койки. койки. Пациенты на верхних койках, прижавшись к потолку, едва могут сидеть; они высовываются, с любопытством разглядывая сегодняшних новоприбывших. Это самый интересный момент дня, ведь всегда находишь новых знакомых. Меня сажают на койку номер 10 — чудо! Она свободна! Я с радостью вытягиваюсь; это первый раз с момента моего прибытия в лагерь, когда у меня есть койка целиком в моем распоряжении. Несмотря на голод, через десять минут я засыпаю.

Жизнь в Ка-Бе — это жизнь в подвешенном состоянии. Физических неудобств относительно немного, за исключением голода и страданий, неизбежных при болезнях. Здесь не холодно, нет работы, и, если не совершишь какой-нибудь серьёзный проступок, тебя не победят.

Подъем в 4 утра, даже для пациентов. Нужно заправить постель и умыться, но спешить не нужно, и строгих правил нет. Хлеб раздают в половине четвертого, его можно спокойно нарезать тонкими ломтиками и есть лежа; затем можно снова заснуть до полудня, когда раздают суп. Примерно до четырех часов — время послеобеденного отдыха; тогда часто проводится медицинский осмотр и наложение повязок, нужно спуститься с койки, снять рубашку и выстроиться перед врачом. Вечерний паек также подают в палату, после чего в девять все лампы выключают, кроме лампы ночного охранника, и наступает тишина.

...И впервые с тех пор, как я попал в лагерь, побудка застает меня в глубоком сне, а пробуждение – это возвращение из небытия. Когда раздают хлеб, издалека, за окнами, в темном воздухе, слышно, как начинает играть оркестр: наши здоровые товарищи отправляются на работу в своих отрядах.

Из Ка-Бе музыку плохо слышно. До нас непрерывно и монотонно доносится бой большого барабана и тарелок, но на этом переплетении музыкальные фразы сплетаются лишь изредка, в соответствии с капризами ветра. Из своих постелей мы обмениваемся взглядами, потому что все чувствуем, что эта музыка адская.

Мелодий немного, всего дюжина, одни и те же каждый день, утром и вечером: марши и народные песни, дорогие каждому немцу. Они навсегда запечатлелись в нашей памяти и станут последним, что мы забудем в лагере: это голос лагеря, ощутимое выражение его геометрического безумия, решимости уничтожить нас сначала как людей, чтобы потом медленно убить.

Когда играет эта музыка, мы понимаем, что наши товарищи, в тумане, маршируют, словно автоматы; их души мертвы, и музыка ведёт их, как ветер гонит опавшие листья, заменяя собой их волю. Воли больше нет: каждый удар становится шагом, рефлекторным сокращением измученных мышц. Немцам это удалось. Их пленных десять тысяч, и они — единая серая машина; они предельно решительны; они не думают и не желают, они идут.

Во время маршей отправления и возвращения эсэсовцы всегда присутствуют. Кто мог бы отказать им в праве наблюдать за этим созданным ими самими представлением, танцем мертвецов, отряд за отрядом, выходящих из тумана и уходящих в туман? Что может быть более конкретным доказательством их победы?

Даже те, кто находился в Ка-Бе, узнают этот уход и возвращение с работы, гипноз бесконечного ритма, который убивает мысли и притупляет боль; они сами это пережили и переживут снова. Но нам нужно было вырваться из этого чар, услышать музыку извне, как это произошло в Ка-Бе, и, вспоминая об этом сейчас, после освобождения и возрождения, не подчиняясь этому, не терпя этого, понять, что это было, по какой тщательно продуманной причине немцы создали этот чудовищный ритуал, и почему даже сегодня, когда нам вспоминается одна из тех невинных песен, кровь застывает в жилах, и мы понимаем, что вернуться из Освенцима было немалым счастьем.

меня два соседа на соседней койке. Они лежат весь день и всю ночь рядом, кожа к коже, скрестив ноги, как Рыбы в зодиаке, так что ноги каждого лежат у головы другого.

Один из них — Вальтер Бонн, голландец, цивилизованный и довольно образованный. Он видит, что мне нечем нарезать хлеб, и одалживает мне свой нож, а затем предлагает продать его за половину пайка хлеба. Я обсуждаю цену и отказываюсь — я Думаю, здесь, в Ка-Бе, я всегда найду кого-нибудь, кто одолжит мне нож, тогда как за его пределами он стоит всего треть пайка. Вальтер от этого ничуть не менее вежлив, и в полдень, после того как съел свой суп, он вытирает ложку губами (что является хорошим правилом перед тем, как одолжить ее, чтобы очистить ее и не допустить попадания на нее остатков супа) и спонтанно предлагает ее мне.

«Чем ты страдаешь, Вальтер?» — « Кёрпершвахе », прогрессирующее физическое истощение. Самая страшная болезнь: она неизлечима, и с таким диагнозом очень опасно приходить в Ка-Бе. Если бы не отёк лодыжек (он показывает их мне), из-за которого он не может идти на работу пешком, он бы очень осторожно относился к тому, чтобы заявлять о болезни.

Мои представления об этой опасности до сих пор довольно запутанны. Все говорят об этом косвенно, намеками, а когда я задаю вопросы, они смотрят на меня и замолкают.

Правда ли то, что говорят о избирательных процедурах, об использовании газа, о крематориях?

Крематорий. Другой, сосед Вальтера по постели, вздрагивает и садится: «Кто говорит о крематории? Что происходит? Разве спящего человека нельзя оставить в покое?» Он польский еврей, альбинос, с изможденным, добродушным лицом, уже немолод. Его зовут Шмулек, он кузнец. Вальтер коротко сообщает ему об этом.

Итак, « der Italeyner » не верит в отбор. Шмулек хочет говорить по-немецки, но говорит на идише; я понимаю его с трудом, только потому что он хочет, чтобы его поняли. Он заставляет Вальтера замолчать жестом, он позаботится о том, чтобы убедить меня:

«Покажите свой номер: вы 174517. Эта нумерация началась восемнадцать месяцев назад и относится к Освенциму и его подлагерям. Сейчас нас здесь, в Буна-Моновиц, десять тысяч; возможно, тридцать тысяч между Освенцимом и Биркенау. Где остальные? Где остальные?»

«Возможно, перевести в другие лагеря?» — предполагаю я.

Шмулек качает головой и поворачивается к Вальтеру.

« Er will nix verstayen », — он не хочет понимать.

• • •

Но Судьба предопределила, что я вскоре это пойму, и за счет самого Шмулека. В тот вечер дверь казармы открылась, раздался крик: « Внимание! », и все звуки затихли, уступив место свинцовой тишине.

Вошли двое эсэсовцев (у одного из них много шевронов, возможно, он офицер?). Их шаги эхом разносились по казарме, словно она была пустой; они поговорили с главным врачом, и он показал им журнал, указывая то тут, то там. Офицер делал записи на блокноте. Шмулек коснулся моего колена: « Пас ауф, пас ауф », внимательно слушайте.

Офицер, за которым следует врач, молча и небрежно ходит между койками. В руке у него выключатель, и он щелкает по краю одеяла, свисающего с верхней койки — пациент спешит его поправить. Офицер идет дальше.

У другого желтое лицо; офицер сбрасывает одеяло, тот дрожит, офицер трогает его живот, говорит: « Кишечник, кишечник », и идет дальше.

Теперь он смотрит на Шмулека; он достает блокнот, проверяет номер кровати и номер татуировки. Я все отчетливо вижу сверху: он поставил крестик рядом с номером Шмулека. Затем он переходит к следующему.

Теперь я смотрю на Шмулека, и за его спиной вижу глаза Вальтера, поэтому не задаю вопросов.

На следующий день вместо обычной группы выздоровевших пациентов были отправлены две разные группы. Те, кто был в первой группе, были обриты и острижены, а затем приняли душ. Те, кто был во второй группе, отправились в обычной одежде: с небритыми бородами, без повязок и без душа. Никто не попрощался с последними, никто не передал им сообщения о выздоровевших товарищах.

Шмулек входил в эту группу.

В этой сдержанной и спокойной манере, без показухи и гнева, каждый день по кварталам Ка-Бе проходят массовые убийства, затрагивающие того или иного человека. Когда Шмулек ушел, он дал мне свою ложку и нож; мы с Вальтером долго молчали, избегая смотреть друг на друга. Затем Вальтер спросил меня, как мне удается так долго хранить свою порцию хлеба, и объяснил, что обычно он нарезает хлеб вдоль, чтобы ломтики были шире и на них легче намазывать маргарин.

Вальтер многое мне объяснил: Schonungsblock означает казарма для отдыха; здесь находятся только пациенты, которые менее тяжело больны или находятся в стадии выздоровления, или которым лечение не требуется. Среди них, по меньшей мере, пятьдесят человек страдают дизентерией в более или менее тяжелой форме.

Последние проверяются каждые три дня. Они выстраиваются вдоль коридора. В дальнем конце стоят два жестяных таза и медсестра с журналом, часами и карандашом. По двое пациенты приходят и должны на месте и сразу же показать, что у них все еще диарея; для доказательства им дается ровно одна минута. После этого они показывают результат медсестре, которая смотрит на него и выносит суждение. Они быстро моют тазы в специально предназначенном для этого корыте, и на их место занимают следующие два.

Из тех, кто ждет, некоторые корчатся от боли, удерживая драгоценные доказательства еще двадцать, еще десять минут; другие, не имея сейчас средств, напрягают вены и мышцы, прилагая противоположные усилия. Медсестра наблюдает за происходящим бесстрастно, грызет карандаш, одним глазом следя за часами, другим — за последовательно предъявляемыми образцами. В сомнительных случаях он уходит с тазу и идет показать его врачу.

...И тут ко мне приходит Пьеро Соннино из Рима. «Видите, как я его обманул?» У Пьеро лёгкий энтерит, он здесь уже двадцать дней и вполне доволен, отдыхает и толстеет; ему совершенно всё равно на выбор продуктов, и он решил остаться в Ка-Бе до конца зимы любой ценой. Его метод заключается в том, чтобы встать в очередь за каким-нибудь настоящим больным дизентерией, который обещает успех; когда подходит его очередь, он просит о сотрудничестве (в качестве награды — суп или хлеб), и если тот соглашается, а медсестра на мгновение отвлекается, он меняет тазы посреди толпы, и дело сделано. Пьеро знает, чем рискует, но пока всё идёт хорошо.

Однако жизнь в Ка-Бе совсем не такая. Это не решающие моменты отбора, не отвратительные проверки на диарею и вшей, и даже не болезни.

Ka-Be — это лагер без присущих ему физических неудобств. Поэтому каждый, у кого ещё сохранились хоть какие-то зачатки совести, чувствует, как его совесть пробуждается; И вот, в долгие пустые дни, он говорит не только о голоде и работе, но и начинает размышлять о том, кем они нас сделали, сколько у нас отняли, что это за жизнь. В этом Ка-Бе, месте относительного покоя, мы поняли, что наша личность хрупка, что она гораздо больше подвержена опасности, чем наша жизнь; и мудрецы древних времен, вместо того чтобы предупреждать нас: «Помните, что вы должны умереть», лучше бы напомнили нам об этой большей опасности, которая нам угрожает. Если бы изнутри Лагеря могло донестися послание до свободных людей, оно звучало бы так: «Не терпите в своих домах того, что нам здесь причиняют».

Когда работаешь, страдаешь, и нет времени думать: дом — это не воспоминание. Но здесь время принадлежит нам; несмотря на запрет, мы обмениваемся визитами, переходя из койки в койку, и разговариваем, разговариваем. Деревянный барак, битком набитый страдающими людьми, полон слов, воспоминаний и другой боли. Heimweh — так немцы называют эту боль; это прекрасное слово, означающее «тоска по дому».

Мы знаем, откуда мы родом; воспоминания о внешнем мире заполняют наши часы сна и бодрствования, мы с изумлением осознаем, что ничего не забыли, каждое пробуждающееся воспоминание предстает перед нами с мучительной ясностью.

Но куда мы идём, мы не знаем. Возможно, нам удастся пережить болезни и избежать отбора, возможно, даже выдержать труд и голод, которые изматывают нас, — а потом? Здесь, на мгновение вдали от проклятий и избиений, мы можем вернуться к себе и поразмышлять, и тогда станет ясно, что мы не вернёмся. Мы ехали сюда в запечатанных товарных вагонах; мы видели, как наши женщины и дети уходили в небытие; мы, став рабами, бесчисленное количество раз шли туда и обратно на свой безмолвный труд, мёртвые духом задолго до нашей безвестной смерти. Никто не должен покидать это место, кто мог бы нести миру, вместе со знаком, запечатлённым на его теле, зловещую весть о том, что человеческая дерзость сделала с человеком в Освенциме.


3. Лошади: 8, Мужчины: 40, Собственный вес: 1000, Вместимость: 1000.

OceanofPDF.com


Наши ночи

Спустя двадцать дней пребывания в Ка-Бе, когда моя рана практически зажила, меня выписали, к моему большому разочарованию.

Церемония проста, но влечет за собой болезненный и опасный период адаптации. Покинув Ка-Бе, тех, у кого нет особых связей, не возвращают в их прежний блок и коммандос, а зачисляют, на основании совершенно неизвестных мне критериев, в какую-то другую казарму и дают им какую-то другую работу. Более того, они покидают Ка-Бе голыми; им выдают «новую» одежду и обувь (я имею в виду не ту, которую они оставили при поступлении), которые нужно быстро и тщательно подогнать под себя, а это требует усилий и затрат. Им снова приходится раздобыть ложку и нож. И наконец — и это самый серьезный аспект — они оказываются в незнакомой среде, среди враждебно настроенных товарищей, которых они никогда раньше не видели, с лидерами, характер которых им неизвестен и от которых, следовательно, трудно защититься.

Способность человека вырыть себе нишу, спрятать оболочку, построить вокруг себя непрочный защитный барьер, даже в, казалось бы, безвыходных обстоятельствах, поразительна и заслуживает серьезного изучения. Это бесценное упражнение в адаптации, отчасти пассивное и бессознательное, отчасти активное: забить гвоздь над койкой, чтобы повесить обувь на ночь; заключить негласные соглашения о ненападении с соседями; понять и принять обычаи и законы отдельного коммандос, Индивидуальный блок. Благодаря этой работе, спустя несколько недель удается достичь определенного равновесия, определенной степени безопасности перед лицом непредвиденных обстоятельств. Вы обустраиваете себе гнездо: травма пересадки позади.

Но человек, покидающий Ка-Бе, голый и почти всегда недостаточно оправившийся, чувствует себя выброшенным в темноту и холод звездного пространства. Его брюки сползают, ботинки натирают, на рубашке нет пуговиц. Он ищет человеческого контакта и находит только отвернувшиеся спины. Он беспомощен и уязвим, как новорожденный младенец, но утром ему придется идти на работу.

Именно в таких условиях я оказываюсь, когда медсестра, после выполнения ряда обязательных административных процедур, доверяет меня в руки дежурного по блоку 45. Но тут же меня наполняет радость мысль: мне повезло, это блок Альберто!

Альберто — мой лучший друг. Ему всего двадцать два года, он на два года моложе меня, но никто из нас, итальянцев, не проявил такой способности к адаптации, как он. Альберто вошел в лагерь с высоко поднятой головой и живет там невредимым и незапятнанным. Он понял раньше всех нас, что эта жизнь — война; он не позволял себе никаких излишеств, не тратил время на жалобы или жалость к себе и другим, а вступил в бой с самого начала. Его поддерживают интеллект и интуиция. Он рассуждает правильно; часто он даже не рассуждает, но все равно оказывается прав. Он все мгновенно понимает; он знает лишь немного французского, но понимает все, что ему говорят немцы и поляки. Он отвечает по-итальянски и жестами, дает понять себя и сразу же вызывает сочувствие. Он борется за свою жизнь, но остается другом для всех. Он «знает», кого развратить, кого избегать, чье сострадание пробудить, кому сопротивляться.

Однако (и именно за это его достоинство память о нем до сих пор дорога мне) он сам не развратился. Я всегда видел и до сих пор вижу в нем редкий образ сильного, но в то же время мягкого человека, против которого оружие ночи притупляется.

Но мне так и не удалось получить разрешение спать с ним на одной койке — даже Альберто не смог этого сделать, хотя к тому времени он пользовался определенной популярностью в 45-м блоке. Жаль, потому что иметь такого соседа по кровати, как он, было бы очень удобно. Тот, кому можно доверять или, по крайней мере, с кем можно прийти к взаимопониманию, — это неоценимое преимущество; кроме того, сейчас зима, ночи длинные, и поскольку мы вынуждены обмениваться потом, запахом и теплом с кем-то под одним одеялом и на расстоянии семидесяти сантиметров друг от друга, очевидно, желательно, чтобы это был друг.

Зимой ночи длинные, и нам предоставляется достаточно времени для сна.

Постепенно шум в блоке стихает; раздача вечернего пайка закончилась больше часа назад, и лишь несколько упрямых мужчин продолжают тщательно соскребать уже блестящее дно миски, аккуратно переворачивая ее под лампой, хмурясь от сосредоточения. Инженер Кардос ходит по койкам, обрабатывая раненые ноги и гнойные мозоли. Это его ремесло: нет никого, кто бы не захотел отдать кусок хлеба, чтобы облегчить боль от этих онемевших язв, кровоточащих весь день при каждом шаге. И таким честным образом инженер Кардос решил проблему выживания.

Через заднюю дверь, незаметно и осторожно оглядываясь, вошел рассказчик. Он сидел на койке Вахсмана, и тут же вокруг него собралась небольшая, внимательная, молчаливая толпа. Он напевал бесконечную идишскую рапсодию, всегда одну и ту же, в рифмованных четверостишиях, о смиренной и пронзительной меланхолии (или, может быть, я так помню, потому что слышал ее в то время и в том месте?); из тех немногих слов, которые я понял, это, должно быть, песня, которую он сочинил сам, содержащая всю жизнь лагеря в мельчайших деталях. Некоторые были щедры и дали рассказчику щепотку табака или нитку; другие внимательно слушали, но ничего не дали.

Внезапно раздается призыв к последнему обряду дня: « Кто порвал обувь? », и тотчас же раздается шум: сорок или пятьдесят претендентов на обмен в отчаянной спешке бросаются к « Дневному пространству» , прекрасно понимая, что, даже при самых благоприятных предположениях, удовлетворят только первые десять.

Затем наступает тишина. Свет гаснет на несколько секунд, чтобы предупредить портных убрать драгоценные иглу и нитку; затем в Раздается звонок, ночной охранник устраивается поудобнее, и все огни окончательно гаснут. Остается только раздеться и лечь спать.

Я не знаю, кто мой сосед; я даже не уверен, что это всегда один и тот же человек, потому что я никогда не видел его лица, кроме нескольких секунд в суматохе подъема, поэтому я знаю его спину и ноги гораздо лучше, чем лицо. Он не работает в моем коммандо и забирается на койку только по комендантскому часу; он заворачивается в одеяло, отталкивает меня ударом своих костлявых бедер, поворачивается ко мне спиной и тут же начинает храпеть. Спина к спине, я изо всех сил пытаюсь занять хоть какое-то место на соломенном матрасе: поясницей я постепенно надавливаю на его; затем поворачиваюсь и пытаюсь оттолкнуться коленями; хватаюсь за его лодыжки и пытаюсь поставить их чуть дальше, чтобы его ноги не оказались рядом с моим лицом. Но все тщетно: он намного тяжелее меня и во сне словно окаменел.

Так я приспосабливаюсь к такому положению лежа, вынужденный оставаться неподвижным, наполовину на деревянном краю койки. Но я так устал и оглушён, что тоже вскоре засыпаю, и кажется, будто я сплю на железнодорожных путях.

Поезд вот-вот прибудет; слышно урчание паровоза, моего соседа. Я еще не настолько уснул, чтобы не ощущать двойственную природу этого паровоза. Это, по сути, тот самый паровоз, который сегодня буксировал товарные вагоны, которые нам нужно было разгрузить в Буне. Я узнаю его по тому, что даже сейчас, как и когда он проезжал рядом с нами, я чувствую жар, исходящий от его черного бока. Он пыхтит, приближается все ближе и ближе, он постоянно готов меня переехать, но так и не появляется. Мой сон очень поверхностный, он словно вуаль, я могу разорвать ее, если захочу. Я разорву ее, я хочу это сделать, чтобы сойти с железнодорожных путей. Теперь я это сделал и проснулся, но не совсем проснулся, лишь немного, на одну ступеньку выше по лестнице между бессознательным и сознательным. Мои глаза закрыты, и я не хочу их открывать, чтобы сон не вырвался у меня, но я слышу звуки. Я уверен, что этот далёкий свисток настоящий, он не из сказки, его можно услышать объективно. Это свисток узкоколейной железной дороги; он доносится со строительной площадки, которая работает и ночью. Длинный, ровный звук, затем ещё один, на полтона ниже, затем снова первый, но короткий и Свисток прерван. Этот свисток важен, а в некотором смысле и необходим: мы слышали его так часто, в связи со страданиями на работе и в лагере, что он стал символом лагеря и мгновенно вызывает его образ, как определенная музыка или определенные запахи.

Вот моя сестра, с несколькими моими неопознанными друзьями и многими другими людьми. Все они слушают меня, и я рассказываю именно эту историю: трехнотный свисток, жесткая койка, мой сосед, которого я хотела бы переселить, но боюсь разбудить, потому что он сильнее меня. Я также долго рассказываю о нашем голоде, о том, как нас проверяют на вшей, и о капо, который ударил меня по носу, а потом отправил умываться, потому что у меня шла кровь. Это невероятное, физическое, невыразимое удовольствие – быть дома, среди дружелюбных людей, и иметь столько всего, о чем можно рассказать, но я не могу не заметить, что мои слушатели меня не понимают. На самом деле, они совершенно равнодушны: они бессвязно переговариваются между собой о других вещах, как будто меня здесь нет. Моя сестра смотрит на меня, встает и уходит, не сказав ни слова.

Меня охватывает сокрушительная скорбь, подобная едва помнимой боли раннего детства. Это боль в чистом виде, не смягченная ни ощущением реальности, ни вмешательством посторонних обстоятельств, такая боль, от которой плачут дети; и мне лучше снова всплыть на поверхность, но на этот раз я намеренно открываю глаза, чтобы иметь перед собой гарантию, что я действительно бодрствую.

Мой сон стоит передо мной, еще теплый, и хотя я не сплю, меня переполняет его боль. И тут я вспоминаю, что это не просто какой-то сон, и что с тех пор, как я сюда приехал, он мне снился не один, а много раз, почти без изменений в обстановке или деталях. Теперь я полностью проснулся и помню, что рассказал об этом Альберто, и он, к моему удивлению, признался, что это и его сон, и сон многих других, возможно, всех. Почему это происходит? Почему боль каждого дня так постоянно трансформируется в наших снах в вечно повторяющуюся сцену истории, которую рассказывают, но не слушают?

...Пока я размышляю об этом, я стараюсь воспользоваться промежутком бодрствования, чтобы стряхнуть мучительные остатки предыдущего сна и не ухудшить качество следующего. Я сажусь, присев в темноте; я оглядываюсь и внимательно прислушиваюсь.

я Слышно дыхание и храп спящих; некоторые стонут и разговаривают. Многие причмокивают губами и шевелят челюстями. Им снится, что они едят; это еще один коллективный сон. Это безжалостный сон: создатель мифа о Тантале, должно быть, знал его. Вы не только видите еду, вы чувствуете ее в своих руках, конкретную и отчетливую, и ощущаете ее насыщенный и резкий аромат. Кто-то даже подносит ее к вашим губам, но какое-то обстоятельство, каждый раз разное, вмешивается, чтобы предотвратить совершение акта. Затем сон растворяется и распадается на свои элементы, но сразу же после этого он снова формируется и начинается заново, похожий, но изменившийся; и это без перерыва, для каждого из нас, каждую ночь и на протяжении всего нашего сна.

Наверное , уже после одиннадцати, потому что движение к ведру рядом с ночным охранником и обратно уже очень интенсивное. Это отвратительная пытка, неизгладимый позор. Каждые два-три часа нам приходится вставать, чтобы вывести из организма большую дозу воды, которую мы вынуждены потреблять в течение дня в виде супа, чтобы утолить голод — ту самую воду, которая вечером отекает лодыжки и впадины под глазами, придавая всем лицам деформированный вид, и выведение которой накладывает изнурительную нагрузку на наши почки.

Речь идёт не просто о шествии к ведру; правило таково, что последний пользователь ведра идёт и опорожняет его в уборной, а также правило, согласно которому ночью нельзя покидать барак, кроме как в ночной форме (рубашка и брюки), сообщив свой номер охраннику. Естественно, ночной охранник попытается освободить от этой обязанности своих друзей, соотечественников и видных деятелей. Кроме того, старые обитатели лагеря настолько обострили свои чувства, что, ещё находясь на своих койках, они чудесным образом способны определить, находится ли уровень воды в опасной точке, исключительно по звуку, издаваемому стенками ведра, — в результате чего им почти всегда удаётся избежать его опорожнения. Таким образом, количество кандидатов на обслуживание ведра в каждом бараке довольно ограничено, а общий объём опорожнения составляет не менее двухсот литров, что означает, что ведро нужно опорожнить примерно двадцать раз.

Короче говоря, каждую ночь над нами, неопытными и обездоленными, нависает серьезный риск, когда необходимость заставляет нас идти в туалет. Ночной охранник неожиданно выпрыгивает из своего угла, хватает нас, записывает наш номер, вручает нам пару деревянных башмаков и ведро и выгоняет нас в снег, дрожащих и сонных. Наша задача — тащиться в туалет с ведром, которое стучит по нашим голым икрам, отвратительно теплым; оно переполнено до предела, и неизбежно от тряски часть содержимого выливается нам на ноги, так что, как бы отвратительна ни была эта обязанность, всегда предпочтительнее, чтобы ее выполняли мы, а не наш сосед по койке.

Так тянутся наши ночи. Сон Тантала и сон истории сплетаются в ткань еще более нечетких образов; страдания дня, состоящие из голода, ударов, холода, истощения, страха и отсутствия уединения, ночью превращаются в бесформенные кошмары невиданной жестокости, подобные тем, что в свободной жизни случаются только во время лихорадки. Просыпаешься каждую минуту, застыв от ужаса, дрожа всем телом, под впечатлением от приказа, выкрикнутого голосом, полным гнева, на непонятном языке. Шествие к ведру и глухой стук босых каблуков по деревянному полу сменяются другим символическим шествием. Это снова мы, серые и одинаковые, маленькие, как муравьи, и достаточно большие, чтобы дотянуться до звезд, плотно прижавшиеся друг к другу, бесчисленные, покрывающие равнину до самого горизонта — порой сливаясь в единое целое, мучительное тесто, в котором мы чувствуем себя в ловушке и задыхаемся; Иногда сны движутся по кругу, без начала и конца, сопровождаясь ослепляющим головокружением и волной тошноты, поднимающейся от сердца к горлу, — пока голод, холод или переполненный мочевой пузырь не заставят наши сны принять привычный для них вид. Мы тщетно пытаемся, когда нас будит сам кошмар или дискомфорт, отделить различные элементы и вытеснить их по отдельности из поля нашего внимания, чтобы защитить сон от их вторжения. Но как только мы закрываем глаза, мы чувствуем, как наш мозг снова начинает работать, неподвластный нашему контролю; он бьется и гудит, неспособный к отдыху, он создает фантомы и ужасные знаки, непрестанно рисует и трясет их в сером тумане на экране наших снов.

Но всю ночь, сквозь чередование сна, бодрствования и кошмаров, ожидание и ужас момента пробуждения несут на себе бремя. Благодаря этой таинственной способности, известной многим, мы можем, даже без часов, с высокой точностью рассчитать этот момент. В час пробуждения, который меняется от времени года к времени года, но всегда наступает задолго до рассвета, долго звонит лагерный колокол, и в каждой казарме ночной караульный сходит с дежурства; он включает свет, встает, потягивается и произносит ежедневное осуждение: « Aufstehen », или, чаще по-польски, « Wstawać ».

наступления «Вставач» мало кто спит : это момент боли, слишком острый, чтобы даже самый глубокий сон не смог его не прорвать. Ночной страж знает это, и поэтому произносит это не властным тоном, а тихим, приглушенным голосом того, кто понимает, что объявление привлечет всеобщее внимание, будет услышано и исполнено.

Иностранное слово, словно камень, проникает в самую душу. «Вставай»: иллюзорный барьер теплых одеял, тонкая броня сна, ночное бегство, хоть и мучительное, рушатся вокруг нас, и мы оказываемся безжалостно бодрствующими, беззащитными перед оскорблениями, ужасно обнаженными и уязвимыми. Начинается день, похожий на каждый день, такой долгий, что мы не можем разумно представить его конец, столько холода, столько голода, столько труда отделяют нас от него: лучше сосредоточить внимание и желания на куске серого хлеба, который мал, но через час непременно станет нашим, и который в течение пяти минут, пока мы его не съедим, будет составлять все то, чем, согласно закону этого места, мы можем обладать.

В казарме снова начинается буря. Вся казарма без перерыва погружается в безумную суету: все взбираются и спускаются, устраиваются на своих койках и одновременно пытаются одеться так, чтобы не оставить без присмотра ни одной вещи; воздух наполняется пылью и становится мутным; самые быстрые проталкиваются сквозь толпу, чтобы добраться до прачечной и туалета до того, как выстроится очередь. Барабанщики тут же появляются и выгоняют всех, хлопая и крича.

Когда я устраиваюсь на своей койке и одеваюсь, я спускаюсь на пол и надеваю обувь. Язвы на ногах тут же заживают, и начинается новый день.

OceanofPDF.com


Работа

До приезда Ресника моим соседом по койке был поляк, имени которого никто не знал; он был добрым и молчаливым, с двумя старыми язвами на голенях, и по ночам от него исходил отвратительный запах болезни; у него также был слабый мочевой пузырь, поэтому он просыпался и будил меня восемь или десять раз за ночь.

Однажды ночью он оставил свои перчатки на моей попечении и отправился в госпиталь. Полчаса я надеялся, что квартирмейстер забудет, что я единственный, кто спит на моей койке, но когда уже прозвенел звонок, возвещающий о начале комендантского часа, койка задрожала, и рядом со мной забрался высокий рыжеволосый парень с номером французского полка из Дранси.

Иметь в постели высокого компаньона – это несчастье, означающее потерю нескольких часов сна; мне всегда достаются высокие компаньоны, потому что я невысокого роста, а два высоких мужчины не могут спать вместе. Но сразу стало очевидно, что Резник, несмотря на это, был неплохим компаньоном. Он говорил мало и вежливо, был чистоплотен, не храпел, вставал не чаще двух-трех раз за ночь и всегда с большой деликатностью. По утрам он предложил заправить постель (это сложная и трудная операция, а также сопряженная с большой ответственностью, поскольку тех, кто плохо заправляет постель, schlechte Bettenbauer , усердно наказывают) и сделал это быстро и хорошо; так что позже, на Перекличке, я испытал мимолетное удовольствие, увидев, что его назначили в мою команду.

По дороге на работу, хромая в наших неуклюжих деревянных башмаках. Ледяной снег, мы обменялись несколькими словами, и я узнал, что Резник — поляк; он двадцать лет прожил в Париже, но до сих пор говорит на невероятном французском. Ему тридцать, но, как и всех нас, его можно принять за кого угодно — от семнадцати до пятидесяти. Он рассказал мне свою историю, и сегодня я ее забыл, но это, безусловно, была печальная, жестокая и трогательная история; потому что таковы все наши истории, сотни тысяч историй, все разные и все полны трагической, шокирующей необходимости. Мы рассказываем их друг другу вечером, и они происходят в Норвегии, Италии, Алжире, Украине — простые и непонятные, как истории в Библии. Но разве они тоже не истории в новой Библии?

Прибыв на стройплощадку, нас отвели на Айзенрёхерплац , ровную площадку, где разгружают железные трубы, и затем началось обычное дело. Капо снова провел перекличку, кратко отметил новое приобретение и договорился с гражданским мастером о работе на день. Затем он передал нас в распоряжение строителя и отправился спать в сарай для инструментов, рядом с печью; он не из тех капо, кто устраивает беспорядки, потому что он не еврей и поэтому не боится потерять свой пост. Строитель раздал нам железные рычаги, а домкраты — своим друзьям. Как обычно, развернулась небольшая борьба за самые легкие рычаги, и сегодня у меня все пошло не так: мой — витой, весит, наверное, пятнадцать килограммов; я знаю, что даже если бы мне пришлось использовать его без груза, я бы умер от истощения через полчаса.

Затем мы ушли, каждый со своим рычагом, хромая по тающему снегу. С каждым шагом к нашим деревянным подошвам прилипал снег и грязь, пока мы не начинали неуверенно идти по двум тяжелым, бесформенным массам, от которых невозможно было освободиться; внезапно одна из них отрывалась, и тогда казалось, будто одна нога на несколько сантиметров короче другой.

Сегодня нам нужно разгрузить из товарного вагона огромный чугунный цилиндр. Думаю, это труба для синтеза, и весит он несколько тонн. Для нас это лучше, потому что работать с большими грузами гораздо менее утомительно, чем с маленькими; на самом деле, работа лучше разделена на части, и нам выдают необходимые инструменты. Однако это опасно, нельзя отвлекаться; малейшая невнимательность — и тебя раздавит.

Мастер Ногалла, польский бригадир, строгий, серьезный и немногословный, лично руководил разгрузкой. Теперь цилиндр лежит на земле, и мастер Ногалла говорит: « Bohlen holen ».

У нас сжимаются сердца. Это значит «нести шпалы», чтобы проложить дорожку в мягкой грязи, по которой цилиндр будет толкаться рычагами в цех. Но шпалы застряли в земле и весят восемьдесят килограммов; они практически на пределе наших сил. Самые крепкие из нас, работая парами, могут нести шпалы несколько часов; для меня это пытка; груз калечит мою плечевую кость. После первой поездки я оглох и почти ослеп от напряжения, и я готов пойти на любую низость, лишь бы избежать второй.

Я постараюсь работать в паре с Ресником; он кажется хорошим работником и, будучи выше ростом, сможет выдержать большую часть веса. Я знаю, что Ресник, скорее всего, откажет мне с презрением и возьмет в пару кого-нибудь покрепче; тогда я попрошу разрешения сходить в туалет и останусь там как можно дольше, а потом попытаюсь спрятаться, будучи уверенным, что меня тут же выследят, высмеяют и изобьют; но что угодно лучше этой работы.

Вместо этого Ресник соглашается, и, более того, сам поднимает галстук и осторожно кладет его мне на правое плечо; затем он поднимает другой конец, подкладывает под него левое плечо, и мы отправляемся в путь.

Галстук покрыт снегом и грязью; при каждом шаге он ударяется о ухо, а снег сползает по шее. После пятидесяти шагов я на пределе того, что обычно называют нормальной выносливостью: колени подгибаются, плечо болит, словно зажато в тисках, равновесие под угрозой. С каждым шагом я чувствую, как мои ботинки засасывает жадная грязь, эта вездесущая польская грязь, чей монотонный ужас наполняет наши дни.

Я сильно кусаю губы; мы хорошо знаем, что даже небольшая, лишняя боль служит стимулятором для мобилизации последних запасов энергии. Капо тоже это знают: некоторые из них бьют нас из чистой звериной жестокости, а другие — почти с любовью, когда мы несем груз, сопровождая удары увещеваниями и ободрением, как возницы с покорными лошадьми.

Добравшись до баллона, мы выгрузили стяжку на землю, и я застыл в неподвижном положении, с пустым взглядом, открытым ртом и безвольно свисающими руками, утопающими в воздухе. Мимолетное и негативное наслаждение от прекращения боли. В сумерках изнеможения я жду толчка, который заставит меня снова приступить к работе, и стараюсь использовать каждую секунду ожидания, чтобы восстановить силы.

Но толчка так и не происходит: Резник касается моего локтя, мы как можно медленнее возвращаемся к стяжкам. Там остальные бродят парами, каждый пытаясь как можно дольше продержаться, прежде чем поддаться нагрузке.

« Allons, petit, attrape ». Этот галстук сухой и немного легче, но в конце второй поездки я иду к предварительным работникам и прошу разрешения сходить в туалет.

Наше преимущество в том, что туалет находится довольно далеко; это позволяет нам раз в день отсутствовать немного дольше обычного. Более того, поскольку нам также запрещено ходить туда в одиночку, Вахсманн, самый слабый и неуклюжий из Коммандо, назначен сопровождающим в туалет ; в силу этого назначения Вахсманн отвечает за любую гипотетическую (смешную гипотезу!) попытку побега и, что более реалистично, за любую задержку.

Поскольку моя просьба была удовлетворена, я уезжаю в грязи и сером снегу, среди обломков металла, в сопровождении маленького Вахсмана. Мне так и не удается его понять, поскольку у нас нет общего языка; но его товарищи говорят мне, что он раввин, фактически меламед, человек, сведущий в Торе, и, более того, в своем городе, в Галиции, имел репутацию целителя и чудотворца. И в это нетрудно поверить, если подумать, что эта худая, хрупкая и кроткая фигура сумела проработать два года, не заболев и не умерев; напротив, он полон удивительной живости слов и мимики и проводит долгие вечера, непонятно обсуждая талмудические вопросы на идише и иврите с Менди, который является раввином-модернистом.

Туалет — это оазис спокойствия. Это временный туалет, который немцы еще не оборудовали обычными деревянными перегородками, разделяющими различные отсеки: «Только для англичан» , «Только для поляков» , «Только для украинских женщин» и так далее, а чуть в стороне — «Только для рабочих» . Внутри, плечом к плечу, сидят четыре рабочих с впалыми лицами: бородатый старый русский рабочий с синей лентой OST № 4 на левой руке; Польский мальчик с большой белой буквой «P» на спине и груди; английский военнопленный с великолепно выбритым и румяным лицом, в аккуратной, выглаженной и чистой хаки форме, за исключением большой буквы «KG» ( Kriegsgefangener ) на спине. Пятый Хафтлинг стоит у двери, терпеливо и монотонно спрашивая каждого входящего гражданского, ослабляя пояс: « Вы француз? »

Когда я возвращаюсь на работу, можно увидеть проезжающие грузовики с провизией, а это значит, что уже десять часов. Это уже приличное время, поскольку полуденная пауза проглядывает сквозь туман далекого будущего, и мы можем начать черпать энергию из ожидания.

Я совершил еще две или три поездки с Резником, внимательно осматривая местность, даже заглядывая в отдаленные кучи, чтобы найти более легкие шпалы, но к этому времени все лучшие уже были убраны, и остались только остальные — отвратительные, с острыми краями, тяжелые от грязи и льда, с прибитыми к ним металлическими пластинами для крепления рельсов.

Когда Франц приходит и зовет Вахсмана пойти с ним за нашей порцией, это значит, что уже одиннадцать часов, и утро почти закончилось — о послеобеденном времени никто не думает. Команда возвращается в одиннадцать тридцать, и начинается стандартный допрос: сколько супа сегодня, какого качества, мы взяли его сверху или снизу чана. Я заставляю себя не задавать эти вопросы, но не могу удержаться от того, чтобы с нетерпением слушать ответы, вдыхая запах, доносимый ветром из кухни.

И наконец, словно небесный метеор, сверхчеловеческий и безличный, как знак с небес, раздается полуденная сирена, даруя краткую передышку нашей анонимной, общей усталости и голоду. И снова начинается обычное: мы все бежим в сарай, выстраиваемся в очередь с готовыми мисками, и все мы в животной спешке набиваем свои животы теплой жижей, но никто не хочет быть первым, потому что первый получает самую водянистую порцию. Как обычно, Капо насмехается и оскорбляет нас за нашу прожорливость и старается не плескать в кастрюле, потому что дно, как известно, принадлежит ему. Затем приходит блаженство (на этот раз позитивное и интуитивное) расслабления и тепла в желудке и в сарае вокруг грохочущей печи. Курильщики с скупыми и благоговейными жестами скручивают тонкую сигарету, а наша одежда, промокшая от грязи и снега, отдает От печи исходит густой дым, от которого пахнет собачьей будкой или овчарней.

Негласное соглашение предписывает никому не говорить: через минуту мы все засыпаем, прижавшись друг к другу локтями, внезапно наклоняясь вперед и придя в себя с напряженной спиной. За едва закрытыми веками бурно разворачиваются сны, и это тоже обычные сны. Сны о том, как мы дома, в чудесной горячей ванне. Сны о том, как мы дома, сидим за столом. Сны о том, как мы дома и рассказываем историю этой нашей безнадежной работы, нашего нескончаемого голода, нашего рабского сна.

Затем, в потоке нашего вялого пищеварения, болезненное ядро конденсируется, колет нас и растет, пока не переступит порог нашего сознания и не отнимет радость сна. « Es wird bald ein Uhr sein »: уже почти час дня. Подобно быстро распространяющейся, ненасытной раковой опухоли, она убивает наш сон и охватывает нас предостерегающей мукой: мы слушаем свист ветра за окном и легкий шелест снега о окно, « Es wird schnell ein Uhr sein ». Пока каждый из нас цепляется за сон, чтобы он нас не покинул, все наши чувства напряжены ужасом от сигнала, который вот-вот прозвучит, который за дверью, который здесь…

Вот оно. Глухой удар в окно: мастер Ногалла бросил снежок в оконное стекло и теперь стоит неподвижно снаружи, держа часы циферблатом к нам. Капо встает, потягивается и тихо, словно не сомневаясь в том, что ему будут повиноваться, говорит: « Alles heraus », все снаружи.

О , как хочется плакать! О, как хочется противостоять ветру, как когда-то, на равных, а не как здесь, словно черви без души.

Мы на улице, и каждый берет свой рычаг. Резник опускает голову между плеч, натягивает кепку на уши и поднимает лицо к низкому серому небу, где неумолимо кружится снег: « Si j'avey une chien, je ne le chasse pas dehors ».


4. Это указывало на раба из Восточной Европы.

OceanofPDF.com


Хороший день

Убеждение в том, что жизнь имеет цель, заложено в каждой клеточке человеческого существа; это свойство человеческой сущности. Свободные люди дают этой цели множество названий, много думают и говорят о её природе. Но для нас вопрос проще.

Сегодня здесь наша единственная цель — дожить до весны. Нас больше ничего не волнует. За этой целью нет никакой другой. Утром, выстроившись в очередь на площади переклички, бесконечно ожидая времени выхода на работу, когда каждый порыв ветра пронизывает нашу одежду и пронизывает наши беззащитные тела, и всё вокруг серое, и мы серые; утром, когда ещё темно, мы все всматриваемся в небо на востоке, чтобы увидеть первые признаки потепления, и каждый день мы обсуждаем восход солнца: сегодня немного раньше, чем вчера, сегодня немного теплее, чем вчера, через два месяца, через месяц, холод отступит, и у нас будет на одного врага меньше.

Сегодня впервые солнце ярко и ясно взошло над горизонтом, покрытым грязью. Это польское солнце, холодное, белое и далекое, согревающее лишь кожу, но когда оно вырвалось из последних туманов, по нашей бесцветной толпе пробежал ропот, и когда даже я почувствовал его тепло сквозь одежду, я понял, как люди могут поклоняться солнцу.

« Худшее позади », — сказал Циглер, повернув свои острые плечи к солнцу: «Худшее позади. Рядом с нами группа греков, этих восхитительных и ужасных евреев Салоник, упорных, вороватых, мудрых…» Свирепые и сплоченные, полные решимости жить, такие безжалостные противники в борьбе за жизнь — те греки, которые одержали победу на кухнях и на стройплощадках, которых уважают даже немцы и боятся поляки. Это их третий год в лагере, и никто лучше них не знает, что значит этот лагерь. Они стоят в тесном кругу, плечом к плечу, и поют одну из своих бесконечных песнопений.

Фелисио Грек знает меня. « L'année prochaine à la maison! » — кричит он мне и добавляет: « À la maison par la Cheminée! » Фелисио был в Биркенау. А они продолжают петь и топать ногами в такт, и пьянеют от песен.

Когда мы наконец вышли через главный вход в лагерь, солнце было уже довольно высоко, а небо ясным. В полдень мы увидели горы; на западе, знакомые и неуместные, виднелась колокольня Освенцима (здесь тоже колокольня!), а вокруг — привязанные аэростаты заграждения. Дым от Буны неподвижно витал в холодном воздухе, и виднелся ряд невысоких холмов, покрытых зелеными лесами: и наши сердца сжимаются от боли, потому что мы все знаем, что Биркенау находится там, что наши женщины оказались там, и что скоро и мы окажемся там — но мы не привыкли видеть это.

Впервые мы замечаем, что по обеим сторонам дороги, даже здесь, луга зеленые, потому что без солнца луг словно не зеленый.

Буна — это нечто иное: Буна — это отчаянно и по сути непроницаемая и серая пустыня. Этот огромный клубок железа, бетона, грязи и дыма — отрицание красоты. Ее дороги и здания получили названия, похожие на наши, — цифры или буквы, или же бесчеловечные и зловещие. В ее окрестностях не растет ни травинки, почва пропитана ядовитыми соками угля и нефти, и ничего живого нет, кроме машин и рабов — причем первые живее вторых.

Буна — город размером с сельскую местность; помимо немецких менеджеров и техников, здесь работают сорок тысяч иностранцев, и говорят на пятнадцати-двадцати языках. Все иностранцы живут в разных лагерях, окружающих Буну: лагерь английских военнопленных, лагерь украинских женщин, лагерь французских добровольцев и другие, о которых мы не знаем. Наш лагерь ( Judenlager , Vernichtungslager , Kazett ) сам по себе обеспечивает десять тысяч рабочих мест . Тысяча рабочих, прибывших со всех народов Европы. Мы — рабы рабов, которым все могут отдавать приказы, и наше имя — это число, вытатуированное на нашей руке и вышитое на груди.

Карбидная башня, возвышающаяся посреди Буны, вершина которой редко видна в тумане, была построена нами. Ее кирпичи назывались Ziegel, briques, tegula, cegli, kamenny, mattoni, téglak , и они были скреплены ненавистью, ненавистью и раздором, как Вавилонская башня; и именно так мы ее называем, Babelturm, Bobelturm ; и мы ненавидим ее, как безумную фантазию наших господ о величии, их презрение к Богу и людям, к нам, людям.

И сегодня, как и в древней басне, мы все чувствуем, и сами немцы чувствуют, что над этим дерзким сооружением, построенным на смешении языков и воздвигнутым вопреки небесам, словно каменное проклятие, висит проклятие — не трансцендентное и божественное, а неотъемлемое и историческое.

Как мы объясним, завод в Буне, на котором немцы работали четыре года и где бесчисленное количество из нас страдало и погибло, так и не произвел ни килограмма синтетического каучука.

Но сегодня вечные лужи, на которых дрожит радужная завеса масла, отражают чистое небо. Трубы, балки, котлы, еще холодные после ночных морозов, покрыты росой. Земля, выкопанная из шахт, груды угля, бетонные блоки источают зимнюю влажность в виде легкой дымки.

Сегодня хороший день. Мы оглядываемся вокруг, как слепые, к которым вернулось зрение, и смотрим друг на друга. Никто из нас не видел других на солнечном свете: кто-то улыбается. Если бы не голод!

Человеческая природа такова, что одновременно переживаемые печали и страдания не складываются в единое целое в нашем сознании, а скрываются, меньшее за большим, согласно определенному закону перспективы. Это провидение, позволяющее нам выживать в лагере. И именно поэтому в свободной жизни так часто говорят, что человек никогда не бывает доволен. На самом деле, речь идет не о неспособности человека к состоянию абсолютного счастья, а о постоянно недостаточном знании сложной природы состояния несчастья; так что единое название его главной причины дается всем его причинам, которые многочисленны и расположены иерархически. И когда эта самая непосредственная причина несчастья заканчивается, Мы с горьким удивлением обнаруживаем, что за ним скрывается еще один, а на самом деле целая серия других.

И вот, как только стих холод, который всю зиму казался нашим единственным врагом, мы осознали свой голод, и, повторяя ту же ошибку, сегодня мы говорим: «Если бы не голод!..»

Но как можно представить себе, что ты не голоден? Пиво — это голод: мы сами — голод, живём в состоянии голода.

На другой стороне дороги работает паровой экскаватор. Ковш, подвешенный на тросах, широко раскрывает свои зазубренные челюсти, на мгновение замирает, словно не зная, что выбрать, а затем стремительно бросается на мягкую глинистую почву и жадно её всасывает, в то время как из кабины оператора доставляет удовольствие фырканье густого белого дыма. Затем он снова поднимается, разворачивается на полпути, извергает свой тяжёлый комок земли и начинает всё сначала.

Опираясь на лопаты, мы останавливаемся и завороженно наблюдаем. С каждым глотком его сока наши рты открываются, кадыки подпрыгивают вверх и вниз, жалко выглядывая из-под дряблой кожи. Мы не можем оторвать глаз от зрелища трапезы парового экскаватора.

Сиги семнадцать лет, и он голоднее всех нас, хотя каждый вечер получает немного супа от своего покровителя, который, вероятно, не безразличен к его желаниям. Он начал рассказывать о своем доме в Вене и о матери, но потом переключился на тему еды, и теперь бесконечно говорит о каком-то свадебном обеде и с искренним сожалением вспоминает, что не доел третью тарелку фасолевого супа. И все просят его замолчать, но через десять минут Бела описывает свою венгерскую сельскую местность, кукурузные поля и рецепт приготовления сладкой поленты — с жареными зернами, салом, специями и… и его проклинают, оскорбляют, и кто-то другой начинает описывать…

Как же слаба наша плоть! Я прекрасно понимаю, насколько тщетны эти фантазии о голоде, но я не могу вырваться из общего закона, и перед моими глазами предстает тарелка пасты, которую мы только что приготовили, Ванда, Лучиана, Франко и я, в транзитном лагере в Италии, когда вдруг услышали новость о том, что завтра уезжаем сюда; и мы ели (она была такая вкусная, желтая, сытная), и остановились, идиоты, дураки — если бы мы только знали! А если это повторится… Абсурд. Если что и можно сказать наверняка в этом мире, так это то, что с нами это во второй раз не случится.

Фишер, самый новоприбывший, достает из кармана пакет, тщательно упакованный по-венгерски, а внутри — половина порции хлеба: половина хлеба, оставшегося с утра. Известно, что только старшие поколения хранят хлеб в кармане; никто из нас, стариков, не способен хранить хлеб и часа. Существуют различные теории, объясняющие эту неспособность: хлеб, если его есть понемногу, не переваривается полностью; нервное напряжение, необходимое для того, чтобы сохранить хлеб, не прикасаясь к нему, когда ты голоден, в высшей степени вредно и истощает силы; черствый хлеб быстро теряет свои питательные свойства, поэтому чем быстрее его съедишь, тем он питательнее; Альберто говорит, что голод и хлеб в кармане — это противоположные понятия, которые автоматически взаимно компенсируются и не могут существовать одновременно у одного и того же человека; и большинство справедливо утверждает, что в конце концов, желудок — это самое надежное хранилище от краж и вымогательства. « Moi, on m'a jamais volé mon pain! » — рычит Давид, ударяя себя по пустому желудку, но не может оторвать глаз от Фишера, который медленно и методично жует, «повезло» ему еще и набрать половину порции в десять утра: « Sacré veinard, va! »

Но сегодняшний день счастлив не только из-за солнца: в полдень нас ждет сюрприз. Помимо обычного утреннего пайка, в бараке мы обнаруживаем чудесный пятидесятилитровый чан, почти полный, один из тех, что были на заводской кухне. Темплер смотрит на нас торжествующим взглядом; эта «организация» — его работа.

Темплер — официальный организатор нашего Коммандо: у него невероятно тонкое чутье на суп, который едят мирные жители, как у пчелы на цветы. Наш капо, неплохой капо, дает ему полную свободу действий, и это правильно: Темплер незаметно уходит, следуя по незаметным следам, как ищейка, и возвращается с бесценной новостью о том, что польские рабочие на метанольном заводе, в паре километров отсюда, бросили сорок литров прогорклого супа, или что на запасном пути рядом с заводской кухней без охраны лежит вагон с репой.

Сегодня в казарме пятьдесят литров, а нас пятнадцать, включая капо и форарбайтера . Это значит, что каждый получит по три литра: один литр мы выпьем в полдень, в дополнение к обычному рациону, а за двумя другими будем возвращаться в казарму по очереди в течение дня, и нам будет предоставлен дополнительный пятиминутный перерыв, чтобы подкрепиться.

Чего еще можно желать? Даже наша работа кажется легкой, когда в бараке нас ждут два горячих, густых литра воды. Капо периодически подходит к нам и спрашивает: « Кто еще хочет освежиться? »

Он говорит это не с насмешкой или издевательством, а потому что то, как мы едим стоя, торопливо, обжигая рот и горло, не делая передышек, — это действительно fressen , так едят животные, и уж точно не essen , так едят люди, сидя за столом, торжественно. « Fressen » — это правильное слово, и именно его мы обычно используем.

Мастер Ногалла наблюдает за нами, закрывая глаза на наше отсутствие на работе. У мастера Ногаллы также голодный вид, и, если бы не общественные условности, он, возможно, не отказался бы от литра нашего горячего бульона.

Настала очередь Темплера. По общему мнению, ему разрешили выпить пять литров, взятых со дна кастрюли. Ведь Темплер не только отличный организатор, но и исключительный любитель супа, и обладает уникальной способностью опорожнять кишечник, когда захочет, и в предвкушении обильной трапезы, что и способствует его поразительной вместимости желудка.

Он по праву гордится своим даром, и все, даже мастер Ногалла, знают об этом. В сопровождении всеобщей благодарности благодетель Темплер на несколько мгновений заходит в уборную, выходит оттуда сияющий и готовый, и среди всеобщего ликования готовится насладиться плодами своего труда: « Ну, Темплер, у тебя достаточно места для супа? »

На закате звучит сирена «Файерабенда » , возвещая об окончании работы; и, поскольку мы все сыты, по крайней мере на несколько часов, ссоры не возникают, мы чувствуем себя хорошо, у капо нет желания нас ударить, и мы можем думать о своих матерях и женах, чего обычно не бывает. На несколько часов мы можем быть несчастными, как свободные люди.

OceanofPDF.com


Эта сторона добра и зла

У нас была непреодолимая склонность видеть в каждом событии символ и знак. Семьдесят дней мы ждали « Wäschetauschen» — церемонии смены одежды, и упорно ходил слух, что одежды для обмена не хватает, потому что по мере продвижения фронта немцам стало невозможно доставлять новые эшелоны в Освенцим, и «следовательно» освобождение было близко. В то же время распространялась и противоположная интерпретация: задержка со сменой одежды была верным признаком приближающейся полной ликвидации лагеря. Вместо этого смена одежды состоялась, и, как обычно, руководство лагеря позаботилось о том, чтобы она произошла неожиданно и сразу во всех бараках.

Следует понимать, что в лагере ткань — редкость и большая ценность, и единственный способ раздобыть тряпку, чтобы высморкаться, или подкладку для обуви — это, по сути, отрезать кусок рубашки в момент обмена. Если у рубашки длинные рукава, их отрезают; если нет, приходится довольствоваться куском от подола или распороть одну из многочисленных заплаток. Но в любом случае требуется время, чтобы раздобыть иголку и нитку и выполнить операцию с некоторым мастерством, чтобы повреждение не было слишком заметным в момент сдачи рубашки. Грязная, изношенная одежда собирается вместе и передается в лагерную швейную мастерскую, где ее быстро зашивают, а оттуда она отправляется на дезинфекцию паром (не стирается!), а затем распределяется повторно; отсюда и необходимость изготовления Обмен должен быть максимально неожиданным, чтобы защитить использованную одежду от вышеуказанных повреждений.

Но, как это всегда бывает, не удалось удержаться от проницательного взгляда, проникшего под брезент телеги, когда та уезжала после дезинфекции, так что через несколько минут в лагере поняли, что скоро будет раздача грязных вещей , и, кроме того, что на этот раз там были новые рубашки из колонны венгров, прибывшей тремя днями ранее.

Эта новость имела немедленные последствия. Все, кто незаконно владел подержанными рубашками, крадеными или приобретенными организованным путем, или даже честно купленными на хлеб в качестве защиты от холода или как вложение капитала в момент процветания, немедленно бросились на рынок, надеясь успеть обменять свои запасные рубашки на продукты питания до того, как наплыв новых рубашек или неизбежность их появления необратимо обесценят этот товар.

Рынок всегда очень оживлённый. Хотя любой обмен (фактически, любая форма владения) строго запрещен, и хотя частые облавы капо или блокировщиков периодически уничтожают торговцев, покупателей и любопытных, тем не менее северо-восточный угол лагеря (примечательно, что это угол, наиболее удалённый от казарм СС) постоянно занят шумной толпой: летом — под открытым небом, зимой — в прачечной, как только отряды возвращаются с работы.

Здесь десятки заключенных, доведенных до отчаяния голодом, бродят вокруг с приоткрытыми губами и блестящими глазами, привлеченные ложным инстинктом, ведущим к выставленному товару, который усиливает гнетущее чувство в желудке и усиливает слюноотделение. В лучшем случае у них есть жалкая половина пайка хлеба, которую они с трудом копили с утра в глупой надежде на выгодную сделку с каким-нибудь наивным человеком, не знающим текущих цен. Некоторые с диким терпением приобретают литр супа вместе со своей половиной пайка, из которого, отойдя от толпы, методично выковыривают несколько лежащих на дне кусочков картофеля; после этого они обменивают его на хлеб, а хлеб — на еще один литр, чтобы его довести до готовности, и так далее, пока их нервы не истощатся, или пока какая-нибудь жертва, застав их на месте преступления, не преподаст им суровый урок, разоблачив их. Под всеобщим насмешкой. Те, кто приходит на рынок продать свою единственную рубашку, принадлежат к тому же виду; они прекрасно знают, что произойдет в следующий раз, когда Капо обнаружит, что они голые под курткой. Капо спросит их, что они сделали со своей рубашкой; это чисто риторический вопрос, формальность, полезная только для начала обмена. Они ответят, что их рубашку украли в прачечной; этот ответ столь же стандартен, и в него не ожидают, что поверят; на самом деле, даже стойкие работники Лагеря знают, что в девяноста девяти случаях из ста те, у кого нет рубашки, продают ее из-за голода, и что в любом случае человек несет ответственность за свою рубашку, потому что она принадлежит Лагерю. Поэтому Капо изобьет их, им выдадут другую рубашку, и рано или поздно они начнут все сначала.

Профессиональные торговцы расположились на рынке, каждый в своем обычном углу; первыми среди них греки, неподвижные и молчаливые, как сфинксы, сидящие на корточках за мисками с густым супом — плодами своего труда, своей организационной работы и своей национальной солидарности. К настоящему времени греков осталось очень мало, но они внесли огромный вклад в облик лагеря и в международный сленг, циркулирующий в обществе. Всем известно, что «caravana» — это миска, а « la comedera es buena » означает, что суп хорош; слово, выражающее общее понятие воровства, — «klepsi-klepsi» , очевидно греческого происхождения. Эти немногие выжившие из еврейской колонии Салоники, со своими двумя языками, испанским и греческим, и многочисленными занятиями, являются хранителями конкретной, мирской, осознанной мудрости, в которой сходятся традиции всех средиземноморских цивилизаций. В лагере эта мудрость трансформировалась в систематическую и научную практику воровства и захвата властных постов, а также в монополию на бартерный рынок. Но это не должно заставлять нас забывать, что их отвращение к неоправданной жестокости, их удивительное осознание сохранения хотя бы потенциального человеческого достоинства, сделали греков самой сплоченной национальной группой в лагере и, в этом отношении, самой цивилизованной.

На рынке можно найти специалистов по кухонным кражам, их куртки раздуты загадочными выпуклостями. В то время как цена на суп практически стабильна (половина порции хлеба за литр), цены на репу, морковь... Качество картофеля крайне изменчиво и во многом зависит, помимо прочих факторов, от усердия и подкупа охранников, дежурящих на складах.

Махорк продается. Махорк — это табак третьего сорта в виде древесной щепы, который официально продается в Кантине в пятидесятиграммовых пакетиках в обмен на «призовые купоны», которые Буна должна раздавать лучшим работникам. Это распределение происходит нерегулярно, с большой скупостью и явной несправедливостью, так что большая часть купонов оказывается либо напрямую, либо через злоупотребление властью в руках капо и видных деятелей; тем не менее, призовые купоны все еще циркулируют на рынке в виде денег, и их стоимость меняется в строгом соответствии с законами классической экономики.

Бывали периоды, когда призовой купон стоил одну порцию хлеба, затем одну с четвертью, даже одну с третью; однажды его цена составляла полторы порции, но затем поставки хлеба из Махорки в Кантин не поступили , так что из-за отсутствия покрытия валюта резко упала до четверти порции. Другой период подъема произошел по необычной причине: смена караула в Женском блоке с прибытием нового контингента крепких польских девушек. Поскольку призовой купон действителен для входа в Женский блок (для преступников и политиков; не для евреев, на которых это ограничение, с другой стороны, не распространяется), заинтересованные стороны активно и быстро захватили рынок: отсюда и переоценка, которая, однако, продлилась недолго.

Среди рядовых рабочих лагеря мало кто ищет «Махорку», чтобы курить её лично; по большей части она покидает лагерь и попадает в руки гражданских рабочих в Буне. Это очень распространённая система комбинаций : рабочий, каким-то образом сохранив паёк хлеба, вкладывает его в «Махорку»; он осторожно связывается с гражданским наркоманом, который покупает «Махорку», расплачиваясь, так сказать, наличными, частью хлеба, превышающей первоначально вложенную сумму. Рабочий съедает излишки, а оставшийся паёк выставляет на рынок. Спекуляции такого рода устанавливают связь между внутренней экономикой лагеря и экономической жизнью внешнего мира: когда распределение табака среди гражданского населения Кракова случайно провалилось, этот факт, пересечение колючей проволоки, отделяющей нас от человеческого общества, имел Это немедленно отразилось на лагере, вызвав заметное повышение цены на рыбу сорта «Маорка» и, следовательно, на призовой купон.

Описанный выше процесс — лишь самый простой; более сложный вариант выглядит следующим образом. Хафтлинг приобретает в обмен на махорку или хлеб, или, возможно, получает в подарок от гражданского лица какую-нибудь отвратительную, рваную, грязную рубашку, которая, однако, должна иметь три отверстия, через которые более или менее могут пройти голова и руки. Пока на ней видны только следы износа, а не искусственные увечья, такой предмет в момент обмена рубашек считается действительным и дает право на обмен; в худшем случае, тот, кто его предъявит, получит соответствующее количество ударов за столь небрежное отношение к уставной одежде.

Следовательно, внутри лагеря нет большой разницы в ценности между рубашкой, достойной этого названия, и лохмотьем, покрытым заплатками. Описанный выше «Хефтлинг» без труда найдет товарища, владеющего рубашкой, представляющей коммерческую ценность, который не может на ней заработать, поскольку не поддерживает связь с гражданскими рабочими из-за места работы, языкового барьера или врожденной нетрудоспособности; последний удовлетворится небольшим количеством хлеба для обмена, и фактически следующий «Вешетаушен» в некоторой степени восстановит равновесие, распределяя хорошую и плохую одежду совершенно случайным образом. Но первый «Хефтлинг» сможет тайно провезти хорошую рубашку в Буну и продать ее первоначальному (или любому другому) гражданскому за четыре, шесть, даже десять пайков хлеба. Такая высокая прибыль отражает серьезность риска покинуть лагерь в нескольких рубашках или вернуться без них.

Существует множество вариаций на эту тему. Некоторые без колебаний удаляют золотые коронки со своих зубов, чтобы продать их в Буне за хлеб или табак. Но чаще всего такая торговля осуществляется через посредника. Высокопоставленный, то есть недавно прибывший, достаточно измученный голодом и крайней напряженностью жизни в лагере, привлекает внимание низкопоставленного благодаря обилию золотых зубов; низкопоставленный предлагает высокопоставленному три-четыре пайка хлеба в обмен на удаление коронок. Если высокопоставленный соглашается, низкопоставленный платит и отвозит золото в Буну, где, если он поддерживает связь с доверительным управляющим, Заслуживающего доверия гражданина, которого он не боится донести на себя или обмануть, он может гарантированно получить от десяти до двадцати, а то и больше пайков, которые выплачиваются ему постепенно, по одному-два в день. В этой связи стоит отметить, что, в отличие от ситуации в Буне, максимальная сумма любой сделки, заключенной внутри лагеря, составляет четыре пайка хлеба, поскольку практически невозможно заключать кредитные договоры или защитить большее количество хлеба от жадности других или от собственного голода.

Торговля людьми с целью незаконной торговли является характерным элементом трудовых лагерей и, как мы видели, определяет их экономическую жизнь. С другой стороны, это преступление, прямо предусмотренное в лагерных правилах и считающееся равноценным «политическому» преступлению; поэтому оно наказывается с особой строгостью. Рабочее лицо, осужденное за торговлю людьми с целью незаконной торговли , если ему не удается рассчитывать на влиятельную защиту, оказывается в угольных шахтах Гляйвиц III, Янина или Хайдебрек, что означает смерть от истощения в течение нескольких недель. Более того, его сообщник, рабочий-гражданин, также может быть донесен соответствующим немецким властям и приговорен к содержанию в исправительных лагерях на тех же условиях, что и мы, срок, который, насколько мне известно, варьируется от двух недель до восьми месяцев. Рабочих, на которых налагается это наказание, раздевают при поступлении, как и нас, но их личные вещи хранятся в специальном складском помещении. У них нет татуировок, и они сохраняют свои волосы, что делает их легко узнаваемыми, но на протяжении всего периода наказания они подвергаются той же работе и той же дисциплине, что и мы — за исключением, конечно, отбора.

Они работают в отдельных отрядах и не имеют никаких контактов с обычными жителями лагеря. По сути, для них лагерь — это наказание, и если они не умрут от истощения или болезни, то могут рассчитывать на возвращение к людям; если бы они могли общаться с нами, это стало бы проломом в стене, которая делает нас мертвыми для мира, и проблеском тайны, царящей среди свободных людей относительно нашего положения. Для нас же, напротив, лагерь — это не наказание; для нас нет конца, и лагерь — это всего лишь тот вид существования, который нам отведен без временных ограничений в рамках немецкого социального организма.

Одна часть нашего лагеря фактически отведена для гражданских рабочих всех национальностей, которые вынуждены оставаться там на более длительный или короткий срок. Этот период служит искуплением их незаконных связей с Хэфтлинге. Эта часть отделена от остальной части лагеря колючей проволокой и называется E-Lager, а её обитатели — E-Häftlinge. «E» — это инициал Erziehung , что означает «образование».

Все описанные выше сделки основаны на контрабанде материалов, принадлежащих лагерю. Именно поэтому СС так сурово их пресекают: даже золото из наших зубов — их собственность, поскольку рано или поздно, вырванное изо рта живых или мертвых, оно оказывается в их руках. Поэтому естественно, что они делают все возможное, чтобы золото не покинуло лагерь.

Но к кражам как таковым лагерная администрация не питает предубеждений. Это ясно демонстрирует открытое попустительство со стороны СС в отношении контрабанды в обратном направлении.

Здесь все, как правило, проще. Речь идет о краже или получении различных инструментов, утвари, материалов, изделий и т. д., с которыми мы ежедневно сталкиваемся в Буне в ходе нашей работы, о доставке их в лагерь вечером, поиске покупателя и обмене на хлеб или суп. Этот оборот очень интенсивный: в отношении некоторых предметов, хотя они необходимы для нормальной жизни лагеря, этот способ кражи в Буне является единственным и постоянным способом их приобретения. Типичными являются случаи с метлами, краской, электропроводкой, смазкой для обуви. Торговля последним предметом послужит примером.

Как мы уже отмечали, лагерные правила предписывают смазывать и начищать обувь каждое утро, и каждый блокировщик несет ответственность перед СС за соблюдение этого распоряжения всеми солдатами в его бараке. Можно было бы подумать, что каждый барак будет периодически получать смазку для обуви, но это не так; механизм совершенно иной. Прежде всего, следует отметить, что каждый барак получает вечернюю порцию супа, несколько превышающую предписанный нормативный рацион; это дополнительное количество распределяется по усмотрению блокировщика , который сначала раздает его в качестве подарка своим друзьям и подопечным, затем в качестве вознаграждения уборщикам, ночным охранникам, инспекторам по борьбе с вшами и всем остальным высокопоставленным лицам и чиновникам. То, что остается (и каждый сообразительный блокировщик следит за тем , чтобы чего-то всегда хватало), используется именно для этих закупок.

Остальное очевидно. Те Хафтлинге, у которых в Буне есть возможность наполнить свою миску смазкой или машинным маслом (или чем-либо еще: любое черноватое и жирное вещество считается подходящим для этой цели), по возвращении в лагерь вечером систематически обходят бараки, пока не найдут Блокалтестера, у которого нет нужного предмета или который хочет пополнить запасы. Фактически, в каждом бараке обычно есть свой постоянный поставщик, с которым согласована фиксированная ежедневная оплата при условии, что он будет поставлять смазку всякий раз, когда запасы начинают заканчиваться.

Каждый вечер у дверей «Тагесройуме » терпеливо стоят группы продавцов; часами, под дождем или снегом, они оживленно, тихим голосом, обсуждают вопросы, касающиеся колебаний цен и стоимости призового купона. Время от времени кто-то из них отходит от группы, быстро заглядывает на рынок и возвращается с последними новостями.

Помимо уже описанных предметов, в Буне можно найти бесчисленное множество других вещей, которые могут быть полезны Блоку или приветствоваться Блокетестером , или которые могут вызвать интерес или любопытство видных деятелей: лампочки, щетки, обычное или бритвенное мыло, напильники, плоскогубцы, мешки, гвозди. Метиловый спирт продается для приготовления напитков, а газ используется для изготовления примитивных зажигалок, чудес тайного производства барменов.

В этой сложной сети краж и контркраж, подпитываемой скрытой враждебностью между командованием СС и гражданскими властями Буны, Ка-Бе играет первостепенную роль. Ка-Бе — это место наименьшего сопротивления, где легче всего обойти правила и избежать слежки капо. Всем известно, что именно медсестры сами отправляют на рынок по низким ценам одежду и обувь умерших и отобранных, которых увозят голыми в Биркенау; именно медсестры и врачи экспортируют в Буну партию сульфаниламидов, продавая их гражданскому населению в качестве продуктов питания.

Медсестры также получают огромную прибыль от торговли ложками. В лагере новоприбывшим ложки не предоставляют, хотя полужидкий суп без них употреблять нельзя. Ложки изготавливаются в Буне, тайно и в свободное время, компанией Häftlinge, которая работает специалистами в отрядах рабочих по металлу и олову. Эти ложки — грубые и неуклюжие инструменты, выкованные из алюминия, и часто имеют острый край. Эта ложка также служит ножом для нарезки хлеба. Сами производители продают их новоприбывшим: обычная ложка стоит половину хлебной пайки, ложка-нож — три четверти пайка. Теперь действует закон, согласно которому, хотя можно войти в Ка-Бе со своей ложкой, уйти с ней нельзя. Когда выздоравливающих вот-вот выпишут, и прежде чем им выдадут одежду, медсестры конфискуют их ложки и выставляют на продажу на рынке. Добавив ложки выписывающихся пациентов к ложкам умерших и отобранных, медсестры получают прибыль от продажи около пятидесяти ложек каждый день. С другой стороны, выписанные пациенты вынуждены снова начинать работу, изначально испытывая недостаток в виде половины хлебной пайки, выделенной на покупку новой ложки.

Наконец, Ка-Бе является главным покупателем и получателем товаров, украденных в Буне: из супа, предназначенного для Ка-Бе, около двадцати литров ежедневно откладывается в фонд краж для приобретения самых разнообразных товаров у специалистов. Некоторые крадут тонкие резиновые трубки, которые используются в Ка-Бе для клизм и промывания желудка; другие предлагают цветные карандаши и чернила, необходимые для сложной системы бухгалтерского учета Ка-Бе; а также термометры, лабораторную посуду и химикаты, которые исчезают из запасов Буны в карманах Хэфтлинге и находят применение в лазарете в качестве медицинского оборудования.

И я не буду грешить нескромностью, если добавлю, что это была наша с Альберто идея украсть рулоны миллиметровой бумаги с термографов сушильного отделения и предложить их главному врачу Ка-Бе с предложением использовать их в качестве бланков для графиков пульсовой температуры.

В заключение: кражи в Буне, наказуемые гражданскими властями, санкционируются и поощряются СС; кражи в лагере, жестоко подавляемые СС, рассматриваются гражданским населением как обычная операция обмена; кражи среди заключенных обычно наказываются, но наказание одинаково сурово распространяется как на вора, так и на жертву. Теперь мы предлагаем читателю поразмышлять о возможном значении в лагере слов «добро» и «зло», «справедливость» и «несправедливость»; пусть каждый судит, основываясь на описанной картине и приведенных выше примерах, насколько наш обычный моральный мир мог бы сохраниться по эту сторону колючей проволоки.

OceanofPDF.com


Утонувшие и спасенные

То , что мы описали до сих пор и будем продолжать описывать, — это неоднозначная жизнь в лагере. В наше время многие люди жили в таких жестоких условиях, прижатые к дну, но лишь относительно недолго; поэтому мы можем, пожалуй, задаться вопросом, необходимо ли или хорошо ли сохранять память об этом исключительном положении людей.

На этот вопрос мы считаем необходимым ответить утвердительно. Действительно, мы убеждены, что ни один человеческий опыт не лишен смысла и не недостоин анализа, и что фундаментальные ценности, даже если они не всегда позитивны, могут быть выведены из этого особого мира, который мы описываем. Мы хотели бы рассмотреть, как Лагерь был также, и прежде всего, гигантским биологическим и социальным экспериментом.

Пусть тысячи людей, различающихся по возрасту, состоянию, происхождению, языку, культуре и обычаям, будут заключены в колючую проволоку и подвергнуты там обычной, контролируемой жизни, которая будет одинаковой для всех и неудовлетворительной для всех потребностей. Никто не смог бы провести более строгий эксперимент для определения того, что является врожденным, а что приобретенным в поведении человека, сталкивающегося с борьбой за жизнь.

Мы не верим в самый очевидный и простой вывод: что человек в своей основе становится жестоким, эгоистичным и глупым, как только отменяются все цивилизованные институты, и что «Хафтлинг» — это, следовательно, всего лишь человек без комплексов. Мы считаем, скорее, что единственный вывод, который можно сделать, заключается в том, что перед лицом непреодолимой потребности... В условиях физических лишений многие привычки и социальные инстинкты замалчиваются.

Но нам кажется достойным внимания еще один факт: выявляется существование двух особенно четко различимых категорий среди людей — спасенных и утонувших. Другие пары противоположностей (добрый и злой, мудрый и глупый, трусливый и храбрый, невезучий и удачливый) гораздо менее различимы; они кажутся менее врожденными и, прежде всего, допускают более многочисленные и сложные промежуточные градации.

В обычной жизни это разделение гораздо менее очевидно, поскольку там редко случается, чтобы человек потерял себя. Обычно человек не одинок и, в своем взлете или падении, связан с судьбой своих соседей, поэтому для кого-либо приобретение неограниченной власти или падение в результате череды поражений в полную нищету — исключение. Более того, каждый обычно обладает такими духовными, физическими и даже финансовыми ресурсами, что вероятность кораблекрушения, полной несостоятельности перед лицом жизни относительно мала. И затем следует добавить определенный смягчающий эффект, оказываемый законом и моральным чувством, которое составляет самоналоженный закон; ибо страна считается тем более цивилизованной, чем больше мудрость и эффективность ее законов мешают бедному человеку стать слишком бедным, а могущественному — слишком могущественным.

Но в Лагере все иначе: здесь борьба за выживание не прекращается, потому что каждый отчаянно и свирепо одинок. Если какой-нибудь Нулевой Ахтцен пошатнется, ему некому будет протянуть руку помощи; наоборот, кто-нибудь его оттолкнет, потому что никому не выгодно, чтобы каждый день на работу тащился еще один Мусельманн 5. А если кто-то, чудом дикого терпения и хитрости, найдет новый способ избежать самой тяжелой работы, новое искусство, которое принесет ему унцию хлеба, он постарается сохранить свой метод в секрете, и за это его будут ценить и уважать, и он получит от этого исключительную личную выгоду; он станет сильнее и, следовательно, его будут бояться, а тот, кого боятся, по сути, становится кандидатом на выживание.

В истории и в жизни порой прослеживается суровый закон, гласящий: «Кому имеет, тому дано; у кого нет, то отнято». В лагере, где человек одинок и где борьба за жизнь сведена к своему первобытному механизму, этот несправедливый закон открыто действует и признается всеми. Начальники тоже охотно поддерживают контакт с приспособляющимися, с сильными и проницательными, иногда даже по-товарищески, надеясь, возможно, позже извлечь из этого какую-то выгоду. Но не стоит разговаривать с «мусульманами » , с людьми, которые разваливаются на части, потому что вы и так знаете, что они будут жаловаться и рассказывать о том, чем питались дома. Еще менее стоит с ними дружить, потому что у них нет важных связей в лагере, они не получают дополнительных пайков, не работают в прибыльных коммандос и не знают никаких секретных методов организации. И в любом случае ясно, что они лишь проездом, что через несколько недель от них не останется ничего, кроме горсти пепла на каком-нибудь близлежащем поле и отметки в реестре. Хотя их неустанно поглощает и уносит бесчисленная толпа подобных им, они страдают и плетутся в непрозрачном внутреннем одиночестве, и в одиночестве они умирают или исчезают, не оставляя следа ни в чьей памяти.

Результатом этого безжалостного процесса естественного отбора можно считать статистику перемещений населения лагерей. В Освенциме в 1944 году из старых еврейских заключенных (о других мы здесь говорить не будем, поскольку их положение было иным), kleine Nummer , небольшое число, менее 150 000, в живых осталось всего несколько сотен; ни один из них не был обычным узником, прозябающим в обычных коммандос и питающимся обычным паек. Остались только врачи, портные, сапожники, музыканты, повара, молодые привлекательные гомосексуалисты, друзья или соратники, имевшие какое-либо влияние в лагере; особенно безжалостные, энергичные и бесчеловечные личности, назначенные (в результате назначения руководством СС, которое своими решениями показало наличие сатанинского знания о людях) на должности капо, блокировщиков и т. д.; И, наконец, те, кто, не занимая каких-либо должностей, всегда благодаря своей проницательности и энергии успешно организовывал деятельность, получая таким образом, помимо материальных преимуществ и репутации, снисхождение. и уважения со стороны влиятельных людей в лагере. Любой, кто не знает, как стать Организатором , Комбинатором , Выдающимся (какое красноречие эти слова!), вскоре становится Мусельманом . В жизни существует третий путь, и он, по сути, является правилом; в концентрационном лагере третьего пути не существует.

Проще всего сдаться: нужно лишь выполнять все полученные приказы, питаться только пайком, соблюдать дисциплину работы и лагеря. Опыт показал, что таким образом очень редко удавалось прожить больше трех месяцев. Все мусульмане, попавшие в газовые камеры, имеют одну и ту же историю, или, точнее, не имеют истории; они, естественно, шли по нисходящей цепочке, как ручьи, текущие к морю. Попав в лагерь, они были сломлены либо из-за элементарной неспособности, либо из-за несчастья, либо из-за какого-то банального происшествия, прежде чем смогли адаптироваться; они сломлены временем, они начинают учить немецкий язык и распутывать дьявольский клубок законов и запретов только тогда, когда их тело уже начинает давать сбой, и ничто не может спасти их от отбора или смерти от истощения. Их жизнь коротка, но их число бесконечно; Они, мусульмане , утонувшие, составляют основу лагеря, безликая масса, постоянно обновляющаяся и всегда остающаяся неизменной, из нелюдей, которые маршируют и трудятся в молчании, божественная искра внутри них погасла, уже слишком опустошена, чтобы по-настоящему страдать. Не решаешься назвать их живыми; не решаешься назвать их смертью смертью — перед лицом смерти они не боятся, потому что слишком устали, чтобы понять.

Они заполонили мою память своим безликим присутствием, и если бы я мог уместить все зло нашего времени в одном образе, я бы выбрал этот образ, который мне хорошо знаком: истощенный мужчина, с опущенной головой и сгорбленными плечами, на лице и в глазах которого не видно ни следа мысли.

Если у утонувших нет истории, и существует лишь один широкий путь к погибели, то путей к спасению много, они тернисты и невообразимы.

Главный путь, как мы уже говорили, — это Проминенц . Проминенц — это название должностных лиц лагеря, от надзирателя ( Лагеральтестер ) до капо, поваров, медсестер, ночных охранников, даже уборщиков казарм, а также шайсминистера и бадемейстера ( начальников туалетов и душевых). Нас особенно интересуют евреи. Видные деятели, потому что, в то время как остальные автоматически назначались на должности по прибытии в лагерь, в силу своего естественного превосходства евреям приходилось плести интриги и упорно бороться за них.

Выдающиеся еврейские деятели представляют собой печальное и примечательное явление в истории человечества. Настоящие, прошлые и атавистические страдания, переплетаясь с традицией и культивированием враждебности по отношению к чужеземцам, превращают их в чудовищ, отличающихся асоциальностью и бесчувственностью.

Они являются типичным продуктом структуры немецкого лагеря: если нескольким людям, находящимся в рабстве, предлагают привилегированное положение, определенный уровень комфорта и разумную вероятность выживания в обмен на предательство естественной солидарности со своими товарищами, кто-то непременно согласится. Он будет выведен из-под действия общего права и станет неприкасаемым; следовательно, чем больше власти ему будет предоставлено, тем больше ненависти и отвращения он будет вызывать. Когда ему поручат командование группой несчастных, предоставив право распоряжаться их жизнью и смертью, он станет жестоким и тираническим, потому что поймет, что, если он сам окажется недостаточно жестоким, кто-то другой, признанный более подходящим, займет его место. Более того, его неудовлетворенная ненависть к угнетателям необоснованно распространится на угнетенных; и он будет удовлетворен только тогда, когда обрушит на своих подчиненных те же оскорбления, которые получал сверху.

Мы понимаем, что это очень далеко от обычно представляемой картины угнетенных, которые объединены, если не сопротивлением, то, по крайней мере, страданиями. Мы не отрицаем, что это может происходить, когда угнетение не выходит за определенные рамки, или, возможно, когда угнетатель, из-за неопытности или великодушия, терпит или поощряет его. Но мы хотели бы отметить, что в наше время во всех странах, захваченных чужеземным народом, установилось аналогичное состояние соперничества и ненависти среди порабощенных; и это, как и многие другие человеческие черты, можно было бы с грубой силой уловить в лагере.

О нееврейских видных деятелях сказать можно меньше, хотя их было гораздо больше (ни один «арийский» Хафтлинг не оставался без должности, какой бы скромной она ни была). То, что они были глупыми и звероподобными, кажется естественным, если учесть, что большинство из них были обычными преступниками, отобранными из немецких тюрем именно для работы в качестве надзирателей. в лагерях для евреев; и мы утверждаем, что это был очень удачный выбор, потому что мы отказываемся верить, что эти жалкие человеческие экземпляры, которых мы видели за работой, представляли собой типичную выборку не только немцев в целом, но даже немецких заключенных в частности. Сложнее объяснить, как в Освенциме немецкие, польские и русские политические деятели соперничали с обычными заключенными по жестокости. Но хорошо известно, что в Германии ярлык политического преступления применялся также к таким деяниям, как подпольная торговля, незаконные отношения с еврейскими женщинами, кража у партийных чиновников. «Настоящие» политические деятели жили и умирали в других лагерях, имена которых теперь печально известны, в печально известных суровых условиях, которые, однако, во многих аспектах отличались от описанных здесь.

Но, помимо чиновников в строгом смысле этого слова, существовала обширная категория заключенных, изначально не обласканных судьбой, которые боролись за выживание исключительно собственными силами. Приходилось бороться против течения; сражаться каждый день и каждый час с истощением, голодом, холодом и вытекающей из этого инерцией; сопротивляться врагам и не испытывать жалости к соперникам; оттачивать свой ум, развивать терпение, укреплять силу воли. Или же задушить всякое достоинство и убить всякую совесть, выйти на арену как зверь против других зверей, позволить себе руководствоваться теми неожиданными подземными силами, которые поддерживают людей и отдельных людей в жестокие времена. Многочисленные способы мы придумали и применяли на практике, чтобы не умереть: столько, сколько существует человеческих характеров. Все они подразумевали изнурительную борьбу одного против всех, и немалое количество отклонений и компромиссов. Выживание без отказа от какой-либо части собственного нравственного мира — за исключением могущественного и прямого вмешательства судьбы — было достижимо лишь для очень немногих выдающихся личностей, созданных из материала мучеников и святых.

Мы попытаемся показать, сколькими путями можно достичь спасения, рассказав истории Шепшеля, Альфреда Л., Элиаса и Анри.

Шепшель живет в лагере уже четыре года. Он видел гибель десятков тысяч своих соотечественников, начиная с погрома, из-за которого ему пришлось покинуть свою деревню в Галиции. У него была жена, пятеро детей и процветающее дело шорника, но уже давно он привык считать себя всего лишь мешком, который нужно периодически наполнять. Шепшель не очень крепкий и не очень храбрый. или очень злой; он даже не особенно проницателен и никогда не находил способа, который позволил бы ему хоть немного отдохнуть, а вынужден прибегать к мелким, случайным ухищрениям, kombinacje , как их здесь называют.

Время от времени он крадет метлу в Буне и продает ее Блокелюстеру . Когда ему удается отложить немного хлебного капитала, он арендует инструменты у сапожника из Блока, своего соотечественника, и несколько часов работает за свой счет; он умеет делать подтяжки из плетеной электрической проволоки; Сиги рассказывал мне, что видел его во время обеденного перерыва поющим и танцующим перед бараком словацких рабочих, которые иногда вознаграждают его остатками своего супа.

Тем не менее, можно было бы снисходительно относиться к Шепшелю, как к несчастному, в душе которого теперь живет лишь скромное и элементарное желание жить, и который храбро продолжает свою небольшую борьбу, не сдаваясь. Но Шепшель не был исключением, и, когда представилась возможность, он без колебаний приказал подвергнуть порке Мойшля, своего сообщника по краже из кухни, в ошибочной надежде завоевать расположение Блокельтестера и продвинуться на должность мойщика чанов.

История инженера Альфреда Л. показывает, среди прочего, насколько пуст миф об изначальном равенстве людей.

В своей стране Л. был управляющим чрезвычайно важного завода по производству химической продукции, и его имя было (и остается) известно в промышленных кругах по всей Европе. Это был крепкий мужчина лет пятидесяти; я не знаю, как его арестовали, но он попал в лагерь, как и все остальные: голый, одинокий и никому не известный. Когда я его знал, он был очень истощен, но на его лице все еще сохранялись черты дисциплинированной и методичной энергии; в то время его привилегии ограничивались ежедневной уборкой суповой кастрюли польских рабочих; эта работа, которую он каким-то образом получил в качестве своей исключительной монополии, приносила ему полмиски супа в день. Конечно, этого было недостаточно, чтобы утолить голод; тем не менее, никто никогда не слышал от него жалоб. Скорее, те немногие слова, которые он произнес, подразумевали огромные секретные ресурсы, прочную и плодотворную «организацию».

Это подтверждалось его внешним видом. У Л. была «особая манера поведения»: его руки и лицо всегда были идеально чистыми, он обладал редкой способностью к самоограничению, стирая рубашку раз в две недели, не дожидаясь смены, которая происходит раз в два месяца (здесь следует отметить, что стирка рубашки означала поиск мыла, поиск времени, поиск места в переполненной прачечной; приучение к тому, чтобы внимательно следить за мокрой рубашкой, ни на секунду не теряя её из виду, и надевать её, естественно, ещё мокрой, в момент тишины, когда выключают свет); у него была пара деревянных башмаков для душа, и даже его полосатая одежда была на удивление хорошо подогнана под его телосложение, чистая и новая. Л. приобрел, по сути, полный облик Выдающегося человека задолго до того, как им стал; лишь спустя долгое время я узнал, что он смог добиться всего этого показного процветания с невероятной настойчивостью, оплачивая каждое своё приобретение и услугу хлебом из собственного пайка, тем самым наложив на себя режим дополнительных лишений.

Его план был долгосрочным, что тем более примечательно, что он был задуман в среде, где преобладало временное мышление; и Л. осуществлял его со строгой внутренней дисциплиной, без жалости к себе или — что более важно — к товарищам, которые встречались ему на пути. Л. знал, что от того, чтобы считаться влиятельным, до того, чтобы действительно им стать, — всего один шаг, и что везде, и особенно в условиях всеобщего выравнивания лагеря, респектабельный внешний вид — лучшая гарантия уважения. Он очень старался не слиться с массой; он работал с показной самоотдачей, иногда даже увещевая ленивых товарищей убедительным и извиняющимся тоном; он избегал ежедневной борьбы за лучшее место в очереди за супом и был готов каждый день брать первую, заведомо очень жидкую порцию, чтобы блокировщик заметил его дисциплинированность. В целях обеспечения сдержанности в отношениях с товарищами он всегда проявлял максимальную учтивость, совместимую с его абсолютным эгоизмом.

Когда был сформирован Химический Командос, как будет описано далее, Л. понял, что его час настал: ему достаточно было лишь опрятной одежды и истощенного, но чисто выбритого лица среди толпы своих неряшливых и неопрятных коллег, чтобы немедленно убедить и Капо, и Рабочную Службу. Он был одним из действительно спасенных, потенциальным видным деятелем; и поэтому (кому это достанется) его, конечно же, повысили до «специалиста», назначили техническим руководителем Команды и приняли на работу в компанию «Буна» в качестве аналитика в лабораторию отдела стирола. Впоследствии ему было поручено проверять всех новых сотрудников Химической Команды, чтобы оценить их профессиональные способности. Он всегда делал это с предельной тщательностью, особенно в отношении тех, в ком он видел потенциальных будущих соперников.

Я не знаю, чем закончилась его история, но мне кажется весьма вероятным, что ему удалось избежать смерти, и сегодня он по-прежнему живёт своей холодной жизнью, будучи целеустремлённым и безрадостным хозяином.

Элиас Линдзин, 141565, однажды необъяснимым образом попал в Химический Коммандос. Он был карликом, ростом не более пяти футов, но я никогда не видел таких мышц, как у него. Когда он голый, можно увидеть каждую мышцу, переливающуюся под кожей, мощную и подвижную, как у уникального животного; если бы его тело было увеличено без изменения пропорций, оно послужило бы хорошей моделью для Геракла — если, конечно, не смотреть на его голову.

Под кожей головы чрезмерно выступают черепные швы. Череп массивный и производит впечатление металлического или каменного; черная окантовка его бритой головы видна едва ли на ширину пальца над бровями. Нос, подбородок, лоб, скулы твердые и плотные; все лицо похоже на таран, орудие, созданное для ударов. От его тела исходит ощущение звериной силы.

Наблюдать за работой Элиаса – ошеломляющее зрелище; польский мастер , да и немцы, иногда останавливаются, чтобы полюбоваться Элиасом в действии. Для него нет ничего невозможного. Пока мы с трудом несем один мешок цемента, Элиас несет два, потом три, потом четыре – никто не знает, как ему удается удерживать их в равновесии – и, спеша на своих коротких, приземистых ногах, он корчит рожи под тяжестью, смеется, ругается, кричит и поет без остановки, словно у него легкие из бронзы. Несмотря на свои деревянные башмаки, Элиас карабкается по строительным лесам, как обезьяна, и уверенно бегает по балкам, подвешенным над пустотой; он несет по шесть кирпичей за раз, сохраняя равновесие. Он может сделать ложку из куска жести и нож из обрывка стали; он находит сухую бумагу, дрова и уголь повсюду и может развести огонь за несколько мгновений, даже под дождем. Он портной, плотник, сапожник, парикмахер; он может плевать на невероятные расстояния; он поет неприятным басовым голосом польские и идишские песни, которых раньше никто не слышал; он может выпить шесть, восемь, десять литров супа, не вырвав и не заболев диареей, и сразу же после этого снова приступить к работе. Он умеет накачивать себе большой горб между плечами и ходит по бараку, кривоватый и деформированный, крича и декламируя непонятно, к радости видных обитателей лагеря. Я видел, как он дрался с поляком, который был на целую голову выше его, и сбил его с ног ударом черепа в живот, таким же мощным и точным, как выстрел из рогатки. Я никогда не видел его отдыхающим, никогда не видел его спокойным или неподвижным, я никогда не знал его раненым или больным.

О его жизни на свободе никто ничего не знает; в любом случае, чтобы представить Элиаса свободным человеком, требуется глубокое усилие воображения и дедукции. Он говорит только по-польски и на угрюмом, искаженном идише Варшавы; кроме того, невозможно удержать его в связном разговоре. Ему может быть двадцать или сорок лет; обычно он говорит, что ему тридцать три, и у него семнадцать детей — что неудивительно. Он непрерывно говорит на самые разные темы, всегда громким голосом, с ораторским акцентом и резкими жестами безумца, как будто всегда обращается к большой толпе — и, естественно, толпа у него всегда есть. Те, кто понимает его язык, с удовольствием впитывают его декламации, дрожа от смеха; они с энтузиазмом хлопают его по твердой спине, подстрекая продолжать, в то время как он, свирепо и хмурясь, кружится, как дикое животное, в кругу своей аудитории. Обращаясь то к одному, то к другому, он внезапно хватает одного за грудь своей маленькой крючковатой лапкой, неудержимо тянет его вперед, извергает непонятную ругань ему в изумленное лицо, затем отбрасывает его назад, как кусок дерева, и под аплодисменты и смех, подняв руки к небу, словно маленькое пророческое чудовище, продолжает свою яростную, безумную речь.

Слава о нем как об исключительном работнике быстро распространилась, и по абсурдному закону Лагеря с тех пор он практически перестал работать. Различные Мастера обращались к нему напрямую , но только за такими работами, как... Требовались особые навыки и сила. Помимо этого, он нагло и жестоко руководил нашей ежедневной, монотонной работой, часто исчезая в таинственных визитах и приключениях неизвестно в каких укромных уголках стройплощадки, откуда возвращался с большими выпуклостями в карманах и часто с явно полным животом.

Элиас — вор по природе своей, и это совершенно невинно: в этом он проявляет инстинктивную хитрость диких животных. Его никогда не ловят с поличным, потому что он ворует только тогда, когда представляется благоприятная возможность; но когда такая возможность появляется, Элиас ворует так же неизбежно и предсказуемо, как камень, если его отпустить. Помимо того, что его трудно застать врасплох, очевидно, что наказывать его за кражи не имело бы смысла: для него это жизненно важный акт, как дыхание или сон.

Теперь мы можем спросить, кто этот человек, Элиас: безумец ли он, непостижимый и сверхчеловек, случайно оказавшийся в лагере; атавизм ли он, неуместный в нашем современном мире и больше подходящий для первобытных условий лагерной жизни? Или же он, скорее, продукт лагеря, то, кем мы все станем, если не умрем в лагере и если сам лагерь не прекратит свое существование раньше?

Во всех трёх предположениях есть доля правды. Элиас пережил внешнее уничтожение, потому что он физически неуязвим; он сопротивлялся уничтожению изнутри, потому что он безумен. Итак, во-первых, он — выживший: он самый приспособленный, тот тип человека, который лучше всего подходит для такого образа жизни.

Если Элиас обретет свободу, он окажется на окраине человеческого общества, в тюрьме или психиатрической лечебнице. Но здесь, в Лагере, нет преступников и безумцев: нет преступников, потому что нет морального закона, который можно было бы нарушить; нет безумцев, потому что мы лишены свободы воли, поскольку каждое наше действие, в определенное время и в определенном месте, очевидно, единственно возможное.

В лагере Элиас процветает и торжествует. Он хороший работник и хороший организатор, и по этой двойной причине он защищен от отбора и пользуется уважением как руководителей, так и товарищей. Для тех, у кого нет твердых внутренних ресурсов, для тех, кто не может черпать из собственного самосознания силы, необходимые для того, чтобы цепляться за жизнь, единственный путь к спасению ведет к Элиасу: к безумию и к коварному зверству. Все остальные пути — тупики.

Тем не менее, может возникнуть соблазн сделать выводы, а возможно, даже установить правила для нашей повседневной жизни. Разве вокруг нас нет множества Элиасов, более или менее полностью реализованных? Разве мы не видим людей, живущих без цели, лишенных всякой самодисциплины и совести, которые живут не вопреки этим недостаткам, а, подобно Элиасу, именно благодаря им?

Вопрос серьёзный, но обсуждать его дальше мы не будем, поскольку речь идёт о рассказах, происходящих в лагере, в то время как о людях за его пределами уже много написано. Но мы хотели бы добавить одно: Элиас, насколько можно судить со стороны и насколько вообще может иметь значение это слово, был, по всей вероятности, счастливым человеком.

Анри же , напротив, отличается исключительной цивилизованностью и здравомыслием, и обладает целостной и органичной теорией выживания в лагере. Ему всего двадцать два года; он чрезвычайно умён, говорит по-французски, по-немецки, по-английски и по-русски, имеет превосходное научное и классическое образование.

Прошлой зимой в Буне умер его брат, и с того дня Анри разорвал все узы привязанности; он замкнулся в себе, словно в доспехах, и борется за жизнь без отвлечений, используя все ресурсы, которые может извлечь благодаря своему острому уму и утонченному воспитанию. Согласно теории Анри, существует три способа, с помощью которых человек может избежать истребления и при этом остаться достойным звания человека: организация, сострадание и воровство.

Он сам практикует все три метода. Нет лучшего стратега, чем Анри, в манипулировании («культивировании», как он говорит) английскими военнопленными. В его руках они превращаются в настоящих гусей с золотыми яйцами — если, конечно, помнить, что за одну английскую сигарету можно получить достаточно пива, чтобы не голодать целый день. Однажды Анри видели за поеданием настоящего вареного яйца.

Торговля товарами английского происхождения — монополия Анри, и всё это вопрос организации; но его инструмент проникновения, как в отношениях с англичанами, так и с другими, — это сострадание. Анри обладает изящным и слегка андрогинным телом и лицом, напоминающими святого Себастьяна из Содомы: его глаза тёмные и глубокие, у него ещё нет бороды, он двигается с естественной томной элегантностью (хотя при необходимости он может бегать и прыгать, как кошка, (при этом вместимость его желудка едва ли уступает желудку Элиаса). Анри прекрасно осознает свои природные таланты и использует их с хладнокровной компетентностью человека, работающего с научным прибором; результаты удивительны. В основном, это вопрос открытия. Анри обнаружил, что сострадание, будучи первичным и инстинктивным чувством, процветает, если его умело прививать, особенно в примитивных умах дикарей, которые нами командуют, тех самых дикарей, которые без зазрения совести сбивают нас с ног без всякой причины и топчут нас, когда мы уже на земле; и он не упустил из виду огромную практическую важность этого открытия, и на нем он построил свою личную трудовую деятельность.

Подобно наезднику, парализующему крупную волосатую гусеницу и ранящему её в единственном уязвимом ганглионе, Анри с первого взгляда оценивает своего подопечного, своего типа . Он коротко, на соответствующем языке, обращается к нему, и тип покорен: он слушает с возрастающим сочувствием, его трогает судьба этого несчастного молодого человека, и вскоре он начинает приносить результаты.

Нет такого ожесточенного сердца, которое Анри не смог бы пробить, если бы всерьез взялся за дело. В Лагере, да и в Буне, его покровителей чрезвычайно много: английские солдаты, французские, украинские, польские гражданские рабочие; немецкие «политики»; по меньшей мере четыре блокировщика , повар, даже офицер СС. Но его любимое место — Ка-Бе: Анри имеет свободный доступ в Ка-Бе; доктор Цитрон и доктор Вайс — не просто его покровители, они его друзья и принимают его, когда он захочет, и с тем диагнозом, который он пожелает. Это происходит прежде всего непосредственно перед отбором и в периоды самой тяжелой работы: чтобы, как он говорит, «впасть в спячку».

Вполне естественно, что Анри, имея столь влиятельные дружеские связи, редко прибегает к третьему методу — воровству; с другой стороны, конечно, это не та тема, которую он охотно обсуждает.

Разговаривать с Анри в минуты отдыха очень приятно. Это также полезно: в лагере нет ничего, чего бы он не знал и о чем бы он не рассуждал в своей подробной и связной манере. О своих завоеваниях он говорит с вежливой скромностью, как о добыче малой ценности, но охотно отвлекается, чтобы объяснить расчет, который побудил его подойти к Гансу, спросив его о сыне на фронте, и к Отто, показав ему шрамы на голенях.

Разговаривать с Анри полезно и приятно. Иногда чувствуешь тепло и близость; общение, даже привязанность, кажутся возможными. Кажется, что можно уловить печальные, осознанные человеческие глубины его необычной личности. Но в следующее мгновение его печальная улыбка застывает в холодной гримасе, словно отрепетированной перед зеркалом; Анри вежливо извиняется («… у меня есть кое-что, что нужно сделать », «… у меня есть кое-что, что нужно увидеть »), и вот он снова здесь, сосредоточенный на своей охоте и борьбе: жесткий и отстраненный, облаченный в доспехи, враг всех, нечеловечески хитрый и непостижимый, как Змей в Книге Бытия.

Даже после самых сердечных разговоров с Анри у меня всегда оставалось легкое чувство поражения и смутное подозрение, что я, каким-то невольным образом, был для него не человеком, а инструментом в его руках.

Я знаю, что Анри жив сегодня. Я бы многое отдал, чтобы узнать о его жизни на свободе, но я не хочу видеть его снова.


5. Примечание автора: Слово «мюзельман » использовалось, хотя я не знаю почему, старожилами лагеря для обозначения слабых, некомпетентных, тех, кто был обречен на отбор.

OceanofPDF.com


Экзамен по химии

Командо 98, также известное как Химическое командо, должно было представлять собой отряд квалифицированных рабочих.

В день официального объявления о его создании, небольшая группа из пятнадцати членов организации «Хефтлинге» собралась на сером рассвете вокруг нового Капо на площади Переклички.

Это было первое разочарование: он был зелёным треугольником, профессиональным преступником; Рабочая служба не сочла необходимым, чтобы капо Химического командования был химиком. Бессмысленно было тратить силы на вопросы; он бы не ответил, или же ответил бы криками и пинками. С другой стороны, его не очень крепкая внешность и невысокий рост внушали доверие.

Он произнёс короткую речь на вульгарном немецком диалекте, и разочарование подтвердилось. Так вот, химики: ну, это же Алекс, и если они думали, что попали в рай, то ошибались. Во-первых, до начала производства «Коммандо 98» будет не более чем обычным транспортным коммандо, приписанным к складу хлорида магния. Во-вторых, если они, будучи интеллектуалами , воображали, что смогут выставить его, Алекса, рейхсдойчера , то, славящее слово , он им покажет, он им покажет… (и, сжав кулак и вытянув указательный палец, он рассек воздух немецким угрожающим жестом); и, наконец, им не следует воображать что они обманут любого, если человек, не являющийся химиком, выдаст себя за него. Экзамен, да, господа, в ближайшие несколько дней, экзамен по химии перед триумвиратом кафедры полимеризации: доктором Хагеном, доктором Пробстом и доктором инженером Паннвицем.

И на этом, мои господа , достаточно времени потрачено впустую, отряды 96 и 97 уже начали работу, вперед, Марш , и, для начала, тот, кто не будет держаться в строю и шагать в ногу, должен будет с ним разобраться.

Он был капо, как и все остальные капо.

Покинув лагерь, на виду у оркестра и пункта подсчета СС, мы идем впятером, с фуражками в руках, неподвижно опустив руки вдоль тела и напрягая шею; разговаривать запрещено. Затем мы становимся втроем, и можно обменяться несколькими словами под лязг десяти тысяч пар деревянных башмаков.

Кто мои коллеги-химики? Рядом со мной идёт Альберто; он учится на третьем курсе университета, и мы снова умудрились держаться вместе. Третьего человека слева я никогда не видел; он выглядит очень молодым, бледный как воск, и у него номер голландского клуба. Три человека передо мной тоже новенькие. Опасно оглядываться назад — можно сбиться с шага или споткнуться, — но я пытаюсь на мгновение и вижу лицо Исса Клауснера.

Пока мы идём, времени на размышления нет; нужно следить, чтобы не наступить на обувь ковыляющего впереди человека и не позволить, чтобы кто-то сзади наступил нам на обувь, а время от времени встречаются ямы, которые нужно перелезть, масляные лужи, которые нужно объехать. Я знаю, где мы находимся, я уже был здесь со своим предыдущим командиром; это H-штрассе, дорога складов, говорю я Альберто, мы действительно едем на склад хлорида магния, по крайней мере, это не ложь.

Мы прибыли, спускаемся в большой сырой, продуваемый сквозняками подвал; это штаб-квартира Коммандо — Буде, как его здесь называют. Капо делит нас на три отряда: четверо разгружают мешки из товарного вагона, семеро несут их вниз, четверо складывают их на складе. В последних работают Альберто и я, Исс и Голландец.

Наконец-то мы можем говорить, и каждому из нас слова Алекса кажутся безумной мечтой.

С этими нашими пустыми лицами, этими бритыми черепами, этой постыдной одеждой, нам предстоит сдавать экзамен по химии. И, разумеется, он будет на немецком; и нам придётся предстать перед каким-нибудь светловолосым арийским доктором, надеясь, что нам не придётся сморкаться, потому что, возможно, он не будет знать, что у нас нет носовых платков, и объяснить ему это, конечно же, будет невозможно. А с нами будет наш старый приятель голод, и мы едва сможем устоять на ногах, и он, конечно же, почувствует наш запах, к которому мы уже привыкли, но который преследовал нас в первые дни, запах репы и капусты, сырой, варёной и переваренной.

Именно так, подтверждает Клауснер. Но неужели немцам так нужны химики? Или это новый трюк, новая машина для того, чтобы «задушить евреев» ? Осознают ли они гротескный и абсурдный тест, который проводится над нами, над нами, которых уже нет в живых, над нами, которые уже наполовину сошли с ума в мрачном ожидании ничего? Клауснер показывает мне дно своей чаши. Там, где другие вырезали свои номера, а Альберто и я — свои имена, Клауснер написал: « Не ищи понимания » .

Хотя мы думаем об этом всего несколько минут в день, и даже тогда — со странной отстраненностью и безразличием, мы прекрасно понимаем, что в итоге окажемся в процессе отбора. Я знаю, что я не из тех, кто выдерживает испытания, я слишком цивилизован, я все еще слишком много думаю, я изматываю себя на работе. И теперь я также знаю, что выживу, если стану специалистом, и что я стану специалистом, если сдам экзамен по химии.

Сегодня, именно сегодня, сидя за столом и записывая свои мысли, я сам не убежден, что все это действительно произошло.

три дня, три обычных, ничем не примечательных дня, которые тянулись так долго, а потом так быстро прошли, и мы все уже устали верить в экзамен по химии.

От отряда осталось двенадцать человек: трое исчезли, как и все остальные, возможно, скрылись в соседней казарме, а может, и вовсе пропали. Изолированные от мира. Из двенадцати пятеро не были химиками; все пятеро немедленно запросили у Алекса разрешение вернуться в свои прежние коммандос. Им не удалось избежать избиений, но неожиданно, и неизвестно по какому решению, было решено, что они должны остаться в качестве вспомогательных сотрудников Химического коммандос.

Алекс спустился в подвал, где хранился хлорид магния, и позвал нас семерых на экзамен. И вот мы, словно семь неуклюжих цыплят, идем вслед за Алексом по ступеням офиса полимеризации. Мы в вестибюле, и на двери висит латунная табличка с тремя известными именами. Алекс почтительно стучит, снимает кепку и входит. Мы слышим тихий голос. Алекс снова выходит: « Ruhe, jetzt. Warten. » (Теперь ждите в тишине).

Нас это устраивает. Когда мы ждём, время течёт плавно — нет необходимости вмешиваться и двигать его вперёд, — тогда как когда мы работаем, каждая минута проходит через нас с трудом и требует значительных усилий. Мы всегда рады ждать; мы способны ждать часами с полной инерцией, подобной инерции пауков в старой паутине.

Алекс нервничает, он ходит взад-вперед, и мы каждый раз уступаем ему дорогу. Мы тоже чувствуем себя неловко, каждый по-своему; только Менди — нет. Менди — раввин; он родом из Подкарпатской России, из того смешения народов, где каждый говорит как минимум на трех языках, а Менди говорит на семи. Он много чего знает; помимо того, что он раввин, он — воинствующий сионист и лингвист, он был партизаном и имеет юридическое образование; он не химик, но все равно хочет попробовать, он упрямый, смелый, целеустремленный маленький человек.

У Баллы карандаш, и мы все столпились вокруг него. Мы не уверены, умеем ли еще писать, но хотим попробовать.

Kohlenwasserstoffe , Massenwirkungsgesetz. Немецкие названия сложных соединений и законов снова всплывают на поверхность. Я благодарен своему мозгу: я не уделял ему много внимания, и все же он до сих пор так хорошо мне служит.

Вот и Алекс. Я химик. Какое отношение я имею к этому, Алекс? Он встает передо мной, грубо поправляет воротник моего пиджака, снимает с меня кепку и с силой натягивает ее мне на голову, затем отступает назад и, с отвращением глядя на результат, отворачивается, бормоча: « Что за музельманский строй ?» Какое потрепанное приобретение!

Дверь открывается. Три врача решили, что утром будут осматривать шесть кандидатов. Седьмой — нет. Я седьмой, у меня самый высокий номер, мне нужно вернуться на работу. Алекс придет за мной только после обеда. Какая неудача, я даже не смогу поговорить с остальными, чтобы узнать, «какие вопросы будут».

На этот раз действительно моя очередь. На ступеньках Алекс смотрит на меня мрачным взглядом; в каком-то смысле он чувствует себя ответственным за мой жалкий вид. Он недолюбливает меня, потому что я итальянец, потому что я еврей, и потому что из всех нас я больше всего далек от его барачного идеала мужественности. По аналогии, ничего не понимая и гордясь этим невежеством, он демонстрирует глубокое недоверие к моим шансам на экзамене.

Мы вошли. Там только доктор Паннвиц; Алекс, с протянутой рукой, тихо говорит ему: «…итальянец, в лагере всего три месяца, уже наполовину разбит … Он сказал, что он химик …» Но у Алекса, по-видимому, есть сомнения по этому поводу.

Алекса отпускают в нескольких словах и отводят в сторону, а я чувствую себя Эдипом перед Сфинксом. Мои мысли ясны, и я даже в этот момент осознаю, что ставки высоки; и все же меня охватывает безумное желание исчезнуть, избежать испытания.

Паннвиц высокий, худой, светловолосый; у него глаза, волосы и нос, которые должны быть у всех немцев, и он внушительно сидит за богато украшенным столом. Я, Хэфтлинг 174517, стою в его кабинете, который является настоящим кабинетом, сияющим, чистым и аккуратным, и мне кажется, что я оставлю грязное пятно, если прикоснусь к чему-нибудь.

Закончив писать, он поднял глаза и посмотрел на меня.

С того дня я много раз и по-разному размышлял о докторе Паннвице. Я задавался вопросами о его внутреннем мире как человека; о том, чем он занимался вне отдела полимеризации и своей индогерманской совести. Прежде всего, когда я снова стал свободным человеком, я хотел встретиться с ним снова, не из чувства мести, а просто из любопытства к человеческой душе.

Потому что этот взгляд не был прерван между двумя мужчинами; и если бы я знал, как полностью объяснить природу этого взгляда, которым обмениваются, словно через стеклянную стенку аквариума, два существа, обитающие в разных мирах, Я также смог бы объяснить суть того безумия, которое царило в Третьем рейхе.

То, что мы все думали и говорили о немцах, ощущалось в тот момент мгновенно. Мозг, управлявший этими голубыми глазами и ухоженными руками, говорил: «Это нечто передо мной принадлежит к виду, который, очевидно, правильно подавлять. В данном конкретном случае сначала нужно убедиться, что оно не содержит какого-либо полезного элемента». А в моей голове, как семена в пустой тыкве: «Голубые глаза и светлые волосы по сути злы. Никакого общения. Я специалист по горной химии. Я специалист по органическому синтезу. Я специалист…»

И осмотр начался, а в углу Алекс, третий зоологический экземпляр, зевнул и стиснул зубы.

« Wo sind Sie geboren? » Он использует «Sie» , вежливую форму обращения: у доктора инженера Паннвица нет чувства юмора. Черт возьми, он даже не пытается говорить по-немецки более понятно.

«Я получил диплом в Турине в 1941 году с отличием» — и, произнося это, я определенно чувствую, что мне не верят, да и сам я в это не верю; достаточно взглянуть на мои грязные руки, покрытые язвами, на мои тюремные штаны, запачканные грязью. И все же я — это он, выпускник Туринского университета — в самом деле, в этот конкретный момент невозможно сомневаться в моей связи с ним, ибо мой запас знаний по органической химии, даже после столь долгого периода бездействия, неожиданно послушно откликается на просьбу. И более того, это чувство ясного восторга, это волнение, которое я ощущаю, разливаясь по венам, — я узнаю его, это лихорадка экзаменов, моя лихорадка экзаменов , спонтанная мобилизация всех моих логических способностей и всех моих знаний, которой так завидовали мои однокурсники.

Экзамен проходит хорошо. Постепенно я это осознаю, и кажется, что мой рост увеличивается. Теперь он спрашивает меня, о чем была тема моей дипломной работы. Мне приходится прилагать огромные усилия, чтобы вспомнить эту последовательность событий, так глубоко запрятанных в памяти: словно я пытаюсь вспомнить события предыдущего воплощения.

Что-то меня защищает. Мои бедные старые «Измерения диэлектрических постоянных» представляют особый интерес для этого светловолосого арийца с его Безопасное существование: он спрашивает меня, знаю ли я английский, показывает мне учебник Гаттермана, и это тоже абсурдно и невозможно, что здесь, по другую сторону колючей проволоки, может существовать Гаттерман, точно такой же, как тот, которого я изучал в Италии на четвертом курсе, у себя дома.

Теперь всё кончено: волнение, поддерживавшее меня на протяжении всего теста, внезапно сменяется ошеломлением, и, ошеломлённый и онемевший, я смотрю на светлокожую руку, пишущую мою судьбу на чистом листе бумаги непонятными символами.

« Лос, аб! » — Алекс снова появляется на сцене; я снова под его властью. Он приветствует Паннвица, цокая каблуками, и в ответ получает слабый кивок веками. На мгновение я пытаюсь подобрать подходящую прощальную фразу, но тщетно. По-немецки я знаю, как сказать «есть», «работать», «воровать», «умереть»; я также знаю, как сказать «серная кислота», «атмосферное давление» и «коротковолновый генератор»; но я понятия не имею, как обратиться к важному человеку.

И вот мы снова на ступеньках. Алекс стремительно спускается вниз: на нем кожаные туфли, потому что он не еврей, он так же легок на ногах, как дьяволы из Малеболге. Внизу он оборачивается и кисло смотрит на меня, когда я неуверенно и шумно спускаюсь в своих двух огромных, непарных деревянных башмачках, цепляясь за перила, как старик.

Кажется, всё прошло хорошо, но было бы глупо на это полагаться. Я уже достаточно хорошо знаю это пиво, чтобы понимать, что никогда не стоит ничего предугадывать, особенно с оптимизмом. Одно можно сказать наверняка: я провёл день без работы, поэтому сегодня вечером я буду немного меньше голоден, и это конкретное преимущество, которого не стоит отнимать.

Чтобы снова попасть в Буде, нам приходится пересекать пространство, заваленное грудами балок и металлических конструкций. Стальной трос лебедки пересекает наш путь, и Алекс хватается за него, чтобы перелезть: «Доннерветтер» , — он смотрит на свою руку, черную от густой смазки. Тем временем я присоединился к нему. Без ненависти и без презрения Алекс вытирает руку о мое плечо, ладонь и тыльную сторону ладони, чтобы очистить ее; он был бы поражен, невинный зверь Алекс, если бы кто-то сказал ему, что сегодня я сужу его на основании этого поступка, его, Паннвиц и бесчисленных других подобных ему, больших и малых, в Освенциме и повсюду.

OceanofPDF.com


Песнь Улисса

Нас было шестеро, мы чистили и очищали внутреннюю часть подземного газового резервуара; дневной свет проникал к нам только через маленькую дверцу. Это была работа из разряда роскошных, потому что за нами никто не наблюдал; но было холодно и сыро. Порошкообразная ржавчина обжигала веки и покрывала горло и рот привкусом, почти как у крови.

Веревочная лестница, свисающая из люка, начала раскачиваться: кто-то приближался. Дойч потушил сигарету, Голднер разбудил Сиваджана; мы все начали энергично скребет по резонирующей стальной стене.

Это был не форарбайтер , а всего лишь Жан, пиколо нашего коммандос. Жан был студентом из Эльзаса; хотя ему уже было двадцать четыре года, он был самым молодым хафлингом в химическом коммандос. Поэтому ему дали должность пиколо, что означает посыльный/писарь, ответственный за уборку казармы, распределение инструментов, мытье посуды и ведение учета рабочего времени коммандос.

Жан свободно говорил по-французски и по-немецки: как только мы узнали его ботинки на верхней ступеньке лестницы, мы все перестали скребет.

— И еще, Пиколо, был ли gibt es Neues ?

« Qu'est-ce qu'il ya comme супе aujourd'hui ?»

...какое было настроение у капо? И что насчет двадцати пяти ударов плетью, нанесенных Штерну? Какая была погода на улице? Читал ли он газету? Какой запах доносился из гражданской кухни? Который час?

Жан пользовался большой симпатией у Коммандо. Следует отметить, что должность Пиколо представляла собой довольно высокий ранг в иерархии Проминенца : Пиколо (обычно не старше семнадцати лет) не занимается физическим трудом, имеет свободные руки с остатками дневного пайка на дне чана и может весь день находиться у печи. Следовательно, он имеет право на дополнительный полупайк и имеет хорошие шансы стать другом и доверенным лицом Капо, от которого официально получает выброшенную одежду и обувь. Жан был исключительным Пиколо. Он был проницательным и физически крепким, и в то же время мягким и дружелюбным. Хотя он вел свою тайную личную борьбу против лагеря и смерти с упорством и мужеством, он не пренебрегал человеческими отношениями с менее привилегированными товарищами, и все же был настолько умелым и настойчивым, что сумел завоевать доверие Алекса, Капо.

Алекс сдержал все свои обещания. Он показал себя жестоким и ненадежным зверем, облаченным в броню из плотного, невежества и глупости, за исключением его интуитивной и совершенной техники палача. Он никогда не упускал случая продемонстрировать свою гордость за свою чистокровность и зеленый треугольник, и проявлял высокомерное презрение к своим оборванным и голодающим химикам. « Ваши доктора! Ваши умники! » — насмехался он каждый день, наблюдая, как они толпятся вокруг, протягивая миски для раздачи пайка. Он был крайне покладист и услужлив по отношению к гражданским надзирателям, а с СС поддерживал дружеские отношения.

Он явно был запуган журналом учета работы коммандос и ежедневными отчетами о результатах, и именно этот путь выбрал Пиколо, чтобы стать незаменимым. Это была медленная, осторожная и тонкая работа, которую весь коммандос выполнял в течение месяца, затаив дыхание; но в конце концов защита «ежика» была пробита, и Пиколо подтвердил это в своем кабинете, к удовлетворению всех заинтересованных сторон.

Хотя Жан никогда не злоупотреблял своим положением, мы уже убедились, что одно-единственное его слово, произнесенное нужным тоном и в нужный момент, обладало огромной силой; оно уже много раз спасало кого-то из нас от порки или от доноса в СС. Мы с ним дружили всего неделю: познакомились во время необычных событий. Это произошло из-за воздушной тревоги, но, увлекшись бешеной атмосферой пива, мы смогли поприветствовать друг друга лишь мимолетно, в уборных, в прачечной.

Повиснув одной рукой на раскачивающейся лестнице, он указал на меня: « Aujourd'hui c'est Primo qui viendra avec moi chercher la супе ».

Еще накануне это был Штерн, косоглазый трансильванец; теперь же он попал в немилость из-за кражи метел со склада, а Пиколо сумел поддержать мою кандидатуру на должность помощника в « Эссенхолене» , то есть в ежедневной работе по сбору пайков.

Он вылез из машины, и я последовал за ним, моргая от яркого дневного света. На улице было тепло; солнце излучало слабый запах краски и смолы с скользкой земли, который напомнил мне летний пляж моего детства. Пиколо дал мне один из двух деревянных шестов, и мы шли под ясным июньским небом.

Я начала благодарить его, но он остановил меня: в этом не было необходимости. Мы видели Карпаты, покрытые снегом. Я вдохнула свежий воздух, почувствовала необычайную легкость в душе.

« Tu es fou de marcher si vite. On a le temps, tu sais ». Пайки забирали в километре отсюда; нужно было вернуться с котлом весом в пятьдесят килограммов, который несли на двух шестах. Это была довольно утомительная работа, но она означала приятную прогулку без груза и, конечно же, долгожданную возможность приблизиться к кухням.

Мы сбавили темп. Пиколо был опытным. Он ловко выбрал маршрут, чтобы мы совершили длинный круг, пройдя пешком не менее часа, не вызывая подозрений. Мы говорили о наших домах, о Страсбурге и Турине, о прочитанных книгах, об изученном материале, о наших матерях: как все матери похожи друг на друга! Его мать тоже ругала его за то, что он никогда не знал, сколько денег у него в кармане; его мать тоже была бы поражена, если бы знала, что он заработал их, что день за днем он зарабатывает.

Проехал эсэсовец на велосипеде. Это Руди, блокфюрер . Стоп! Внимание! Снимите фуражку! « Sale brute, celui-là.» «Ein ganz gemeiner Hund ». Может ли он одинаково свободно говорить по-французски и по-немецки? Да, это так. Это не имеет значения, он может думать на обоих языках. Он провел месяц в Лигурии, ему нравится Италия, он хотел бы выучить итальянский. Я с удовольствием научу его итальянскому: почему бы не попробовать? Мы можем это сделать. Почему бы не сделать это немедленно, одно лучше другого, важно не терять время, не упускать этот час.

Мимо проходит Лиментани из Рима, волоча ноги по земле и спрятав миску под курткой. Пиколо внимательно прислушивается, улавливает несколько слов из нашего разговора и повторяет их с улыбкой: « Zup-pa, cam-po, ac-qua ».

Шпион Френкель проходит мимо. Ускорь шаг, никогда не знаешь, он творит зло ради самого зла.

...Песнь «Улисса». Кто знает, как и почему она пришла мне на ум. Но у нас нет времени выбирать, до конца часа еще меньше. Если Жан достаточно сообразителен, он поймет. Он поймет — сегодня я чувствую себя способной на многое.

...Кто такой Данте? Что такое «Божественная комедия»? Какое удивительное и необычное ощущение — попытаться кратко объяснить, что такое «Божественная комедия». Как разделена «Адская комедия», каковы ее наказания. Вергилий — это Разум, Беатриче — это Теология.

Жан внимательно слушает, а я начинаю медленно и точно:

Больший рог в этом древнем пламени

начало покачиваться и дрожать, бормоча,

подобно огню, борющемуся на ветру;

Затем он начал махать кончиком своего пламени взад и вперед.

Словно язык, пытавшийся заговорить,

он издал в нашу сторону голос, ответивший: «Когда я ушел…» 6

Здесь я останавливаюсь и пытаюсь перевести. Катастрофа — бедный Данте и бедный французский! Тем не менее, опыт, кажется, предвещает что-то хорошее: Жан восхищается причудливым сравнением, которое демонстрирует язык, и предлагает подходящее слово для перевода слова antica (древний).

А что после «Когда я ушёл»? Ничего. Пустота в памяти. «До того, как Эней дал этому месту название». Ещё одна пустота. В голове всплывает непригодный фрагмент: «ни жалости / к моему старому отцу, ни любви, которую я был должен Пенелопе, / которая бы её обрадовала», разве это правильно?

...но я отправился в открытое море.

Да, в этом я уверен, я могу объяснить это Пиколо, я могу указать, почему «я отправился в путь» — « misi me » — это не « je me mis », это гораздо сильнее и смелее, это разорванная цепь, это преодоление преграды, мы хорошо знаем этот импульс. Глубокое открытое море: Пиколо путешествовал по морю и знает, что это значит. Это когда горизонт смыкается сам с собой, свободный, прямой и простой, и остается только запах моря — сладкие вещи, жестоко далекие.

Мы прибыли на верфь, где работает кабелеукладчик. Инженер Леви, должно быть, здесь. Вот он, над траншеей видна только его голова. Он машет мне рукой, он энергичный человек, я никогда не видел его в подавленном настроении, он никогда не говорит о еде.

«Открытое море», «открытое море» ( mare aperto ), я знаю, что это рифмуется с «покинутый» ( diserto ): «…и с той небольшой компанией тех, кто никогда меня не покидал», но я уже не помню, стоит ли это перед или после. И путешествие тоже, безрассудное путешествие за Геркулесовы столбы, как печально, я должен рассказать об этом прозой: святотатство. Я сохранил только одну строку, но на ней стоит остановиться:

...чтобы люди прислушались и никогда не выходили за рамки...

«Выйти за пределы» ( si metta ): Мне пришлось прийти в бар, чтобы понять, что это то же самое выражение, что и раньше: «Я отправляюсь в путь» ( misi me ). Но я ничего не говорю Жану, не уверен, что это важное замечание. Сколько еще всего можно сказать, а солнце уже высоко, полдень близок. Я спешу, ужасно спешу.

Послушай, Пиколо, открой уши и разум, ты должен понять, ради меня:

Вдумчиво подумайте о семени, из которого вы родились:

вы созданы не для того, чтобы прожить свою жизнь как животные,

а для того, чтобы быть последователями ценности и знания.

Словно я тоже слышу это впервые: как звук трубы, как голос Бога. На мгновение я забываю, кто я и где нахожусь.

Пиколо умоляет меня повторить. Какой же Пиколо добрый, он понимает, что это мне на пользу. Или, может быть, дело в чем-то большем: возможно, несмотря на слабый перевод и банальный, поспешный комментарий, он все-таки понял, что это касается его, что это касается всех трудящихся, и нас в частности; и что это касается нас двоих, которые осмеливаются говорить об этих вещах с поясными столбиками на плечах.

Я воодушевил своих товарищей этой короткой речью.

Встретить это путешествие с таким рвением

...и я пытаюсь, но тщетно, объяснить, сколько всего означает это «стремление». Здесь есть еще один пробел, на этот раз непоправимый. «...свет под луной» или что-то в этом роде; а что было до этого? ...Понятия не имею, keine Ahnung , как здесь говорят. Прости меня, Пиколо, я забыл как минимум четыре терзины .

« Ça ne fait rien, vas-y tout de même » .

И тут перед нами возвышалась гора, темная

от расстояния, и мне показалось, что это

самая высокая гора, которую я когда-либо видел.

Да, да, не «очень высокие», а «самые высокие», 7 последовательное утверждение. А горы, когда видишь их вдали… горы… о, Пиколо, Пиколо, скажи что-нибудь, говори, не дай мне думать о моих горах, которые появятся в вечерних сумерках, когда я буду возвращаться поездом из Милана в Турин!

Достаточно, нужно продолжать, это мысли, которые не произносятся вслух. Пиколо ждет и смотрит на меня.

Я бы отдала сегодняшний суп, лишь бы связать фразу «самый высокий, который я когда-либо видела» с последними строками. Я пытаюсь восстановить смысл по рифмам, закрываю глаза, кусаю пальцы — но всё бесполезно, остальное — тишина. В голове танцуют другие строки: «Разбитая земля породила ветер», нет, это что-то другое. Уже поздно, уже поздно, мы добрались до кухни, мне нужно доесть:

Трижды оно развернуло её вместе со всей мощью воды;

а в четвёртый раз подняло корму

так, что наш нос погрузился глубоко, словно довольный Другой.

Я удерживаю Пиколо, крайне необходимо и срочно, чтобы он выслушал, чтобы он понял это «как угодно Другому», пока не поздно; завтра он или я можем умереть, или мы можем никогда больше не увидеться, я должен сказать ему, я должен объяснить ему о Средневековье, о столь человечном, столь необходимом и в то же время неожиданном анахронизме, и о чем-то еще, чем-то гигантском, что я сам только что увидел, в мгновение ока, возможно, о причине нашей судьбы, о нашем существовании здесь сегодня…

Мы стоим в очереди за супом, среди грязной, оборванной толпы разносчиков супа из других коммандос. Те, кто только что подошел, прижимаются к нам сзади. « Крут унд Рюбен? » — «Крут унд Рюбен ». Официально объявляется, что сегодня суп из капусты и репы: « Шу и навец». — « Капоста и репак ».

Пока море снова не сомкнулось над нами.


6. Ад. Песнь XXVI: 85–90.

7. Alta tanto , not tanto alta .

OceanofPDF.com


События лета

В течение всей весны из Венгрии прибывали конвои; каждый второй заключенный был венгром, и венгерский язык стал вторым языком в лагере после идиша.

В августе 1944 года мы, попавшие в лагерь пять месяцев назад, уже относились к числу старых заключенных. Поэтому мы, члены 98-го отряда, не удивились тому, что данные нам обещания и сданный нами экзамен по химии не принесли результата: ни удивления, ни особой печали. В глубине души мы все испытывали определенный страх перед переменами: «Когда все меняется, оно меняется к худшему» — такова была одна из лагерных пословиц. В целом, опыт бесчисленное количество раз показывал нам тщетность любых предположений: зачем мучить себя попытками заглянуть в будущее, когда ни одно наше действие, ни одно наше слово не могут оказать ни малейшего влияния? Мы были старыми заключенными: наша мудрость заключалась в том, чтобы «не пытаться понять», не представлять будущее, не мучить себя мыслями о том, как и когда все это закончится: не задавать вопросов себе или другим.

Мы сохранили воспоминания о нашей прошлой жизни, но размытые и отстраненные, а значит, глубоко сладкие и печальные, как воспоминания о раннем детстве и обо всем, что уже позади, тогда как для каждого из нас момент поступления в лагерь стал отправной точкой для другой последовательности воспоминаний, близких и острых, постоянно подтверждаемых нынешним опытом, подобно ранам, открывающимся каждый день.

Известия, донесённые на стройплощадке, о высадке союзников в Нормандии, о русском наступлении и о неудачном покушении на жизнь Гитлера, породили бурные, но мимолетные волны надежды. День за днём каждый из нас чувствовал, как угасают его силы, исчезает желание жить, угасает разум; Нормандия и Россия были так далеко, зима так близко, голод и опустошение так ощутимы, а всё остальное так нереально, что казалось невозможным существование какого-либо другого мира и времени, кроме нашего мира грязи и нашего бесплодного и застойного времени, конец которого мы теперь уже не могли себе представить.

Для живущих людей единицы времени всегда имеют ценность, которая возрастает пропорционально силе внутренних ресурсов человека, проживающего их; но для нас часы, дни, месяцы медленно утекали из будущего в прошлое, всегда слишком медленно, бесполезный и излишний материал, от которого мы стремились как можно быстрее избавиться. С окончанием времени, когда дни сменяли друг друга живыми, драгоценными и невосполнимыми, будущее предстало перед нами серым и невыразимым, словно непреодолимая преграда. Для нас история остановилась.

Но в августе 1944 года начались бомбардировки Верхней Силезии, которые продолжались с нерегулярными перерывами и возобновлениями на протяжении всего лета и осени до наступления финального кризиса.

Чудовищные, ничем не сдерживаемые работы по подготовке завода в Буне внезапно прекратились и тут же переросли в бессвязную, безумную и параксическую неразбериху. День, когда должно было начаться производство синтетического каучука, которое казалось неизбежным еще в августе, неоднократно откладывался, пока немцы вообще перестали об этом говорить.

Строительные работы остановились; власть бесчисленных толп рабов была направлена в другое русло и день за днем становилась все более неуправляемой и пассивно враждебной. С каждым налетом возникали новые разрушения, которые нужно было восстанавливать; хрупкое оборудование, кропотливо установленное несколько дней назад, приходилось демонтировать и вывозить; бомбоубежища и защитные стены приходилось спешно возводить, но, как ни парадоксально, они оказывались непрочными и бесполезными при следующем испытании.

Мы думали, что что угодно будет предпочтительнее монотонности одинаковых и неумолимо долгих дней, систематической и упорядоченной нищеты Буны; но мы были вынуждены изменить свое мнение, когда Буна начала разваливаться вокруг нас, словно пораженная проклятием, в котором мы сами чувствовали себя причастными. Нам приходилось потеть среди пыли и дымящихся руин, дрожать, как звери, прижатые к земле гневом самолетов; измученные истощением и жаждой, мы возвращались долгими ветреными вечерами польского лета и обнаруживали лагерь перевернутым вверх дном, без воды, чтобы пить или мыться, без супа для наших пустых желудков, без света, чтобы защитить свой кусок хлеба от чужого голода, или, утром, находить свою обувь и одежду в темном, шумном аду Блока.

В Буне немецкие мирные жители бушевали с яростью уверенного в себе человека, пробудившегося от долгого сна о господстве, увидевшего свою гибель и неспособного понять её. Рейхсдойче из лагеря, включая политических заключенных, также почувствовали в час опасности узы крови и земли. Этот новый факт свел клубок ненависти и непонимания к элементарным понятиям и вновь разделил два лагеря: политические заключенные, наряду с «зелеными треугольниками» и СС, увидели, или им показалось, что они увидели в каждом из нас насмешку над возмездием и мрачную радость мести. В этом они сошлись во мнении, и их ярость удвоилась.

Теперь ни один немец не мог забыть, что мы были по другую сторону: на стороне ужасных сеятелей, которые, словно хозяева, вспахивали немецкое небо высоко над всеми оборонительными сооружениями, искорёживая живой металл их построек и ежедневно принося бойню в их дома, в доселе нетронутые дома немецкого народа.

Что касается нас, то мы были слишком разрушены, чтобы по-настоящему бояться. Немногие, кто еще мог судить и чувствовать справедливо, черпали новые силы и надежду из бомбардировок; те, кого голод еще не поверг в окончательную инерцию, часто пользовались моментами всеобщей паники, чтобы совершать вдвойне безрассудные вылазки на заводские кухни или склады (вдвойне безрассудные потому, что, помимо прямого риска налетов, кража, совершенная в условиях чрезвычайной ситуации, каралась повешением). Но большая часть населения перенесла новую опасность и новые неудобства с неизменными последствиями. Безразличие: это было не сознательное смирение, а вялое оцепенение зверей, прирученных побоями и больше не страдающих от них.

Нам было запрещено входить в бомбоубежища. Когда земля начала дрожать, мы, оглушенные и хромающие, пробирались сквозь едкие пары дымовых шашек к обширным, грязным, стерильным пустошам, огороженным в пределах Буны; там мы лежали неподвижно, свалившись друг на друга, как мертвецы, но все еще ощущая мимолетную сладость покоя наших конечностей. Мы равнодушно смотрели на столбы дыма и огня, вспыхивающие вокруг нас: в моменты передышки, наполненные слабым угрожающим гулом, знакомым каждому европейцу, мы срывали с сильно вытоптанной земли низкорослые листья цикория и дикой ромашки и медленно, молча, жевали их.

Когда тревога стихла, мы вернулись со всех сторон на свои посты, бесчисленное молчаливое стадо, привыкшее к гневу людей и обстоятельств; и продолжили свою работу, столь же ненавистную, как и прежде, теперь еще более очевидно тщетную и бессмысленную.

В этом мире, с каждым днем все сильнее сотрясаемом предчувствием грядущего конца, среди новых ужасов и надежд, и периодов обостренного рабства, мне довелось встретить Лоренцо.

История моих отношений с Лоренцо одновременно длинная и короткая, простая и загадочная: это история времени и ситуации, стертых из всякой современной реальности, и поэтому я не думаю, что ее можно понять иначе, чем так, как мы сегодня понимаем события легенд или древнейшей истории.

В конкретике это мало что значит: итальянский рабочий каждый день в течение шести месяцев приносил мне кусок хлеба и остатки своего пайка; он дал мне свою майку, полную заплаток; он написал от моего имени открытку в Италию и прислал мне ответ. За всё это он не просил и не принимал никакой награды, потому что был добрым и простым человеком и не считал, что за добро нужно получать вознаграждение.

Всё это не должно казаться пустяковым. Мой случай был не единственным; как уже говорилось, у других из нас были различные связи с гражданским населением, и мы получали от них средства к существованию; но они были Отношения иного характера. Наши товарищи говорили о них в той же двусмысленной, полной намёков манере, в которой мужчины мира говорят о своих отношениях с женщинами; то есть как об авантюрах, которыми можно по праву гордиться и которым хочется позавидовать, но которые даже для самых языческих совести всегда остаются на грани дозволенного и честного, так что хвастаться ими неправильно и неприлично. Именно так Хэфтлинги говорят о своих гражданских «защитниках» и «друзьях»: с показной сдержанностью, не называя имён, чтобы не скомпрометировать их, а также, и особенно, чтобы не создавать нежелательных соперников. Самые искусные, профессиональные соблазнители, такие как Анри, вообще о них не говорят; Они окружают свои успехи аурой двусмысленной тайны и ограничиваются намёками и аллюзиями, призванными пробудить в аудитории смутную и тревожную легенду о том, что они пользуются благосклонностью безгранично могущественных и щедрых граждан. И всё это с учётом целенаправленных действий: репутация удачи, как мы уже говорили, оказывается чрезвычайно полезной для любого, кто умеет окружать себя ею.

Репутация соблазнителя, «организованного» человека вызывает и зависть, и презрение, и пренебрежение, и восхищение. Любого, кто позволяет себя увидеть за поеданием «организованной» еды, строго осуждают; он демонстрирует серьезное отсутствие скромности и такта, помимо очевидной глупости. Было бы столь же глупо и дерзко спрашивать: «Кто тебе это дал? Где ты это нашел? Как тебе это удалось?» Такие вопросы задают лишь высокомерные, глупые, неумелые и беспомощные люди, ничего не знающие о правилах лагера; на эти вопросы никто не отвечает, или отвечает: « Verschwinde, Mensch! ” “ Hau' ab ” “ Ucieka ” “ Schiess in den Wind ” “ Va chier ” — короче говоря, одним из тех бесчисленных эквивалентов «Иди к черту», которых так много в лагерном жаргоне.

Есть также те, кто специализируется на сложных и длительных шпионских кампаниях, направленных на выявление гражданского лица или группы гражданских лиц, к которым обращается тот или иной субъект, и кто затем различными способами пытается его вытеснить. Возникают бесконечные споры о приоритетах, которые становятся еще более горькими для проигравшего, зная, что «проверенное» гражданское лицо почти всегда более выгодно и, прежде всего, безопаснее, чем гражданское лицо, впервые вступающее в контакт. с нами. Этот гражданский стоит гораздо больше по очевидным сентиментальным и техническим причинам: он уже знаком с принципами «организации», ее правилами и опасностями, и, более того, он продемонстрировал свою способность преодолевать кастовый барьер.

По сути, для мирных жителей мы – неприкасаемые. Более или менее прямо, со всеми нюансами, лежащими в основе между презрением и жалостью, они считают, что, поскольку мы были обречены на эту жизнь, поскольку мы оказались в таком положении, мы должны быть запятнаны каким-то таинственным, тяжким грехом. Они слышат, как мы говорим на разных языках, которые они не понимают и которые звучат для них гротескно, как животные звуки; они видят в нас низменных рабов, без волос, без чести и без имён, избитых каждый день, с каждым днём всё более униженных, и они никогда не видят в наших глазах проблеска бунта, мира или веры. Они знают нас как воров и ненадёжных, грязных, оборванных и голодающих, и, принимая следствие за причину, они считают нас достойными нашего унижения. Кто мог бы отличить одно наше лицо от другого? Для них мы – Казетт , существительное среднего рода в единственном числе.

Естественно, это не мешает многим из них время от времени бросать нам кусок хлеба или картошку, или давать свои миски после раздачи «Живого супа» на стройплощадке, чтобы мы их очистили и вернули им вымытыми. Они делают это, чтобы избавиться от назойливого голодного взгляда, или из-за мимолетного человечного порыва, или просто из любопытства, наблюдая, как мы со всех сторон бросаемся друг с другом в драку за объедки, яростно и без ограничений, пока самый сильный их не съест, а все остальные, униженные, не уйдут прочь.

Ничего подобного между мной и Лоренцо не происходило. Как бы бессмысленно ни было пытаться объяснить причины, по которым я, среди тысяч других подобных мне, смог выдержать это испытание, я считаю, что обязан Лоренцо тем, что жив сегодня; и не столько за его материальную помощь, сколько за то, что он постоянно напоминал мне своим присутствием, своей естественной и простой добротой, что справедливый мир всё ещё существует вне нашего, нечто и кто-то всё ещё чистый и цельный, не порочный, не дикий, не связанный с ненавистью и страхом: нечто трудноопределимое, отдалённая возможность добра, но ради которой стоило выжить.

Персонажи на этих страницах — не люди. Их человечность погребена, или они сами её погребли, под гнетом насилия, которому подверглись или которое причинили кому-то другому. Злые и глупые эсэсовцы, капо, политические деятели, преступники, видные деятели, большие и малые, вплоть до неотличимых друг от друга рабов-нелегалов — все ступени безумной иерархии, созданной немцами, парадоксальным образом объединены общей внутренней опустошённостью.

Но Лоренцо был человеком; его человечность была чиста и незапятнана, он был вне этого мира отрицания. Благодаря Лоренцо мне удалось не забыть, что я сам — человек.

OceanofPDF.com


Октябрь 1944 года

Мы изо всех сил боролись, чтобы не допустить прихода зимы. Мы цеплялись за теплые часы, с каждым закатом пытались продлить пребывание солнца на небе, но все было напрасно. Вчера вечером солнце безвозвратно скрылось за клубком грязных облаков, дымоходов и проводов, и сегодня зима.

Мы знаем, что это значит, потому что были здесь прошлой зимой; и остальные скоро узнают. Это значит, что в течение этих месяцев, с октября по апрель, семь из десяти из нас умрут. Те, кто не умрет, будут страдать каждую минуту, весь день, каждый день: с утра, до рассвета, до вечерней раздачи супа нам придется постоянно держать мышцы в напряжении, переступать с ноги на ногу, бить себя под мышки от холода. Нам придется тратить хлеб на перчатки и терять часы сна, чтобы починить их, когда они разойдутся. Поскольку мы больше не можем есть на улице, нам придется принимать пищу в бараке, стоя; там у каждого из нас будет всего лишь ширина ладони, и нам запрещено прислоняться к койкам. На руках откроются раны, и чтобы получить повязку, нам придется часами ждать каждый вечер, стоя на снегу и ветру.

Подобно тому, как наш голод не имеет ничего общего с ощущением отсутствия еды, так и наше ощущение холода нуждается в особом слове. Мы говорим «голод», мы говорим «усталость», «страх» и «боль», мы говорим «зима», и это разные вещи. Это свободные слова, созданные и используемые свободными людьми, которые Они жили, в счастье и в страданиях, в своих домах. Если бы Лагеря просуществовали дольше, возник бы новый, суровый язык; и мы чувствуем потребность в этом языке, чтобы выразить, что значит трудиться весь день на ветру, при минусовой температуре, в одной лишь рубашке, трусах, куртке и брюках, чувствуя слабость, голод и осознание приближающегося конца.

Подобно тому, как угасает надежда, сегодня утром пришла зима. Мы поняли это, когда вышли из казармы умыться: звёзд не было, тёмный холодный воздух пах снегом. На Перекличной площади, в утреннем свете, когда мы собрались на работу, никто не говорил. Увидев первые снежинки, мы подумали, что если бы в это же время в прошлом году нам сказали, что нас ждёт ещё одна зима в лагере, мы бы пошли и прикоснулись к электрическому забору; и что даже сейчас мы бы пошли, если бы были логичны, если бы не этот бессмысленный, безумный остаток невыразимой надежды.

Потому что «зима» означает еще одну вещь.

Прошлой весной немцы установили две огромные палатки на открытой площадке в лагере. В течение весны и лета в каждой из них размещалось более тысячи человек: теперь палатки демонтированы, и более двух тысяч человек заполнили наши бараки. Мы, старые пленные, знаем, что немцам не нравятся такие нарушения, и что скоро что-то произойдет, чтобы сократить нашу численность.

Чувствуешь, как приближается отбор. Selekcja : это гибридное латинско-польское слово слышится один, два, много раз, вставляется в иностранные разговоры; сначала мы не можем его различить, затем оно навязывается нашему вниманию и в конце концов начинает нас преследовать.

Сегодня утром поляки говорят « Отбор ». Поляки первыми узнают об этом и, как правило, стараются не распространять эту новость, потому что знать что-то, чего другие еще не знают, всегда может быть полезно. К тому времени, как все понимают, что отбор неизбежен, у них уже есть монополия на немногочисленные возможности избежать его (подкупить какого-нибудь врача или видного деятеля хлебом или табаком; покинуть казарму и отправиться в Ка-Бе или наоборот в нужный момент, чтобы не попасть на отбор).

В последующие дни атмосфера в лагере и на стройплощадке пронизана чувством безысходности : никто ничего определенного не знает, но все говорят об этом, даже польские, итальянские и французские рабочие, которых мы тайком видим на работе. Однако результатом вряд ли можно назвать волну уныния: наш коллективный моральный дух слишком невыразителен и подавлен, чтобы быть нестабильным. Борьба с голодом, холодом и работой оставляет мало места для размышлений, даже для этих размышлений. Каждый реагирует по-своему, но почти никто не проявляет тех качеств, которые могли бы показаться наиболее правдоподобными, потому что наиболее реалистичными — то есть, смирения или отчаяния.

Все, кто может организовать поездку, делают это; но они составляют небольшое меньшинство, потому что избежать отбора очень сложно. Немцы подходят к этим вопросам с большой серьезностью и усердием.

Все, кто не может обеспечить себя материально, ищут защиты другими способами. В уборных, в прачечной мы показываем друг другу грудь, ягодицы, бедра, а наши товарищи успокаивают нас: «Все будет хорошо, на этот раз точно не твоя очередь… ты не Мусельман … скорее моя…», а в свою очередь они спускают штаны и поднимают рубашки.

Никто не откажет другому в этом акте милосердия: никто не настолько уверен в своей участи, чтобы иметь смелость осуждать других. Я нагло солгал старому Вертхаймеру; я сказал ему, что если его спросят, он должен сказать, что ему сорок пять, и что он не должен забывать побриться накануне вечером, даже если это будет стоить ему четверти пайка хлеба; кроме этого, ему нечего бояться, и в любом случае отнюдь не было уверенности, что это отбор в газовую камеру; разве он не слышал, как Блокальтестер говорил , что избранные отправятся в лагерь для выздоравливающих в Яворцно?

Надежды Вертхаймера были абсурдны: на вид ему шестьдесят, у него огромные варикозные вены, он почти перестал замечать голод. Но он лежит на своей кровати, спокойный и тихий, и отвечает всем, кто его спрашивает, моими словами; это девиз лагеря в эти дни. Я сам повторял их точно так же — за исключением деталей — как услышал от Хаима, который находится в лагере уже три года и, будучи сильным и крепким, удивительно уверен в себе; и я ему поверил.

На этом шатком основании я тоже пережил великий отбор октября 1944 года с невообразимым спокойствием. Я был спокоен, потому что я Мне удалось достаточно сильно себя обмануть. Тот факт, что меня не выбрали, почти полностью зависел от случая и не доказывает, что моя вера была обоснованной.

Месье Пинкерт также, априори, осужден: достаточно взглянуть ему в глаза. Он кивает мне и доверительным тоном объясняет, что ему сообщили — источник информации он не может назвать — что на этот раз действительно произошло нечто новое: Святой Престол, через Международный Красный Крест… короче говоря, он лично гарантирует, что и для него, и для меня абсолютно исключена любая опасность; хорошо известно, что в качестве гражданского лица он был атташе в бельгийском посольстве в Варшаве.

Таким образом, даже те дни бдения, которые, судя по рассказам, должны были быть мучительными и выходить за пределы человеческой выносливости, проходят не сильно отличаясь от других дней.

В пивоварнях Lager и Buna дисциплина отнюдь не ослабевает: работа, холод и голод способны полностью поглотить наше внимание.

Сегодня рабочее воскресенье, Arbeitssonntag : мы работаем до 13:00, затем возвращаемся в лагерь, чтобы принять душ, побриться и пройти общий осмотр на наличие кожных заболеваний и вшей. А на стройплощадке, как ни странно, мы все узнали, что отбор будет сегодня.

Новости, как всегда, пришли в окружении противоречивых и подозрительных деталей: отбор в лазарете состоялся сегодня утром; процент составил 7 процентов от всего лагеря, 30, 50 процентов пациентов. В Биркенау дымоход крематория дымит уже десять дней. Нужно освободить место для огромного конвоя, прибывающего из Познанского гетто. Молодые говорят молодым, что выберут всех стариков. Здоровые говорят здоровым, что выберут только больных. Специалистов исключат. Немецких евреев исключат. Небольшое количество людей исключат. Вас выберут. Меня исключат.

Ровно в час дня рабочая площадка пустеет, и в течение двух часов бесконечные серые ряды движутся мимо двух контрольно-пропускных пунктов, где, как обычно, нас пересчитывают, и мимо оркестра, который в течение двух часов без перерыва, как обычно, играет те марши, под которые мы должны синхронизировать свои шаги при входе и выходе.

Кажется, обычный день, из кухонной вытяжки, как обычно, дымит, раздача супа уже началась. Но тут раздается звонок, и в этот момент мы понимаем, что мы на месте.

Потому что этот колокол всегда звонит на рассвете, и тогда он означает «подъём», но когда он звонит днём, это означает «блоксперре» , заключение в бараках, и это происходит во время отбора, чтобы никто не мог сбежать, и чтобы, когда отобранные отправляются в газовую камеру, никто не видел, как они уходят.

О , наш инспектор по блокировке знает своё дело. Он убедился, что мы все вошли, дверь заперта, каждому из нас выдана карточка с номером, именем, профессией, возрастом и гражданством, и он приказал всем раздеться полностью, кроме обуви. Вот так, голые, с карточкой в руке, мы ждём, когда комиссия подойдёт к нашей казарме. Мы в казарме № 48, но никогда не знаешь, начнётся ли она в казарме № 1 или в казарме № 60. В любом случае, мы можем спокойно отдохнуть хотя бы час, и нет причин не забраться под одеяла на койке и не согреться.

Многие уже дремлют, когда шквал приказов, клятв и ударов возвещает о скором прибытии комиссии. Блокелист и его помощники, с кулаками и криками, начиная с конца общежития, загоняют толпу испуганных, обнаженных мужчин вперед и запихивают их в Тагесраум, то есть в кабинет квартирмейстера. Тагесраум — это небольшая комната, семь на четыре метра: когда загон заканчивается, в Тагесраум втискивают теплую, плотную человеческую массу , которая полностью заполняет все углы и оказывает такое давление на деревянные стены, что они скрипят.

Теперь мы все находимся в «Дневном пространстве» , и нет не только времени, но даже места, чтобы бояться. Ощущение теплой плоти, давящей со всех сторон, необычно и не неприятно. Нужно следить за тем, чтобы зажать нос, чтобы дышать, и не смять или не потерять карту в руке.

Блокестрел закрыл соединительную дверь и открыл две другие, ведущие наружу из общежития и тагезера . Здесь, перед этими двумя дверями, стоит арбитр нашей судьбы, офицер СС. Справа от него — Блокестрел , слева — квартирмейстер барака. Каждый из нас, выходя голым из тагезера на холодный октябрьский воздух , должен пробежать несколько шагов между двумя дверями, перед тремя мужчинами, передать карточку офицеру СС и вернуться через дверь общежития. Офицер СС за долю секунды между двумя последовательными проходами, бросив взгляд вперед и назад, решает нашу судьбу и, в свою очередь, передает карточку человеку справа или слева от себя, и это вопрос жизни и смерти каждого из нас. За три-четыре минуты барак на двести человек «скончен», а за полдень — весь лагерь на двенадцать тысяч человек.

Застряв в склепе «Дневного пространства» , я постепенно почувствовал, как ослабевает окружающее меня человеческое давление, и вскоре настала моя очередь. Как и все остальные, я прошел мимо быстрым и эластичным шагом, стараясь держать голову высоко, грудь вперед и мышцы напряженными и заметными. Краем глаза я попытался оглянуться, и мне показалось, что моя карта оказалась справа.

Постепенно возвращаясь в общежитие, нам разрешают одеться. Никто пока точно не знает его судьбы; прежде всего нужно установить, были ли карточки приговоренного выданы справа или слева. Сейчас уже нет смысла щадить чувства друг друга суеверными угрызениями совести. Все толпятся вокруг самого старшего, самого истощенного, самого худощавого ; если их карточки выпали слева, то левая сторона, безусловно, принадлежит приговоренному.

Ещё до окончания отбора мы все знаем, что левая сторона на самом деле была « плохой стороной» (schlechte Seite). Естественно, были некоторые неточности: Рене, например, такой молодой и крепкий, оказался слева; возможно, это из-за того, что он носит очки, возможно, из-за того, что он ходит слегка сутулясь, как близорукий человек, но, скорее всего, это была простая ошибка: Рене прошёл мимо комиссии прямо передо мной, и могла быть ошибка с нашими карточками. Я думаю об этом, обсуждаю это с Альберто, и мы соглашаемся, что эта гипотеза вероятна: я не знаю, что буду думать завтра и позже; сегодня я не испытываю никаких отчётливых эмоций.

Должно быть, такая же ошибка была допущена и с Саттлером, огромным трансильванским крестьянином, который еще двадцать дней назад был дома; Саттлер не знает немецкого, ничего не понял из произошедшего и стоит в углу, чиня рубашку. Может, мне пойти и сказать ему, что рубашка ему больше не нужна?

В этих ошибках нет ничего удивительного: проверка проводится очень быстро и формально, и, в любом случае, для администрации Лагеря важно не то, чтобы избавиться от самых бесполезных заключенных, а то, чтобы быстро создать свободные места в соответствии с установленным процентом.

Отбор в нашем бараке уже закончился, но в остальных он продолжается, поэтому мы по-прежнему заперты. Но поскольку тем временем прибыли чаны с супом, Блокельтестер решает немедленно приступить к раздаче. Отобранным будет выдана двойная порция. Я так и не выяснил, была ли это до смешного благотворительная инициатива Блокельтестера или явный приказ СС, но на самом деле, в течение двух- или трехдневного (а иногда и гораздо более длительного) промежутка между отбором и отправлением, жертвы Освенцима-Моновиц пользовались этой привилегией.

Циглер протягивает свою миску, берет свою обычную порцию и затем с ожиданием ждет. «Что тебе нужно?» — спрашивает Блокелетный инспектор : с его точки зрения, Циглер не имеет права на дополнительную порцию, и он отталкивает его, но Циглер возвращается и смиренно настаивает. Он был слева, все это видели, Блокелетный инспектор может проверить карточки; он имеет право на двойную порцию. Получив ее, он спокойно идет к своей койке поесть.

Теперь каждый из нас занят тем, что соскребает ложкой остатки супа со дна своей тарелки, издавая невнятный металлический лязг, означающий конец дня. Постепенно воцаряется тишина, и затем, со своей койки на верхнем уровне, я вижу и слышу, как старый Кун молится вслух, с кепкой на голове, его туловище сильно раскачивается. Кун благодарит Бога за то, что его не выбрали.

Кун сошёл с ума. Неужели он не видит на соседней койке грека Беппо, которому двадцать лет и которого отправляют в газовую камеру? Послезавтра, и он это знает, и лежит, уставившись на свет, ничего не говоря и даже не думая больше? Разве Кун не знает, что в следующий раз настанет его очередь? Разве Кун не понимает, что то, что произошло сегодня, — это мерзость, которую никакая молитва об искуплении, никакое прощение, никакое искупление со стороны виновных — ничто, что в силах человека сделать, — никогда не сможет исцелить?

Если бы я был Богом, я бы выплюнул молитву Куна на землю.

OceanofPDF.com


Краус

Когда идёт дождь, хочется плакать. Ноябрь, дождь идёт уже десять дней, и земля как дно болота. Всё, что сделано из дерева, пахнет грибами.

Если бы я мог сделать десять шагов влево, я бы укрылся под крышей; мне бы понадобился лишь мешок, чтобы прикрыть плечи, или хотя бы перспектива развести костер, где я мог бы высушиться; или, может быть, сухая тряпка, чтобы подложить под рубашку и спину. От одного взмаха лопаты до другого я думаю об этом и действительно верю, что сухая тряпка принесла бы мне истинное счастье.

Промокнуть сильнее, чем сейчас, невозможно; мне просто нужно стараться двигаться как можно меньше и, прежде всего, не делать никаких новых движений, чтобы никакая другая часть моей кожи не соприкасалась без необходимости с моей промокшей, ледяной одеждой.

К счастью, сегодня безветренно. Странно, как всегда кажется, что нам везёт, как какое-то случайное обстоятельство, возможно, ничтожное, останавливает нас на грани отчаяния и позволяет жить. Идёт дождь, но нет ветра. Или идёт дождь и одновременно дует ветер, но ты знаешь, что сегодня вечером твоя очередь съесть дополнительный суп, и поэтому и сегодня ты находишь в себе силы дожить до вечера. Или дождь, ветер и обычный голод, и тогда ты думаешь, что если бы действительно пришлось, если бы ты действительно чувствовал в сердце только страдание и скуку, как это иногда случается, когда ты действительно, кажется, лежишь на самом дне — ну, даже тогда мы думаем, что в любой момент, если захотим, мы всегда можем подойти и дотронуться до чего-нибудь. Электрический забор или возможность броситься под маневрирующие поезда — и тогда дождь прекратится.

Мы застряли в грязи с самого утра, ноги раздвинуты, ступни не двигаются из вырытых нами ям в вязкой земле, бедра покачиваются при каждом взмахе лопаты. Я на полпути вниз по яме, Краус и Клауснер — на дне, Гунан — надо мной, на уровне земли. Только Гунан может осматриваться, и время от времени он резко предупреждает Крауса о необходимости ускорить шаг или даже отдохнуть, в зависимости от того, кто проходит мимо по дороге. Клауснер орудует киркой, Краус лопатами поднимает землю ко мне, а я постепенно поднимаю ее к Гунану, который складывает ее сбоку. Другие ходят туда-сюда с тачками и куда-то несут землю, которая нам не интересна. Сегодня наш мир — это эта яма грязи.

Краус промахивается, ком грязи взлетает вверх и разлетается по моим коленям. Это не первый раз, когда такое случается, и я предупреждаю его быть осторожным, но без особой надежды: он венгр, плохо понимает немецкий и ни слова не знает по-французски. Он высокий и худой, носит очки, у него странное, маленькое, искривленное лицо; когда он смеется, он выглядит как ребенок, и смеется он часто. Он слишком много и слишком энергично работает: он еще не освоил наше подпольное искусство экономии на всем — дыхании, движении, даже мыслях. Он еще не знает, что лучше быть избитым, потому что от побоев обычно не умирают, а умирают от истощения, причем ужасно, и к тому времени, как это осознаешь, уже слишком поздно. Он все еще думает… О нет, бедный Краус, это не логика, это всего лишь глупая честность мелкого офисного работника, он принес ее с собой и, похоже, думает, что здесь все как за границей, где усердная работа честна и логична, а также выгодна, поскольку, как все говорят, чем больше работаешь, тем больше зарабатываешь и ешь.

— Regardez-moi ça!.. Pas si vite, идиот! — ругается на него сверху Гунан; затем он не забывает перевести на немецкий: « Langsam, du bloder Einer, langsam, verstanden? » Краус может покончить с собой от истощения Если он захочет, но не сегодня, потому что мы работаем в унисон, и темп нашей работы задаёт он.

Вот и сирена карбидного завода, и английские пленные уходят; уже половина четвертого. Потом пройдут украинские девушки, и тогда будет пять, и мы сможем выпрямить спины, и только обратный марш, перекличка и проверка на вшей отделят нас от отдыха.

Настало время сбора, со всех сторон выползают грязевые марионетки, разминают свои скованные конечности, несут инструменты обратно в сараи. Мы осторожно вытаскиваем ноги из ям, чтобы обувь не засосало, и вылезаем, неуверенно и мокрые, чтобы выстроиться в очередь для обратного марша. Zu dreien , по трое. Я попытался встать рядом с Альберто; мы сегодня не работали вместе и хотели спросить друг друга, как всё прошло. Но кто-то ударил меня в живот, и я оказался позади него, смотрите, прямо рядом с Краусом.

И вот мы уходим. Капо суровым голосом отсчитывает время: « Связки, связки, связки »; сначала у нас болят ноги, потом мы постепенно разогреваемся, и нервы успокаиваются. Мы пробежали все минуты этого дня, этого самого дня, который этим утром казался непобедимым и вечным; теперь он мертв и тут же забыт; это уже не день, он не оставил следа ни в чьей памяти. Мы знаем, что завтра будет как сегодня: возможно, дождь пойдет немного больше или немного меньше, или, возможно, вместо копания мы пойдем на завод Carbide и разгрузим кирпичи. Или война может закончиться завтра, или нас всех могут убить, или перевести в другой лагерь, или может произойти одно из тех великих изменений, которые с тех пор, как существует Лагерь, неустанно предсказывались как неизбежные и неизбежные. Но кто может серьезно думать о завтрашнем дне?

Память — удивительный инструмент: сколько я себя помню из лагеря, две строки, написанные давным-давно моим другом, не выходят у меня из головы:

...до одного дня

Теперь говорить «завтра» уже не будет иметь смысла.

Здесь так же. А вы знаете, как сказать «никогда» на лагерном сленге? « Morgen früh », завтра утром.

Сейчас время звеньев , звеньев , звеньев и звеньев , время, когда нельзя сбиваться с ритма. Краус неуклюж, его уже пнул Капо, потому что он не способен держаться в строю. И, боже мой, он начинает жестикулировать и бормотать на ужасном немецком, послушайте, послушайте, он хочет извиниться за лопату грязи, он все еще не понимает, где мы находимся; надо сказать, что венгры — это уникальный народ.

Поддерживать ритм и вести сложный разговор на немецком языке — это слишком сложно. На этот раз я предупреждаю его, что он не в ногу; я смотрю на него и вижу его глаза за каплями дождя на очках — это глаза Крауса.

Затем произошло нечто важное, и об этом стоит рассказать сейчас, возможно, по той же причине, по которой это было важно тогда. Я произнес длинную речь перед Краусом: на плохом немецком, но медленно, разделяя слова и убеждаясь после каждого предложения, что он меня понял.

Я рассказала ему, что мне приснилось, будто я дома, в доме, где я родилась, со своей семьей, сижу, ноги под столом, а на столе много еды, огромное количество еды. Лето, Италия: Неаполь?… да, Неаполь, сейчас не время придираться. И вдруг зазвонил звонок, я встревоженно встала и пошла открывать дверь, и кого же я увидела? Я увидела его, того самого Крауса Пали, у него были волосы, он был чистый и сытый, одет как свободный человек, с буханкой хлеба в руке. Да, двухкилограммовая буханка, еще теплая. Затем: « Сервус, Пали, как дела? » И я, преисполненная радости, пригласила его войти и объяснила родителям, кто он, что он приехал из Будапешта и почему он такой мокрый; потому что он был насквозь мокрый, как и сейчас. Я дал ему еду, питье и хорошую кровать, была ночь, но стояло чудесное тепло, и в одно мгновение мы все высохли (да, потому что я тоже был весь мокрый).

Каким же хорошим парнем, должно быть, был Краус в гражданской жизни: здесь он долго не протянет, это очевидно с первого взгляда, доказуемо, как теорема. Простите, я не знаю венгерского, потому что его эмоции вышли из-под контроля, вылившись в поток нелепых венгерских слов. Я ничего не понимаю, кроме своего имени, но по его торжественным жестам можно сказать, что он дает обещания и пророчествует.

Бедный глупый Краус. Если бы он только знал, что это неправда, что мне ничего о нём не снилось, что он для меня ничто, за исключением короткого мгновения, ничто, как и всё остальное здесь, внизу, кроме внутреннего голода, холода и дождя вокруг.

OceanofPDF.com


Die Drei Leute vom Labor

Сколько месяцев прошло с тех пор, как мы прибыли в лагерь? Сколько с того дня, как меня выписали из Ка-Бе? А с того дня, как я сдала экзамен по химии? И с момента октябрьского отбора?

Мы с Альберто часто задаём себе эти вопросы, а также многие другие. Когда мы прибыли, нас было девяносто шесть человек, нас, итальянцев из конвоя № 174000; до октября дожили только двадцать девять, и из них восемь прошли отбор. Сейчас нас двадцать один, а зима едва началась. Сколько из нас будет в живых в новом году? Сколько, когда придёт весна?

Воздушных налетов не было уже несколько недель; ноябрьский дождь сменился снегом, и снег покрыл руины. Немцы и поляки идут на работу в резиновых сапогах, шерстяных наушниках и стеганых комбинезонах, английские пленные — в своих замечательных куртках с меховой подкладкой. В нашем лагере пальто раздали лишь немногим привилегированным; мы — специализированный отряд, который, теоретически, работает под навесом; поэтому мы остаемся в летней одежде.

Мы химики, поэтому работаем с мешками, содержащими фенилбета-ион. После первых воздушных налетов, в разгар лета, мы очистили склад. Фенилбета-ион проник под нашу одежду, прилип к потным конечностям и разъедал нас, как проказа; кожа с наших лиц отслаивалась большими обожженными пятнами. Затем воздушные налеты на некоторое время прекратились, и мы отнесли мешки обратно на склад. Потом склад снова подвергся обстрелу, и мы положили мешки в... Подвал отдела стирола. Теперь склад отремонтирован, и нам снова приходится складывать там мешки. Едкий запах фенилбета пропитывает нашу единственную одежду и остается с нами днем и ночью, как тень. До сих пор преимущества пребывания в Химическом коммандо ограничивались следующим: остальные получили куртки, а мы нет; остальные носят пятидесятикилограммовые мешки цемента, а мы — шестидесятикилограммовые мешки фенилбета. Как мы можем еще думать об экзамене по химии и иллюзиях того времени? По меньшей мере четыре раза за лето мы слышали разговоры о лаборатории доктора Паннвица в здании 939, и распространился слух, что аналитиков для отдела полимеризации будут выбирать из нас.

Хватит, всё кончено. Это последний акт: началась зима, а вместе с ней и наша последняя битва. Мы больше не можем сомневаться, что она последняя. В какое бы время суток мы ни прислушивались к голосу своего тела или ни опрашивали свои конечности, ответ один и тот же: наши силы не выдержат. Всё вокруг говорит о распаде и конце. Половина здания 939 — груда искорёженного металла и разбитого бетона; из огромных труб, где раньше ревел перегретый пар, теперь свисают деформированные голубые сосульки размером с колонны. Буна молчит, и когда дует попутный ветер, если внимательно прислушаться, можно услышать непрерывный глухой подземный грохот — приближающийся фронт. В лагерь из Лодзинского гетто прибыли триста пленных, переброшенных немцами перед наступлением русских. Они рассказали нам историю легендарного восстания в Варшавском гетто и поведали, как более года назад немцы ликвидировали лагерь в Люблине: четыре пулемета по углам и поджог бараков. Цивилизованный мир никогда об этом не узнает. Когда же настанет наша очередь?

Сегодня утром Капо, как обычно, разделил отряды. Десять человек — хлорид магния; и они уходят, волоча ноги, как можно медленнее, потому что работа с хлоридом магния крайне неприятна; весь день стоишь по щиколотку в холодной, соленой воде, которая пропитывает обувь, одежду и кожу. Капо хватает кирпич и бросает его в группу; те неуклюже уворачиваются, но не ускоряют шаг. Это почти рутина, происходит каждое утро и не всегда означает, что Капо намерен причинить вред.

Четверо из «Шайсхауса » — на свою работу, а четверо, назначенные на строительство нового туалета, уходят. Следует отметить, что с прибытием конвоев из Лодзи и Трансильвании в нашем отряде было более пятидесяти «Хефтлингов», и поэтому таинственный немецкий чиновник, курирующий эти дела, разрешил нам построить « Цвайпл - тцигес Коммандосшхаус» , то есть двухместный туалет, предназначенный для нашего отряда. Мы не остаемся равнодушными к этому знаку отличия, который делает наш отряд одним из немногих, к которым можно похвастаться принадлежностью; но очевидно, что мы потеряем один из самых простых предлогов, чтобы отлынивать от работы и заключать сделки с гражданскими лицами. «Благородство обязывает», — говорит Анри, у которого есть и другие козыри в рукаве.

Двенадцать — за кирпичи. Пять — за мастер Дам. Двое — за цистерны. Сколько отсутствует? Трое отсутствуют. Хомолка ушёл в Ка-Бе сегодня утром, кузнец умер вчера, Франсуа перевёл неизвестно куда и зачем. Подсчёт верен; Капо записывает это и доволен. Осталось только восемнадцать из фенилбета, помимо видных членов Коммандо. И вот происходит неожиданное.

Капо говорит: «Доктор Паннвиц сообщил в Рабочую службу , что для Лаборатории выбраны три Хефтлинга: 169509, Бракиер; 175633, Кандель; 174517, Леви». На мгновение у меня зазвенело в ушах, и Буна закружилась вокруг меня. В Командо 98 три Леви, но Хундерт Виерундзибзиг Фюнф Хундерт Зибцен — это я, в этом нет никаких сомнений. Я один из трех избранных.

Капо оглядывает нас с ног до головы с злобной улыбкой. Бельгиец, румын и итальянец: три Францозена , если коротко. Неужели действительно три Францозена были выбраны для того, чтобы войти в рай Лаборатории?

Многие товарищи поздравляют нас; прежде всего Альберто, с искренней радостью, без тени зависти. Альберто нисколько не винит меня за мою удачу и действительно рад, как из-за нашей дружбы, так и потому, что он тоже от этого выиграет. Фактически, теперь нас связывает очень тесный союз, в рамках которого каждый «организованный» кусок еды делится на две строго равные части. Ему не завидовать мне, ведь он ни надеялся, ни желал попасть в Лабораторию. В его жилах течет слишком свободная кровь: Альберто, этот неукротимый друг, и не подумал бы о том, чтобы остепениться. В рамках системы его инстинкт ведет его в другое место, к иным решениям, к непредвиденному, импровизированному, новому. Без колебаний Альберто предпочитает неопределенность и борьбу «фрилансера» постоянной работе.

меня в кармане квитанция из Arbeitsdienst , на которой написано, что Häftling 174517, как работник квалифицированного профиля, имеет право на новую рубашку и нижнее белье и должен бриться каждую среду.

Разрушенная Буна лежит под первым снегом, безмолвная и окоченевшая, словно огромный труп. Каждый день воют сирены авиакатастрофы ; русские находятся в восьмидесяти километрах. Электростанция не работает, колонны ректификации метанола больше не существуют, три из четырех ацетиленовых газохранилищ взорваны. Заключенные, «спасенные» из всех лагерей восточной Польши, каждый день беспорядочно поступают в наш лагерь; меньшинство отправляется на работу, большинство немедленно уезжает в Биркенау и на Дымоход. Рацион питания еще больше сократили. Ка-Бе переполнен, военнослужащие завезли в лагерь скарлатину, дифтерию и петехиальный тиф.

Но Хэфтлинг 174517 получил повышение до специалиста, имеет право на новую рубашку и нижнее белье и должен бриться каждую среду. Никто не может утверждать, что понимает немцев.

Мы вошли в лабораторию робко, подозрительно и растерянно, словно три диких зверя, пробирающихся в большой город. Какой же чистый и отполированный пол! Это лаборатория, на удивление похожая на любую другую. Три длинных верстака, заставленных сотнями знакомых предметов. Стеклянная посуда, стекающая в углу, прецизионные весы, печь Heraeus, термостат Höppler. Запах заставляет меня вздрогнуть, как удар кнута: слабый ароматический запах лабораторий органической химии. Большая полутемная аудитория в университете, мой четвертый курс, мягкий майский воздух Италии на мгновение предстает перед нами с жестокой силой, а затем тут же исчезает.

Господин Ставинога назначает нам рабочие места. Ставинога — немец. Поляк, еще молодой, с энергичным, но печальным и усталым лицом. Он также доктор наук: не химии, а лингвистики; тем не менее, он заведующий лабораторией. Он неохотно с нами разговаривает, но, кажется, не испытывает неприязни . Он называет нас «месье», что смешно и сбивает с толку.

В лаборатории чудесная температура; термометр показывает 24°C. Мы думаем, что они даже могут заставить нас мыть посуду, подметать пол, носить водородные баллоны — всё что угодно, лишь бы остаться здесь, и проблема зимы будет решена. А если подумать, то даже проблему голода решить не составит труда. Неужели они захотят обыскивать нас каждый день, когда мы будем уходить? И даже если захотят, что будет каждый раз, когда мы попросим разрешения сходить в туалет? Очевидно, нет. А здесь есть мыло, газ, спирт. Я зашью потайной карман в куртке и свяжусь с англичанином, который работает в ремонтной мастерской и торгует газом. Посмотрим, насколько строгий будет надзор: но я уже год провёл в Лагере и знаю, что если захочешь украсть и всерьёз задумаешь это сделать, никакой надзор и никакие обыски не смогут этому помешать.

Похоже, судьба, двигаясь неожиданным путем, устроила так, что мы трое, объект зависти десяти тысяч приговоренных к смерти, не будем страдать от голода и холода этой зимой. Это означает высокую вероятность не заболеть серьезно, избежать обморожения и пройти отбор. В таких условиях те, кто менее опытен в делах лагеря, чем мы, могли бы даже соблазниться надеждой на выживание и мыслью о свободе. Но не мы, мы знаем, как это бывает; это все дар судьбы, которым нужно наслаждаться как можно интенсивнее и сразу; завтрашний день ничем не гарантирован. При первой же разбитой стеклянной посуде, первой ошибке в измерениях, первой невнимательности я вернусь, чтобы чахнуть в снегу и ветру, пока и я не буду готов к походу в «Дымоход». И, кроме того, кто знает, что будет, когда придут русские?

Потому что русские придут. Земля дрожит под ногами днем и ночью; глухой, приглушенный грохот артиллерии теперь беспрепятственно разносится в пустой тишине Буны. В воздухе витает напряжение, решимость. Поляки больше не работают, французы снова ходят с высоко поднятыми головами. Англичане подмигивают нам и украдкой приветствуют знаком «V»: и не всегда украдкой.

Но немцы глухи и слепы, облаченные в броню упрямства и упрямого нежелания что-либо знать. В очередной раз они назначили дату начала производства синтетического каучука: 1 февраля 1945 года. Они строят убежища и окопы, ремонтируют разрушения, возводят здания, воюют, командуют, организуют и убивают. Что еще они могли сделать? Они — немцы. Такое поведение не обдуманно и не преднамеренно, а вытекает из их природы и из выбранной ими судьбы. Они не могли поступить иначе: если ранить тело умирающего человека, рана начнет заживать, даже если все тело умрет в течение суток.

Каждое утро, когда отряды разделены, капо вызывает нас троих в лабораторию раньше всех остальных, die drei Leute vom Labor . В лагере, ночью и утром, меня ничто не отличает от стада, но днем, на работе, я защищен и согрет, и никто меня не бьет; я ворую и продаю мыло и бензин без серьезного риска, и, возможно, получу купон на пару кожаных туфель. Кроме того, можно ли это назвать работой? Работать — значит толкать телеги, носить шпалы, дробить камни, копать землю, голыми руками хвататься за отвратительную ледяную гниль замерзшего железа. Там, где я сижу весь день, у меня есть блокнот и карандаш, и мне даже дали книгу, чтобы освежить в памяти методы анализа. У меня есть ящик, куда я могу положить свою шапку и перчатки, и когда я хочу выйти, мне достаточно сказать господину Ставиноге, который никогда не говорит «нет» и не задает вопросов, если я задерживаюсь; кажется, он страдает физически от разрушения, которое его окружает.

Мои товарищи по Коммандо завидуют мне, и они правы; разве я не должен считать себя довольным? Но утром, как только я спасаюсь от бушующего ветра и переступаю порог Лаборатории, рядом со мной оказывается спутник всех моментов отдыха, Ка-Бе, воскресений, когда мы отдыхаем, — боль воспоминаний, старая яростная мука от ощущения себя снова мужчиной, которая нападает на меня, как собака, в тот момент, когда мое сознание выходит из темноты. Тогда я беру карандаш и блокнот и пишу то, что никогда никому не мог рассказать.

А потом есть женщины. Как давно я не видел женщин? В Буне мы довольно часто встречали украинских и польских работниц в брюках и кожаных куртках, тяжелых и энергичных, как и их мужчины. Летом они были потными и растрепанными, а зимой кутались в толстую одежду. Они работали лопатами и кирками, и у нас не возникало ощущения, что мы работаем рядом с женщинами.

Здесь все по-другому. Столкнувшись с девушками в лаборатории, мы втроем чувствуем, как проваливаемся в землю от стыда и смущения. Мы знаем, как выглядим: мы видим друг друга, и иногда нам удается увидеть собственное отражение в чистом окне. Мы смешны и отвратительны. В понедельник наши головы лысые, а к субботе покрыты короткой светло-коричневой плесенью. У нас опухшие, желтые лица, навсегда отмеченные порезами от торопливого парикмахера, а часто и синяками и онемевшими язвами; наши шеи длинные и узловатые, как у ощипанных цыплят. Наша одежда невероятно грязная, испачканная грязью, жиром и кровью: брюки Кандела доходят только до середины икр, обнажая его костлявые, волосатые лодыжки; моя куртка сползает с плеч, словно с деревянной вешалки. Мы полны блох и часто бесстыдно чешемся; нам приходится с унизительной частотой просить разрешения сходить в туалет. Наши деревянные сабо невыносимо шумят и покрыты слоями грязи и специальной смазки, наслаивающимися друг на друга.

Мы тоже привыкли к своему запаху, а вот девушки – нет, и никогда не упускают случая дать нам его почувствовать. Нас по прибытии в лагерь встречал не обычный запах плохо выстиранного белья, а слабый, сладковатый запах телятины, который неустанно витает в комнатах, кухнях, прачечных и уборных лагеря. Он мгновенно впитывается и никогда не исчезает: «Такие молодые, а уже воняют!» – так мы приветствуем новоприбывших.

Нам эти девушки кажутся существами из другого мира. Помимо фройляйн Личбы, польской кладовщицы, и фрау Майер, секретаря, здесь три молодые немки. У них гладкая, румяная кожа, красивая, яркая, чистая и теплая одежда, длинные, аккуратно уложенные светлые волосы; они говорят с грацией и самообладанием, и вместо того, чтобы поддерживать чистоту и порядок в лаборатории, как им следовало бы, они курят по углам, едят хлеб и пирожки с джемом перед нами, подпиливают ногти, разбивают много стеклянной посуды, а потом пытаются свалить вину на нас; когда они подметают, они подметают нам ноги. Они не разговаривают с нами и морщат носы, когда видят, как мы шаркаем ногами. В лаборатории царили грязь и беспорядок, мы неуклюже и неустойчиво стояли в своих деревянных башмаках. Однажды я попросил фройляйн Личба предоставить мне информацию, и она не ответила, а с раздраженным выражением лица повернулась к Ставиноге и быстро заговорила с ним. Я не понял фразу, но отчетливо различил « Stinkjude », и у меня кровь застыла в жилах. Ставинога сказал мне, что с любыми вопросами о работе мы должны обращаться к нему напрямую.

Эти девушки поют, как и девушки в лабораториях по всему миру, и это глубоко нас огорчает. Они болтают между собой: говорят о нормировании продуктов, о своих парнях, о своих домах, о приближающихся праздниках…

«Ты едешь домой в воскресенье? Нет, не еду, путешествовать так неудобно!»

«Я еду на Рождество. Осталось всего две недели, и снова Рождество; кажется нереальным, год пролетел так быстро!»

...Год пролетел так быстро. В это же время в прошлом году я был свободным человеком: вне закона, но свободным, у меня было имя и семья, у меня был пытливый и неугомонный ум, подвижное и здоровое тело. Я думал о многом далеком: о своей работе, об окончании войны, о добре и зле, о природе вещей и законах, управляющих человеческими действиями; а также о горах, о пении, любви, музыке, поэзии. У меня была огромная, глубоко укоренившаяся, глупая вера в благосклонность судьбы; убивать и умирать казалось мне чем-то чуждым и литературным. Мои дни были счастливыми и печальными, но я одинаково сожалел о них, все они были полны и позитивны; будущее стояло передо мной как великое сокровище. То, что осталось сегодня от жизни того времени, достаточно лишь для того, чтобы я страдал от голода и холода; я даже не жив настолько, чтобы покончить с собой.

Если бы я лучше говорил по-немецки, я мог бы попытаться объяснить все это фрау Майер; но она, конечно, не поняла бы, или, если бы была достаточно умна и порядочна, чтобы понять, она бы не вынесла моего присутствия и убежала бы от меня, как убегает от контакта с неизлечимо больным или приговоренным к смерти. Или, может быть, она дала бы мне купон на пол-литра обычного супа.

Год пролетел так быстро.

OceanofPDF.com


Последний

К этому времени приближается Рождество. Мы с Альберто идем бок о бок в длинном сером строю, наклонившись вперед, чтобы лучше противостоять ветру. Ночь, идет снег; нелегко удержаться на ногах, а еще труднее держаться в ногу и двигаться строем; время от времени кто-то впереди спотыкается и падает в черную грязь, и нам приходится осторожно обходить его и возвращаться на свое место в колонне.

С тех пор, как я работаю в лаборатории, мы с Альберто работаем раздельно, и на обратном пути нам всегда есть о чём поговорить. Обычно это не что-то возвышенное: о работе, о наших товарищах, о хлебе или о холоде. Но вот уже неделю появилось кое-что новое: каждый вечер Лоренцо приносит нам три-четыре литра супа от итальянских гражданских рабочих. Чтобы решить проблему с транспортировкой, нам пришлось раздобыть менушку , как её здесь называют: то есть, обитый цинком горшок, сделанный на заказ, больше похожий на ведро, чем на горшок. Зильберлуст, жестянщик, сделал её для нас из двух кусков желоба в обмен на три пайка хлеба; это великолепный, прочный, вместительный сосуд, имеющий характерную форму неолитического орудия труда.

Во всем лагере лишь у немногих греков есть менушка больше нашей. Помимо материальных преимуществ, это заметно улучшило наше социальное положение. Менушка, подобная нашей, — это свидетельство знатного происхождения, геральдический символ: Анри становится нашим другом и говорит с нами на равных; Л. приобрел отеческий и покровительственный вид; и, Что касается Элиаса, он всегда рядом с нами, и хотя, с одной стороны, он настойчиво шпионит за нами, чтобы раскрыть секрет нашей организации , с другой, он заваливает нас непонятными заявлениями о солидарности и привязанности и оглушает нас потоком фантастических ругательств и клятв на итальянском и французском языках, которые он неизвестно где выучил и которыми, очевидно, хочет нас почтить.

Что касается морального аспекта этой новой ситуации, мы с Альберто вынуждены согласиться, что гордиться особо нечем; но так легко найти оправдания! К тому же, сам факт появления новых тем для разговора — это немаловажное преимущество.

Мы обсуждаем наш план купить вторую менашку , чтобы чередовать её с первой, и тогда нам придётся совершать всего одну вылазку в день в отдалённый уголок лагеря, где сейчас работает Лоренцо. Мы говорим о Лоренцо и о том, как его вознаградить; позже, если мы вернёмся, мы, конечно, сделаем для него всё возможное, но какой смысл об этом говорить? Он так же хорошо, как и мы, знает, насколько маловероятно наше возвращение. Нужно что-то предпринять немедленно; можно попробовать починить ему обувь в сапожной мастерской в нашем лагере, где ремонт бесплатный (это кажется парадоксом, но официально в лагерях смерти всё бесплатно). Альберто попробует: он друг главного сапожника, возможно, нескольких литров супа будет достаточно.

Мы обсуждаем три наших новых проекта и приходим к соглашению, что по очевидным причинам профессиональной тайны нецелесообразно обсуждать их открыто: жаль, это значительно повысило бы наш личный престиж.

Первая идея принадлежит мне. Я знал, что у Блока 44 не хватает метел, и украл одну на стройплощадке; в этом нет ничего необычного. Трудность заключалась в том, как пронести метлу в лагерь на обратном пути, и я решил её, как мне кажется, совершенно оригинальным способом: я разобрал украденную метлу на рукоятку и головку, распилив первую на две части и неся различные части по отдельности в лагерь (две части рукоятки были привязаны к моим бёдрам, внутри штанов), где я собрал её обратно. Для этого мне понадобились кусок жести, молоток и гвозди, чтобы соединить две части дерева. На всё это ушло всего четыре дня.

Вопреки моим опасениям, клиент не только не обесценил мой заказ, но и не снизил его ценность. метлу, но показал ее как диковинку нескольким своим друзьям, которые сделали мне официальный заказ еще на две метлы «той же модели».

Но у Альберто были и другие планы. Во-первых, он завершил операцию «Напильник» и уже дважды успешно её осуществил. Альберто отправляется на инструментальный склад, заказывает напильник и выбирает довольно большой. Кладовщик пишет рядом с его номером «один напильник», и Альберто уходит. Он сразу же идёт к надёжному гражданскому лицу (замечательный пройдоха из Триеста, очень проницательный, который помогает Альберто скорее из любви к делу, чем из корысти или филантропии), и тот без труда обменивает большой напильник на открытом рынке на два маленьких, равной или меньшей стоимости. Альберто возвращает «один напильник» на склад, а другой продаёт.

И вот он только что создал свой шедевр, дерзкое новое сочетание, отличающееся исключительной элегантностью. Следует отметить, что в течение нескольких недель Альберто было поручено особое задание: по утрам на рабочем месте ему выдавали ведро с плоскогубцами, отвертками и несколькими сотнями целлулоидных этикеток разных цветов, которые он должен был прикрепить к специальным кронштейнам, чтобы маркировать многочисленные и длинные трубы для горячей и холодной воды, пара, сжатого воздуха, газа, нафты, вакуума и т. д., которые проходят во всех направлениях по всему цеху полимеризации. Следует также отметить (и это, кажется, не имеет к этому никакого отношения: но разве гениальность не заключается в поиске или создании связей между, казалось бы, несвязанными типами идей?), что для всех нас, Хэфтлинге, душ — это крайне неприятное занятие по разным причинам (вода недостаточная и холодная, или же кипяток, нет раздевалки, нет полотенец и мыла, а во время нашего вынужденного отсутствия нас легко могут ограбить). Поскольку душ обязателен, Блоке требуется система проверки, позволяющая применять санкции к любому, кто его пропускает. Обычно у двери ставится доверенный член Блока, который, подобно Полифему, ощупывает каждого выходящего мужчину, чтобы проверить, мокрый ли он; если мокрый, ему выписывают штраф, а если сухой, то наносят пять ударов дубинкой. Получить хлеб на следующее утро можно только предъявив штраф.

Внимание Альберто было сосредоточено на билетах. В основном это были лишь жалкие клочки бумаги, которые возвращали влажными, мятыми и неузнаваемыми. Альберто знал немцев, и Blockälteste — это все они. Немцы, или воспитанные в Германии: они любят порядок, системы, бюрократию; кроме того, хотя они агрессивные, вспыльчивые грубияны, они по-детски радуются блестящим, разноцветным предметам.

Таким образом, тема сформулирована, и следует ее блестящее развитие. Альберто систематически крал ряд этикеток одного цвета; из каждой он делал три маленьких диска (необходимый инструмент, пробоотборник, я организовал в лаборатории): когда было готово двести дисков, достаточно для одного блока, он отправился к изготовителю блоков и предложил ему свою «специалитет» по безумной цене десяти пайков хлеба, оплаченных в рассрочку. Заказчик с энтузиазмом принял предложение, и теперь у Альберто есть в распоряжении чудесный и модный товар, гарантированно принятый в каждой казарме, по одному цвету на казарму (ни один изготовитель блоков не хочет, чтобы его считали скупым или реакционером). Что еще важнее, ему не нужно беспокоиться о конкурентах, поскольку только он имеет доступ к основному материалу. Разве это не хорошо продумано?

Мы говорим об этом, спотыкаясь, переходя от одной лужи к другой, между чернотой неба и грязью дороги. Мы говорим и идем. Я несу две пустые миски, Альберто — приятную тяжесть полной менушки . Снова музыка оркестра, церемония «Мютцен аб » эффектно завершается перед эсэсовцами; снова «Arbeit Macht Frei» и объявление капо: « Командование 98 , две и шесть заключенных , сила стиммт », шестьдесят два заключенных, число верное. Но колонна не распалась, нас заставили пройти до площади Переклички. Будет ли перекличка? Нет, переклички нет. Мы видели грубый свет прожектора и хорошо знакомый профиль виселицы.

Больше часа отряды продолжали возвращаться, деревянные сабо громко цокали по замерзшему снегу. Когда все коммандос вернулись, оркестр внезапно остановился, и хриплый немецкий голос приказал замолчать. В внезапной тишине раздался другой немецкий голос, который долго и гневно говорил в темный и враждебный воздух. Наконец, приговоренного вывели в яркий свет прожектора.

Вся эта помпезность, эти безжалостные церемонии для нас не новость. С тех пор, как я поступил на службу, я уже присутствовал на тринадцати публичных казнях. в лагере; но в других случаях преступления были обычными: кражи с кухни, саботаж, попытки побега. Сегодня все иначе.

В прошлом месяце один из крематориев в Биркенау был взорван. Никто из нас не знает (и, возможно, никто никогда не узнает), как именно был осуществлен этот подвиг: ходили разговоры о зондеркоммандо, специальном отряде, прикрепленном к газовым камерам и печам, который периодически уничтожается и который тщательно изолируется от остальной части лагеря. Факт остается фактом: в Биркенау несколько сотен человек, беспомощных и измученных рабов, подобных нам, нашли в себе силы действовать, воплотить в жизнь плоды своей ненависти.

Человек, которому сегодня суждено умереть у нас на глазах, так или иначе принимал участие в восстании. Говорят, что он поддерживал связи с повстанцами Биркенау, что он проносил оружие в наш лагерь, что он замышлял одновременный мятеж среди нас. Он умрет сегодня у нас на глазах: и, возможно, немцы не поймут, что эта одинокая смерть, смерть, уготованная ему как человеку, принесет ему славу, а не позор.

В конце речи немца, которую никто не понял, снова раздался прежний хриплый голос: « Habt ihr verstanden? » — Вы поняли?

Кто ответил « Явол »? Все и никто: словно наше проклятое смирение само собой приняло форму, словно оно стало коллективным голосом над нашими головами. Но крик обреченного человека услышали все, он пронзил толстые, древние барьеры инерции и покорности, он поразил живую сущность человека в каждом из нас:

« Kamaraden, ich bin der Letzte! » (Товарищи, я последний!)

Хотелось бы сказать, что среди нас, жалкой толпы, раздался голос, ропот, знак согласия. Но ничего не произошло. Мы стояли, сгорбившись и поседев, опустив головы, и не открывали их, пока немец не приказал нам это сделать. Люк открылся, тело ужасно закорчилось; оркестр снова заиграл, и мы, снова выстроившись в ряд, прошли мимо последних дрожей умирающего человека.

У подножия виселицы эсэсовцы равнодушно смотрят на нас: их работа выполнена, и выполнена хорошо. Теперь могут идти русские: среди нас больше нет сильных мужчин, последний висит над нашими головами, а что касается остальных, то нескольких петель было достаточно. Русские могут Придите: они найдут только нас, покорных, безжизненных, достойных теперь беззащитной смерти, которая нас ожидает.

Уничтожить человека сложно, почти так же сложно, как и создать его: это было нелегко, небыстро, но вам, немцам, это удалось. Вот мы, покорные под вашим взглядом. С нашей стороны вам больше нечего бояться: никаких актов восстания, никаких слов неповиновения, даже осуждающего взгляда.

Альберто и я вернулись в казарму, и мы не могли посмотреть друг другу в глаза. Этот человек, должно быть, был очень выносливым, он, должно быть, был сделан из другого металла, чем мы, если это состояние, сломившее нас, не смогло согнуть его.

Потому что мы тоже сломлены, побеждены: даже если нам удалось адаптироваться, даже если мы наконец научились добывать себе пищу и выдерживать истощение и холод, даже если мы возвращаемся домой.

Мы подняли менашку на койку и разделили её, мы утолили ежедневную ярость голода, и теперь нас угнетает стыд.

OceanofPDF.com


История десяти дней

Мы периодически слышали грохот русских пушек в течение нескольких месяцев, когда 11 января 1945 года я заболел скарлатиной и снова был помещен в Ка-Бе. Инфектионсабтейлунг: то есть, в небольшую комнату, которая на самом деле была очень чистой, с десятью койками в два яруса, шкафом, тремя табуретами и туалетом с ведром для гигиенических нужд. Все это в помещении размером три на пять метров.

Подниматься на верхние койки было сложно, так как лестницы не было; поэтому, когда состояние пациента ухудшалось, его переводили на нижнюю койку.

Когда меня приняли, я был тринадцатым. Из двенадцати остальных четверо — двое французских политических заключенных и двое молодых венгерских евреев — болели скарлатиной; трое — дифтерией, двое — тифом, а один страдал от отвратительного рожистого воспаления лица. У двух других было несколько болезней, и они были невероятно истощены.

У меня была высокая температура. Мне повезло, что у меня была полностью отдельная койка: я лег с облегчением, зная, что имею право на сорок дней изоляции и, следовательно, отдыха, и я верил, что все еще достаточно здоров, чтобы не бояться ни последствий скарлатины, ни отбора.

Благодаря моему уже давно знакомому опыту лагерной жизни мне удалось взять с собой все свои личные вещи: пояс из плетеной электрической проволоки, ложку-нож, иглу с тремя нитками, пять пуговиц и, наконец, восемнадцать кремней, которые я украл из лаборатории. Терпеливо обрезая ножом, из каждого из них можно было сделать три камня. Кремни меньшего размера, как раз подходящего диаметра для обычной зажигалки. Их стоимость оценивалась в шесть или семь буханок хлеба.

Я провела четыре спокойных дня. На улице шел снег и было очень холодно, но в здании было тепло. Мне давали большие дозы сульфаниламидных препаратов, меня мучила сильная тошнота, я почти не могла есть и не хотела разговаривать.

Двое французов, заболевших скарлатиной, были симпатичны. Это были деревенские жители из Вогезов, которые попали в лагерь всего несколько дней назад в составе большого конвоя мирных жителей, захваченных немцами во время отступления из Лотарингии. Старший, которого звали Артур, был невысоким, худым крестьянином. Другой, его сосед по койке, был Шарль, школьный учитель, тридцатидвух лет; вместо ночной рубашки ему дали летнюю майку, которая была до смешного короткой.

На пятый день пришёл цирюльник. Он был греком из Салоник: говорил только на прекрасном испанском, распространенном среди его соотечественников, но понимал несколько слов на всех языках, на которых говорили в лагере. Его звали Аскенази, и он провёл в лагере почти три года. Не знаю, как ему удалось получить должность цирюльника в Ка-Бе: он не говорил ни по-немецки, ни по-польски, и не был чрезмерно жесток. Перед тем как он вошёл, я слышал, как он долго и взволнованно разговаривал в коридоре с врачом, своим соотечественником. У него было странное выражение лица, но, поскольку выражения лиц левантийцев отличаются от наших, я не мог понять, испуган он, рад или взволнован. Он знал меня, или, по крайней мере, знал, что я итальянец.

Когда подошла моя очередь, я с трудом спустился с койки. Я спросил его по-итальянски, есть ли какие-нибудь новости: он перестал меня брить, прищурился, посмотрел на меня серьезным и многозначительным взглядом, указал подбородком на окно, а затем сделал широкий жест рукой в сторону запада.

« Морген, алле Камарад вег » .

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, словно ожидая испуганной реакции, а затем добавил: « Все, все », и вернулся к работе. Он знал о моих кремнях и побрил меня с некоторой нежностью.

Эта новость не вызвала у меня никаких мгновенных эмоций. В течение нескольких месяцев я испытывал... Я не знал ни боли, ни радости, ни страха, разве что в той отстраненной и бесстрастной манере, которая характерна для этого лагера и которую можно описать как условную: если бы у меня сохранилась прежняя чувствительность, подумал я, это был бы чрезвычайно трогательный момент.

Мои представления были совершенно ясны; мы с Альберто давно предвидели опасности, которые будут сопровождать эвакуацию лагеря и его освобождение. В любом случае, известие Аскенази лишь подтверждало слухи, которые циркулировали уже несколько дней: что русские находятся в Ченстохове, в ста километрах к северу; что они находятся в Закопане, в ста километрах к югу; что в Буне немцы уже готовят мины для диверсий.

Я посмотрел на лица своих товарищей одного за другим: обсуждать это с кем-либо из них было явно бесполезно. Они бы ответили: «Ну и что?» — и на этом всё бы закончилось. Французы были другими, они ещё были полны сил.

«Вы слышали?» — спросил я их. «Завтра лагерь эвакуируют».

Они засыпали меня вопросами. «Куда? Пешком?… Больных тоже? Тех, кто не может ходить?» Они знали, что я старый заключенный и понимаю немецкий, и предполагали, что я знаю об этом гораздо больше, чем хотел признать.

Я больше ничего не знала: я им сказала, но они продолжали задавать вопросы. Как же это раздражало. Но, конечно, они пробыли в этом лагере всего несколько недель и еще не усвоили, что в лагере задавать вопросы не принято.

Во второй половине дня пришел греческий врач. Он сказал, что всем пациентам, способным ходить, выдадут обувь и одежду, и на следующий день они вместе со здоровыми отправятся в двадцатикилометровый поход. Остальные останутся в Ка-Бе с сиделками, которых выберут из числа менее тяжелобольных пациентов.

Доктор был необычайно весел; казалось, он был пьян. Я знал его: это был образованный, интеллигентный человек, эгоистичный и расчетливый. Он добавил, что все, без исключения, получат тройную порцию хлеба. При виде этого состояние пациентов заметно улучшилось. Мы спросили его, что с нами будет. Он ответил, что, вероятно, немцы оставят нас на произвол судьбы: нет, он не думал, что они нас убьют. Он не пытался скрыть, что думает иначе; его жизнерадостность была красноречива.

Он уже был готов к походу. Как только он вышел, два венгерских мальчишки начали оживленно переговариваться друг с другом. Они почти пришли в себя, но были крайне ослаблены. Было очевидно, что они боялись оставаться с больными и решили уйти со здоровыми. Дело было не в рассуждениях: я бы, наверное, тоже последовал стадному инстинкту, если бы не чувствовал себя таким слабым; ужас чрезвычайно заразителен, и первая реакция испуганного человека — бежать.

За пределами барака в лагере царило необычайное волнение. Один из двух венгров встал, вышел и через полчаса вернулся с кучей грязных тряпок. Должно быть, он взял их со склада, где дезинфицировали одежду. Он и его товарищ лихорадочно одевались, надевая одну тряпку за другой. Было видно, что они спешили покончить с этим делом, прежде чем страх заставит их колебаться. Для них было безумием даже думать о том, чтобы идти пешком хотя бы час, будучи слабыми, особенно по снегу, и в этих изношенных ботинках, найденных в последнюю минуту. Я попытался объяснить им это, но они смотрели на меня, не отвечая. Их глаза были как у испуганных животных.

На мгновение мне пришло в голову, что они, возможно, даже правы. Они неуклюже вылезли из окна; я увидел их, бесформенные свертки, бредущих в ночь. Они не вернулись; гораздо позже я узнал, что, не в силах идти дальше, они были убиты эсэсовцами через несколько часов после начала марша.

Было очевидно, что мне тоже нужна пара обуви. Но всё же мне потребовался, наверное, час, чтобы справиться с тошнотой, лихорадкой и апатией. Я нашла пару в коридоре. (Здоровые заключенные обыскали кладовую, где хранилась обувь пациентов, и забрали лучшие экземпляры; самые ветхие, порванные и непарные валялись повсюду.) В этот момент я встретила Космана, эльзасца. Будучи гражданским лицом, он работал корреспондентом Reuters в Клермон-Ферране; он тоже был взволнован и охвачен эйфорией. Он сказал: «Если вы вернетесь раньше меня, напишите мэру Меца, что я уже в пути».

Косман был известен своими связями среди видных деятелей, поэтому его оптимизм показался мне хорошим знаком, и я использовал его, чтобы оправдать перед собой свою бездеятельность; я спрятал туфли и вернулся в постель.

Поздно вечером греческий доктор вернулся с рюкзаком за спиной и балаклавой. Он бросил мне на койку французский роман. «Оставь его себе, почитай, итальянец. Можешь вернуть, когда мы снова встретимся». Даже сегодня я ненавижу его за эти слова. Он знал, что мы обречены.

И наконец, Альберто, вопреки запрету, пришел попрощаться со мной из окна. Мы были неразлучны: нас называли «двумя итальянцами», и наши иностранные товарищи часто путали наши имена. Шесть месяцев мы делили койку, и каждый клочок еды «организовывался» сверх нормы; но в детстве он переболел скарлатиной, и я не смог его заразить. Поэтому он ушел, а я остался. Мы попрощались; слов было немного, мы уже бесчисленное количество раз все сказали. Мы не думали, что будем разлучены надолго. Он нашел пару крепких кожаных туфель в довольно хорошем состоянии: он был из тех людей, которые сразу находят то, что им нужно.

Он тоже был весел и уверен в себе, как и все уезжающие. Это было понятно: вот-вот должно было произойти нечто великое и новое; мы наконец-то почувствовали вокруг себя силу, которая не принадлежала Германии; мы конкретно ощутили тот ненавистный нам мир на грани краха. Или, по крайней мере, те, кто был здоров и кто, хотя и устал и голодал, мог двигаться, чувствовали это. Но, неизбежно, тот, кто слишком слаб, или гол, или босой, думает и чувствует иначе, и наши мысли были подчинены парализующему ощущению полной беспомощности и зависимости от судьбы.

Все здоровые заключенные (за исключением нескольких благоразумных, которые в последний момент разделись и спрятались на больничных койках) покинули лагерь в ночь на 18 января 1945 года. Их было около двадцати тысяч человек, прибывших из разных лагерей. Практически все они погибли во время эвакуационного марша: Альберто был среди них. Возможно, когда-нибудь кто-нибудь напишет их историю.

Поэтому мы оставались в своих койках, наедине со своими болезнями и с инерцией, которая была сильнее страха.

Всего в Ка-Бе нас было, наверное, восемьсот человек. В нашей комнате Осталось одиннадцать человек, каждый в своей койке, за исключением Чарльза и Артура, которые спали вместе. С прекращением ритма огромной машины Лагеря для нас начались десять дней вне мира и времени.

18 ЯНВАРЯ. В ночь эвакуации лагерные кухни продолжали работать, а на следующее утро в лазарете состоялась последняя раздача супа. Центральное отопление было оставлено; в бараке еще оставалось немного тепла, но с каждым часом температура падала, и было очевидно, что скоро мы пострадаем от холода. На улице, должно быть, было не менее 20°C ниже нуля; у большинства больных была только ночная рубашка, а у некоторых даже ее не было.

Никто не знал, в какой ситуации мы оказались. Осталось несколько эсэсовцев, некоторые сторожевые башни всё ещё были заняты.

Около полудня офицер СС обошел бараки. Он назначил в каждом из них начальника, выбрав его из числа оставшихся неевреев, и приказал немедленно составить список больных, разделив их на евреев и неевреев. Дело казалось ясным. Никого не удивляло, что немцы сохраняли свою национальную любовь к классификации до самого конца, и ни один еврей всерьез не рассчитывал дожить до следующего дня.

Двое французов ничего не поняли и испугались. Я с неохотой перевел слова эсэсовца. Меня раздражало, что они боялись: они еще и месяца не провели в лагере, почти не страдали от голода, они даже не были евреями, и все равно боялись.

Была ещё одна раздача хлеба. Я провела полдень, читая книгу, оставленную врачом: она была очень интересной, и я помню её с удивительной точностью. Я также зашла в соседнюю палату в поисках одеял; многих больных оттуда выслали, и их одеяла были бесплатными. Я принесла оттуда несколько довольно плотных одеял.

Когда Артур услышал, что они из дизентерийного отделения, он сморщил нос: « Y'avait point besoin de le dire» ; на самом деле, они были испачканы. Но я подумал, что в любом случае, учитывая то, что нас ждет, нам лучше спать, тепло укрывшись.

Вскоре стемнело, но электрический свет всё ещё горел. Мы со спокойным страхом увидели, что в углу стоит вооруженный эсэсовец. казарма. У меня не было желания разговаривать, и я не боялся, за исключением того внешнего и условного фактора, который я описал. Я продолжал читать до поздней ночи.

Часы отсутствовали, но, должно быть, было около 11 часов вечера, когда погас весь свет, даже прожекторы на сторожевых башнях. Вдали были видны фотоэлектрические лучи. В небе вспыхнуло скопление ярких огней, которые оставались там неподвижно, грубо освещая местность. Слышался рев самолетов.

Затем началась бомбардировка. В этом не было ничего нового: я спустился со своей койки, надел босые ноги в ботинки и стал ждать.

Казалось, это было очень далеко, возможно, над Освенцимом.

Но тут неподалеку раздался взрыв, и, прежде чем вы успели что-либо сообразить, последовал второй и третий, достаточно громкие, чтобы оглушить. Разбивались окна, здание тряслось, ложка, которую я воткнул в стык деревянной стены, выпала.

Затем, казалось, все закончилось. Каньолати, молодой деревенский парень, тоже из Вогезов, по-видимому, никогда не сталкивался с воздушной тревогой. Он выскочил из постели голым и, присев в углу, закричал.

Через несколько минут стало очевидно, что лагерь подвергся обстрелу. Два барака яростно горели, два других были разрушены, но все они были пусты. Десятки больных, голых и жалких, прибыли из барака, которому угрожал огонь: они просили убежища. Принять их было невозможно. Они настаивали, умоляя и угрожая на многих языках. Нам пришлось забаррикадировать дверь. Они ползли в другие места, освещенные пламенем, босиком по тающему снегу. Многие волочили по земле бинты. Казалось, нашему бараку ничего не угрожало, пока не менялся ветер.

Немцев там не было. Башни были пусты .

Сегодня я думаю, что хотя бы потому, что Освенцим существовал, никто в наше время не должен говорить о Провидении. Но в тот час память о библейских спасениях во времена крайних невзгод, несомненно, пронеслась, как ветер, в сознании каждого из нас.

Спать было невозможно; окно было разбито, и было очень холодно. Я думал, что нам нужно поискать печь, разжечь огонь, добыть уголь, дрова и еду. Я понимал, что всё это необходимо, но без чего-то ещё... Помогите! У меня бы никогда не хватило сил действовать. Я поговорил с двумя французами.

19 ЯНВАРЯ. Французы согласились. Мы втроем встали на рассвете. Мне было плохо и я чувствовал себя беспомощным, мне было холодно и страшно.

Другие пациенты смотрели на нас с почтительным любопытством: разве мы не знали, что пациентам не разрешалось покидать Ка-Бе? А что, если бы все немцы не уехали? Но они ничего не говорили, они были рады, что кто-то решился попробовать.

Французы понятия не имели о топографии лагеря, но Шарль был смелым и крепким, а Артур — проницательным и обладал крестьянским практическим здравым смыслом. Мы вышли на улицу в морозный, туманный день, неуклюже завернувшись в одеяла.

Увиденное нами не имело ничего общего с тем, что я когда-либо видел или слышал в описаниях.

Лагерь, едва опустевший, уже находился в состоянии разложения. Не было ни воды, ни электричества: разбитые окна и двери стучали на ветру, обломки железа с визгом били по крышам, пепел от пожара разносился высоко и далеко. К работе бомб добавилась работа людей: оборванные, слабые, похожие на скелеты, больные, которые еще могли двигаться, ползали во все стороны по замерзшей земле, словно нашествие червей. Они разграбили пустые бараки в поисках еды и дров; они с бессмысленной яростью осквернили гротескно украшенные комнаты ненавистных Блокельтесте , запрещенные для обычных Хафтлинге до предыдущего дня; потеряв контроль над кишечником, они испражнялись повсюду, загрязняя драгоценный снег, теперь единственный источник воды во всем лагере.

Вокруг дымящихся руин сгоревших бараков лежали группы больных, цепляясь за землю и впитывая последние остатки тепла. Другие где-то нашли картошку и жарили ее на углях костра, свирепо оглядываясь по сторонам. Некоторым удалось развести настоящий костер, и они растапливали снег над ним в самодельных емкостях.

Мы как можно быстрее направились на кухню, но картошки уже почти не осталось. Мы наполнили два мешка и оставили их у Артура. Среди руин Проминенцблока мы с Чарльзом наконец нашли... То, что мы искали: тяжелую чугунную печь с еще работающим дымоходом. Чарльз поспешил с тачкой, и мы погрузили ее туда; затем он оставил мне задачу донести ее до нашей комнаты и побежал обратно к мешкам. Там он нашел Артура без сознания от холода. Чарльз поднял оба мешка и отнес их в безопасное место, а затем позаботился о своем друге.

Тем временем, хотя я едва мог стоять, я изо всех сил пытался передвинуть тяжелую тачку. Я услышал рев двигателя, и в лагерь на мотоцикле въехал эсэсовец. Как всегда, когда мы видели их суровые лица, меня охватывали ужас и ненависть. Было слишком поздно исчезать, и я не хотел бросать печь. Правила лагеря гласили, что нужно стоять по стойке смирно и открыть голову. У меня не было фуражки, и я был скован одеялом. Я отошел на несколько шагов от тачки и сделал какой-то неуклюжий поклон. Немец двинулся дальше, не заметив меня, свернул за барак и ушел. Только позже я понял, какому риску подвергся.

Наконец я добрался до входа в нашу казарму и выгрузил печь в руки Чарльза. От напряжения у меня перехватило дыхание; перед глазами плясали большие черные пятна.

Нам нужно было поторопиться. Руки у всех троих были парализованы, а ледяной металл прилипал к коже пальцев, но нужно было срочно запустить печь, чтобы согреться и сварить картошку. Мы нашли дрова и уголь, а также тлеющие угли из сгоревших бараков.

После того как разбитое окно починили и печь начала разжигать огонь, все словно успокоились, и тогда Товаровский (двадцатитрехлетний франко-поляк, болеющий тифом) предложил остальным угостить нас троих, работавших над этим, ломтиком хлеба. Так и было решено.

Ещё вчера подобное событие было бы немыслимо. Закон лагера гласил: «Ешь свой хлеб, а если можешь, то и хлеб соседа», и не оставлял места для благодарности. Это действительно означало, что лагер умер.

Это был первый человеческий жест, который мы когда-либо совершали. Я считаю, что что этот момент ознаменовал начало процесса, в ходе которого мы, не умершие, постепенно превратились из нежити в людей.

Артур довольно хорошо поправился, но с тех пор всегда избегал холода; он взял на себя поддержание печи в рабочем состоянии, приготовление картофеля, уборку комнаты и уход за больными. Чарльз и я делили между собой различные работы на улице. Оставался еще час светлого времени суток: одна из экспедиций принесла нам пол-литра спиртного и банку дрожжей, выброшенных кем-то в снег; мы раздали каждому вареную картошку и ложку дрожжей. Я смутно подумал, что это может помочь восполнить недостаток витаминов.

Спустилась темнота; во всем лагере наша комната была единственной с печью, и мы очень гордились этим. Многие больные из других палат толпились у двери, но внушительная фигура Чарльза сдерживала их. Никто, ни мы, ни они, не предполагали, что неизбежное смешивание с нашими больными сделает пребывание в нашей комнате крайне опасным, и что заболеть дифтерией в таких условиях наверняка будет смертельнее, чем спрыгнуть с четвертого этажа.

Я сам это осознавал, но не зацикливался на этой мысли: слишком долго я привык считать смерть от болезни возможным событием, а в этом случае — неизбежным и в любом случае не подлежащим никаким нашим действиям. И мне даже в голову не приходило, что я мог бы перейти в другую комнату, в другую казарму, где было бы меньше риска заражения. Вот печь, наше творение, которая дарила чудесное тепло; вот у меня была кровать; и, наконец, теперь нас, одиннадцати пациентов Инфекционного отдела , связывала некая связь .

Время от времени мы слышали грохот артиллерии, близко и далеко, и периодически треск автоматов. В темноте, нарушаемой лишь тлеющими углями, Чарльз, Артур и я сидели, курили сигареты из трав, найденных на кухне, и говорили о многом, как о прошлом, так и о будущем. Посреди этой бескрайней равнины, замерзшей и охваченной войной, в маленькой темной комнате, кишащей микробами, мы чувствовали себя в мире с собой и с миром. Мы были совершенно измотаны, но нам казалось, что после столь долгого времени мы наконец-то совершили что-то полезное — возможно, подобно Богу после первого дня творения.

20 ЯНВАРЯ. Наступил рассвет, и настала моя очередь зажечь печь. Наряду с общим чувством слабости, ноющие суставы постоянно напоминали мне, что скарлатина еще далека от завершения. Мысль о том, что придется нырнуть в ледяной воздух, чтобы найти свет в других казармах, вызывала у меня отвращение.

Я вспомнил про кремни: капнул немного спирта на лист бумаги, терпеливо соскребал на него небольшую кучку черной пыли с кремня, а затем энергичнее поскреб ножом по кремню. И вот оно: после нескольких искр кучка загорелась, и из бумаги поднялось тонкое бледное пламя спирта.

Артур с энтузиазмом спустился с постели и разогрел по три картофелины на человека из тех, что были сварены накануне; после этого мы с Чарльзом, голодные и ужасно дрожащие, снова отправились исследовать руины лагеря.

Запасов еды (то есть картофеля) нам хватило всего на два дня; что касается воды, нам пришлось растапливать снег, что было мучительной операцией в отсутствие больших емкостей, и в результате получалась черноватая, мутная жидкость, которую приходилось фильтровать.

В лагере царила тишина. Другие голодающие призраки, как и мы, бродили вокруг, осматриваясь: неухоженные бороды, впалые глаза, костлявые и желтоватые конечности в рваной одежде. Неуверенно передвигаясь, они входили и выходили из пустых бараков, унося самые разные предметы: топоры, ведра, половники, гвозди. Всё что угодно могло пригодиться, а самые дальновидные уже подумывали о выгодной торговле с поляками из окрестных деревень.

На кухне двое мужчин дрались из-за последних нескольких десятков испорченных картофелин. Они схватили друг друга за рваные рубашки и дрались с удивительно медленными и неуверенными движениями, оскорбляя друг друга на идише замерзшими губами.

Во дворе склада лежали две большие кучи капусты и репы (крупной, безвкусной репы, основы нашего рациона). Она так замерзла, что отделить её можно было только киркой. Мы с Чарльзом по очереди, изо всех сил ударяя киркой, вытащили около пятидесяти килограммов. Но оказалось, что ещё много чего осталось: Чарльз обнаружил пакет с... соль и (« Une fameuse trouvaille! ») бочка воды, возможно, пятьдесят литров, замороженная в огромный блок.

Мы погрузили все на небольшую тележку (тележки использовались для раздачи пайков в казармы; их было очень много брошенных повсюду), и, с трудом толкая ее по снегу, повернули обратно.

В тот день мы снова довольствовались вареной картошкой и ломтиками репы, запеченными на плите, но Артур пообещал, что на следующий день будут важные нововведения.

После обеда я отправился в бывшую клинику в поисках чего-нибудь полезного. До меня были другие: всё было разбито неопытными мародерами. Ни одной бутылки не осталось целой, на полу — слой тряпок, экскрементов и бинтов, голый, искалеченный труп. Но вот что ускользнуло от внимания моих предшественников: аккумулятор от грузовика. Я коснулся столбов ножом — небольшая искра. Он зарядился.

В тот вечер в нашей комнате был свет.

Из своей постели я мог видеть через окно длинный участок дороги: вот уже три дня вермахт, спасаясь бегством, проносился волнами. Бронемашины, танки «Тигр» в белой маскировке, немцы на лошадях, немцы на велосипедах, немцы пешком, вооруженные и невооруженные. Ночью, задолго до того, как танки появлялись в поле зрения, был слышен скрежет их гусениц.

Чарльз спросил: « Выход на бис? »

“ Ça roule toujours. ”

Казалось, этому никогда не будет конца.

21 января. Но этому пришел конец. На рассвете 21-го мы увидели пустынную и безжизненную равнину, белую, насколько хватало глаз, под мерцанием ворон, смертельно печальную.

Мне бы почти хотелось снова увидеть что-нибудь движущееся. Даже польские мирные жители исчезли, прячась неизвестно где. Ветер, казалось, тоже стих. Я хотел только одного: остаться в постели под... Я зарываюсь в одеяло и поддаюсь полному истощению мышц, нервов и воли; жду, равнодушный, как мертвец, когда это закончится или не закончится.

Но Чарльз уже зажег печь, этот Чарльз, наш энергичный, доверчивый друг, и позвал меня на работу:

-- Вас-и, Примо, спускается toi de la-haut; il ya Jules à attraper par les oreilles ...

«Жюль» — это ночной горшок, который каждое утро нужно было брать за ручки, выносить на улицу и выливать содержимое в выгребную яму; это было первое задание дня, и если вы помните, что мыть руки было невозможно, и что трое из нас болели тифом, вы поймете, что это была не самая приятная работа.

Нам нужно было начать выращивать капусту и репу. Пока я искал дрова, а Чарльз собирал снег для растапливания, Артур мобилизовал тех пациентов, которые могли сидеть, чтобы помочь с чисткой. На помощь откликнулись Товаровский, Сертелет, Алкалай и Шенк.

Сертеле тоже был двадцатилетним крестьянином из Вогезов; он казался в хорошей форме, но с каждым днем его голос приобретал все более зловещий, гнусавый тембр, напоминая нам, что дифтерия редко прощает.

Алкалай был еврейским стекольщиком из Тулузы; он был тихим и рассудительным человеком и страдал от рожистого воспаления на лице.

Шенк был словацким купцом, евреем: выздоравливая от тифа, он обладал невероятным аппетитом. Точно так же и Товаровский, франко-польский еврей, глупый и болтливый, но полезный для нашего сообщества благодаря своему всеобъемлющему оптимизму.

Пока больные, сидя на своих койках, трудились ножами, мы с Чарльзом посвятили себя поиску подходящего места для кухни.

Неописуемая грязь заполонила весь лагерь. Все уборные были переполнены, поскольку, естественно, никому больше не было дела до их содержания, а больные дизентерией (более ста человек) запачкали каждый уголок Ка-Бе, заполнив все ведра, все чаны, которые раньше использовались для пайков, все кастрюли. Невозможно было сделать ни шага, не глядя под ноги; в темноте было невозможно передвигаться. Хотя мы страдали от сильного холода, мы с ужасом думали об этом. Что произойдет, если наступит оттепель: инфекции будут распространяться бесконтрольно, вонь будет удушающей, и, кроме того, как только снег растает, мы окончательно останемся без воды.

После долгих поисков мы наконец нашли небольшой участок пола, не слишком загрязненный, в помещении, которое раньше использовалось как прачечная. Мы развели хороший огонь, а затем, чтобы сэкономить время и избежать осложнений, продезинфицировали руки, протерев их смесью хлорамина и снега.

Весть о том, что суп варится, быстро распространилась среди обитателей полуприюта; у дверей собралась толпа голодных. Чарльз, подняв половник, произнес короткую, энергичную речь, которая, хотя и была на французском, не нуждалась в переводе.

Большинство разошлось, но один человек вышел вперед. Он был парижанином, портным для модников (по его словам), страдал туберкулезом. В обмен на литр супа он предложил сшить нам одежду из многочисленных одеял, которые еще оставались в лагере.

Максим оказался действительно искусным мастером. На следующий день у нас с Шарлем оказались куртка, брюки и перчатки из грубой, ярко окрашенной ткани.

Вечером, после того как нам с энтузиазмом раздали первый суп и жадно его съели, великая тишина равнины была нарушена. Из своих коек, слишком уставшие, чтобы по-настоящему волноваться, мы слушали очереди таинственной артиллерии, которая, казалось, была размещена на всех точках горизонта, и свист снарядов над нашими головами.

Я думал, что жизнь за пределами лагеря прекрасна и снова станет прекрасной, и что было бы действительно жаль позволить себе сейчас погрузиться в воду. Я разбудил дремлющих больных и, убедившись, что все слушают, сказал им сначала по-французски, а затем на своем лучшем немецком, что им всем следует подумать о возвращении домой, и что, насколько это зависит от нас, некоторые вещи нужно делать, а другие избегать. Каждый из нас должен тщательно следить за своей тарелкой и ложкой; никто не должен предлагать другим оставшийся суп; никто не должен вставать с постели, кроме как в туалет; любой, кто в чем-либо нуждается, должен обращаться только к нам троим. Артур, в частности, отвечал за поддержание дисциплины и гигиены и должен помнить, что лучше оставить грязные тарелки и ложки, чем мыть их. с риском перепутать признаки дифтерии с признаками тифа.

У меня сложилось впечатление, что к этому моменту больные были слишком равнодушны ко всему происходящему, чтобы обращать внимание на то, что я говорил; но я очень верил в усердие Артура.

22 ЯНВАРЯ. Если смелость — встречать серьёзную опасность с лёгким сердцем, то мы с Чарльзом проявили смелость тем утром. Мы продолжили наши исследования до лагеря СС, расположенного непосредственно за электрическим забором.

Охранники лагеря, должно быть, очень спешно ушли. На столах мы обнаружили тарелки, наполовину полные уже застывшего супа, который мы с огромным удовольствием съели; кружки пива, превратившиеся в желтоватый лед; шахматную доску с незаконченной партией. В общежитиях было много ценных вещей.

Мы набились бутылкой водки, различными лекарствами, газетами и журналами, а также четырьмя превосходными лоскутными одеялами, одно из которых до сих пор находится у меня дома в Турине. Весело и беззаботно мы отнесли плоды нашей экспедиции обратно в комнату, оставив их на попечение Артура. Только вечером, примерно через полчаса, мы узнали, что произошло дальше.

Несколько эсэсовцев, возможно, заблудившихся, но вооруженных, проникли в заброшенный лагерь. Они обнаружили, что восемнадцать французов расположились в столовой Ваффен СС. Они методично убили их всех выстрелом в затылок и выстроили изуродованные тела на снегу на дороге; затем они ушли. Восемнадцать трупов лежали на открытом воздухе до прибытия русских; ни у кого не было сил их похоронить.

В любом случае, к этому времени во всех бараках были кровати, занятые трупами, окоченевшими, как доски, которых никто не удосужился убрать. Земля была слишком промерзшей, чтобы рыть могилы; тела складывали в траншею, но уже в первые дни куча выросла выше ямы и была непристойно видна из нашего окна.

От палаты больных дизентерией, где многие умирали, а многие уже были мертвы, нас отделяла лишь деревянная стена. Пол был покрыт слоем замерзших экскрементов. Ни у одного из больных не хватало сил выбраться из-под одеял, чтобы поискать еду, а те, кто сделал это раньше, не вернулись, чтобы помочь своим больным. Товарищи. На одной из кроватей, у перегородки, прижавшись друг к другу, чтобы лучше защититься от холода, лежали двое итальянцев. Я часто слышал их разговор, но, поскольку я говорил только по-французски, долгое время они не замечали моего присутствия. В тот день они случайно услышали мое имя, произнесенное Шарлем с итальянским акцентом, и с тех пор они не переставали стонать и умолять.

Естественно, мне бы хотелось им помочь, если бы были средства и силы, хотя бы для того, чтобы прекратить их навязчивые вопли. Вечером, когда вся работа была закончена, я преодолел усталость и отвращение и, на ощупь, пробираясь по темному, грязному коридору, добрался до их палаты с миской воды и остатками супа. В результате с тех пор сквозь тонкую стену вся диарейная палата звала меня по имени днем и ночью, на всех языках Европы, сопровождая мои молитвы непонятными словами, но я не мог им помочь. Я был близок к слезам, я мог бы проклясть их.

Ночь преподнесла неприятные сюрпризы.

Лакмакер, сидевший на койке под моей, был жалким человеческим ничтожеством. Он был (или когда-то был) голландским евреем, семнадцати лет, высоким, худым и кротким. Он пролежал в постели три месяца; понятия не имею, как ему удалось избежать отбора. Он переболел тифом и скарлатиной; одновременно у него проявился серьезный порок сердца, и он был покрыт пролежнями, так что теперь мог лежать только на животе. Тем не менее, у него был неутолимый аппетит. Он говорил только по-голландски, и никто из нас его не понимал.

Возможно, причиной всего этого стал суп из капусты и репы: Лакмейкер хотел две порции. Среди ночи он застонал и бросился в постель. Он попытался дойти до туалета, но был слишком слаб и упал на пол, рыдая и громко крича.

Чарльз зажег лампу (батарейка оказалась очень кстати), и мы смогли оценить серьезность происшествия. Кровать мальчика и пол были ужасно грязными. Запах в этом небольшом помещении быстро становился невыносимым. У нас был лишь минимальный запас воды, и не было ни одеял, ни соломенных матрасов. А бедняга, страдающий от тифа, был ужасным источником инфекции, и его, конечно же, нельзя было оставлять на всю ночь в этой грязи, стонать и дрожать от холода.

Чарльз спустился с кровати и молча оделся. Пока я держал лампу, он ножом срезал все грязные пятна с соломенного матраса и одеял. Он поднял Лакмейкера с пола с материнской нежностью, как мог вымыл его соломой, взятой с матраса, и уложил на заново застеленную кровать в единственное положение, в котором мог лежать несчастный мальчик. Он поскреб пол куском металла, разбавил немного хлорамина и, наконец, посыпал все дезинфицирующим средством, включая себя.

Я оценивал его самопожертвование по той усталости, которую мне самому пришлось бы преодолеть, чтобы сделать то, что сделал он.

23 ЯНВАРЯ. Наша картошка закончилась. Несколько дней по всем баракам ходил слух, что где-то за колючей проволокой, недалеко от лагеря, лежит огромная яма с картофелем.

Неизвестные первопроходцы, должно быть, проводили терпеливые исследования, или же кто-то точно знал, где находится это место. В самом деле, к утру 23-го числа часть колючей проволоки была сбита, и через образовавшийся проход прошла двойная вереница жалких неудачников.

Чарльз и я отправились в путь, навстречу свинцовому ветру равнины. Мы были за разрушенной преградой.

— Dis donc, Primo, on est dehors !

Это было правдой; впервые со дня моего ареста я почувствовал себя свободным, без вооруженной охраны, без забора, отделяющего меня от дома.

Примерно в четырехстах метрах от лагеря находились картофельные поля — настоящее сокровище. Две очень длинные траншеи, полные картофеля и покрытые чередующимися слоями земли и соломы, чтобы он не замерз. Теперь никто не умрет от голода.

Но добыть их было отнюдь не легкой работой. Из-за холода поверхность земли была твердой, как железо. Тяжелый труд киркой позволял разбить земную кору и обнажить запасы; но большинство предпочитало залезать в оставленные другими ямы и продолжать копать глубже, передавая картофель своим товарищам, стоящим снаружи.

Там настигла смерть старого венгра. Он лежал, застыв в позе голодающего: голова и плечи были погребены под грудой... Земля, живот в снегу, руки протянуты к картофелю. Кто-то, пришедший позже, передвинул тело примерно на метр, прочистил яму и продолжил работу.

С тех пор наше питание улучшилось. Помимо вареного картофеля и картофельного супа, мы предлагали нашим пациентам картофельные оладьи по рецепту Артура: нужно было смешать сырой картофель с вареным, мягким картофелем и обжарить смесь на раскаленной железной сковороде. На вкус они напоминали сажу.

Но Сертелету, состояние которого неуклонно ухудшалось, было трудно наслаждаться едой. Помимо того, что в тот день он говорил все более гнусавым тоном, он не мог заставить себя проглотить ни кусочка; у него как будто перехватило дыхание, и каждый глоток грозил его задушить.

Я пошел искать венгерского врача, которого оставили в качестве пациента в бараке напротив. Услышав разговоры о дифтерии, он отступил и приказал мне уйти.

В чисто пропагандистских целях я всем закапал в нос камфорное масло. Я заверил Сертелета, что это принесет ему облегчение; я даже пытался убедить в этом самого себя.

24 января. Свобода. Прорыв колючей проволоки дал нам её конкретный образ. Если хорошенько подумать, это означало: больше никаких немцев, никаких отборов, никакой работы, никаких избиений, никаких перекличек, и, возможно, позже — возвращение домой.

Но нам приходилось прилагать усилия, чтобы убедить себя в этом, и ни у кого не было времени наслаждаться этой мыслью. Вокруг царили разрушение и смерть.

Куча трупов перед нашим окном к тому времени уже переполнила яму. Несмотря на картошку, все были крайне слабы: в лагере больным не стало лучше, а многие заболели пневмонией и диареей. Те, кто не мог двигаться или не имел сил, лежали вялые на своих койках, окоченевшие от холода, и никто не заметил, когда они умерли.

Остальные были невероятно уставшими: после месяцев и лет, проведенных за распитием пива, человеку для восстановления сил нужно было нечто большее, чем картошка. Когда же мы с Чарльзом, закончив готовить, перенесли двадцать пять литров супа из прачечной в свою комнату, мы, задыхаясь, бросились на койки, а аккуратный, заботливый Артур разделил все между собой. суп, стараясь сохранить три порции rabiot pour les travailleurs и немного со дна кастрюли pour les italiens d'à côté .

Во второй палате инфекционного отделения, также расположенной рядом с нашей и занятой в основном больными туберкулезом, ситуация была совершенно иной. Все, кто физически мог, разместились в других бараках. Их более слабые и тяжелобольные товарищи умирали один за другим в одиночестве.

Однажды утром я зашёл туда, чтобы взять иглу. На одной из верхних коек тяжело дышал больной. Он услышал меня, поднялся и сел, а затем упал, свесившись головой вниз с края койки прямо на меня, с окоченевшей грудью и руками и белыми глазами. Мужчина на нижней койке автоматически поднял руки, чтобы поддержать тело, и тут же понял, что он мёртв. Он медленно выскользнул из-под его тяжести, а другой сполз на пол и остался там. Никто не знал его имени.

Но в бараке № 14 произошло нечто новое. Его заняли пациенты, восстанавливающиеся после операций, некоторые из них были в довольно хорошем состоянии. Они организовали экспедицию в английский лагерь для военнопленных, который, как предполагалось, был эвакуирован. Это оказалось плодотворным предприятием. Они вернулись одетые в хаки, с телегой, полной невиданных ранее чудес: маргарина, порошка для заварного крема, сала, соевой муки, бренди.

В тот вечер в казарме № 14 звучали песни.

Никто из нас не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы пройти два километра до английского лагеря и вернуться с грузом. Но косвенно успешная экспедиция оказалась выгодной для многих. Неравномерное распределение товаров способствовало возрождению промышленности и торговли. В нашей маленькой комнате, с её смертельной атмосферой, мы запустили свечную фабрику: свечи, разлитые в картонные формы, имели фитили, пропитанные борной кислотой. Богатые обитатели барака № 14 скупили всю нашу продукцию, расплачиваясь салом и мукой.

Я сам нашел этот кусок пчелиного воска в « Электромагазине» ; помню разочарованные взгляды тех, кто видел, как я его уносил, и последовавший за этим диалог:

«Что вы собираетесь с этим делать?»

Разглашать коммерческую тайну было нецелесообразно. — Я услышал, как сам же ответил. Слова, которые я часто слышал от старых заключенных лагеря, выражавших свою любимую гордость: что они «хорошие заключенные», приспособляемые люди, которые всегда как-то справлялись — « Ich verstehe verschiedene Sachen . . . .» Я могу делать много разных вещей…

25 января. Настала очередь Сомоги. Венгерский химик, лет пятидесяти, худой, высокий и немногословный. Как и голландец, он выздоравливал после тифа и скарлатины. Но произошло нечто новое: у него поднялась высокая температура. Он не говорил, наверное, пять дней. В тот день он открыл рот и твердым голосом произнес:

«У меня под матрасом лежит порция хлеба. Разделите её между вами тремя. Я больше есть не буду».

Мы не смогли ничего сказать, но пока не притронулись к хлебу. Половина его лица была опухшей. Пока он оставался в сознании, его окружало горькое молчание.

Но вечером, и всю ночь, и два дня без перерыва, тишину нарушал его бред. После последнего, бесконечного сна о покорности и рабстве он начал бормотать « Явол » с каждым вздохом, регулярно и непрерывно, как машина, « Явол », каждый раз, когда его бедная грудная клетка опускалась, тысячи раз, так что хотелось потрясти его, задушить или хотя бы заставить его изменить слово.

В тот момент я как никогда ясно понимал, насколько мучительна смерть человека.

Снаружи по-прежнему царила глубокая тишина. Количество ворон значительно увеличилось, и всем было известно почему. Лишь с большими перерывами возобновлялся диалог артиллерии.

Мы все говорили друг другу, что русские скоро, сразу же прибудут; мы все это провозглашали, мы все были в этом уверены, но в глубине души никто в это по-настоящему не верил. Потому что в лагере теряется привычка надеяться и даже верить в собственные рассуждения. Бесполезно думать в лагере, потому что события в основном происходят непредсказуемо; и это вредно, потому что поддерживает в живом состоянии чувствительность, которая является источником боли и которую некий провиденциальный естественный закон притупляет, когда страдание переходит определенный предел.

Как человек устает от радости, страха и боли, так же он может устать и от ожидания. К 25 января, через восемь дней после разрыва наших связей с этим жестоким миром, который, тем не менее, был миром, большинство из нас были слишком измотаны, чтобы даже ждать.

Вечером, у печи, мы с Чарльзом и Артуром почувствовали себя снова мужчинами. Мы могли говорить обо всем. Меня очаровал рассказ Артура о том, как мы проводили воскресенья в Провансе, в Вогезах, а Чарльз чуть не расплакался, когда я рассказал ему историю перемирия в Италии, мрачного и отчаянного начала партизанского Сопротивления, человека, который нас предал, и нашего пленения в горах.

В темноте, позади и над нами, восемь инвалидов не пропустили ни слова, даже те, кто не понимал французского. Только Сомоги непреклонно подтвердил свою преданность смерти.

26 ЯНВАРЯ. Мы лежали в мире мертвецов и призраков. Последние следы цивилизации исчезли вокруг и внутри нас. Работа звериного разложения, начатая немцами в триумфе, была завершена немцами в поражении.

Человек убивает, человек творит или терпит несправедливость; тот, кто делит постель с трупом, потеряв всякую сдержанность, — не человек. Тот, кто ждал смерти соседа, чтобы отнять у него кусок хлеба, хотя и невиновен, гораздо дальше от модели мыслящего человека, чем самый примитивный пигмей или самый жестокий садист.

Часть нашего существования заключается в чувствах тех, кто нам близок. Именно поэтому опыт человека, прожившего несколько дней, когда человек был всего лишь вещью в глазах человека, кажется нечеловеческим. Мы трое в основном были невосприимчивы к этому, и за это мы благодарны друг другу; именно поэтому моя дружба с Чарльзом будет длиться вечно.

Но за тысячи метров над нами, в просветах между серыми облаками, разворачивались сложные чудеса воздушных поединков. Над нами, беззащитные, беспомощные и безоружные, люди нашего времени искали взаимной смерти, используя самые изощренные орудия. Одно движение пальца могло привести к уничтожению всего лагеря, к истреблению тысяч людей; в то время как сумма всех наших усилий и стараний не смогла бы продлить жизнь ни одному из нас ни на минуту.

На ночь сарабанда прекратилась, и комнату снова наполнил монолог Сомоги.

В кромешной темноте я резко проснулся. « L'pauv' vieux» (Пустой старик) — это было молчание; он закончил. С последним вздохом он упал на пол со своей койки: я слышал глухой стук его коленей, бедер, плеч, головы.

« La mort l'a chasse de sonlit », — описал это Артур.

Мы, конечно, не могли вынести его ночью. Оставалось только снова заснуть.

27 ЯНВАРЯ. Рассвет. На полу – постыдное скопление кожи и костей, эта штука из Сомоги.

Есть более неотложные дела: мы не можем умыться, мы не можем прикоснуться к нему, пока не приготовим еду и не поедим. И, кроме того, «… ничего такого, чтобы не было никаких неприятных сюрпризов », — справедливо заметил Шарль; уборную нужно было опорожнить. Живые более требовательны; мертвые могут подождать. Мы приступили к работе, как и каждый день.

Русские прибыли как раз в тот момент, когда мы с Чарльзом несли Сомоги немного дальше на улицу. Он был очень лёгким. Мы опрокинули носилки на серый снег.

Чарльз снял кепку. Мне было жаль, что у меня нет кепки.

Из одиннадцати человек в Инфектиональном отделе Сомоги был единственным, кто умер за десять дней. Сертеле, Каньолати, Товаровский, Лакмакер и Дорже (я не говорил о нем до сих пор; это был французский промышленник, который после операции по поводу перитонита заболел дифтерией носа) умерли несколько недель спустя во временном русском госпитале в Освенциме. В апреле в Катовице я встретил Шенка и Алкале в добром здравии. Артур счастливо воссоединился со своей семьей, а Чарльз вернулся к своей профессии учителя; у нас есть Мы обменялись длинными письмами, и я надеюсь когда-нибудь снова его увидеть.

Авильяна – Турин, декабрь 1945 г. – январь 1947 г.

OceanofPDF.com

Приложение

я Я написал это приложение в 1976 году для школьного издания книги «Если это мужчина», чтобы ответить на вопросы, которые мне неоднократно задавали юные читатели. Однако, поскольку они во многом совпадают с вопросами, которые я получаю от взрослых читателей, мне показалось уместным включить мои ответы и в это издание.

Кто -то давным-давно написал, что у книг, как и у людей, своя судьба, непредсказуемая, отличающаяся от желаемой или ожидаемой. У этой книги тоже была странная судьба. Она родилась давным-давно: свидетельство о её рождении можно найти на одной из её страниц (страница 135), где вы читаете, что я «пишу то, чего никогда никому не смог бы рассказать». Потребность рассказать была настолько сильна в нас, что я начал писать книгу там, в той немецкой лаборатории, пропитанной холодом, войной и любопытными взглядами, хотя я знал, что ни при каких обстоятельствах не смогу сохранить эти записи, набросанные как попало, — что мне придётся немедленно их выбросить, потому что, если их найдут у меня, это будет стоить мне жизни.

Но я написал книгу сразу после возвращения, через несколько месяцев: воспоминания горели во мне. Рукопись, отвергнутая некоторыми крупными издательствами, была принята в 1947 году небольшим издательством, которым руководил Франко Антоничелли; было напечатано 2500 экземпляров. Затем последовала публикация. Издательство закрылось, и книга канула в небытие, отчасти потому, что в тот суровый послевоенный период люди не испытывали особого желания вспоминать годы страданий, которые они только что пережили. Книга обрела новую жизнь в 1958 году, когда была переиздана издательством Einaudi, и с тех пор интерес публики к ней не ослабевает. Книга переведена на шесть языков и адаптирована для радио и театра.

Книга была встречена студентами и преподавателями с энтузиазмом, намного превзошедшим мои ожидания и ожидания издателя. Сотни студентов со всей Италии просили меня прокомментировать книгу в письменной форме или, если возможно, лично. В рамках своих других обязанностей я удовлетворял эти просьбы, охотно добавляя к двум своим задачам третью – представить себя и прокомментировать, или, скорее, ту далёкую личность, которая пережила Освенцим и написала об этом. В ходе этих многочисленных встреч со студентами-читателями мне приходилось отвечать на множество вопросов: наивных или знающих, эмоциональных или провокационных, поверхностных или глубоких. Вскоре я понял, что некоторые из этих вопросов повторяются снова и снова – что они никогда не перестают возникать. И, следовательно, они должны исходить из оправданного и разумного любопытства, которое книга каким-то образом не удовлетворила. Я предлагаю ответить на эти вопросы здесь.

1. В вашей книге нет выражений ненависти или горечи по отношению к немцам, а также желания отомстить. Вы их простили?

По своей природе я не из тех, кого легко поразить ненавистью. Я считаю её грубым и зверским чувством и предпочитаю, чтобы мои действия и мысли, насколько это возможно, основывались на разуме. Поэтому я никогда не культивировал в себе ненависть как примитивное желание мести, как желание причинить страдания реальному или предполагаемому врагу, или как личную вендетту. Добавлю, что, насколько я понимаю, ненависть — это личное явление, направленное на человека, имя или лицо, тогда как у наших преследователей в то время не было ни лица, ни имени, как вы можете понять из этих страниц: они были далеки, невидимы, недоступны. Мудро поступив, нацистская система свела прямые контакты между рабами и хозяями к минимуму. Вы, наверное, заметили, что в этой книге описана лишь одна встреча автора-протагониста с эсэсовцем. Описывается офицер, и, что не случайно, действие происходит в последние дни существования Лагеря, когда он рушился, когда система вышла из строя.

Более того, в те месяцы, когда писалась эта книга, то есть в 1946 году, нацизм и фашизм казались совершенно безликими: они словно вернулись в ничто, исчезли, как чудовищный сон, справедливо и заслуженно, подобно тому как призраки исчезают с криком петуха. Как я мог питать горечь или желать мести толпе призраков?

Спустя несколько лет Италия и остальная Европа осознали, что это была наивная иллюзия: фашизм был далек от смерти; он лишь скрывался, застывал. Он линял и вновь появлялся в новом обличье, чуть менее узнаваемом, чуть более респектабельном, более подходящем для нового мира, возникшего после катастрофы Второй мировой войны, которую сам фашизм и породил. Должен признаться, что, сталкиваясь с некоторыми знакомыми лицами, некоторыми старыми ложными утверждениями, некоторыми фигурами, стремящимися к респектабельности, к определенной терпимости, к определенному соучастию, я испытываю искушение к ненависти, и к некоторой жестокости. Но я не фашист; я верю в разум и дискуссию как в высшие инструменты прогресса, и поэтому я ставлю справедливость выше ненависти. Именно поэтому, при написании этой книги, я намеренно использовал спокойный и сдержанный язык свидетеля, а не скорбь жертвы или гнев мстителя: я считал, что мои слова будут более убедительными и полезными, чем объективнее они будут казаться и чем менее эмоциональными будут звучать; только так свидетель в суде выполняет свою функцию, которая заключается в подготовке почвы для судьи. А вы — судьи.

Однако я не хотел бы, чтобы мое воздержание от прямого осуждения было ошибочно принято за бездумное прощение. Нет, я никого из виновных не простил и не намерен прощать ни сейчас, ни в будущем, если только они не докажут (делами, а не словами и не слишком поздно), что они осознают преступления и ошибки фашизма, нашего и других народов, и полны решимости осудить их, искоренить их из своей совести и совести других. В этом случае, да, я, хотя и не христианин, готов следовать еврейской и христианской заповеди прощать своего врага; но враг, который раскаивается, перестает быть врагом.

2. Знали ли об этом немцы? Знали ли об этом союзники? Как это могло произойти? Геноцид, истребление миллионов людей, произошли в самом сердце Европы, и никто об этом не знал?

Сегодняшний мир на Западе демонстрирует множество серьезных недостатков и опасностей, но по сравнению с миром прошлого он обладает огромным преимуществом: каждый может мгновенно узнать всё обо всём. Информация сегодня — это «четвертая власть»: по крайней мере, в теории, у репортера и журналиста есть свободный путь повсюду; никто не может их остановить, сместить или заставить замолчать. Это просто: если хотите, вы слушаете радио своей страны или любой другой; вы идете в газетный киоск и выбираете газету по своему вкусу — итальянскую, любой политической направленности, американскую или советскую, из огромного множества вариантов; вы покупаете и читаете книги, которые хотите, без риска быть обвиненным в «антиитальянской деятельности» или подвергнуться обыску со стороны политической полиции. Конечно, избежать всех предвзятостей непросто, но, по крайней мере, вы можете выбрать тот тип предвзятости, который вам больше нравится.

В авторитарном государстве всё иначе. Существует единая Истина, провозглашаемая свыше; все газеты одинаковы и повторяют эту единственную истину. То же самое относится и к радиопередачам, которые нельзя слушать, потому что, во-первых, это преступление, за которое грозит тюремное заключение, а во-вторых, передатчики вашей страны излучают на соответствующих длинах волн сигнал, который глушит иностранные передачи, так что их невозможно услышать. Что касается книг, то переводятся и издаются только те, которые одобрены государством; остальные нужно искать за границей и ввозить в свою страну на свой страх и риск, потому что они считаются более опасными, чем наркотики или взрывчатка. Если вас обнаружат с ними на границе, их конфискуют, и вас накажут. Книги более ранних периодов, которые не одобрены или больше не одобрены, публично сжигаются на городских площадях. Так было в Италии между 1924 и 1945 годами, и в нацистской Германии; Так обстоит дело и во многих странах, среди которых мне грустно упоминать Советский Союз, хотя он героически боролся против фашизма. В авторитарном государстве считается допустимым искажать правду, переписывать историю задним числом и искажать новости, подавлять правду и добавлять ложь — информация заменяется пропагандой. Фактически, в такой стране ты не гражданин, обладающий правами, а, скорее, подданный. И поэтому вы обязаны государству (и диктатору, который его олицетворяет) фанатичной преданностью и раболепным повиновением.

Совершенно очевидно, что в таких условиях становится возможным (хотя и не всегда легко: никогда не бывает легко посягнуть на саму суть человеческой натуры) стереть даже большие фрагменты реальности. В фашистской Италии убийство депутата-социалиста Маттеотти I было успешно осуществлено и, спустя несколько месяцев, успешно замято; а Гитлер и его министр пропаганды Йозеф Геббельс показали себя намного превосходящими Муссолини в этой работе по контролю и сокрытию правды.

Однако скрыть существование огромной системы концентрационных лагерей от немецкого народа было невозможно, да и (с точки зрения нацистов) это было и нежелательно. Создание и поддержание атмосферы неопределенного ужаса было частью цели нацизма: людям было полезно знать, что противостояние Гитлеру крайне опасно. На самом деле, сотни тысяч немцев были заключены в лагеря с первых месяцев нацизма — коммунисты, социал-демократы, либералы, евреи, протестанты и католики — и вся страна знала об этом и знала, что в лагерях люди страдали и умирали.

Тем не менее, правда заключается в том, что подавляющее большинство немцев не всегда знали самые ужасающие подробности того, что происходило позже в лагерях: методичное, индустриализированное истребление миллионов людей, газовые камеры, гнусная эксплуатация трупов — всё это не должно было быть известно, и мало кто знал об этом до конца войны. Среди мер предосторожности, принятых для сохранения секретности, было использование осторожных, циничных эвфемизмов в языке официальных лиц: не «истребление», а «окончательное решение», не «депортация», а «перемещение», не «убийство газом», а «особое обращение» и так далее. Гитлер справедливо опасался, что эта ужасающая информация, если она станет известна, подорвет слепую веру нации в него и моральный дух сражающихся войск. Более того, союзники узнают об этом и используют в пропаганде; так и произошло, но ужасы... Описания лагерей, которые неоднократно транслировались по радио союзников, в целом не воспринимались всерьез из-за их огромных размеров.

Наиболее убедительное описание ситуации в Германии в то время, которое я нашел, содержится в книге «Der SS Staat» ( «Теория и практика ада») Эугена Когона, политического заключенного в Бухенвальде, ставшего профессором политологии в Мюнхенском университете.

Что знали немцы о концентрационных лагерях? Помимо факта их существования, почти ничего, и даже сегодня они знают очень мало. Без сомнения, метод сокрытия деталей террористической системы, тем самым делая ужас неясным и, следовательно, более глубоким, оказался эффективным. Как я уже говорил ранее, даже многие чиновники гестапо не знали, что происходило в лагерях, куда они отправляли своих заключенных; большинство заключенных сами имели весьма смутное представление о функционировании своего лагеря и применяемых методах. Откуда могли знать немцы? Те, кто попадал в лагеря, оказывались перед непостижимым миром, совершенно новым для них: это лучшее доказательство силы и эффективности секретности.

И все же… и все же не было ни одного немца, который бы не знал о существовании лагерей или не считал их санаториями. Мало кто из немцев не имел родственника или знакомого в лагерях, или хотя бы не знал, что туда отправляли того или иного человека. Все немцы были свидетелями антисемитских зверств: миллионы из них с безразличием, любопытством, презрением или, может быть, злорадным удовольствием наблюдали за сожжением синагог или унижением евреев, вынужденных стоять на коленях в грязи на улицах. Многие немцы узнали что-то из зарубежных радиопередач, и многие контактировали с заключенными, работавшими за пределами лагерей. Немало немцев на улицах или вокзалах сталкивались с жалкими группами заключенных: в циркуляре от 9 ноября 1941 года, адресованном начальником полиции и служб безопасности всем… Мы читаем о полицейских и командирах лагерей: «В В частности, следует отметить, что во время пеших переправ, например, со станции в лагерь, немалое количество заключенных падают замертво или теряют сознание от истощения... Невозможно скрыть от населения информацию о подобных событиях». Немец не мог не знать, что тюрьмы переполнены и что по всей стране постоянно происходят казни; судьи и полицейские, адвокаты, священники и социальные работники, в целом знавшие о серьезности ситуации, насчитывали тысячи человек. Многие бизнесмены имели партнерские отношения с СС в лагерях, многие промышленники, желавшие нанять рабов, обращались к административным и экономическим чиновникам СС, и многие сотрудники кадровых агентств... знали о том, что многочисленные крупные компании используют рабский труд. Немало рабочих занимались деятельностью вблизи концентрационных лагерей или даже внутри них. Различные университетские профессора сотрудничали с медицинскими научно-исследовательскими институтами Гиммлера, а различные государственные врачи и врачи частных институтов сотрудничали с профессиональными убийцами. Многие военнослужащие ВВС были переведены на службу в СС, и они тоже должны были знать о происходящем. Многие высокопоставленные армейские офицеры знали о массовом истреблении русских военнопленных в лагерях, и многие солдаты и сотрудники военной полиции должны были точно знать об этом. Какие ужасающие зверства совершались в лагерях, гетто, городах и сельской местности оккупированных восточных территорий. Возможно ли, что хотя бы одно из этих утверждений ложно?

На мой взгляд, ни одно из этих утверждений не является ложным, но для полноты картины следует добавить еще одно: несмотря на различные возможные способы получения информации, большинство немцев не знали, потому что не хотели знать; вернее, они хотели не знать. Безусловно, государственный терроризм — очень мощное оружие, и от него трудно защититься; но также верно и то, что немецкий народ в целом даже не пытался его использовать. В гитлеровской Германии был широко распространен особый кодекс поведения: те, кто знал, молчали, те, кто не знал, не задавали вопросов. Те, кто задавал вопросы, не получали ответов. Таким образом типичный немецкий гражданин приобретал и оберегал свое невежество, которое казалось ему достаточным оправданием для приверженности нацизму: закрывая рот, глаза и уши, он создавал иллюзию незнания и, следовательно, непричастности к происходящему у него под боком.

Знать и сообщать об этом было бы способом (по сути, не столь опасным) дистанцироваться от нацизма; я думаю, что немецкий народ в целом к этому не прибегнул, и в этом преднамеренном умолчании я считаю их полностью виновными.

3. Были ли среди заключенных те, кто сбежал из лагерей? Почему не было массовых восстаний?

Это одни из самых часто задаваемых вопросов, и поэтому они, должно быть, возникают из какого-то особенно острого любопытства или потребности. Моя интерпретация оптимистична: для современной молодежи свобода — это право, от которого ни при каких обстоятельствах нельзя отказаться, и поэтому для них идея тюрьмы сразу же связана с идеей побега или восстания. Правда, согласно военным кодексам многих стран военнопленный обязан пытаться освободиться любыми способами, чтобы вернуться на свой пост в качестве бойца, и что согласно Гаагской конвенции попытка побега не должна наказываться. Тема побега как морального обязательства является постоянной в романтической литературе (вспомните графа Монте-Кристо?), в популярной литературе и в кино, где герой, несправедливо (или, возможно, справедливо) заключенный в тюрьму, всегда пытается сбежать, даже в самых невероятных обстоятельствах, и его попытка неизменно увенчивается успехом.

Возможно, хорошо, что положение заключенного, его отсутствие свободы, воспринимается как несправедливое, ненормальное: как болезнь, иными словами, которую нужно излечить побегом или восстанием. Но, к сожалению, эта картина очень мало похожа на реальность концлагерей.

Число заключенных, пытавшихся бежать, например, из Освенцима, составляло несколько сотен, а тех, кому это удалось, — несколько десятков. Побег был трудным и крайне опасным: заключенные были ослаблены, Помимо того, что они были деморализованы голодом и жестоким обращением, им обривали головы; они носили полосатую одежду, которую сразу было легко узнать, и деревянные башмаки, которые мешали быстрому и бесшумному передвижению; у них не было денег, и, как правило, они не говорили по-польски, на местном языке; у них не было контактов в этом районе, и, кроме того, его география была им незнакома. Более того, чтобы предотвратить попытки побега, были введены жестокие репрессии: любого, кого поймали, публично вешали на Перекличной площади, часто после жестоких пыток. Когда побег обнаруживали, друзей беглеца считали его сообщниками и морили голодом в тюремных камерах; весь барак заставляли стоять двадцать четыре часа; а иногда родителей «виновного» арестовывали и депортировали в лагерь.

Солдатам СС, убившим заключенного во время попытки побега, предоставлялся специальный отпуск, и поэтому часто случалось, что солдат СС стрелял в заключенного, который не собирался бежать, просто ради получения отпуска. Этот факт искусственно завышал официальное число зарегистрированных случаев побега; как я уже упоминал, реальное число было очень небольшим. В сложившейся ситуации лишь немногим «арийским» (то есть нееврейским, по терминологии того времени) польским заключенным удавалось успешно бежать — заключенным, которые жили недалеко от лагеря и, следовательно, имели куда идти и были уверены в защите со стороны населения. В других лагерях ситуация была аналогичной.

Что касается отсутствия восстаний, здесь дело обстоит несколько иначе. Прежде всего, следует напомнить, что в некоторых лагерях восстания действительно имели место: в Треблинке, в Собиборе и даже в Биркенау, одном из подлагерей Освенцима. Они не имели большого численного веса: подобно аналогичному восстанию в Варшавском гетто, они представляют собой, скорее, примеры необычайной моральной силы. Во всех случаях они планировались и возглавлялись заключенными, которые в некотором смысле были привилегированными и, следовательно, находились в лучшем физическом и духовном состоянии, чем обычные заключенные. Это не должно вызывать удивления: лишь на первый взгляд кажется парадоксальным, что восстают те, кто меньше всего страдает. Даже за пределами лагерей восстания редко возглавляются субпролетариатом. «Обнищавшие» не бунтуют.

В лагерях для политических заключенных или там, где преобладали политические деятели, их опыт участия в заговорах оказывался ценным и часто приводил к... Вместо того чтобы поднимать восстания, заключенные прибегали к довольно эффективным формам сопротивления. В зависимости от лагеря и времени, заключенным удавалось, например, шантажировать или подкупать чиновников СС, ограничивая их неограниченную власть; саботировать работу немецкой военной промышленности; организовывать побеги; общаться с союзниками по радио, сообщая о чудовищных условиях в лагерях; улучшать лечение больных, заменяя врачей СС врачами из числа заключенных; «руководить» отбором, посылая шпионов или предателей на смерть и спасая заключенных, выживание которых по какой-то причине имело особое значение; и готовиться к военному сопротивлению, на случай, если с приближением фронта нацисты решат (как они часто и делали) полностью ликвидировать лагеря.

В лагерях, где преобладало еврейское население, таких как Освенцим, любое сопротивление, активное или пассивное, было особенно затруднительным. Здесь заключенные, как правило, не имели никакого организационного или военного опыта; они прибыли из всех стран Европы и говорили на разных языках, поэтому не понимали друг друга; прежде всего, они были более голодными, слабыми и истощенными, чем другие, потому что условия их жизни были более суровыми, и потому что зачастую они уже пережили долгую жизнь, полную голода, преследований и унижений в гетто. В результате их пребывание в лагере было трагически коротким; иными словами, они представляли собой постоянно меняющееся население, постоянно поредевшее из-за смертей и пополнявшееся непрестанным прибытием новых конвоев. Понятно, что в столь деградировавшей и нестабильной человеческой среде семя восстания нелегко прижилось.

Можно задаться вопросом, почему заключенные, только что сошедшие с поездов и ожидавшие часами (иногда днями) входа в газовые камеры, не взбунтовались. К тому, что я уже сказал, следует добавить, что для этого акта коллективной смерти немцы отточили дьявольски хитрую и многогранную стратегию. В большинстве случаев новоприбывшие не знали, с чем им предстоит столкнуться: их встречали холодно и эффективно, но не жестоко, предлагали раздеться «для душа», иногда давали полотенце и мыло, а потом обещали горячий кофе. Газовые камеры были замаскированы под душевые, с трубами, кранами, раздевалками, крючками для одежды, скамейками и т. д. Однако, если заключенные подавали хоть малейший знак, что знают или подозревают о своей неминуемой участи, СС или их пособники жестоко врывались внутрь. И без предупреждения, против этих растерянных и отчаявшихся людей, измученных пятью или десятью днями в герметично закрытых товарных вагонах, кричали, угрожали, пинали ногами, стреляли и натравливали на них собак, обученных убивать.

Учитывая ситуацию, утверждение, которое иногда выдвигается, о том, что евреи не восставали из-за трусости, кажется абсурдным и оскорбительным. Никто не восставал. Достаточно вспомнить, что газовые камеры Освенцима были испытаны на группе из трехсот русских военнопленных, молодых людей, прошедших военную подготовку, политически подкованных и не обремененных присутствием женщин и детей: и они тоже не восстали.

В заключение я хотел бы добавить еще одно соображение. Глубоко укоренившееся понимание того, что нельзя склоняться перед угнетением, а нужно сопротивляться, не было широко распространено в фашистской Европе и было особенно слабым в Италии. Это было наследием небольшого круга политически активных людей, но фашизм и нацизм изолировали их, изгнали, терроризировали и даже уничтожили. Не следует забывать, что первыми жертвами немецких лагерей, насчитывавшими сотни тысяч человек, были члены антинацистских политических партий. Без их опыта народная воля к сопротивлению, к организации сопротивления, возникла гораздо позже, с помощью европейских коммунистических партий, которые после внезапного нападения Германии в июне 1941 года на Советский Союз, нарушив пакт Риббентропа-Молотова от августа 1939 года, бросились в борьбу против нацизма. Наконец, упрекать заключенных в неспособности поднять восстание — значит ошибаться в исторической перспективе: это означает ожидать от них политического самосознания, которое сегодня является почти общим достоянием, а в то время принадлежало лишь элите.

4. Вы возвращались в Освенцим после освобождения?

Я вернулся в Освенцим в 1965 году по случаю церемонии, посвященной освобождению лагерей. Как я уже упоминал в своих книгах, империя концлагерей Освенцима состояла не из одного лагеря, а примерно из сорока: сам лагерь Освенцим был построен на окраине одноименного города (Освенцим по-польски), вмещал около двадцати тысяч заключенных и был, так сказать, Можно сказать, административная столица комплекса. Затем был лагерь (или, точнее, группа лагерей, от трех до пяти, в зависимости от обстоятельств) Биркенау, где содержалось до шестидесяти тысяч заключенных, из которых около сорока тысяч были женщинами, и где располагались газовые камеры и крематории; и, наконец, существовало постоянно меняющееся количество трудовых лагерей, некоторые из которых находились на расстоянии сотен километров от «столицы». Мой лагерь, называемый Моновиц, был самым большим из них и содержал до двенадцати тысяч заключенных. Он располагался примерно в семи километрах к востоку от Освенцима

. Вся эта территория в настоящее время является частью Польши.

Посещение Центрального лагеря не оставило у меня сильного впечатления: польское правительство превратило его в своего рода национальный памятник, бараки почищены и покрашены, посажены деревья, разбиты клумбы. Там есть музей, в котором выставлены жалкие реликвии: тонны человеческих волос, сотни тысяч пар очков, расчески, помазки для бритья, куклы, детская обувь. Но все же это музей, нечто статичное, упорядоченное, искусственно созданное. Весь лагерь показался мне музеем. Что касается моего «Лагера», то его больше нет; резиновый завод, к которому он был примыкал, теперь находится в польских руках и расширился, заняв всю территорию.

И всё же, войдя в Биркенауский лагерь, который я никогда не видела в качестве заключенной, я почувствовала сильную боль. Здесь ничего не изменилось: была грязь, и до сих пор есть грязь, или удушающая пыль летом; бараки (те, которые не сгорели во время прохождения фронта) остались такими же, как и прежде: низкие, грязные, построенные из рыхлых досок, с полом из утрамбованной земли; нет коек, только голые деревянные доски до потолка. Здесь ничего не украшено. Со мной была моя подруга Джулиана Тедески, пережившая Биркенау. Она показала мне, что на каждой доске размером 1,8 на 2 метра спали до девяти женщин. Она указала, что из маленького окна были видны руины крематория; в то время можно было увидеть пламя на вершине дымохода. Она спросила старших заключенных: «Что это за огонь?» И они ответили: «Это мы горим».

Столкнувшись с мрачной, вызывающей сильные эмоции силой этих мест, каждый из нас, выживших, ведет себя по-своему, но можно выделить две типичные категории. Первая категория состоит из тех, кто отказывается возвращаться, или Даже не говорят на эту тему; есть те, кто хотел бы забыть, но не может, и кого мучают кошмары; и те, кто, наоборот, забыл, подавил все и начал жить заново с нуля. Я заметил, что в целом это люди, которые попали в лагерь «по невезению», то есть без каких-либо конкретных политических убеждений. Их страдания были травматическим опытом, но он не имел смысла, ничему их не научил, как несчастный случай или болезнь: для них память — это нечто чуждое, болезненное тело, вторгшееся в их жизнь, и от которого они пытались (или до сих пор пытаются) избавиться. Вторая категория состоит из бывших «политических» заключенных или людей, получивших политическое образование, религиозные убеждения или сильную моральную совесть. Для этих выживших память — это долг: они не хотят забывать, и прежде всего не хотят, чтобы мир забыл, потому что понимают, что их опыт не был лишен смысла, и что лагеря не были случайностью, непредсказуемым историческим событием.

Нацистские лагеря были вершиной, короной европейского фашизма, его самым чудовищным проявлением; но фашизм существовал и до Гитлера и Муссолини, и в открытых и завуалированных формах он пережил поражение во Второй мировой войне. В любой точке мира, если начать отрицать основные свободы человека и равенство между людьми, то это путь к системе концлагерей, и остановить этот процесс очень сложно. Я знаю многих бывших заключенных, которые ясно понимают, какой ужасный урок они извлекли, и которые каждый год возвращаются в «свой» лагерь, руководя группами молодежи. Я бы с удовольствием делал это, если бы у меня было время, и если бы его не было, я знал бы, что могу достичь той же цели, написав книги и обсудив их со студентами.

5. Почему вы говорите только о немецких лагерах, а не о русских?

Как я уже писал в ответ на первый вопрос, я предпочитаю роль свидетеля роли судьи: мне есть что рассказать о том, что я пережил и увидел. Мои книги — это не исторические труды: при их написании я... Я строго ограничился изложением фактов, с которыми имел непосредственный опыт, и исключил те, которые узнал позже из книг или газет. Вы заметите, например, что я не приводил цифры, касающиеся резни в Освенциме, и не описывал подробности газовых камер и крематориев. Я не знал этих фактов, когда находился в лагере, и узнал их только позже, когда о них узнал весь мир.

По той же причине я обычно не говорю о советских лагерах: к счастью для меня, я там не был и смог бы повторить только то, что прочитал, — то есть то, что известно каждому, кто интересуется этой темой. И все же ясно, что, говоря это, я ни могу, ни хочу избежать долга, который есть у каждого человека, — вынести суждение и сформировать мнение. Мне кажется, что, помимо очевидных сходств, между советскими лагерами и нацистскими концлагерями можно наблюдать существенные различия.

Главное различие заключается в цели. Немецкие лагеря представляют собой нечто уникальное в, безусловно, кровавой истории человечества: к старой цели устранения или запугивания политических противников они добавили современную и чудовищную цель — уничтожение целых народов и культур. Начиная примерно с 1941 года, они превратились в гигантские машины смерти: газовые камеры и крематории были спланированы таким образом, чтобы целенаправленно уничтожать жизни и человеческие тела в масштабах миллионов; ужасающий рекорд принадлежит Освенциму, где в один день в августе 1944 года погибло 24 000 человек. Советские лагеря, безусловно, не были и не являются местами для приятного пребывания, но даже в самые мрачные годы сталинизма смерть заключенных не была целенаправленной целью. Смерть была частой и терпимой с жестоким безразличием, но по сути не преднамеренной; другими словами, это был побочный продукт голода, холода, болезней, истощения. В этом мрачном сравнении двух моделей ада следует также добавить, что в немецких лагерях, как правило, человек входил туда, чтобы не выходить: никакого иного конца, кроме смерти, не ожидалось. В советских лагерях, напротив, всегда был конец: во времена Сталина «виновным» иногда назначали очень длительные сроки (до пятнадцати или двадцати лет) с пугающей беспечностью, но надежда на свободу, пусть и слабая, всё же существовала.

Из этого принципиального различия вытекают и другие. Отношения между охранниками и заключенными в Советском Союзе менее бесчеловечны: все они принадлежат к одному народу, говорят на одном языке, не являются «сверхлюдьми» и «недолюдьми», как при нацизме. Больным оказывают помощь, хотя и некачественную; в случае слишком тяжелой работы возможен протест, как индивидуальный, так и коллективный; телесные наказания редки и не столь жестоки; можно получать письма и продуктовые посылки из дома — иными словами, человеческая личность не отвергается и не теряется полностью. Напротив, по крайней мере в отношении евреев и цыган, в немецких лагерях резня была почти полной: она не ограничивалась даже детьми, которых убивали в газовых камерах сотнями тысяч, что является уникальным явлением среди зверств человеческой истории. Как правило, показатели смертности в двух системах сильно различаются. В Советском Союзе, по-видимому, в самые тяжелые периоды смертность составляла около 30 процентов, включая всех попавших туда, и это, безусловно, невыносимо высокая цифра; Однако в немецких лагерах смертность составляла от 90 до 98 процентов.

Недавнее советское нововведение, когда некоторых диссидентских интеллектуалов внезапно объявляли невменяемыми, помещали в психиатрические учреждения и подвергали «лечению», которое не только причиняло ужасные страдания, но и искажало и ослабляло психические функции, кажется мне очень серьезным. Это демонстрирует, что инакомыслие боятся: цель теперь не в том, чтобы наказывать, а в том, чтобы уничтожить его с помощью наркотиков (или страха перед наркотиками). Возможно, эта методика не так широко распространена (по-видимому, в 1975 году таких политических заключенных было не более ста человек), но она отвратительна, потому что предполагает гнусное использование науки и непростительную проституцию со стороны врачей, которые рабски подчиняются воле властей. Это свидетельствует о крайнем презрении к демократическим дебатам и гражданским свободам.

Напротив, в количественном отношении феномен лагерных заключенных в Советском Союзе в настоящее время, по-видимому, находится в упадке. По всей видимости, около 1950 года насчитывались миллионы политических заключенных; согласно данным Amnesty International (аполитической организации, цель которой – помогать всем политическим заключенным во всех странах и независимо от их взглядов), сегодня (1976 год) их около двенадцати тысяч.

Наконец, советские лагеря остаются прискорбным проявлением беззакония и бесчеловечности. Они не имеют ничего общего с социализмом и выделяются как отвратительное пятно на советском социализме; их следует рассматривать скорее как варварский пережиток царского абсолютизма, от которого советские правители не в состоянии или не желают освободиться. Любой, кто читал «Дом мертвых» , написанный Достоевским в 1862 году, без труда узнал бы те же черты в тюрьме, описанной Солженицыным сто лет спустя. Но социализм без лагерей вполне возможен, даже легко представить; во многих частях мира он был реализован. Нацизм же без лагерей, напротив, немыслим.

6. С кем из персонажей фильма «Если это мужчина» вы снова встретились после освобождения?

К сожалению, большинство людей, упомянутых на этих страницах, умерли либо во время пребывания в лагере, либо во время ужасного эвакуационного марша, упомянутого в последней главе книги. Другие скончались позже от болезней, подхваченных в тюрьме, а есть и такие, которых мне так и не удалось найти. Несколько человек выжили, и мне удалось поддерживать или восстановить с ними контакт.

Жан, Пиколо из «Песни Одиссея», жив и здоров. Его семья была разрушена, но после возвращения он женился, теперь у него двое детей, и он ведет тихую жизнь фармацевта в провинциальном французском городе. Иногда мы встречаемся в Италии, куда он приезжает на каникулы; иногда я навещаю его. Как ни странно, он многое забыл о своем годе в Моновице; преобладают ужасные воспоминания о эвакуационном путешествии, во время которого он видел, как все его друзья (включая Альберто) умерли от истощения.

Я довольно часто вижу человека, которого называю Пьеро Соннино, и именно он играет Чезаре в фильме «Перемирие» . Он тоже, после трудного периода адаптации, нашел работу и создал семью. Он живет в Риме. Он охотно и живо рассказывает о трудностях, которые пережил в лагере и во время пути домой, но в своих рассказах, которые часто становятся похожими на В своих драматических монологах он, как правило, акцентирует внимание на приключениях, в которых он был героем, а не на трагических событиях, свидетелем которых он был.

Я снова видела Чарльза. В ноябре 1944 года он попал в плен в горах Вогезов, недалеко от своего дома, где был партизаном, и пробыл в лагере всего месяц; но этот месяц страданий и жестокие события, свидетелем которых он стал, глубоко потрясли его, разрушив радость жизни и желание построить для себя будущее. Вернувшись домой после путешествия, не сильно отличающегося от того, о котором я рассказывала в «Перемирии» , он занялся преподаванием в крошечной школе в своей деревне, где также учил детей разводить пчел и сажать саженцы елей и сосен. Он уже несколько лет на пенсии; недавно он женился на коллеге, женщине его возраста, и вместе они построили новый дом, небольшой, но уютный и красивый. Я навещал его дважды, в 1951 и 1974 годах. В последний раз он рассказал мне об Артуре, который живет в соседней деревне: он стар и болен, и не желает, чтобы его навещали, поскольку это может вновь пробудить прежнюю боль.

Драматично, неожиданно и радостно для нас обоих воссоединилось с Менди, «раввином-модернистом», о котором кратко упоминается в главе «Экзамен по химии». Он узнал меня, когда в 1965 году случайно прочитал немецкий перевод этой книги: он вспомнил меня и написал мне длинное письмо, адресованное еврейской общине Турина. Мы долго переписывались, рассказывая друг другу о судьбах наших общих друзей. В 1967 году я поехал к нему в Дортмунд, в Западную Германию, где он тогда был раввином: он остался таким же, каким был раньше, «упрямым, смелым, проницательным», а также необычайно культурным. Он женился на женщине, пережившей Освенцим, и у них трое взрослых детей; вся семья намерена переехать в Израиль.

Я больше никогда не видел доктора Паннвица, химика, который подверг меня холодному «государственному допросу», но я узнал о нем от доктора Мюллера, которому посвящена глава «Ванадий» в моей книге «Периодическая таблица ». В преддверии прибытия Красной Армии он вел себя как хулиган и трус: он приказал своим гражданским рабочим держаться до конца; он запретил им садиться на последний поезд, отправлявшийся в тыл, но сам в последний момент сел на него, воспользовавшись неразберихой. Он умер в 1946 году от опухоли мозга.

7. Как вы объясните фанатичную ненависть нацистов к евреям?

Ненависть к евреям, ошибочно называемая антисемитизмом, является частным случаем более широкого явления, а именно отвращения к тем, кто отличается от нас. Несомненно, она берет начало в зоологическом феномене: животные, принадлежащие к разным группам одного вида, проявляют признаки нетерпимости друг к другу. Это происходит даже среди домашних животных: мы знаем, что курицу из одного курятника, помещенную в другой, клюют несколько дней в знак отторжения. То же самое происходит среди крыс и пчел и, вообще, всех видов социальных животных. Конечно, человек — социальное животное (Аристотель это подтвердил), но у нас возникли бы проблемы, если бы все зоологические инстинкты, сохранившиеся у человека, допускались! Человеческие законы полезны именно для этого: для сдерживания животных импульсов.

Антисемитизм — типичный пример нетерпимости. Для развития нетерпимости необходимо наличие ощутимого различия между двумя группами, вступающими в контакт: это может быть физическое различие (чернокожие и белые, темноволосые и светловолосые), но наша сложная цивилизация сделала нас чувствительными к более тонким различиям, таким как язык, диалект или даже акцент (южные итальянцы, вынужденные переселиться на север, хорошо это знают); религия со всеми ее внешними проявлениями и глубоким влиянием на повседневную жизнь; манера одеваться или жестикулировать; общественные и частные привычки. Тяжелая история еврейского народа привела к тому, что евреи почти повсюду демонстрируют одно или несколько из этих различий.

В чрезвычайно сложном переплетении народов и наций, находящихся в конфликте друг с другом, история еврейского народа имеет некоторые особые черты. Евреи были (и отчасти остаются) хранилищем прочной внутренней связи, как религиозной, так и традиционной по своей природе; в результате, несмотря на численное и военное превосходство противника, они с отчаянной храбростью противостояли римскому завоеванию, и хотя они потерпели поражение, были депортированы и рассеяны, эта связь сохранилась. Еврейские колонии, которые развивались вдоль всех побережий Средиземноморья, а позже и на Ближнем Востоке, в Испании, Рейнланде, Южной России, Польше, Богемии и других местах, оставались упорно верны этой связи, которая была закреплена в виде огромного массива письменных свидетельств. Законы и традиции, скрупулезно кодифицированная религия и особый, заметный набор ритуалов, пронизывавших все действия повседневной жизни. Евреи, составляя меньшинство во всех своих поселениях, были, следовательно, другими, узнаваемыми как другие, и часто гордились, справедливо или нет, своими отличиями. Все это делало их уязвимыми, и они подвергались жестоким преследованиям почти во всех странах и на протяжении всех столетий; некоторые реагировали на преследования ассимиляцией, или слиянием с окружающим населением, большинство — повторной иммиграцией в более гостеприимные страны. Однако таким образом их «инаковость» обновлялась, подвергая их новым ограничениям и преследованиям.

Хотя в своей глубинной сущности антисемитизм является иррациональным проявлением нетерпимости, он принял преимущественно религиозную, или, скорее, теологическую, форму во всех христианских странах, начиная с установления христианства в качестве государственной религии. По словам святого Августина, евреи обречены на диаспору самим Богом по двум причинам: во-первых, потому что они наказываются за то, что не признали Христа Мессией, и во-вторых, потому что их присутствие во всех странах необходимо для Католической Церкви, которая сама присутствует повсюду, чтобы повсюду заслуженное несчастье евреев было видно верующим. Таким образом, диаспора и сегрегация евреев никогда не прекратятся: своими страданиями они должны вечно свидетельствовать о своем заблуждении и, следовательно, об истинности христианской веры. А поскольку их присутствие необходимо, их следует преследовать, но не убивать.

Однако Церковь не всегда казалась такой умеренной: с первых веков христианства против евреев выдвигалось более серьёзное обвинение, а именно, что они коллективно и вечно несут ответственность за распятие Христа, другими словами, являются «народом богоубийц». Эта формулировка, появившаяся в пасхальной литургии в далёком прошлом и подавленная лишь Вторым Ватиканским собором (1962–1965), лежит в основе различных пагубных и постоянно возрождающихся народных верований: что, отравляя колодцы, евреи распространяют чуму; что они постоянно оскверняют Святые Дары; что на Пасху они похищают христианских младенцев и мажут их кровью пресный хлеб. Эти верования послужили предлогом для многочисленных кровавых резней, а также для массового изгнания евреев из Франции и Англии, а затем из Испании и Португалии (1492–1498).

Пройдя через непрерывную череду массовых убийств и миграций, мы достигаем девятнадцатого века, отмеченного всеобщим пробуждением национального самосознания и признанием прав меньшинств: за исключением царской России, во всей Европе были сняты правовые ограничения в отношении евреев, на которые настаивали христианские церкви (в зависимости от места и времени, отменялись обязательства проживать в гетто или специальных районах, обязательства носить знак на одежде, запрет на занятие определенными профессиями или специальностями, запрет на смешанные браки и так далее). Однако антисемитизм сохраняется, особенно в странах, где грубая религиозность продолжала указывать на евреев как на убийц Христа (в Польше и России), и где националистические заявления оставили после себя след всеобщей неприязни к соседям и иностранцам (в Германии, а также во Франции, где в конце XIX века союз священников, националистов и военных развязал жестокую волну антисемитизма, основанную на ложном обвинении в государственной измене, выдвинутом против Альфреда Дрейфуса, еврейского офицера французской армии).

В Германии, в частности, на протяжении всего прошлого столетия непрерывная череда философов и политиков продвигала фанатичную теорию о том, что немецкий народ, слишком долго разделявшийся и униженный, является верховным в Европе и, возможно, во всем мире, наследником далеких и благородных традиций и цивилизаций, состоящим из людей, по сути однородных по крови и расе. Таким образом, немецкий народ должен был создать сильное военное государство, гегемонистское в Европе и облеченное почти божественным величием.

Идея миссии немецкой нации пережила поражение в Первой мировой войне и укрепилась после унижения, вызванного Версальским договором. Её присвоил один из самых зловещих и злых персонажей в истории, политический агитатор Адольф Гитлер. Немецкая буржуазия и промышленники внимали его пламенным речам: Гитлер казался многообещающим, ему удавалось обратить против евреев ненависть, которую немецкий пролетариат испытывал к классам, приведшим страну к поражению и экономической катастрофе. В течение нескольких лет, начиная с 1933 года, Гитлер смог воспользоваться гневом униженной страны и националистической гордостью, пробуждённой предшествовавшими ему пророками: Лютер, Фихте, Гегель, Вагнер, Гобино, Чемберлен, Ницше. Его одолевает мысль о господствующей Германии, не в далеком будущем, а в ближайшем будущем, и не посредством цивилизаторской миссии, а силой оружия. Все, что не является германским, представляется ему неполноценным, даже презренным, а главными врагами Германии являются евреи, по причинам, которые Гитлер провозглашает с догматической яростью: потому что у них «другая кровь»; потому что они связаны родственными узами с другими евреями в Англии, России, Америке; потому что они являются наследниками культуры, в которой люди спорят и обсуждают, прежде чем подчиняться, и им запрещено кланяться идолам, в то время как он сам стремится к почитанию как идола и без колебаний заявляет: «Мы не должны доверять разуму и совести, а должны возлагать всю свою веру на инстинкты». Наконец, многие немецкие евреи занимают важные должности в экономике, финансах, искусстве, науке и литературе: Гитлер, неудавшийся художник и неудавшийся архитектор, изливает на евреев обиду и зависть, вызванные чувством разочарования.

Это семя нетерпимости, упав на уже подготовленную почву, пускает там корни с невероятной силой, но в новых формах. Антисемитизм в фашистском духе, который провозглашает Гитлер в немецком народе, более варварский, чем все его предшественники. Он сочетает в себе искусственно искаженные биологические доктрины, согласно которым слабые расы должны уступать сильным; абсурдные народные верования, которые здравый смысл подавлял веками; и непрекращающуюся пропаганду. Достигаются невиданные ранее крайности. Иудаизм — это не религия, от которой можно избавиться крещением, и не культурная традиция, от которой можно отказаться ради другой: это человеческий подвид, раса, отличная и ниже всех остальных. Евреи — лишь внешне люди: в действительности они — нечто иное, отвратительное и неопределимое, «расстояние от которых до немцев больше, чем расстояние между человеком и обезьяной». Они ответственны за всё: за хищнический американский капитализм и советский большевизм, за поражение 1918 года, за инфляцию 1923 года; Либерализм, демократия, социализм и коммунизм — это сатанинские еврейские изобретения, угрожающие монолитной прочности нацистского государства.

Переход от теоретических проповедей к практическим действиям был стремительным и жестоким. В 1933 году, всего через два месяца после прихода Гитлера к власти, был создан первый концентрационный лагерь — Дахау. В мае того же года. Первый костер из книг еврейских писателей или врагов нацизма был подожжен (более чем за сто лет до этого немецкий еврейский поэт Гейне писал: «Там, где сжигают книги, там сожгут и людей»). В 1935 году антисемитизм был кодифицирован в монументальном и чрезвычайно подробном своде законов — Нюрнбергских законах. В 1938 году за одну ночь беспорядков, организованных сверху, было разрушено 191 синагога и тысячи еврейских магазинов. В 1939 году евреи новооккупированной Польши были заперты в гетто. В 1940 году был открыт лагерь Аушвиц. В 1941–42 годах машина уничтожения работала на полную мощность; в 1944 году число жертв возросло до миллионов.

Ненависть и презрение, распространяемые нацистской пропагандой, находили свое воплощение в повседневной жизни лагерей смерти. Здесь была не только смерть, но и множество маниакальных и символических деталей, призванных продемонстрировать и подтвердить, что евреи, цыгане и славяне — это звери, корм, мусор. Вспомним татуировку Освенцима, которой клеймили мужчин меткой, используемой для волов; поездки в никогда не открывавшихся товарных вагонах, заставляя депортированных днями лежать в собственной грязи; номер, используемый вместо имени; отсутствие ложек (и все же на складах Освенцима после освобождения их было целые центнеры), из-за чего заключенные были вынуждены слизывать суп, как собаки; безжалостная эксплуатация трупов, с которыми обращались как с некой анонимной материей: золото извлекали из зубов, волосы использовали в качестве материала для текстиля, пепел — в качестве сельскохозяйственных удобрений; мужчин и женщин унижали, превращая в морских свинок, использовали в медицинских экспериментах, а затем убивали.

Выбранный (после тщательных экспериментов) метод уничтожения был явно символическим. Для дезинфекции трюмов и помещений кораблей, зараженных клопами или вшами, был использован тот же отравляющий газ, что и был использован.

Как известно, работа по истреблению зашла довольно далеко. Нацисты, несмотря на то, что вели ожесточенную войну, которая к этому моменту приобрела оборонительный характер, проявляли необъяснимую спешку: конвои с жертвами, предназначенными для газовых камер или для перевозки из лагерей у фронта, имели приоритет перед военными транспортами. Истребление не было завершено только потому, что Германия потерпела поражение. Политическая воля, которую Гитлер продиктовал за несколько часов до самоубийства, была направлена против русских. В нескольких метрах отсюда прозвучала фраза: «Прежде всего, я приказываю правительству и немецкому народу в полной мере соблюдать расовые законы и неустанно бороться с отравителем всех народов — международным иудаизмом».

Таким образом, можно утверждать, что антисемитизм — это частный случай нетерпимости; что на протяжении веков он носил преимущественно религиозный характер; что в Третьем рейхе он усугублялся националистическими и милитаристскими наклонностями немецкого народа, а также своеобразной «инаковостью» еврейского народа; что он легко распространялся по всей Германии и, в значительной степени, по Европе благодаря эффективности фашистской и нацистской пропаганды, которой нужен был козел отпущения, на которого можно было бы свалить всю вину и все обиды; и что это явление достигло апогея при Гитлере, маниакальном диктаторе.

Однако я должен признать, что эти общепринятые объяснения меня не удовлетворяют: они упрощенны, несоразмерны, непропорциональны фактам, которые необходимо объяснить. Перечитывая описания нацизма, от его туманных истоков до жестокого конца, я не могу отделаться от впечатления общей атмосферы безудержного безумия, которая кажется мне уникальной в истории. Это коллективное безумие, этот сбой, обычно объясняется сочетанием множества различных факторов, недостаточных, если рассматривать их по отдельности, и самым важным из этих факторов является личность Гитлера и его глубокое взаимодействие с немецким народом. Безусловно, его личные навязчивые идеи, его способность к ненависти, его проповедь насилия нашли далеко идущий отголосок в разочаровании немецкого народа, которое вернулось к нему многократно, подтверждая его бредовое убеждение, что он — Герой, предсказанный Ницше, сверхчеловек-спаситель Германии.

О происхождении его ненависти к евреям написано много. Говорили, что Гитлер изливал на евреев свою ненависть ко всему человечеству; что он видел в евреях некоторые свои недостатки и что, ненавидя евреев, он ненавидел себя; что сила его ненависти проистекала из страха, что в его жилах может течь «еврейская кровь».

И снова: мне кажется, эти объяснения недостаточны. Неправильно объяснять историческое явление, возлагая всю вину на одного человека (те, кто выполняет ужасные приказы, не безвинны!). Кроме того, всегда сложно интерпретировать глубинные мотивы отдельного человека. Предложенные гипотезы лишь частично подтверждают факты; они объясняют качество, но не количество. Должен признать, что я предпочитаю скромность, с которой некоторые из самых серьезных историков (Буллок, Шрамм, Брачер) признаются, что не понимают яростного антисемитизма Гитлера и, вслед за ним, Германии.

Возможно, то, что произошло, невозможно понять, или, скорее, не следует понимать, потому что понять — значит почти оправдать. Позвольте мне объяснить: «понять» человеческое намерение или поведение означает (в том числе и этимологически) обуздать его, обуздать автора, поставить себя на его место и отождествиться с ним. Теперь ни один нормальный человек никогда не сможет отождествиться с Гитлером, Гиммлером, Геббельсом, Эйхманом и бесчисленным множеством других. Это тяготит нас, и в то же время приносит облегчение: потому что, возможно, желательно, чтобы их слова (и, к сожалению, их дела) были нам непонятны. Это слова и дела, которые не являются человеческими, а скорее, противочеловеческими, не имеющими исторического прецедента, едва сравнимыми с самыми жестокими событиями биологической борьбы за существование. Война восходит к этой борьбе, но Освенцим не имеет ничего общего с войной; это не эпизод войны, это не крайняя форма войны. Война — это вечная ужасная реальность: она прискорбна, но она есть в нас, в ней есть рациональность, мы её «понимаем».

Но в нацистской ненависти нет ничего рационального: это ненависть, которая не в нас, она вне человека, ядовитый плод, произрастающий из смертоносного ствола фашизма, но вне и за пределами самого фашизма. Мы не можем её понять; но мы можем и должны понять её корни и быть начеку. Если понимание невозможно, то необходимо признать её существование, потому что то, что произошло, может повториться, совесть может быть снова соблазнена и затуманена: даже наша собственная.

Поэтому размышление о произошедшем — наш общий долг. Каждый должен знать или помнить, что Гитлеру и Муссолини, когда они выступали публично, верили, им аплодировали, ими восхищались и их обожали, как богов. Они были «харизматичными лидерами»; они обладали тайной силой обольщения, которая исходила не от достоверности или правоты их слов, а от вдохновляющей манеры их произнесения, от их красноречия, их драматического искусства — возможно, инстинктивного, а возможно, и творческого. Они терпеливо практиковали и оттачивали свои навыки. Провозглашаемые ими идеи не всегда были одинаковыми, и в целом были ненормальными, глупыми или жестокими; и все же их восхваляли и им следовали миллионы верующих до самой смерти. Следует помнить, что эти верующие, включая усердных людей, выполнявших бесчеловечные приказы, не были прирожденными мучителями, не были (за редким исключением) чудовищами: они были обычными людьми. Чудовища существуют, но их слишком мало, чтобы они были по-настоящему опасны; гораздо опаснее обычные люди, бюрократы, готовые верить и беспрекословно подчиняться, как Эйхман, как Гёсс, комендант Освенцима, как Штангль, комендант Треблинки, как французские солдаты двадцать лет спустя, убийцы алжирцев, как американские солдаты тридцать лет спустя, убийцы во Вьетнаме.

Поэтому мы должны с недоверием относиться к тем, кто пытается убедить нас, используя инструменты, отличные от разума, или к харизматичным лидерам: мы должны остерегаться делегирования другим нашего суждения и нашей воли. Поскольку трудно отличить истинных пророков от лжепророков, лучше всего с подозрением относиться ко всем пророкам; лучше отказаться от открытых истин, даже если они восхищают нас своей простотой и великолепием, даже если мы находим их удобными, потому что их можно получить бесплатно. Лучше довольствоваться другими, более скромными и менее захватывающими истинами, теми, которые приобретаются трудоемко, постепенно и без обходных путей, посредством изучения, обсуждения и рассуждений, и которые можно проверить и доказать.

Очевидно, что этот рецепт слишком прост, чтобы быть достаточным во всех случаях: новый фашизм, окутанный нетерпимостью, издевательствами и порабощением, может возникнуть за пределами нашей страны и быть завезен в нее, возможно, незаметно, и названный другими именами; или же он может быть развязан изнутри с такой силой, которая разрушит все оборонительные рубежи. Тогда советы мудрости перестают быть полезными, и нам приходится искать в себе силы для сопротивления: в этом случае память о том, что произошло в самом сердце Европы не так давно, может служить опорой и предостережением.

8. Кем бы вы были сегодня, если бы не были заключенным в лагере? Что вы чувствуете, вспоминая то время? Каким факторам вы приписываете свое выживание?

Строго говоря, я не знаю и не могу знать, кем бы я был сегодня, если бы не был в Лагере: никто не знает своего будущего, и здесь речь шла бы о описании будущего, которого не существует. Есть определенный смысл пытаться делать прогнозы (хотя они неизбежно будут приблизительными) о поведении популяции, и все же трудно, или невозможно, предсказать поведение отдельного человека, даже в масштабе дней. Аналогично, физик может очень точно сказать, сколько времени потребуется грамму радия, чтобы потерять половину своей радиоактивности, но он абсолютно не может сказать, когда распадется один атом этого радия. Если человек направляется к развилке и не выбирает левую дорогу, очевидно, что он выберет правую; но наш выбор почти никогда не сводится только к двум альтернативам. За каждым выбором следуют другие, все множественные, и так далее до бесконечности; И, наконец, наше будущее также в значительной степени зависит от внешних факторов, совершенно не связанных с нашими обдуманными решениями, и от внутренних факторов, о которых мы не знаем. По этим очевидным причинам мы не можем знать своего будущего или будущего нашего соседа; по тем же причинам никто не может сказать, каким было бы его прошлое, «если бы».

Однако я могу сформулировать одно утверждение, и оно таково: если бы я не пережил Освенцим, я, вероятно, ничего бы не написал. У меня не было бы мотивации, не было бы стимула писать: я был посредственным учеником по итальянскому языку и слабым в истории; физика и химия интересовали меня больше, и я выбрал профессию химика, которая не имела ничего общего с миром письменного слова. Именно опыт пребывания в лагере заставил меня писать. Мне не нужно было бороться с ленью, проблемы стиля казались мне нелепыми, я чудесным образом находил время для письма, ни на час не пропуская свою ежедневную работу. Мне казалось, что эта книга уже готова в моей голове, и мне оставалось только выпустить её наружу, позволить ей упасть на бумагу.

Прошло много лет: книга пережила множество перипетий и, как ни странно, расположилась между моим обыденным настоящим и жестоким прошлым Освенцима, словно искусственная память, но также и защитный барьер. Я говорю это с некоторой нерешительностью, потому что не хочу показаться циничным: когда я сегодня вспоминаю лагерь, я больше не испытываю сильных или болезненных эмоций. Напротив: гораздо более длительный и сложный опыт писателя и свидетеля наложился на эту краткую историю. Трагический опыт депортированной женщины в целом дал положительный результат; в целом, это прошлое обогатило меня и сделало более уверенной в себе. Моя подруга, депортированная в молодости в женский лагерь Равенсбрюк, говорит, что этот лагерь стал для нее университетом. Думаю, я могу сказать то же самое — что, пережив эти события, а затем написав о них и поразмышляв над ними, я многому научилась о мужчинах и о мире.

Однако я должен поспешить уточнить, что этот положительный исход был большой удачей, которой обладали лишь немногие: например, из числа депортированных в Италию вернулось лишь около 5 процентов, и многие из них потеряли семьи, друзей, имущество, здоровье, душевное равновесие, молодость. Тот факт, что я выжил и вернулся невредимым, на мой взгляд, в основном объясняется удачей. Предшествующие факторы сыграли лишь незначительную роль, такие как моя подготовка к жизни в горах и моя профессия химика, которая позволила мне получить некоторые привилегии в последние месяцы заключения. Возможно, мне также помог неизменный интерес к человеческому духу и воля не только к выживанию (что было свойственно многим), но и к выживанию именно для того, чтобы рассказать о том, чему мы были свидетелями и что пережили. И, возможно, наконец, решающим фактором была также воля, которую я упорно сохранял, чтобы всегда, даже в самые мрачные дни, признавать в своих товарищах и в себе людях, а не в вещах, и таким образом избегать того полного унижения и деморализации, которые многих приводили к духовному крушению.

Ноябрь 1976 г.


1. Джакомо Маттеотти (1885–1924) был членом итальянского парламента от Социалистической партии. Он был похищен и убит после того, как разоблачил мошенничество и насилие, совершенные фашистами во время выборов 1924 года. Вскоре выяснилось, что за это преступление ответственны фашисты, но Муссолини, тем не менее, смог установить свою диктатуру несколько месяцев спустя.

OceanofPDF.com

Послесловие переводчика

Примо Леви питал страсть к языкам, а также к словам. Это очень ясно проявляется в тексте « Если это человек» , в неоднократных отсылках к Вавилону языков в Освенциме, в повторении команд и слов в лагере, в осознании неспособности самого языка выразить «это преступление, разрушение человека». Описывая Карбидную башню, он приводит слово «кирпич» на восьми языках и говорит: «Они были скреплены ненавистью, ненавистью и раздором, как Вавилонская башня; и именно так мы ее называем: Вавилонская башня, Бобелтурм».

Леви, утвердив свою репутацию писателя, в своих поздних произведениях часто исследовал потенциал изменений и перестановок в языке и диалекте. Понятно, что он обращался прежде всего к Пьемонту, своему родному региону. В истории об Аргоне, первом элементе « Периодической таблицы» (1975), он с некоторой ностальгией вспоминал искажение еврейских слов в языке пьемонтских еврейских семей. Опыт и путешествия за границу, описанные Фауссоне, героем-монтажником из «Гвоздя» (1978), послужили подходящим фоном для передачи нечистого синтаксиса итальянского языка, переведенного с пьемонтского диалекта: «Сегодня на заводах здесь, в Турине, появился другой итало-пьемонтский диалект, дитя крестьянской культуры, где новые выражения, новые слова, новые метафоры заменили прежний словарный запас». Когда он посетил Нью-Йорк в 1985 году, его привлек «примитивный гибридный» язык итальянских иммигрантов — fruttistor o для «фруктового магазина» (или овощного магазина), tracca для «грузовика», дом « senza stima » (без отопления или пара ). В своей второй книге «Перемирие» (1963), в которой он описал... Во время долгого обратного пути из Освенцима (через Польшу и Россию) он пытался общаться на идише и, как ни странно, забавлялся, когда над ним смеялись молодые русские еврейки: «Вы не говорите на идише, значит, вы не евреи!» В интервью двадцать лет спустя он объяснил: «Я путешествую лингвистически. Языки, которые я знаю (говорю на них плохо, но читаю бегло), — это французский, английский, немецкий, и я бы добавил пьемонтский (у меня есть страсть к лингвистике, хотя и не взаимная, которая заключается в любительском, но непрерывном изучении этих языков и диалектов). Они также помогают мне в моем творчестве. Нельзя знать свой родной язык или правильно использовать итальянский, если не знаешь других языков: это конкретный, даже осязаемый опыт, прежде всего, когда ты переводишь».

Уже в Освенциме, но прежде всего за многие месяцы, проведенные в Катовице и других местах Польши, Леви открыл для себя то, что он назвал «архипелагом» ашкеназских общин, уничтоженных нацистами. От Литвы и Польши до Молдавии и Украины все эти общины говорили на идише; только еврейские иммигранты в Соединенных Штатах продолжали говорить на нем, но, как заметил Леви, он сохранился как письменный язык в произведениях таких писателей, как лауреат Нобелевской премии Исаак Башевис Сингер. Интенсивная религиозная и социальная жизнь ашкеназских евреев представляла собой «культурную вселенную, неизвестную в Италии, и сегодня исчезнувшую». Леви был настолько поражен этим миром, что вскоре после возвращения в Турин, в феврале 1946 года, написал стихотворение под названием «Восточные евреи». Для Леви «резня и расселение иудаизма в Восточной Европе нанесли непоправимый ущерб всему человечеству». Он, безусловно, был ответственен за предложение о проведении Конгресса по иудаизму в Восточной Европе, который состоялся в Турине в феврале 1984 года и который он назвал крупнейшей встречей по этой теме, проведенной в Италии, а возможно, и во всей Европе, со времен Второй мировой войны. На протяжении всей своей жизни Леви читал, размышлял и писал о культурном мире ашкенази; и он посвятил им свой единственный роман « Если не сейчас, то когда?» (1982), историю русско-польской еврейской группы сопротивления, которая подтвердила способность евреев защищать себя военным путем. В беседе с писателем Филиппом Ротом Леви объяснил, что он хотел противостоять Распространено мнение, что евреи были кроткими и униженными веками преследований: «Я также лелеял амбицию стать первым итальянским писателем, который опишет мир идиша».

Леви не был религиозен, как он неоднократно объяснял: «Я создал еврейскую культуру не потому, что мои родители были евреями, а гораздо позже, после войны, когда обнаружил, что обладаю дополнительной культурой, и попытался её развить. Но с религией дело обстоит иначе. Как будто моя религиозная чувствительность была ампутирована; у меня её никогда не было». Очевидно, что Леви был очарован обычаями, основанными на традициях, которые характеризовали повседневную жизнь ашкеназских евреев, от «обременительного и навязчивого» религиозного обучения детей, основанного на толковании Талмуда, до употребления кошерной пищи в соответствии с предписаниями раввинов, которые Леви нашёл в книге краковского раввина « Шульхан арух» ( «Стол для пира» ). Но лишь оказавшись в Польше, он почувствовал потребность выучить идиш, «увлекательный язык для лингвистов (и не только для них), который по своей сути является многоязычным… языком кочевого народа».

Первое издание книги «Se questo è un uomo » ( «Если это мужчина ») было опубликовано в 1947 году небольшим антифашистским издательством в родном городе Леви, Турине. Оно не получило широкого распространения, за исключением культурных кругов, вероятно, из-за необходимости срочного восстановления города, сильно пострадавшего от бомбардировок союзников во время войны. Когда я приехал в Турин в 1956 году, чтобы начать свою докторскую диссертацию по истории Пьемонта, город был еще среднего размера, с населением в полмиллиона человек. Это было очень гостеприимное место, особенно для молодого англичанина из Оксфорда, и я быстро завел друзей. К тому времени я познакомился со своей будущей женой, Анной Дебенедетти, и ее семьей, включая ее дядю, Леонардо де Бенедетти, который вернулся из Освенцима вместе с Леви и несколько лет жил с семьей Анны. В те месяцы, когда Леонардо писал свои главы, Леви приносил ему первые черновики того, что впоследствии стало романом « Если это человек» (Se questo è un uomo) . Анна помнит, как читала их на тонкой, плотно напечатанной бумаге.

Леви писал с чувством неотложности, «без колебаний и без всякого порядка». Сразу после возвращения в Турин в декабре 1945 года и до января 1947 года он вспоминал о непреодолимой потребности рассказать о пережитом, ещё находясь в Освенциме, в химическом коммандос, до такой степени, что он рискнул делать заметки карандашом и бумагой (которые потом уничтожил), «абсурдную и тщетную дерзость». Надежда на выживание была отождествлена с другой, более точной надеждой: «Мы надеялись не жить и рассказывать, а жить, чтобы рассказывать». Он вспоминал, что стал «неутомимым, властным, маниакальным рассказчиком», повторяя свою историю десятки раз друзьям, врагам и незнакомцам. Книга « Если это человек» была написана как личный «акт освобождения» и как свидетельство, чтобы засвидетельствовать. Как он позже объяснил в «Перемирии» , его охватывала непреодолимая потребность рассказать «лавину неотложных вещей, которые я хотел рассказать цивилизованному миру, моих собственных, но принадлежащих всем, вещей, пропитанных кровью, вещей, которые, как мне казалось, потрясут каждую совесть до основания». Много лет спустя он с присущей ему иронией объяснил, что в момент своего выживания он чувствовал себя как Старый Моряк Кольриджа (литературная отсылка, дорогая Леви), «который хватает свадебного гостя по дороге на свадьбу, чтобы навязать ему свою историю зла». Потребность рассказать о зверствах Освенцима оставалась с ним всю жизнь: «Я понял, что единственный способ спастись — это описать это. Писательство стало актом освобождения; если бы я не написал эту книгу, я, вероятно, остался бы проклятой душой».

Леви, работая и живя с понедельника по субботу на заводе под Турином, писал главы « Если это человек» в поезде по дороге на работу, во время обеденного перерыва, на самом заводе, несмотря на шум машин, и ночью; затем он печатал текст. Позже он описывал, как писал «Перемирие» по вечерам, после рабочего дня: «В среднем мне требовался целый час, чтобы переодеться, то есть стать писателем вместо химика». Я почти не сомневаюсь, что он имел в виду описание Макиавелли о смене одежды перед тем, как войти в свой кабинет.

Даже после публикации книги «Если это человек» Леви не утратил непреодолимого желания давать показания. Помимо написания своих трудов, он неустанно посещал... Он призывал школы рассказывать об Освенциме, а в 1972 году предложил своему итальянскому издателю выпустить школьное издание книги « Если это человек» , к которому написал предисловие и примечания, и которое имело огромный успех; он также был готов давать интервью, особенно в последние годы жизни. Это была обязанность, объяснял он, «принять спокойный, трезвый язык свидетеля». В книге «Периодическая таблица» , которая — опубликованная через тридцать лет после « Если это человек» — принесла ему международную известность, он размышлял о том, что в лагере «у меня, должно быть, развилась странная черствость, если я хотел не только выжить, но и думать, воспринимать окружающий мир». В последующие годы он неоднократно объяснял ясность и лаконичность своего языка «умственными привычками» своего обучения на химика: «Моим образцом были еженедельные отчеты, обычная практика на заводах: они должны быть краткими, точными и написанными языком, доступным для всех уровней иерархии предприятия». Он приписывал этой модели свою замечательную способность описывать людей, места и «события» так, как если бы они были «образцами», «экземплярами в запечатанных упаковках, которые нужно идентифицировать, анализировать и взвешивать». Но в более широком смысле, уже в книге « Если это человек» , а впоследствии и во всех своих книгах, наблюдения Леви выражали этнологическую чувствительность к своему непосредственному окружению, от тротуаров Турина до бегунов в Центральном парке Нью-Йорка. Неудивительно, что позже он перевел на итальянский язык две книги Клода Леви-Стросса.

Первоначально главы, написанные Леви по возвращении в Турин, не задумывались как книга; некоторые из них были опубликованы в провинциальном политическом еженедельнике. В 1958 году выдающийся итальянский издатель Джулио Эйнауди заключил договор на переиздание оригинального издания « Если это мужчина» 1947 года , и оно стало стандартным изданием. Леви внес существенные дополнения, а затем продолжал вносить небольшие изменения и модификации в текст, даже на этапе корректуры и впоследствии в более поздних изданиях. Я особенно остро ощущаю это на примере случайных расхождений между моим оригинальным переводом « Если это мужчина» и итальянским текстом в полном собрании сочинений Леви ( «Опере») . I ), под редакцией Марко Бельполити и опубликованный издательством Einaudi в 1997 году. Теперь мы знаем, что это было неотъемлемой частью стиля письма Леви, с незначительными изменениями не только в последующих изданиях его первой книги, но и во многих рассказах, впоследствии собранных в книги, и (возможно, наиболее примечательно) в его последней книге « Утонувшие и спасенные» .

Вскоре после приезда в Турин я прочитал первое издание книги «Se questo è un uomo» , и Я был убежден, несомненно, под влиянием того факта, что я еврей, что книгу необходимо распространять на английском языке. В высокомерной наивности своей юности я, кажется, уже решил, что переведу книгу сам; конечно, я не задумывался о том, как найти издателя. У меня сложилось (и до сих пор сохраняется) впечатление, что до суда над Эйхманом в 1961 году информация о нацистских лагерях смерти не была широко распространена в Англии, за исключением евреев. Термин «Холокост», который стал общепринятым с конца 1970-х годов, — как указывал Леви — неуместен, поскольку он происходит от греческого слова, означающего «жертвоприношение». «„Холокост“ буквально означает „полностью сожженный“ и относится к жертвоприношению животных богам. Когда он впервые появился, он меня сильно раздражал». Еврейское слово «Шоа» вошло в обиход только после смерти Леви в 1987 году.

Семья Дебенедетти познакомила меня с Примо, который, очевидно, был в восторге от перспективы английского перевода. Он поверил мне на слово, не зная о моих способностях как переводчика (да и я сам ничего о них не знал). Он сразу сказал мне, что с ним не консультировались по поводу французского перевода и что он им очень недоволен. Возможно, именно это послужило причиной его предложения о тесном сотрудничестве. Для Леви было принципиально важно, чтобы его описания и этические размышления о нацистских лагерях смерти не утратили своей актуальности в переводе. По сравнению с большинством авторов, его интерес к переводу своих книг был исключительным. Спустя годы, когда « Se questo è un uomo» был переведен на множество языков, он сказал мне, что купил грамматику и словарь на румынском языке, чтобы иметь возможность читать перевод. Самым важным был перевод на немецкий язык, который был опубликован вскоре после моего английского перевода. Леви настоял на включении в контракт пункта, согласно которому переводчик должен был присылать ему каждую главу, как только она будет готова. Перевод должен был быть «дословно точным», по очевидной причине: это была книга, предназначенная для чтения немцами об их недавнем прошлом. «Возможно, это моя самонадеянность», — сказал он. «Я, заключенный номер 174517, могу через вас говорить с немцами, напоминать им о том, что они сделали, и говорить им: „Я жив, и я хотел бы понять вас, чтобы судить вас“».

Мы договорились регулярно встречаться по вечерам в его квартире, расположенной совсем рядом с домом Дебенедетти. Его расписание формировалось его работой промышленным химиком на заводе в Сеттимо, недалеко от Турина. Каждый вторник и четверг вечером на протяжении почти года я приходил в квартиру Леви с последними страницами своего перевода. Приверженность нашим регулярным встречам эффективно обязывала меня не прерывать свой ритм перевода. На самом деле, я никогда не чувствовал этого как бремя, тем более в том смысле, в котором это описывал итальянский писатель Лучано Бьянчиарди ( «Жизнь в Агре» ; «Тяжелая жизнь »), описывая обязанность переводить ежедневное количество страниц, чтобы зарабатывать на жизнь. В других обстоятельствах (не как источник дохода) это то, что мне позже довелось испытать на себе с другими переводами, которыми я профессионально занимался как историк.

Первоначально, когда я принес свои переведенные страницы в Примо, мы сосредоточились почти исключительно на них. Необычные обстоятельства нашего сотрудничества и взаимное удовольствие, которое мы все больше получали от этого, создали для нас особый момент отстраненности от обыденности. Я не помню точный год, но (судя по текстовым различиям) он, должно быть, совпал с изданием Эйнауди в 1958 году.

Мы с Примо всегда говорили по-итальянски. Его разговорный английский тогда был еще довольно плохим; я думаю, он овладел им свободно, много путешествуя по работе промышленным химиком. Он исключительно много читал на английском, а также на французском, который в те годы все еще был обычным явлением в Турине, и, после возвращения из Освенцима, на немецком. Он умело использовал свою замечательную память, когда не был до конца уверен, что я адекватно передал точный смысл его слов. У него была поразительная память, и я регулярно поражался диапазону и уместности английских фраз, которые он цитировал мне как возможные альтернативы тому, что он считал слишком поверхностным переводом. Читатели его произведений не будут уверены Меня поразило присутствие Мелвилла, Конрада и Кольриджа; гораздо более необычным — и именно поэтому я до сих пор это помню — было высказывание из Авторизованного издания Библии 1611 года. Хотя по большей части я отвергал его предложения, считая их неправильными или плохо читаемыми в конкретном контексте, они послужили цели заставить меня искать то, что было бы правильным.

Возможно, сейчас уместно вспомнить, что полвека назад сложности, двусмысленности и компромиссы, ставшие неотъемлемой частью выражения одной культуры на языке другой, еще не обсуждались; тем более методы перевода не приобрели статуса специализированной дисциплины. Профессиональные переводчики, конечно, присутствовали в Италии, как и в Англии и Соединенных Штатах, но качество их работы было крайне изменчивым. На самом обыденном уровне ловушка «ложных друзей» в переводе, вероятно, была более распространена, чем сегодня (я помню восторг моей свекрови, когда она прочитала в итальянском переводе, что «устрицы [ ostriche , по-итальянски] зарывают голову в песок»); на другом полюсе находились некоторые выдающиеся итальянские писатели — такие как Чезаре Павезе в своем переводе « Моби Дика» — которые позволяли себе изобретательные вольности, стильно и эффектно передавая оригинальный текст. Я никогда не получал литературного образования, главным образом из-за чрезмерной специализации в английских гимназиях, особенно заметной в годы перехода к новой национальной системе экзаменов. Меня впечатляли и до сих пор впечатляют широта и качество образования, предоставляемого итальянским лицеем (как и французским лицеем ), которое оставляет культурный след на всю жизнь, видимый и по сей день в читательских привычках и музыкальных интересах итальянских буржуазных семей. Я всегда читал достаточно много, особенно великих западных и русских романистов и прозаиков, но никогда не читал поэзию. Отмечу, к своему некоторому смущению, что единственные вырезанные страницы в моем издании « Божественной комедии» Данте 1951 года — это страницы «Песни Улисса», которую я прочитал с новым пониманием после обсуждения с Примо. Когда в конце нашего сотрудничества я объяснил ему, что не чувствую себя способным перевести его мощное и важное вступительное стихотворение, он успокоил меня и перевел его сам.

В течение длительного периода работы над переводом романа « Если это человек» я всё больше осознавал прямое влияние культуры и личности Леви на меня, молодого иностранца. По мере продвижения перевода мы всё чаще говорили о других вещах, никогда (насколько я помню) не об Освенциме, а о Турине, Пьемонте, различиях в социальном поведении англичан и итальянцев и многом другом. Я воспринимал этот опыт как особенно важную и приятную часть своей повседневной жизни. Я не понимал его необычности, вероятно, потому что был так молод и неопытен (и всё ещё был так близок к свободе и, казалось бы, неограниченному количеству времени, которые были у меня в студенческие годы). К концу перевод почти стал поводом для интимных вечеров в компании старого друга. Когда перевод наконец был завершен, мы оба почувствовали потерю этих вечеров. Благодаря своему спокойному наблюдению за окружающими, Примо, заметив мое желание узнать больше о современной Италии, подарил мне книгу «Путешествие по Италии » ( Viaggio in Italia ), написанную интеллигентным и образованным журналистом и писателем Гвидо Пиовене. Вскоре после этого, хотя, как он мне объяснил, он считал себя чужаком в туринской еврейской общине, Примо согласился стать моим шафером на нашей с Анной религиозной свадьбе. Во время наших частых визитов в Турин мы всегда проводили с ним вечера, в его квартире или в квартире Дебенедетти.

Оглядываясь на наши напряженные и содержательные дискуссии по поводу моего перевода книги « Если это человек» , мне теперь кажется очевидным, что для Примо не существовало разделения между содержанием и литературной формой, даже если он не осознавал этого, когда писал книгу: выражение и, прежде всего, язык были основополагающими для чувства ответственности, которое он испытывал, стремясь сделать понятным для обычных людей опыт и значение Освенцима; это еще более очевидно в текстовых изменениях, внесенных им в издание Эйнауди 1958 года. Интенсивность контраста между языком его описания Освенцима и языком его описания возрожденных надежд опустошенной Европы, свидетелем которых он впервые стал во время, казалось бы, бесконечного путешествия обратно в Италию, сразу бросается в глаза: эссенциалистская потребность использовать стиль и язык для выражения послания Освенцима сменилась освобождающей чередой приключений и Очерки, выраженные в гораздо более литературной манере, в которых Примо дал волю своему главному качеству — любознательности, — с той иронией, которая характерна для многих его поздних произведений. Спустя годы он с легкой тоскливой усмешкой рассказал нам, что, хотя он изменил все имена персонажей, о которых писал, за исключением Леонардо (де Бенедетти), один из них — Чезаре из Рима — узнал в нем себя и почувствовал себя глубоко оскорбленным.

Небольшое американское издательство Orion Press обратилось ко мне с просьбой предоставить права на перевод книги « Если это мужчина» ( Se questo è un uomo). Не знаю, откуда он об этом знал, но Иэн Томсон (самый авторитетный биограф Примо Леви) объясняет, что у Orion был офис во Флоренции. Я отправил готовый текст лондонскому партнеру, но так и не получил свой (очень небольшой) гонорар. Спустя несколько месяцев, к моему удивлению, я получил корректурные экземпляры, когда мы с Анной были в свадебном путешествии. Я выразил протест нью-йоркскому партнеру и отказался возвращать исправленные корректурные экземпляры, пока не получу оплату. Я внес ряд исправлений, но, очевидно, слишком поздно, поскольку теперь обнаружил, что отметил их на полях своего экземпляра книги. Книга « Если это мужчина» (If This Is a Man) была опубликована издательством Orion в США в 1959 году, а в следующем году — издательством André Deutsch в Великобритании. К сожалению, последующие издания книги « Если это мужчина» в Соединенных Штатах выходили под крайне неуместным названием « Выживание в Освенциме».

Мне кажется уместным завершить это послесловие комментарием о взглядах Примо Леви и его личном опыте перевода. Оглядываясь назад на культурные различия между моей неопытностью и его обширными познаниями в английской литературе, а также на дружбу, которая завязалась за многие месяцы обсуждения текста « Если это человек» , мне теперь кажется очевидным, что его главной заботой было то, чтобы «наш» перевод был максимально буквальным по отношению к оригиналу. Я уверен, что он многое усвоил и узнал о сложностях перевода за время нашего длительного непосредственного сотрудничества, но как автор, по-другому, чем я.

Для этой переработанной версии стихотворения «Если это мужчина» , вышедшей более чем через полвека после оригинала, я использовал окончательный текст стихотворения « Se questo è un uomo» , включенного в сборник. Это издание «Полного собрания сочинений Примо Леви» Эйнауди 1997 года . Я внес, на мой взгляд, улучшения в перевод и благодарен Питеру Хеннигу за предоставленный мне обширный список альтернативных слов и фраз, некоторые из которых я заимствовал.

— СТЮАРТ ВУЛФ

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Содержание


Оттепель

Большой лагерь

Греческий

Катовице

Чезаре

День Победы

Мечтатели

Направляясь на юг

Направляясь на север

Маленькая курочка

Старые дороги

Лес и тропа

Отпуск

Театр

От Старых Дорог до Яссы

Из Яссы на линию

Пробуждение

OceanofPDF.com

В дикие ночи нам снились сны

Насыщенные и жестокие сны

Сны, сочиненные душой и телом:

Возвращение; еда; рассказ.

До рассвета, до повеления.

Резонанс был коротким и низким:

“ Встава ”;

И наши сердца разбились в груди.

Теперь мы снова дома.

Наши животы полны,

Мы закончили рассказывать.

Пришло время. Скоро мы снова услышим.

Странная команда:

« Встава ».

(ПЕРЕВОД Дж. ГАЛАССИ)


OceanofPDF.com


Оттепель

В первые дни января 1945 года немцы, под давлением приближающейся Красной Армии, спешно эвакуировали Силезский минеральный бассейн. В то время как в других местах, в аналогичных условиях, они без колебаний уничтожали огнём и оружием лагеря вместе с их обитателями, в районе Освенцима они действовали иначе: приказы сверху (по-видимому, продиктованные самим Гитлером) предписывали «вернуть» любой ценой каждого трудоспособного мужчину. Таким образом, все здоровые заключенные были эвакуированы в ужасающих условиях в Бухенвальд и Маутхаузен, а больные были брошены на произвол судьбы. Первоначальное намерение немцев не оставлять в живых ни одного человека в концентрационных лагерях можно вывести из различных признаков; но жестокая ночная воздушная атака и скорость наступления русских заставили их изменить своё решение и бежать, не выполнив свой долг и задачу.

В лазарете Буна-Моновиц осталось восемьсот человек. Из них около пятисот умерли от болезней, холода или голода до прибытия русских, а еще двести, несмотря на помощь, — в последующие дни.

Первый русский патруль показался в поле зрения лагеря около полудня 27 января 1945 года. Чарльз и я первыми его увидели: мы несли к общей могиле тело Сомоги, первого из солдат в нашей комнате, кто погиб. Мы опрокинули носилки на грязный снег. Поскольку могила к тому времени уже была переполнена, и других похоронить было невозможно, Карл снял свою шапку, чтобы отдать честь живым и мертвым.

Четверо молодых солдат верхом на лошадях, с автоматами под мышкой, осторожно двинулись по дороге, которая огибала лагерь. Дойдя до ограждения, они остановились, чтобы осмотреться, и, коротко и робко обменявшись словами, с каким-то странным смущением перевели взгляд на груду трупов, на разрушенные бараки и на нас, немногих оставшихся в живых.

Они казались нам чудесным образом реальными и осязаемыми, словно парящими (дорога была выше лагеря) на своих огромных лошадях, между серым снегом и серым небом, неподвижно под порывами влажного ветра, предвещавшего оттепель.

Нам казалось, и так оно и было, что пустота, наполненная смертью, в которой мы десять дней скитались, словно увядшие звезды, обрела твердый центр, ядро конденсации: четверо вооруженных мужчин, но не вооруженных против нас; четверо вестников мира с грубыми мальчишескими лицами под тяжелыми меховыми шлемами.

Они не приветствовали нас, не улыбались; казалось, их угнетало не только сострадание, но и смутное сдерживание, которое сковывало их рты и приковывало взгляды к скорбной сцене. Это был хорошо знакомый нам стыд, стыд, который настигал нас после отбора и каждый раз, когда нам приходилось быть свидетелями или жертвами бесчинств: стыд, о котором немцы не знали, и который испытывает праведник перед грехом, совершенным другим. Его тревожит то, что этот стыд существует, что он безвозвратно вошел в мир вещей, и что его добрая воля не принесла никакой пользы, или почти никакой, и он был бессилен защититься от него.

Поэтому даже час свободы показался нам торжественным и гнетущим, наполнив наши сердца одновременно радостью и мучительным чувством стыда, из-за которого нам хотелось смыть с нашей совести и памяти ту чудовищность, которая там покоилась; и с болью, потому что мы чувствовали, что этого не может произойти, что ничто никогда не сможет произойти достаточно хорошего и чистого, чтобы стереть наше прошлое, и что следы преступления останутся в нас навсегда, и в памяти тех, кто присутствовал, и в местах, где это произошло, и в рассказах, которые мы из этого сочиним. Поскольку — и это ужасно Привилегия нашего поколения и моего народа — никто никогда не сможет лучше нас понять неизлечимую природу этого преступления, которое распространяется подобно инфекции. Глупо думать, что его можно искоренить человеческим правосудием. Это неисчерпаемый источник зла: он ломает тело и душу утонувших, гасит их и делает жалкими; возрождается как бесчестие у угнетателей, увековечивается как ненависть у выживших и возникает тысячей способов, против самой воли всех, как жажда мести, как моральный упадок, как отрицание, как усталость, как смирение.

Эти вещи, в то время не до конца понятые и замеченные большинством лишь как внезапная волна смертельной усталости, сопровождали радость освобождения. Поэтому немногие из нас бросились к спасителям, немногие вознеслись к молитве. Мы с Чарльзом стояли неподвижно у канавы, переполненной пожелтевшими ветвями, пока другие сносили забор; затем мы вернулись с пустыми носилками, чтобы сообщить весть нашим товарищам.

Остаток дня прошел без происшествий, что нас не удивило и к чему мы давно привыкли. В нашей каюте койку мертвого Сомоги тут же занял старик Тиль, к явному неудовольствию моих двух французских спутников.

Тилль, насколько мне тогда было известно, был «красным треугольником», немецким политическим заключенным, и одним из старых обитателей лагеря; как таковой, он по праву принадлежал к лагерной аристократии, не занимался физическим трудом (по крайней мере, в последние годы) и получал еду и одежду из дома. По этим причинам немецкие политические заключенные редко бывали в лазарете, где, с другой стороны, пользовались различными привилегиями: самое главное, они избегали отбора. Поскольку на момент освобождения Тилль был единственным «политическим заключенным», беглые эсэсовцы назначили его начальником барака в блоке 20, который состоял из нашей комнаты с крайне заразными больными, а также туберкулезного и дизентерийного отделений.

Будучи немцем, он отнесся к этому временному назначению очень серьезно. В течение десяти дней, разделявших отъезд СС и прибытие русских, пока каждый из них вел свою последнюю битву с голодом, холодом и болезнями, Тиль тщательно осматривал свои новые владения, проверяя состояние полов и мисок, а также количество одеял (одно на (каждому заключенному, живому или мертвому). Во время одного из своих визитов в нашу комнату он даже похвалил Артура за порядок и чистоту, которые тот смог поддерживать; Артур, который не понимал немецкого, а тем более саксонского диалекта Тилля, ответил: « Vieux dégoutant » и « Putain de boche ». Тем не менее, Тиль с того дня, явно злоупотребляя своей властью, взял за привычку приходить каждую ночь в нашу комнату, чтобы воспользоваться удобным ведром для помоев, которое там стояло — единственным во всем лагере, за которым регулярно следили, и единственным, расположенным рядом с печью.

Таким образом, до того дня старый Тиль был для меня чужим человеком, а значит, и врагом; кроме того, он был могущественным, а значит, опасным врагом. Для таких, как я, то есть для всего населения лагеря, других нюансов не было: за весь долгий год, проведенный в лагере, у меня никогда не возникало ни любопытства, ни возможности исследовать сложные структуры лагерной иерархии. Смутное здание злых сил лежало прямо над нами, и наш взор был обращен к земле. И все же именно этот Тиль, старый воин, закаленный бесчисленными битвами за свою партию и внутри своей партии, и окостеневший от десяти лет жестокой и неоднозначной жизни в лагере, был моим спутником и доверенным лицом в первую ночь моей свободы.

Весь день у нас было слишком много дел, чтобы комментировать это событие, которое, тем не менее, мы считали поворотным моментом всего нашего существования; и, возможно, неосознанно мы искали активности именно для того, чтобы не иметь времени, потому что перед лицом свободы мы чувствовали себя потерянными, опустошенными, атрофированными, неподходящими для своей роли.

Но наступила ночь, наши больные товарищи уснули, и Чарльз с Артуром тоже уснули сном невинности, поскольку они пробыли в лагере всего месяц и не впитали его яд: я один, хотя и был измотан, не мог уснуть из-за усталости и болезни. Все мои конечности болели, кровь судорожно пульсировала в голове, и меня охватила лихорадка. Но дело было не только в этом. Словно дамба рухнула именно в тот момент, когда, казалось, все угрозы исчезли, когда надежда на возвращение к жизни перестала быть безумной, меня охватило новое, более сильное страдание, которое было погребено и оттеснено на периферию сознания другими, более насущными страданиями: боль изгнания, моя Далекий дом, одиночество, потерянные друзья, утраченная молодость и множество трупов вокруг.

За год, проведенный в Буне, я видел, как погибли четыре пятых моих товарищей, но мне никогда не доводилось ощущать непосредственное присутствие смерти, ее осаду, ее мерзкое дыхание рядом, за окном, на соседней койке, в собственных венах. Поэтому я лежал в болезненном полусне, полном зловещих мыслей.

Но вскоре я понял, что кто-то ещё не спит. На тяжёлое дыхание спящих временами накладывалось хриплое и неровное дышание, прерываемое кашлем, приглушёнными стонами и вздохами. Тиль плакал, плакал усталый, бесстыдный старик, невыносимый, как нагота старика. Возможно, в темноте он заметил какое-то моё движение; и одиночество, которого мы оба до этого дня, по разным причинам, искали, должно быть, давило на него так же сильно, как и на меня, потому что посреди ночи он спросил меня: «Ты не спишь?», и, не дожидаясь ответа, с трудом забрался на мою койку и, не спросив разрешения, сел рядом со мной.

Мне было непросто объясниться перед ним, не только из-за языковых барьеров, но и потому, что мысли, которые таились в наших сердцах в ту долгую ночь, были бесконечными, чудесными, ужасными и, прежде всего, запутанными. Я сказала ему, что страдаю от тоски по дому; и он, перестав плакать, сказал мне: «Десять лет — десять лет!» И после десяти лет молчания, тонким, пронзительным голосом, он начал петь «Интернационал», одновременно гротескный и торжественный, оставив меня встревоженной, недоверчивой и тронутой.

Утро принесло первые признаки свободы. Прибыли двадцать польских мирных жителей, мужчин и женщин (по-видимому, по приказу русских), и без особого энтузиазма принялись за организацию и уборку бараков, а также за избавление от трупов. Около полудня появился испуганный ребенок, тащивший корову за уздечку; он дал нам понять, что она для нас, и что ее послали русские, затем бросил животное и мгновенно убежал. Не могу сказать, как, бедное животное за несколько минут разделали, выпотрошили и расчленили, а его останки разбросали по всем уголкам лагеря, где прятались выжившие.

Начиная со следующего дня, мы увидели, как по лагерю ходят польские девушки, бледные от жалости и отвращения: они ухаживали за больными и обрабатывали раны, как могли. Они также развели огромный костер посреди лагеря, который подбрасывали в огонь обломками разрушенных бомбардировками бараков, и варили суп в любой найденной емкости. Наконец, на третий день мы увидели въезжающую в лагерь четырехколесную телегу, которой весело управлял Янкель, хёфтлинг: молодой русский еврей, возможно, единственный русский среди выживших, и поэтому он, естественно, выполнял функции переводчика и связного с советским командованием. Под звуки звонкого кнута он объявил, что ему поручено доставлять в центральный лагерь Освенцима, ныне превращенный в гигантскую карантинную больницу, всех выживших, небольшими группами по тридцать-сорок человек в день, начиная с самых тяжелобольных.

Тем временем наступила оттепель, которой мы боялись уже несколько дней, и по мере того, как снег таял, лагерь превратился в грязное болото. Трупы и мусор сделали мягкий, туманный воздух непригодным для дыхания. Смерть не прекращала жатву: больные умирали десятками в своих холодных постелях, а тут и там на грязных улицах, словно пораженные молнией, умирали самые ненасытные выжившие. Слепо следуя властному приказу нашего давнего голода, они набивали себя пайками мяса, которые русские, все еще участвовавшие в боях на соседнем фронте, нерегулярно отправляли в лагерь: иногда немного, иногда ничего, иногда в безумном изобилии.

Но я лишь отрывочно и смутно осознавал все происходящее вокруг. Казалось, усталость и болезнь, подобно свирепым, мерзким зверям, поджидали момента, когда я лишусь всякой защиты, чтобы напасть на меня сзади. Я лежал в лихорадочном оцепенении, полубессознательный, под братским присмотром Карла, мучимый жаждой и острой болью в суставах. Не было ни врачей, ни лекарств. Болело горло, и половина лица распухла: кожа стала красной и шершавой, жгла, как ожог; возможно, я страдал от нескольких болезней одновременно. Когда подошла моя очередь садиться в телегу Янкеля, я уже не мог встать.

Чарльз и Артур подняли меня на телегу вместе с... Толпа умирающих мужчин, от которых я мало чем отличался. Шел дождь, небо было низким и темным. Пока медленный шаг лошадей Янкеля вез меня к далекой свободе, перед моими глазами в последний раз промелькнули казармы, где я страдал и вырос, а также Площадь Переклички, где рядом стояли виселица и огромная рождественская елка, и ворота рабства, на которых все еще можно было прочитать три насмешливых слова, теперь пустые: Arbeit Macht Frei , «Труд делает нас свободными».

OceanofPDF.com


Большой лагерь

В Буне мы мало что знали о «Большом лагере», правильно известном как Освенцим: хафлингов, которых переводили из лагеря в лагерь, было немного, они были немногословны (ни один хафлинг не был разговорчивым) и им было трудно поверить.

Когда повозка Янкеля пересекла знаменитый порог, мы были потрясены. Буна-Моновиц с его двенадцатью тысячами жителей по сравнению с ним казалась деревней: то, во что мы въехали, было огромным мегаполисом. Не одноэтажные деревянные «блоки», а бесчисленные мрачные квадратные здания из голого кирпича, трехэтажные и совершенно одинаковые; между ними тянулись мощеные улицы, прямые или под прямым углом, насколько хватало глаз. Все было пустынно, безмолвно, погребено под низким небом, место грязи, дождя и запустения.

Здесь, как и на каждом поворотном пункте нашего долгого пути, нас неожиданно встретила ванна, когда нам было нужно так много всего другого. Но это была не ванна унижения, не гротескно-дьявольская ритуальная ванна, не ванна для черной мессы, подобная той, что сопровождала наше погружение в мир концлагерей, и не функциональная, антисептическая, высокотехнологичная ванна, как та, что мы получили много месяцев спустя, попав в руки американцев; скорее, это была ванна в русском стиле, в человеческом масштабе, импровизированная и грубая.

Я не хочу ставить под сомнение уместность ванны в тех условиях: она была, по сути, необходима и не была чем-то нежелательным. Но в ней, как и во время каждого из тех трех памятных купаний, было легко увидеть, что скрывается за... Конкретный, буквальный аспект, огромная символическая тень, бессознательное желание со стороны новой власти, которая каждый раз поглощала нас в свою сферу, лишить нас остатков нашей прежней жизни, сделать из нас новых людей, соответствующих ее образцам, навязать нам свой знак.

Сильные руки двух советских медсестер сняли нас с тележки. « По-малу, по-малу! » — это были первые русские слова, которые я услышал. Две девушки были энергичными и умелыми. Они отвели нас в одно из помещений лагеря, которое наспех привели в порядок, раздели нас, указали, что мы должны лечь на деревянную решетку, покрывающую пол, и, с состраданием, но без лишних церемоний, намылили нас, потерли, помассировали и высушили с головы до ног.

Операция прошла гладко и быстро для всех нас, за исключением некоторых морализаторских протестов в духе Якобинца со стороны Артура, который провозгласил себя свободным гражданином , и в подсознании которого прикосновение женских рук к его обнаженной коже противоречило исконным табу. Но серьезное препятствие возникло, когда настала очередь последнего мужчины в группе.

Никто из нас не знал, кто он, потому что он не мог говорить. Он был призраком, лысым маленьким человечком, корявым, как лоза, скелетообразным, сморщенным ужасным сокращением всех мышц. Его вытащили из телеги, как неодушевленный кусок, и теперь он лежал на земле на боку, свернувшись калачиком и застыв в отчаянной защитной позе, с коленями, прижатыми ко лбу, локтями, прижатыми к бокам, и руками, сложенными клином, пальцами, направленными к плечам. Русские няни, в недоумении, тщетно пытались положить его на спину, на что он издавал резкие крики, как мышь. К тому же, это была бесполезная попытка; его конечности упруго поддавались натяжению, но как только их отпускали, они тут же возвращались в исходное положение. Тогда женщины решили и отнесли его под душ в том же виде, в каком он был; И поскольку у них были точные указания, они вымыли его как могли, втирая губку и мыло в огрубевшую плоть; в конце они тщательно ополоснули его, вылив на него пару ведер теплой воды.

Чарльз и я, голые и обливающиеся паром, наблюдали за происходящим с жалостью и ужасом. Когда одна из рук была вытянута, мы на мгновение увидели... Номер, вытатуированный на теле: 200000, из Вогезов. « Боже мой, это француз! » — сказал Шарль и молча повернулся к стене.

Парикмахер был темнокожим гигантом с дикими, лихорадочными глазами: он был импульсивен и жесток в своем ремесле, и по неизвестным мне причинам носил на плече автомат. «Итальянский Муссолини», — сказал он мне, сверля взглядом, а двум французам — « Франсе Лаваль »; и здесь видно, как мало общие представления помогают понять отдельные случаи.

В этот момент мы расстались: Чарльз и Артур, оправившись и относительно восстановившись, присоединились к группе французов и исчезли из моего поля зрения. Мне стало плохо, меня отвезли в лазарет, быстро осмотрели и срочно перевели в новое инфекционное отделение.

Этот лазарет был создан именно для этих целей, а также потому, что он был буквально переполнен больными (беглецы-немцы оставили в Моновице, Освенциме и Биркенау только самых тяжелобольных, и всех их собрали русские в Большом лагере): он не был и не мог быть местом оказания медицинской помощи, потому что там было всего несколько десятков врачей, большинство из которых сами были больны, и полностью отсутствовали лекарства и медикаменты, в то время как по меньшей мере три четверти из пяти тысяч обитателей лагеря нуждались в медицинской помощи.

Мне выделили огромное темное помещение, до потолка наполненное страданиями и скорбью. На, возможно, восемьсот больных дежурил только один врач, и ни одной медсестры; больные сами должны были удовлетворять свои самые насущные потребности. Я провел там всего одну ночь, которая запомнилась мне как кошмар; утром трупы на койках или оставленные кучей на полу можно было пересчитать десятками.

На следующий день меня перевели в меньшее помещение, где было всего двадцать коек: на одной из них я пролежал три или четыре дня, измученный очень высокой температурой, приходил в сознание лишь изредка, не мог есть и мучился ужасной жаждой.

На пятый день лихорадка прошла: я чувствовал себя лёгким, как облако, голодным и ледяным, но голова была ясной, глаза и уши словно обострились благодаря вынужденному отпуску, и я смог возобновить общение с миром.

За эти несколько дней вокруг меня произошли огромные перемены. Это был последний мощный взмах косы, подведение итогов: умирающие были мертвы, а в остальных жизнь начинала бурно течь. За окнами, хотя и шел сильный снег, мрачные улицы лагеря уже не были пустынны, напротив, они кишели быстрым, беспорядочным и шумным движением, которое казалось самоцелью. До поздней ночи доносились крики, веселые или гневные, стоны, песни. Тем не менее, мое внимание, как и внимание моих соседей по койке, редко ускользало от навязчивого присутствия, смертоносной, напористой силы самого маленького и беззащитного среди нас, самого невинного, ребенка, Гурбинека.

Хурбинек был ничтожеством, ребенком смерти, ребенком Освенцима. На вид ему было около трех лет; никто ничего о нем не знал; он не умел говорить и не имел имени. Это странное имя, Хурбинек, было дано нам, возможно, одной из женщин, которая истолковала эти слоги как один из нечленораздельных звуков, которые ребенок время от времени издавал. Он был парализован от поясницы и ниже, его тонкие, как палки, ноги атрофировались; но его глаза, утопающие в его сжатом, треугольном лице, сверкали, ужасно живые, полные требований, настойчивости, желания освободиться, разбить могилу своего немоты. Отсутствие речи, которой его никто не потрудился научить, необходимость говорить, сохранялись в его взгляде с взрывной силой: это был взгляд одновременно дикий и человечный, или, скорее, зрелый и осуждающий, настолько наполненный силой и болью, что никто из нас не смог бы его выдержать.

Никто, кроме Хенека: крепкого, здорового пятнадцатилетнего венгерского юноши, чья кровать стояла рядом с моей. Хенек проводил половину дня у кровати Гурбинека. Он был скорее материнским, чем отцовским: вполне вероятно, что, если бы наша непрочная совместная жизнь продлилась больше месяца, Гурбинек научился бы говорить от Хенека, безусловно, больше, чем от польских девушек, которые были слишком нежными, но слишком пустыми, опьяняя его ласками и поцелуями, но избегая близости.

Хенек же, напротив, сидел рядом с маленьким сфинксом, спокойный и собранный. Он был настойчив, невосприимчив к исходящей от него печальной силе; приносил ему еду, поправлял одеяла, умелыми руками, лишенными отвращения, мыл его; и говорил с ним по-венгерски, естественно, медленным, терпеливым голосом. Через неделю Хенек серьезно, но без тени самонадеянности, объявил, что Гурбинек «сказал слово». Какое слово? Он не знал, трудное слово, не венгерское: что-то вроде « масс-кло », « матискло ». По ночам мы напрягали слух: правда, время от времени из угла Гурбинека доносился звук, слово. Не всегда одно и то же, конечно, но это определенно было артикулированное слово, или, скорее, немного отличающиеся артикулированные слова, экспериментальные вариации на тему, корень, может быть, имя.

Гурбинек продолжал свои упорные эксперименты до конца своей жизни. В последующие дни мы все молча слушали его, стремясь понять — среди нас были носители всех языков Европы, — но слово Гурбинека оставалось тайной. Нет, это определенно не было посланием, не было откровением: возможно, это было его имя, если ему вообще было даровано какое-либо имя; возможно (согласно одной из наших гипотез), оно означало «есть» или «хлеб»; или, возможно, «мясо» на богемском языке, как утверждал один из нас, знавший этот язык, приводя убедительные аргументы.

Хурбинек, которому было три года и который, возможно, родился в Освенциме и никогда не видел деревьев; Хурбинек, который до последнего вздоха боролся как мужчина за право войти в мир людей, из которого его выгнала звериная власть; Хурбинек, безымянный, чье крошечное предплечье было отмечено татуировкой Освенцима — Хурбинек умер в начале марта 1945 года, свободный, но не искупленный. От него ничего не осталось: он свидетельствует этими моими словами.

Хенек был хорошим собеседником и постоянным источником неожиданностей. Его имя, как и имя Гурбинека, тоже было прозвищем. Его настоящее имя, Кёниг, было изменено на Хенек, польский уменьшительный вариант имени Генрих, двумя польскими девушками, которые, хотя и были как минимум на десять лет старше, испытывали к Хенеку неоднозначную дружелюбную привязанность, вскоре переросшую в открытое влечение.

Хенек-Кёниг, единственный в нашем микрокосме страданий, не был болен. Он не был в стадии выздоровления; напротив, он обладал великолепным здоровьем тела и духа. Он был невысокого роста и имел доброе лицо, но был сложен как атлет; ласковый и отзывчивый к Хурбинеку и к нам, он, тем не менее, питал спокойные, но кровожадные инстинкты. Лагерь, смертельная ловушка, «костодробилка» для всех остальных, стал для него хорошей школой; за несколько месяцев он превратил его в быстрого, проницательного, свирепого и осмотрительного молодого хищника.

За долгие часы, проведенные вместе, он рассказал мне основные факты своей короткой жизни. Он родился и жил на ферме в Трансильвании, в лесу, недалеко от румынской границы. По воскресеньям он часто ходил с отцом по лесу, оба с ружьями. Почему ружья? Чтобы охотиться? Да, чтобы охотиться; но также и чтобы стрелять в румын. А почему стрелять в румын? Потому что они румыны, объяснил мне Хенек с обезоруживающей простотой. И время от времени они стреляли в нас.

Его схватили и депортировали в Освенцим вместе со всей семьей. Остальных убили сразу: он заявил эсэсовцам, что ему восемнадцать и он масон, хотя на самом деле ему было четырнадцать, и он был студентом. Так он попал в Биркенау; но в Биркенау он настоял на своем настоящем возрасте, был направлен в детский блок и, будучи самым старшим и сильным, стал его капо. Дети в Биркенау были подобны перелетным птицам: через несколько дней их переводили в блок для экспериментов или прямо в газовые камеры. Хенек сразу понял ситуацию и, как хороший капо, «организовался», установил прочные связи с влиятельным венгерским Хэфтлингом и дожил до освобождения. Когда в детском блоке проводился отбор, именно он делал выбор. Не испытывал ли он угрызений совести? Нет: почему он должен был их испытывать? Был ли другой способ выжить?

Во время эвакуации лагеря он, мудро, спрятался: из своего укрытия, через окно подвала, он видел, как немцы в большой спешке опустошали легендарные склады Освенцима, и заметил, как в суматохе отъезда они разбросали по улице большое количество консервов. Они не стали собирать банки, а попытались уничтожить их, переехав по ним танками. Многие банки застряли в грязи и снегу, невредимые: ночью Хенек вышел с мешком и собрал фантастическое сокровище из Банки, помятые, сплющенные, но все еще полные: мясо, сало, рыба, фрукты, витамины. Он никому ничего не сказал, естественно: он сказал мне, потому что моя кровать была рядом с его, и я мог быть полезен в качестве охранника. По сути, поскольку Хенек проводил много часов, бродя по Лагерю в таинственных делах, пока я не мог двигаться, моя работа охранника была ему весьма полезна. Он доверял мне. Он положил мешок под мою кровать, и в последующие дни отплатил мне справедливой наградой натурой, разрешив мне брать те дополнительные пайки, которые он считал подходящими по качеству и количеству, учитывая мое состояние как больного и степень моих услуг.

Хурбинек был не единственным ребенком. Были и другие, относительно здоровые; они создали свой собственный небольшой «клуб», очень закрытый и закрытый, куда вмешательство взрослых явно не приветствовалось. Это были дикие и рассудительные маленькие зверьки, которые болтали между собой на языках, которых я не понимал. Самому авторитетному члену клана было не больше пяти лет, и его звали Петр Павел.

Петр Павел ни с кем не разговаривал и ни в ком не нуждался. Он был красивым, сильным, светловолосым мальчиком с умным, бесстрастным лицом. По утрам он медленными, но уверенными движениями спускался со своей койки на третьем ярусе, шел в душевую, чтобы наполнить свою миску водой, и тщательно умывался. Затем он исчезал на весь день, появляясь лишь ненадолго, чтобы набрать суп в ту же миску. Наконец он возвращался к обеду; он ел, снова выходил, вскоре возвращался с ночным горшком, ставил его в угол за печью, сидел там несколько минут, уходил с ночным горшком, возвращался без него, медленно поднимался на свое место, тщательно поправлял одеяло и подушку и спал до утра, не меняя положения.

Через несколько дней после моего прибытия я с тревогой увидел знакомое лицо: жалкий и неприятный профиль Кляйне Кипуры, талисмана Буна-Моновиц. В Буне его знали все: ему было всего двенадцать, и он был самым младшим из заключенных. Все в нем было ненормальным, начиная с самого его появления в лагере, где обычно находились дети. Он не попал туда живым: никто не знал, как и почему его допустили, и в то же время все прекрасно об этом знали. Его положение было нерегулярным, поскольку он не шел на работу пешком, а сидел в полуизоляции в служебном блоке; и, наконец, его внешний вид был на удивление нерегулярным.

Он рос слишком быстро и неуклюже: очень длинные руки и ноги торчали из его короткого, коренастого торса, как у паука; а под его бледным лицом, черты которого не были лишены детской грации, выступала огромная челюсть, более массивная, чем нос. Маленький Кипура был слугой и любимцем Лагер-Капо, Капо всех Капо.

Никто не любил его, кроме его покровителя. В тени власти, сытый и хорошо одетый, освобожденный от работы, он до последнего дня вел двусмысленную и легкомысленную жизнь любимца, полную сплетен, доносов и извращенных привязанностей; его имя, надеюсь, ошибочно, всегда шептали в самых возмутительных случаях анонимных доносов в политический отдел и СС. Поэтому все боялись его и избегали.

Теперь лагер-капо, лишенный всякой власти, двигался на запад, а маленький кипура, оправившись от легкой болезни, последовал за нашей судьбой. У него была кровать и миска, и он проник в наше чистилище. Мы с Хенеком сказали ему несколько осторожных слов, поскольку испытывали к нему недоверие и враждебное сострадание; но он почти не отвечал нам. Он молчал два дня; он лежал на своей койке, свернувшись калачиком, с взглядом, устремленным в пустоту, и кулаками, сжатыми на груди. Затем он вдруг заговорил, и нам не хватало его молчания. Маленький кипура разговаривал сам с собой, словно во сне; и его мечтой было пробиться наверх и стать капо. Мы не могли понять, безумие это или детская, зловещая игра: неустанно, с высоты своей кровати, которая была почти под потолком, мальчик пел и насвистывал марши Буны, жестокие ритмы, которые сопровождали наши усталые шаги каждое утро и каждый вечер; И он выкрикивал властные приказы на немецком языке толпе несуществующих рабов.

«Вставайте, свиньи, вы поняли? Застилайте постели, поторопитесь; чистите обувь. Все вместе, проверьте на вшей, проверьте ноги. Покажите свои ноги, свиньи! Опять грязные, мешок с дерьмом. Слушайте внимательно, я не шучу. Если я вас снова поймаю, вы отправитесь в крематорий». Затем, крича... Манера поведения немецких солдат: «Выстраивайтесь в шеренгу, смыкайте ряды, заступайте. Воротник опущен: в ногу, соблюдайте ритм. Руки на швы брюк». А затем, после паузы, высокомерным, резким голосом: «Это не санаторий. Это немецкое пивоварня, это называется Освенцим, и единственный выход — через дымоход. Если вам это нравится, то всё. Если нет, всё, что вам нужно сделать, это подойти и дотронуться до электрического забора».

Маленький бродяга исчез через несколько дней, к всеобщему облегчению. Среди нас, слабых и больных, но полных робкой и испуганной радости от вновь обретенной свободы, его присутствие было отвратительным, как присутствие трупа, и сострадание, которое он в нас пробуждал, смешивалось с ужасом. Мы тщетно пытались вывести его из бреда: лагерная инфекция зашла слишком далеко.

Две польские девушки, которые (на самом деле довольно плохо) выполняли обязанности медсестер, звали Ханка и Ядзя. Ханка была бывшей капо, о чем можно было судить по ее небритой голове, и еще более очевидно — по ее агрессивному поведению. Ей было не больше двадцати четырех лет; она была среднего роста, со смуглым цветом лица и жесткими, грубыми чертами. В этой атмосфере чистилища, полной прошлых и настоящих страданий, надежды и сострадания, она проводила дни перед зеркалом, или подпиливая ногти на руках и ногах, или расхаживая перед равнодушным и ироничным Хенеком.

Она была, или считала себя, выше по рангу, чем Ядзия, хотя на самом деле превзойти по авторитету такое замкнутое существо было совсем несложно. Ядзия была маленькой, робкой девушкой с болезненно-розовым цветом лица; её анемичная плоть была истерзана, изранена изнутри, истерзана непрекращающейся тайной бурей. Она хотела, нуждалась, испытывала непреодолимую потребность в мужчине, любом мужчине, немедленно, во всех мужчинах. Каждый мужчина, проходивший через лагерь, притягивал её: притягивал физически, сильно, как магнит притягивает железо. Ядзия смотрела на него завороженными, ошеломлёнными глазами; она вставала из своего угла, двигалась к нему неуверенной походкой лунатика, искала с ним контакта. Если мужчина отходил, она следовала за ним на расстоянии, молча, немного, затем, опустив глаза, возвращалась к своему обычному положению; если мужчина ждал её, Ядзия обнимала его. Поглотил его, завладел им, совершая слепые, немые, дрожащие, медленные, но верные движения, которые амебы демонстрируют под микроскопом.

Её первой и главной целью, естественно, был Хенек, но Хенек не хотел её; он насмехался над ней, оскорблял её. Тем не менее, как и подобает практичному юноше, он заинтересовался этим делом и рассказал о нём Ною, своему близкому другу.

Ной не жил в нашей комнате; скорее, он жил где угодно и везде одновременно. Он был кочевым, свободным человеком, счастливым в воздухе, которым дышал, и на земле, по которой ходил. Он был начальником свободного Освенцима, управляющим уборными и черными колодцами; но, несмотря на эту ответственность, подобную ответственности могильщика (которую он взял на себя добровольно), в нем не было ничего низкого, или, если и было, то это преодолевалось и нивелировалось силой его жизненной энергии. Ной был очень молодым Пантагрюэлем, сильным, как конь, жадным и распутным. Как Иадзия хотела всех мужчин, так и Ной хотел всех женщин; но если слабая Иадзия ограничивалась расстиланием своих хлипких сетей, подобно рифовому моллюску, то Ной, высоко летающая птица, с рассвета до заката рассекал по всем улицам лагеря на ящике своей отвратительной телеги, щелкая кнутом и распевая похотливые песни. Телега стояла у входа в каждый блок, и пока его мерзкие вонючие приспешники выполняли свою грязную работу, проклиная всех подряд, Ной бродил по женским комнатам, словно восточный принц, в разноцветной куртке с арабесковым узором, покрытой заплатками и тесьмой. Его любовные встречи были подобны ураганам. Он был другом всех мужчин и возлюбленным всех женщин. Потоп закончился; в черном небе Освенцима Ной увидел радугу, и мир стал его, чтобы заселить его заново.

Фрау Витта — вернее, Фрау Вита (или Жизнь), как ее все называли, — любила всех людей простой, братской любовью. Фрау Вита, с ее изувеченным телом и милым открытым лицом, была молодой вдовой из Триеста, наполовину еврейкой, пережившей Биркенау. Она проводила много часов у моей постели, рассказывая мне о тысяче вещей одновременно, с триестской разговорчивостью, смеясь и плача; она была здорова, но глубоко ранена, изранена тем, что пережила и увидела за год в лагере и в те последние ужасные дни. Фактически ей было «приказано» перевозить трупы, части трупов, несчастных безымянных людей. Остатки, и эти последние образы давили на нее, как гора; она пыталась изгнать их, смыть с себя, с головой погружаясь в бурную деятельность. Она была единственной, кто заботился о больных и детях; она делала это с безумным состраданием, и когда у нее оставалось время, она с дикой яростью мыла полы и окна, шумно ополаскивала тарелки и стаканы, бегала по комнатам, неся сообщения, правдивые или вымышленные; она возвращалась, запыхавшись, и садилась, тяжело дыша, на мою кровать, с влажными глазами — жаждая слов, близости, человеческого тепла. Ночью, когда вся дневная работа была закончена, она вскакивала с постели, неспособная вынести одиночество, и танцевала одна среди кроватей под звуки своих песен, нежно прижимая к груди воображаемого партнера.

Фрау Вита закрыла глаза Андре и Антуану. Это были два молодых крестьянина из Вогезов, мои спутники в течение десяти дней междуцарствия, оба болели дифтерией. Мне казалось, что я знаю их целую вечность. По странному совпадению, они одновременно заболели дизентерией, которая вскоре оказалась очень серьезной, туберкулезного происхождения; и через несколько дней чаша весов их судьбы перекосилась. Они лежали в соседних кроватях, не жаловались, терпели ужасные приступы в животе, стиснув зубы, не понимая их смертельной природы; они говорили только друг с другом, робко, и ни у кого не просили о помощи. Андре умер первым, прямо посреди разговора, как гаснет свеча. Два дня никто не приходил, чтобы забрать его: дети подходили посмотреть на него с недоуменным любопытством, а затем продолжали играть в своем уголке.

Антуан оставался молчаливым и одиноким, запертым в ожидании, которое преобразило его. Он был относительно сыт, но за два дня претерпел трогательную метаморфозу, словно поглощенный своим соседом. Вместе с фрау Витой нам после многих тщетных попыток удалось вызвать врача: я спросил его по-немецки, есть ли что-нибудь сделать, есть ли надежда, и попросил не отвечать по-французски. Он ответил на идише короткой фразой, которую я не понял; затем он перевел ее на немецкий: « Sein Kamerad ruft ihn », — его зовет его товарищ. Антуан откликнулся на зов той ночью. Им еще не было двадцати, и они пробыли в лагере всего месяц.

И наконец, в тихую ночь пришла Ольга, чтобы сообщить мне мрачные новости из лагеря Биркенау и о судьбе женщин в моем конвое. Я ждала ее много дней: я не знала ее лично, но фрау Вита, которая, несмотря на медицинские запреты, также навещала больных в других палатах в поисках облегчения страданий и страстных разговоров, сообщила нам о нашем присутствии и организовала тайную встречу посреди ночи, пока все спали.

Ольга была хорватской еврейкой-партизанкой, которая в 1942 году скрывалась в районе Асти и была там интернирована; таким образом, она принадлежала к той волне из нескольких тысяч иностранных евреев, которые нашли гостеприимство и кратковременный покой в парадоксальной, официально антисемитской Италии тех лет. Она была женщиной большого интеллекта и культуры, сильной, красивой и мудрой; депортированная в Биркенау, она выжила, единственная из своей семьи.

Она прекрасно говорила по-итальянски; из благодарности и благодаря своему темпераменту она вскоре подружилась с итальянскими женщинами в лагере, и особенно с теми, кого депортировали в моем конвое. Она рассказывала мне их историю, опустив глаза в пол, при свете свечи. Скрытый свет вывел из тени только ее лицо, подчеркнув преждевременные морщины и превратив его в трагическую маску. Голову покрывала бандана; она резко развязала ее, и маска стала зловещей, словно череп. Голова Ольги была непокрыта, за исключением короткого серого пушка.

Все они умерли. Все дети и все старики — мгновенно. Из пятисот пятидесяти человек, которых я потерял из виду, когда вошел в лагерь, в Биркенау приняли только двадцать девять женщин: из них выжили только пять. Ванду отравили газом, она была в полном сознании, в октябре; сама Ольга раздобыла для нее две снотворные таблетки, но этого оказалось недостаточно.

OceanofPDF.com


Греческий

К концу февраля, после месяца, проведенного в постели, я чувствовал себя не выздоровевшим, а стабильным. У меня сложилось четкое впечатление, что, пока я (возможно, с усилием) не встану вертикально и не надену обувь, я не восстановлю здоровье и силы. Поэтому в один из редких дней осмотра я попросил выписать меня. Врач осмотрел меня, или сделал вид, что осматривает; он подтвердил, что шелушение кожи при скарлатине прекратилось; он сказал, что, насколько это касается его, я могу продолжать; он до смешного настоятельно призвал меня не подвергать себя усталости или холоду и пожелал мне удачи.

Поэтому я вырезал себе пару походных ботинок из одеяла, схватил столько тканевых курток и брюк, сколько смог найти (поскольку другой одежды достать не удалось), попрощался с фрау Витой и Хенеком и ушел.

Я довольно неуверенно держался на ногах. Прямо за дверью стоял советский офицер; он сфотографировал меня и дал пять сигарет. Чуть дальше я не смог избежать встречи с человеком в штатской одежде, который искал людей для уборки снега; он схватил меня, не обращая внимания на мои протесты, вручил мне лопату и включил в бригаду рабочих.

Я предложил ему пять сигарет, но он с раздражением отказался. Он был бывшим капо и, естественно, остался на службе: кто еще заставил бы таких, как мы, убирать снег лопатой? Я попытался убрать снег, но это было физически невозможно. Если бы я смог обойти угол, меня бы никто больше не увидел, но мне нужно было избавиться от лопаты; продать ее означало бы... Было интересно, но я не знал, кому именно, и нести его с собой, даже несколько шагов, было опасно. Снега было недостаточно, чтобы его засыпать. В конце концов, я выбросил его через окно подвала и освободился.

Я зашёл в блок. Там был охранник, старый венгр, который не хотел меня пускать, но сигареты его уговорили. Внутри было тепло, дым, шум и незнакомые лица; но вечером мне тоже дали супа. Я надеялся на несколько дней отдыха и постепенной подготовки к активной жизни, но не знал, что мне не повезло. Сразу же на следующее утро я попал в русский транспорт, направлявшийся в таинственный перевалочный лагерь.

Я точно не помню, как и когда мой греческий язык возник из небытия. В те дни и в тех местах, вскоре после прохождения фронта, над поверхностью Земли пронесся сильный ветер: мир вокруг нас, казалось, вернулся к первозданному Хаосу и кишел деформированными, дефектными, аномальными человеческими образцами; и каждый из них метался в слепом или целенаправленном движении, тревожно ища свое место, свою сферу, как поэтически говорят древние космогонии о частицах четырех стихий.

Я тоже, застигнутый врасплох этим вихрем, оказался за много часов до рассвета в морозную ночь, после обильного снегопада, погруженный на конную военную повозку вместе с дюжиной незнакомых мне спутников. Холод был невыносимым; небо, усыпанное звездами, на востоке начинало светлеть, обещая один из тех чудесных восходов солнца над равниной, которые во времена нашего рабства мы бесконечно наблюдали с площади Переклички в лагере.

Нашим проводником и сопровождающим был русский солдат. Он сидел на ящике и во весь голос пел, воспевая звезды, и время от времени обращался к лошадям с той странной привязанностью, которая свойственна русским, с мягкими интонациями и длинными размеренными фразами. Мы, естественно, расспросили его о пункте назначения, но ничего внятного не узнали, кроме того, что, судя по ритмичному пыхтению и поршнеобразным движениям локтей, его задача, очевидно, ограничивалась тем, чтобы доставить нас к железной дороге.

Так оно и было на самом деле. Когда взошло солнце, повозка остановилась у подножия склона; над ней тянулись рельсы, изрезанные и искорёженные на протяжении пятидесяти метров недавней бомбардировкой. Солдат указал нам на один из двух пней, помог нам слезть с повозки (и это было необходимо: поездка длилась почти два часа, повозка была маленькой, и многие из нас из-за неудобного положения и пронизывающего холода так затекли, что не могли двигаться), попрощался с нами весёлыми, непонятными словами, развернул лошадей и ушёл, сладко напевая.

Как только взошло солнце, оно скрылось за завесой тумана; с высоты железнодорожного склона виднелась лишь бескрайняя, плоская, пустынная местность, покрытая снегом, без крыши над головой, без единого дерева. Прошли часы: ни у кого из нас не было часов.

Как я уже сказал, нас было около дюжины. Был один рейхсдойчер , этнический немец, который, как и многие другие «арийские» немцы, после освобождения принял относительно учтивые и откровенно двусмысленные манеры (это была забавная метаморфоза, которую я наблюдал и у других: иногда постепенно, иногда за несколько минут, при первом появлении новых начальников с красной звездой, на широких лицах которых легко было прочитать склонность не быть слишком придирчивым). Были два высоких, худых брата, венские евреи лет пятидесяти, молчаливые и осторожные, как все старые хафлинги; офицер из регулярной югославской армии, который, казалось, не мог избавиться от покорности и инертности лагеря и смотрел на нас пустыми глазами. Там был какой-то человек, словно развалина, неопределенного возраста, который без умолку разговаривал сам с собой на идише: один из многих, кого дикая жизнь в лагере наполовину сломила, оставив выживать, облаченные (и, возможно, защищенные) толстой броней бесчувственности или явного безумия. И, наконец, был грек, с которым судьба должна была провести со мной незабываемую неделю бродяжничества.

Его звали Мордо Нахум, и на первый взгляд он казался ничем не примечательным, за исключением его обуви (кожаной, почти новой, элегантной модели: настоящее чудо, учитывая время и место) и мешка, который он нес на спине, имевшего значительную массу и соответствующий вес, как я убедился в последующие дни. Помимо своего родного языка, он говорил по-испански (как и все евреи Салоник), по-французски и... Он говорил на ломаном итальянском, но с хорошим акцентом, а позже я узнал, что также говорил на турецком, болгарском и немного албанском. Ему было сорок лет; он был довольно высоким, но ходил сгорбившись, вытянув голову вперед, как будто был близоруким. У него были рыжие волосы и красная кожа, большие бледные, водянистые глаза и большой крючковатый нос, что придавало ему одновременно хищный и неуклюжий вид, как у ночной птицы, застигнутой врасплох светом, или у хищной рыбы, вырвавшейся из своей естественной среды обитания.

Он выздоравливал от неустановленной болезни, вызывавшей приступы очень высокой, изнурительной лихорадки; даже тогда, в первые ночи путешествия, он иногда впадал в состояние истощения, дрожал и бредил. И все же, не испытывая друг к другу особой симпатии, нас объединили два общих языка и тот факт — весьма заметный в данных обстоятельствах — что мы были единственными двумя средиземноморскими жителями в этой небольшой группе.

Ожидание было бесконечным; мы были голодны и замерзли, и были вынуждены стоять или лежать на снегу, потому что, насколько хватало глаз, не было ни крыши, ни укрытия. Должно быть, было около полудня, когда издалека, окутанное клубами дыма, нам милосердно протянули руку цивилизации в виде крошечного поезда, состоящего из трех или четырех товарных вагонов, которые тянул небольшой локомотив, подобный тем, которые в обычное время используются для маневрирования вагонов на станции.

Поезд остановился перед нами, на краю обрыва. Из него вышли несколько польских крестьян, но мы не смогли получить от них никакой вразумительной информации: они смотрели на нас с пустыми лицами и избегали нас, как будто мы были заразны. На самом деле, мы, вероятно, были заразны в буквальном смысле, и, кроме того, наш внешний вид вряд ли был приятным; но мы обманывали себя, думая, что нас более радушно встретят первые «гражданские лица», которых мы встретим после освобождения. Мы все сели в один из вагонов, и маленький поезд почти сразу же тронулся с места, задом наперёд, толкаемый, а не тянущийся игрушечным локомотивом. На следующей остановке в вагон сели две крестьянки, и, преодолев первоначальное недоверие и трудности с языком, мы узнали от них некоторые важные географические факты и информацию, которая, если бы она была правдивой, для нас звучала почти катастрофически.

Разрыв в железнодорожных путях произошел недалеко от места под названием Ной-Берун. Там, где когда-то заканчивалась разрушенная ветка железной дороги из Освенцима. Одна из двух ответвлений вела в Катовице (на запад), другая — в Краков (на восток). Оба этих места находились примерно в шестидесяти километрах от Ной-Беруна, что в ужасном состоянии, в котором осталась линия после войны, означало как минимум два дня пути с неопределенным количеством остановок и пересадок. Поезд, в котором мы ехали, направлялся в Краков: еще несколько дней назад русские переправляли в Краков огромное количество бывших заключенных, и теперь все бараки, школы, больницы, монастыри были переполнены людьми, остро нуждающимися в помощи. По словам наших информаторов, улицы Кракова кишели мужчинами и женщинами всех рас, которые в мгновение ока превратились в контрабандистов, торговцев на черном рынке или даже воров и бандитов.

В течение нескольких дней бывшие заключенные находились в других лагерях, вокруг Катовице: две женщины были очень удивлены, обнаружив нас направляющимися в Краков, где, по их словам, русский гарнизон сам страдал от лишений. Выслушав наш рассказ, они коротко посовещались друг с другом, а затем заявили, что это, должно быть, была просто ошибка нашего проводника, русского возничего, который, не имея большого опыта в этой местности, направил нас на восточный участок, а не на западный.

Эта информация повергла нас в пучину сомнений и му anguish. Мы надеялись на короткое и безопасное путешествие, к лагерю, оборудованному для нашего приема, к приемлемой замене наших домов; и эта надежда была частью гораздо большей надежды, надежды на праведный и справедливый мир, чудесным образом восстановленный на своих естественных основах после вечности потрясений, ошибок и кровопролития, после нашего долгого времени стойкости. Это была наивная надежда, как и все надежды, основанные на резком разделении между злом и добром, между прошлым и будущим: но мы жили ими. Эта первая трещина, и многие другие, большие и малые, которые неизбежно последовали за ней, стали причиной страданий для многих из нас, тем более глубоких, что они не были предвидены: ведь нельзя годами, десятилетиями мечтать о лучшем мире, не представляя его совершенным.

Нет, вместо этого произошло нечто, что предсказывали лишь немногие мудрецы среди нас. Свобода, невероятная, невозможная свобода, так что... Далеко от Освенцима, на который мы осмеливались надеяться лишь во сне, мы прибыли: но он не привел нас в Землю Обетованную. Она была вокруг нас, но в виде безжалостной, пустынной равнины. Нас ждали новые испытания, новые труды, новый голод, новый холод, новые страхи.

Я уже двадцать четыре часа был без еды. Мы сидели на деревянном полу вагона, прижавшись друг к другу, чтобы защититься от холода; рельсы были неровными, и при каждом толчке наши головы, неуверенно лежащие на шее, ударялись о деревянные борта. Я чувствовал себя измотанным, не только физически: как спортсмен, который бежал несколько часов, израсходовав все свои ресурсы, сначала природные, а затем те, которые были выжаты из ничего в моменты крайней необходимости; спортсмен, который добежал до финишной черты и, падая, измученный, на землю, был жестоко поднят на ноги и вынужден снова бежать, в темноте, к другой финишной черте, на неизвестном расстоянии. Меня посещали горькие мысли: природа редко вознаграждает, как и человеческое общество, будучи робким и медлительным в отклонении от грубых законов природы; и такое достижение представляло бы собой в истории человеческой мысли способность видеть в природе не образец для подражания, а бесформенный блок для обработки или врага, с которым нужно бороться.

Поезд ехал медленно. Вечером показались темные, казалось бы, пустынные деревни; затем наступила кромешная ночь, ужасно холодная, без света в небе и на земле. Только тряска вагона спасала нас от сна, который от холода был бы смертельным. Наконец, после бесконечных часов пути, примерно в три часа ночи, мы остановились на небольшой, темной, сильно поврежденной станции. Грек был в бреду; никто из остальных — кто-то от страха, кто-то от чистой инерции, кто-то в надежде, что поезд скоро уедет, — не хотел выходить из вагона. Я вышел и бродил в темноте со своим нелепым багажом, пока не увидел освещенное окно. Это была телеграфная, полная людей; там горела печь. Я вошел, настороженный, как дикая собака, готовый исчезнуть при первом же угрожающем жесте, но никто меня не заметил. Я рухнул на пол и мгновенно заснул, как это обычно происходит в лагере.

Через несколько часов, на рассвете, я проснулся. Кабина была пуста. Телеграфист увидел, как я поднял голову, и поставил рядом со мной на пол огромный кусок хлеба с сыром. Я был ошеломлен (помимо того, что был наполовину парализован холодом и сном), и, боюсь, не поблагодарил его. Я набил себе живот едой и вышел на улицу: поезд не тронулся. В вагоне мои попутчики лежали в оцепенении; увидев меня, они пришли в себя, все, кроме югослава, который тщетно пытался пошевелиться. Холод и неподвижность парализовали ему ноги: если до него дотронуться, он кричал и стонал. Нам приходилось долго массировать его, а затем осторожно двигать конечностями, как чистят ржавую машину.

Это была ужасная ночь для всех, возможно, худшая за всё время нашего изгнания. Я поговорил об этом с греком: мы пришли к общему решению заключить союз, чтобы любыми способами избежать ещё одной морозной ночи, которую, как нам казалось, мы не переживём.

Думаю, благодаря моей ночной вылазке грек несколько переоценил мои качества « разбойника и бродяги» , как тогда элегантно говорили. Что касается меня, признаюсь, я полагался главным образом на его большой мешок и на то, что он был салоником, что, как все в Освенциме знали, гарантировало утонченные торговые навыки, умение выживать в любых обстоятельствах. Симпатия с обеих сторон и уважение с одной стороны пришли позже.

Поезд отправился и по извилистому и неопределенному маршруту доставил нас в место под названием Щакова. Здесь Польский Красный Крест организовал замечательную службу горячего питания: довольно сытный суп раздавали круглосуточно всем, кто приходил, без разбора. Чудо, о котором никто из нас не смел и мечтать не стал бы; в каком-то смысле это было как перевернутое пиво. Я не помню поведения моих спутников. Я оказался настолько жадным, что польские медсестры, хотя и привыкли к голодающим посетителям этого места, перекрестились.

После обеда мы снова отправились в путь. Светило солнце. Наш несчастный поезд остановился на закате из-за неполадок с двигателем; вдали колокольни Кракова светились красным. Мы с греком вышли из вагона и пошли расспросить машиниста, который стоял в снегу, совершенно грязный, и с трудом боролся со струями пара, вырывающимися из какой-то сломанной трубы. « Машина капут », — сказал он. ответили кратко. Мы больше не были рабами, нас больше не защищали, мы освободились от опеки. Для нас настал час испытаний.

Грек, восстановивший силы после горячего супа из Щаковой, чувствовал себя довольно хорошо. « На и ва ?» « На и ва ». Так мы покинули поезд и наших озадаченных попутчиков, которых нам больше никогда не придётся видеть, и отправились пешком в сомнительные поиски цивилизованного мира.

После его категоричной просьбы я нес знаменитую ношу. «Но это же твои вещи!» — тщетно пытался возразить я. «Именно потому, что они мои. Я их собрал, а ты несешь. Таково разделение труда. Позже ты тоже извлечешься из этого». И вот мы шли, он первым, а я вторым, по утоптанному снегу улицы на окраине; солнце уже зашло.

Я уже упоминал обувь грека; что касается меня, то я носил странные туфли, такие, какие в Италии носили только священники: из очень тонкой кожи, до лодыжки, с двумя большими штифтами и без шнурков, и с двумя боковыми вставками из эластичного материала, которые, как предполагалось, должны были обеспечивать застегивание и фиксацию. Также на мне были четыре пары брюк из ткани Häftling, хлопчатобумажная рубашка, полосатая куртка — и это всё. Мой багаж состоял из одеяла и картонной коробки, в которой я сначала хранил несколько кусков хлеба, но которая теперь была пуста — всё это грек смотрел с нескрываемым презрением и пренебрежением.

Нас сильно обманули относительно расстояния до Кракова: нам предстояло пройти как минимум семь километров. После двадцати минут ходьбы мои туфли пропали; подошва одной отвалилась, а другая разваливалась. До этого момента грек хранил многозначительное молчание. Увидев, как я поставил сверток и сел на каменную плиту, чтобы наблюдать за катастрофой, он спросил: «Сколько тебе лет?»

«Двадцать пять», — ответил я.

«Какова ваша профессия?»

«Я химик».

«Тогда ты дурак, — спокойно сказал он. — Дурак тот, у кого нет обуви».

Он был прекрасным греком. Мало раз в моей жизни, ни до, ни после, я чувствовал себя так. Над моей головой висела такая конкретная мудрость. Я едва ли мог возразить. Достоверность аргумента была ощутима, очевидна: два бесформенных обломка у моих ног и два сияющих чуда у его. Оправдания не было. Я больше не был рабом, но, сделав первые шаги на пути к свободе, я сидел на столбе, поджав ноги, неуклюжий и бесполезный, как сломанный локомотив, который мы только что покинули. Так заслуживал ли я свободы? Грек, казалось, сомневался.

«…Но у меня была скарлатина, я лежал в лазарете: обувной склад был далеко, нам не разрешали к нему приближаться, а потом сказали, что его разграбили поляки. И разве я не имел права думать, что русские могли бы их предоставить?»

«Слова, — сказал грек. — Все умеют говорить. У меня была сорокаградусная температура, и я не знал, день сейчас или ночь. Но одно я знал точно: мне нужны были ботинки и другие вещи, поэтому я встал и пошел на склад, чтобы оценить ситуацию. А перед дверью стоял русский с автоматом; а мне нужны были ботинки, поэтому я обошел склад, разбил окно и вошел. Так что у меня были ботинки, а также мешок и все, что в нем, что пригодится позже. Это дальновидность; твоя же — глупость, она не учитывает реальность».

«Это ты сейчас болтаешь всякую чушь», — сказал я. «Возможно, я ошибся, но теперь нам нужно добраться до Кракова до наступления темноты, босиком или без». И, сказав это, я с трудом, онемевшими пальцами и кусками проволоки, которые нашел на дороге, попытался хотя бы временно привязать подошвы к верху ботинок.

«Забудь об этом, так ничего не получится». Он протянул мне два куска плотной ткани, которые достал из своего свертка, и показал, как обмотать обувь и ноги, чтобы я мог как можно лучше ходить. Затем мы продолжили путь в молчании.

Окраины Кракова были безликими и мрачными. Улицы были совершенно пусты; витрины магазинов были пусты, все двери и окна были заперты или разбиты. Мы доехали до конечной остановки трамвая. Я колебался, так как у нас не было возможности заплатить за проезд, но грек сказал: «Садитесь, тогда посмотрим». Вагон был пуст; через пятнадцать минут появился водитель, а не кондуктор (из чего следует, что...). И снова грек оказался прав; и, как мы увидим, он был прав во всех последующих делах, кроме одного); мы уехали, и во время поездки с радостью обнаружили, что один из пассажиров, севших в трамвай, был французским солдатом. Он объяснил нам, что размещен в старинном монастыре, мимо которого вскоре проедет трамвай; на следующей остановке мы обнаружим казарму, реквизированную русскими и полную итальянских солдат. Мое сердце ликовало: я нашел дом.

В действительности все прошло не так гладко. Польский часовой, охранявший казарму, сначала резко предложил нам уйти. «Куда?» — «Какая мне разница? Прочь отсюда, куда угодно». После долгих уговоров и молитв он наконец-то вызвал итальянского маршала, очевидно, того, кто принимал решения о допуске других гостей. Он объяснил нам, что это непросто: казарма и так переполнена, пайки ограничены; он может признать, что я итальянец, но я не солдат; что касается моего спутника, он грек, и его присутствие среди бывших комбатантов в Греции и Албании было невозможно — наверняка бы начались драки и потасовки. Я ответил с величайшим красноречием и со слезами на глазах: я гарантировал, что мы останемся только на одну ночь (и подумал про себя: как только окажемся внутри…), и что грек хорошо говорит по-итальянски и в любом случае почти не произнесет ни слова. Мои доводы были слабыми, и я это знал; Но грек знал, как функционируют все военные службы мира, и пока я говорил, он рылся в мешке, висящем у меня на плечах. Внезапно он оттолкнул меня в сторону и молча поднёс к носу Цербера ослепительную банку свинины, украшенную разноцветной этикеткой, с тщетными инструкциями на шести языках о том, как правильно обращаться с содержимым. Так мы получили крышу над головой и кровать в Кракове.

Наступила ночь. Вопреки тому, что хотел нам внушить маршал, внутри казармы царило невероятное изобилие: горели печи, горели свечи и карбидные лампы, была еда и напитки, а также солома для сна. Итальянцы размещались по десять-двенадцать человек в комнате, а мы в Моновице жили по двое на кубический метр. Они были одеты в хорошую военную форму, стеганые куртки, у многих были наручные часы, у всех были волосы. Сияя бриллиантином, они были шумными, веселыми и добрыми, и осыпали нас вниманием. Что касается грека, его практически триумфально несли. Грек! Грек здесь! Весть распространилась из комнаты в комнату, и вскоре вокруг моего сурового союзника собралась ликующая толпа. Они говорили по-гречески, некоторые бегло, эти ветераны самой жалкой военной оккупации, которую когда-либо фиксировала история: они с живым сочувствием вспоминали места и события, молчаливо и доблестно признавая отчаянную храбрость захваченной страны. Но было нечто большее, что открыло им путь: мой был не обычным греком, он явно был мастером, авторитетом, сверхгреком. За несколько минут разговора он совершил чудо, создал особую атмосферу.

У него было все необходимое: он говорил по-итальянски и (что было еще важнее и чего не хватает многим итальянцам) знал, о чем говорить по-итальянски. Он поразил меня: он оказался экспертом в вопросах девушек и спагетти, «Ювентуса» и оперы, войны и гонореи, вина и черного рынка, мотоциклов и угонщиков. Мордо Нахум, в моем немногословном окружении, быстро стал центром вечера. Я увидел, что его красноречие, его успешная попытка captatio benevolentiae были мотивированы не только корыстными соображениями. Он тоже воевал в греческой кампании в звании сержанта: конечно, на другой стороне, но эта деталь в тот момент казалась всем незначительной. Он был в Тепелене, как и многие итальянцы; он, как и они, пережил холод, голод, грязь и бомбардировки; и в конце концов, как и они, попал в плен к немцам. Он был коллегой, сослуживцем.

Он рассказывал любопытные военные истории. Однажды, после того как немцы прорвали фронт, он вместе с шестью солдатами обыскивал второй этаж разрушенной бомбардировками заброшенной виллы в поисках провизии и услышал подозрительные звуки этажом ниже; он осторожно спустился по лестнице с пулеметом на поясе и столкнулся с итальянским сержантом, который с шестью солдатами выполнял ту же работу на первом этаже. Итальянец, в свою очередь, направил свой пулемет, но грек указал, что в таких условиях перестрелка была бы особенно глупой, что они оба, греки и итальянцы, оказались в одной лодке, и что он не понимает, почему они не могут заключить небольшой местный сепаратистский мир и продолжить войну. обыск на оккупированных территориях — предложение, с которым итальянец с готовностью согласился.

Для меня это тоже стало откровением. Я знал, что он всего лишь несколько сомнительный торговец, искусный мошенниче, бессовестный, эгоистичный и холодный, и все же я чувствовал, что, воодушевленный сочувствием слушателей, в нем расцвела новая теплота, неожиданная человечность, уникальная, но подлинная, полная перспектив.

Поздней ночью откуда-то появилась фляга с вином. Это был последний удар: для меня все словно потерпело крушение в теплой пурпурной дымке, и я едва дополз на четвереньках до соломенной постели, которую итальянцы с материнской заботой соорудили в углу для меня и грека.

День едва рассвело, как грек разбудил меня. Увы, разочарование! Куда делся веселый гость прошлой ночи? Грек, стоявший передо мной, был суровым, скрытным, немногословным. «Вставай», — сказал он тоном, не допускавшим ответа. «Надень обувь, возьми мешок, и пошли».

«Куда идти?»

«На работу. На рынок. Считаете ли вы правильным позволять кому-то нас содержать?»

К этому аргументу я относился с полным сопротивлением. Мне казалось, что, помимо комфорта, поддержка с моей стороны была совершенно естественной и правильной. Вчерашний взрыв национальной солидарности — вернее, спонтанного проявления человечности — показался мне чудесным и захватывающим. К тому же, будучи полным жалости к себе, мне казалось справедливым и правильным, что мир наконец-то пожалеет меня. В любом случае, у меня не было обуви, я был болен, мне было холодно, я устал; и, наконец, ради всего святого, что я мог сделать на рынке?

Я изложил эти соображения, которые мне казались очевидными. Но он раздраженно ответил: « Это не разум человека ». Мне пришлось осознать, что я оскорбил важный для него моральный принцип, что он был серьезно шокирован, что в этом вопросе он не склонен к переговорам или обсуждениям. Моральные кодексы, все они, по определению жесткие: они не допускают нюансов, компромиссов или взаимного влияния. Они принимаются или отвергаются целиком. Это одна из главных причин, почему человек — стадо. Это животное, и оно более или менее сознательно стремится к близости не к своему соседу вообще, а только к тому, кто разделяет его глубокие убеждения (или их отсутствие). Мне пришлось с разочарованием и изумлением осознать, что именно таким человеком был Мордо Нахум: человеком глубоких убеждений, которые, к тому же, были очень далеки от моих. Теперь мы все знаем, как трудно поддерживать деловые отношения — да и вообще жить вместе — с человеком, имеющим противоположные идеологические взгляды.

Основой его этики был труд, который он считал священным долгом, но понимал в очень широком смысле. Труд — это то, что приносит выгоду, не ограничивая свободу. Таким образом, понятие труда включает, например, помимо некоторых законных видов деятельности, контрабанду, кражу, мошенничество (но не грабеж: он не был жестоким человеком). С другой стороны, он считал предосудительным, поскольку унизительным, любую деятельность, не предполагающую инициативы или риска, или предполагающую дисциплину и иерархию: то есть любые трудовые отношения, любое оказание услуг, которое, даже если оно хорошо оплачивалось, он считал «рабской работой». Но вспахивать собственное поле или продавать поддельные антиквариат туристам в порту не было рабской работой.

Что касается возвышенных духовных деяний, творческой работы, я быстро понял, что греческий язык был неоднозначен. Это был вопрос тонких суждений, которые следовало выносить в каждом конкретном случае: допустимо, например, стремиться к успеху самому по себе, даже продавая поддельные картины или плохую литературу, или, во всяком случае, причиняя вред ближнему, но предосудительно упорствовать в следовании бесполезному идеалу и греховно уединяться от мира в созерцании. Однако допустим, и даже похвален, путь человека, посвящающего себя медитации и обретению мудрости, при условии, что он не считает, что должен получать хлеб даром от цивилизованного мира: даже мудрость — это благо, и ею можно и нужно обмениваться.

Поскольку Мордо Наум не был глупцом, он ясно понимал, что его принципы не могут разделяться людьми разного происхождения и воспитания, и в частности мной; но он был твердо убежден в них, и его целью было воплотить их в дела, показать мне их общую справедливость.

В заключение, я предлагаю спокойно посидеть и подождать хлеба. Русские казались ему лишь отвратительными: потому что это был «хлеб, который не зарабатывали сами»; потому что это подразумевало отношения подчинения; и потому что любой порядок, любая структура вызывали у него подозрение, будь то ежедневная выдача хлеба или ежемесячная зарплата.

Поэтому я последовал за греком на рынок, не столько потому, что меня убедили его доводы, сколько из-за инерции и любопытства. Накануне вечером, пока я плыл по морю винного тумана, он усердно изучал местоположение, обычаи, тарифы, спрос и предложения свободного рынка Кракова, и долг позвал его.

Мы ушли, он с мешком (который нёс я), я в своих обветшалых ботинках, из-за которых каждый шаг становился проблемой. Краковский рынок возник спонтанно, сразу после прохождения фронта, и за несколько дней занял целый квартал. Там можно было купить или продать всё что угодно, и весь город стекался туда: буржуазные жители продавали мебель, книги, картины, одежду и серебро; крестьяне, укутанные, словно матрасы, предлагали мясо, кур, яйца, сыр; дети, чьи носы и щеки покраснели от ледяного ветра, искали курильщиков, чтобы получить пайки табака, которые советская военная администрация раздавала с особой щедростью (триста граммов в месяц всем, даже новорожденным).

Я был вне себя от радости, встретив небольшую группу соотечественников: умелых людей, трех солдат и девушку, веселых и щедрых, которые в те дни отлично торговали горячими блинами, приготовленными из необычных ингредиентов, прямо у порога неподалеку.

После первого общего осмотра грек решил заняться продажей рубашек. Будем ли мы партнерами? Он внес бы капитал и торговый опыт, я — физический труд и свои (довольно смутные) знания немецкого языка. «Иди, — сказал он, — и посмотри на все прилавки, где продаются рубашки, спроси, сколько они стоят, скажи, что это слишком дорого, а потом вернись и сообщи. Не привлекай к себе слишком много внимания». Я неохотно готовился к этому исследованию рынка: во мне таились старый голод и холод, инерция, и в то же время любопытство, беспечность и новое, пикантное желание заводить разговоры, налаживать человеческие отношения, хвастаться и растрачивать свою безграничную свободу. Но грек, за спинами моих собеседников, следовал за мной. Он опустил на меня суровый взгляд: «Поторопись, черт возьми, время — деньги, бизнес есть бизнес».

Я вернулся из поездки с некоторыми ценами для справки, которые грек запомнил, а также с определённым количеством разрозненных филологических представлений: что слово «рубашка» произносится примерно как kosciúla ; что польские цифры похожи на греческие; что «сколько это стоит» и «кто это время» произносятся приблизительно как ile kostúie и ktura gogína; окончание родительного падежа на -ego , которое прояснило мне некоторые польские ругательства, часто встречающиеся в лагере; и другие обрывки информации, которые наполнили меня глупой, детской радостью.

Грек произвел расчеты в уме. Одну рубашку можно было продать за пятьдесят-сто злотых; яйцо стоило пять или шесть злотых; за десять злотых, по информации итальянцев, которые продавали блины, можно было купить суп и основное блюдо в столовой для бедных за собором. Грек решил продать одну из трех имеющихся у него рубашек и поесть в этой столовой; остальное он вложит в яйца. Потом посмотрим, что делать.

Итак, он протянул мне рубашку и велел показать её и крикнуть: «Рубашка, господа, рубашка!». Информацию о «рубашке» я уже знал; что касается «господинов», я думал, что правильная форма — « пановье» , слово, которое я слышал несколькими минутами ранее от своих конкурентов и которое я истолковал как звательный падеж множественного числа от «пан» , господин. Кроме того, в отношении последнего слова у меня не было сомнений: оно встречается в важном диалоге «Братьев Карамазовых» . Должно быть, это было правильное слово, потому что несколько клиентов говорили со мной по-польски, задавая непонятные вопросы о рубашке. Мне было неловко: грек авторитетно вмешался, оттолкнул меня и сразу же приступил к переговорам; они были долгими и трудоемкими, но закончились благополучно. По приглашению покупателя обмен имуществом происходил не на площади, а в дверях.

Семьдесят злотых, что равно семи порциям еды или дюжине яиц. Не знаю насчет грека: за четырнадцать месяцев у меня никогда не было такого количества продуктов питания сразу. Но действительно ли оно было в моем распоряжении? Это показалось мне сомнительным: грек молча присвоил сумму и своим поведением дал мне понять, что намерен распоряжаться вырученными средствами самостоятельно.

Мы обошли прилавки продавцов яиц, где узнали, что за ту же цену можно купить вареные и сырые яйца. Мы купили шесть штук, чтобы съесть на ужин: грек сделал свою покупку с особой тщательностью, выбрав самые крупные после тщательного сравнения и после многих раздумий и сомнений, совершенно равнодушный к критическому взгляду продавца.

Столовая для бедных находилась за собором: оставалось выяснить, какая из многочисленных прекрасных церквей Кракова является собором. Кого спросить и как? Мимо проходил священник: я бы спросил священника. Этот священник, молодой и с добрым лицом, не понимал ни французского, ни немецкого; в результате, впервые и единственный раз за всю мою послевузовскую карьеру, я применил свои многолетние знания классической филологии, начав на латыни самую странную и запутанную беседу. С первой же просьбы о предоставлении информации (« Pater optime, ubi est mensa pauperorum? ») мы бессвязно говорили обо всем: о том, что я еврей, о лагере (« castra »? «Lager» было лучше, к сожалению, понятное всем), об Италии, о нецелесообразности говорить по-немецки на публике (что я понял позже, на собственном опыте), и о бесчисленном множестве других вещей, которым необычное звучание языка придавало любопытный оттенок плюсквамперфекта.

Я совершенно забыл о голоде и холоде, поскольку потребность в человеческом общении действительно должна быть отнесена к первостепенным потребностям. Я даже забыл о греке; но он не забыл обо мне и через несколько минут появился с жестокостью, безжалостно прервав разговор. Не то чтобы он был против человеческого общения и не то чтобы он не понимал его пользы (он показал это накануне вечером в казарме): но это были вещи вне рабочего времени, для праздников, второстепенные, не которые следовало смешивать с той серьезной и напряженной работой, которой является повседневная деятельность. На мои слабые протесты он ответил лишь суровым взглядом. Мы отправились в путь; грек долго молчал, затем, окончательно оценив мою помощь, задумчиво сказал мне: « Je n'ai pas encore compris si tu es idiot ou fainéant ».

Следуя ценным указаниям священника, мы добрались до столовой для бедных, которая оказалась очень унылым местом, но теплым и полным восхитительных ароматов. Грек заказал два супа и одну порцию фасоли. С салом: это было наказание за мое неподобающее и глупое поведение тем утром. Он рассердился, но, проглотив суп, заметно смягчился, настолько, что оставил мне добрую четверть своей фасоли. На улице начал идти снег, и дул сильный ветер. Возможно, это была жалость к моей полосатой одежде или безразличие к правилам; большую часть дня кухонный персонал оставлял нас одних, заставляя думать и строить планы на будущее. Настроение грека, казалось, изменилось: возможно, вернулась лихорадка, или, может быть, после напряженной утренней работы он почувствовал себя на отдыхе. На самом деле, он был настроен доброжелательно-педагогически. Постепенно, с течением времени, тон его разговора незаметно становился теплее, и одновременно менялись наши отношения: от господина и раба в полдень, к начальнику и подчиненному в час дня, к господину и ученику в два часа дня, к старшему брату и младшему брату в три часа дня. Разговор снова вернулся к моим туфлям, которые ни один из нас, по разным причинам, не мог забыть. Он объяснил мне, что быть без обуви — очень серьёзное преступление. На войне нужно прежде всего думать о двух вещах: во-первых, об обуви, во-вторых, о еде, а не наоборот, как утверждает население, — потому что тот, у кого есть обувь, может ходить и искать еду, а обратное неверно. «Но война закончилась», — возразил я; и я думал, что она закончилась, как и многие в те месяцы перемирия, в более широком смысле, чем можно себе представить сегодня. «Война есть всегда», — запоминающимся образом ответил Мордо Нахум.

Мы все знаем, что никто не рождается с набором правил, что каждый из нас конструирует свои собственные по ходу жизни или, в конечном счете, на основе своего опыта или опыта других, подобных ему; и поэтому моральная вселенная каждого из нас, в правильном понимании, совпадает с суммой нашего предыдущего опыта и, таким образом, представляет собой сжатую версию нашей биографии. Биография моего грека была линейной: это была биография сильного, холодного человека, одинокого и логичного, который с детства вращался в жестких рамках торгового общества. Он был (или был) открыт и для других стремлений: он не был равнодушен к небу и морю в своей стране, к радостям дома и семьи, к диалектическим встречам. Но его приучили отодвигать все это на периферию своего дня и своей жизни, чтобы это не нарушало то, что он называл « трудом человека» . Его Жизнь, полная войны, и он считал трусливым и слепым любого, кто отвергал этот мир железа. Лагерь пришел к нам обоим: я воспринимал его как чудовищное искажение, уродливую аномалию моей истории и истории мира, он — как печальное подтверждение общеизвестных вещей. «Война есть всегда», человек — волк по отношению к человеку: старая история. За два года, проведенных в Освенциме, он ни разу со мной не разговаривал.

Вместо этого он красноречиво рассказывал мне о своей многочисленной деятельности в Салониках, о партиях товаров, покупаемых, продаваемых, контрабандно перевозимых морем или ночью через болгарскую границу; о позорных и славно совершаемых аферах; и, наконец, о счастливых, спокойных часах, проведенных на берегу залива после рабочего дня со своими коллегами-торговцами в некоторых кафе на сваях, которые он описывал с необычайной непринужденностью, и о долгих беседах, которые там велись. О каких беседах? О деньгах, о таможне, о транспортных расходах, естественно; но и о других вещах. Что следует понимать под «знанием», под «духом», под «справедливостью», под «истиной»? Какова природа хрупкой связи, которая соединяет душу с телом, как она устанавливается при рождении и разрывается при смерти? Что такое свобода и как примирить конфликт между свободой духа и судьбой? Что следует за смертью? И другие великие греческие вещи. Но всё это, конечно, происходило вечером, когда совершались сделки, за чашкой кофе, вином или оливками, — блестящая интеллектуальная игра среди людей, занятых и в праздности: без всяких страстей.

Почему грек рассказал мне это, почему он признался мне, непонятно. Возможно, передо мной, таким непохожим, таким чужим, он чувствовал себя одиноким, и его разговор был монологом.

Вечером мы покинули столовую и вернулись в барак итальянцев. После долгих уговоров нам разрешили остаться в бараке еще на одну ночь, только на одну. Паек не выдавали, и нам не следовало привлекать к себе внимание — он не хотел проблем с русскими. На следующее утро нам пришлось уехать. На ужин каждый из нас съел по два яйца, добытых утром, а последние два оставил на завтрак. После событий дня я чувствовал себя намного «моложе» по сравнению с греком. Когда дело дошло до яиц, я спросил, знает ли он, как отличить сырое яйцо от сваренного вкрутую (яйцо нужно быстро вращать на столе, например; если оно... Если вращать его сильно и долго, то, если он необработанный, он останавливается почти сразу. Это был небольшой навык, которым я гордился. Я надеялся, что грек об этом не знает, и тогда я смогу хоть немного реабилитироваться в его глазах.

Но грек посмотрел на меня своими холодными, мудрыми змеиными глазами: «За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я вчера родился? Думаешь, я никогда не торговал яйцами? Ну же, расскажи мне хоть что-нибудь, чем я никогда не торговал!»

Мне пришлось отступить. Этот эпизод, сам по себе незначительный, вернулся ко мне много месяцев спустя, в середине лета, в самом сердце Белоруссии, во время моей третьей и последней встречи с Мордо Нахумом.

мы отправились в путь, направившись в Катовице: было подтверждено, что там действительно существуют различные транзитные центры для разбросанных по городу итальянцев, французов, греков и так далее. Катовице находился всего в восьмидесяти километрах от Кракова: чуть больше часа на поезде в обычное время. Но в те дни не было ни одного двадцатикилометрового участка пути без пересадок, многие мосты были взорваны, и из-за ужасного состояния линии поезда двигались очень медленно днем, а ночью вообще не ходили. Это было лабиринтное путешествие, длившееся три дня, с ночными остановками в местах, смехотворно далеких от пересечения двух концов: путешествие в холоде и голоде, которое в первый день привело нас в место под названием Тшебиня. Здесь поезд остановился, и я вышел на платформу, чтобы размять ноги, которые затекли от холода. Возможно, я был одним из первых, кто появился в Тшебине в одежде «зебровой расцветки»: я сразу же оказался в центре плотного круга любопытных, которые щедро расспрашивали меня по-польски. Я отвечал, как мог, по-немецки; и в центре группы рабочих и крестьян вышел мужчина из среднего класса в фетровой шляпе, в очках и с кожаным портфелем в руке — адвокат.

Он был поляком, хорошо говорил по-французски и по-немецки, был вежливым и добрым; короче говоря, он обладал всеми качествами, которые позволили мне, наконец, после долгого года рабства и молчания, узнать в нем посланника, представителя цивилизованного мира — первого, кого я встретил.

У меня была целая лавина неотложных дел, которые я хотел рассказать цивилизованному миру, моих собственных, но принадлежащих всем, дел, связанных с кровью, дел, которые, как мне казалось, потрясут каждую совесть до основания. Адвокат был действительно вежлив и добр: он расспрашивал меня, и я, охваченный головокружением, рассказывал о своих недавних переживаниях, об Освенциме, находившемся неподалеку, и все же, как казалось, никому неизвестном, о резне, из которой мне одному удалось избежать, обо всем. Адвокат переводил на польский язык для публики. Я не знал польского, но знал, как сказать «еврей» и как сказать «политический»; и я быстро понял, что перевод моего рассказа, хотя и искренний, не был точным. Адвокат представил меня аудитории не как итальянского еврея, а как итальянского политического заключенного.

Я попросил объяснений, удивленный и почти оскорбленный. Он ответил смущенно: " C'est mieux pour vous. La guerre n'est pas finie ". Слова грека.

Я почувствовал, как теплая волна свободы, ощущение себя мужчиной среди мужчин, ощущение жизни отступает вдаль. Я внезапно стал старым, бледным, усталым до предела: война не закончилась, война — это навсегда. Мои слушатели постепенно расходились; должно быть, они меня поняли. Мне снилось что-то подобное, всем нам снилось в ночь Освенцима: говорить и не быть слушаемым, снова обрести свободу и остаться одному. Вскоре я остался наедине с адвокатом; через несколько минут он тоже ушел, вежливо извиняясь. Он, как и священник, настоятельно просил меня избегать немецкого языка. Когда я спросил почему, он уклончиво ответил: «Польша — печальная страна». Он пожелал мне удачи и предложил денег, от которых я отказался; мне показалось, что он был тронут.

Паровоз дал гудок, сигнализируя о начале пути. Я вернулся в товарный вагон, где меня ждал грек, но не рассказал ему, что произошло.

Это была не единственная остановка: последовали и другие, и на одной из них, ночью, мы поняли, что Щакова, место, где всем давали горячий суп, находится недалеко. На самом деле она была на севере, а мы должны были ехать на запад, но поскольку в Щакове был горячий суп для всех, и у нас не было другого плана, кроме как утолить голод, почему бы не отправиться в Щакову? Поэтому мы вышли, дождались нужного поезда и еще много раз появлялись у стойки Красного Креста; я думаю, польские медсестры легко узнавали меня и до сих пор помнят.

С наступлением ночи мы устроились спать на полу, прямо посреди зала ожидания, так как все места по бокам были заняты. Возможно, меня заинтриговал или заинтриговал мой наряд, и через несколько часов прибыл польский жандарм, усатый, румяный и тучный. Он тщетно расспрашивал меня на своем языке; я ответил первой фразой, которую учат на любом незнакомом языке, а именно: Nie rozumiem po polsku , — Я не понимаю по-польски. Я добавил по-немецки, что я итальянец и немного говорю по-немецки. После чего, чудо! жандарм заговорил по-итальянски.

Он ужасно говорил по-итальянски, гортанно и придыхательно, с придуманными ругательствами. Он выучил его, и это всё объясняет, в долине недалеко от Бергамо, где несколько лет проработал шахтёром. Он тоже, и он был третьим, настоятельно советовал мне не говорить по-немецки. Я спросил почему: он ответил красноречивым жестом, проведя указательным и средним пальцами, словно ножом, между подбородком и гортанью, и весело добавил: «Сегодня вечером все немцы канут».

Конечно, это было преувеличением, и всё же надеждой, основанной на личном мнении. Но на самом деле на следующий день мы встретили длинный состав товарных вагонов, закрытых снаружи; он направлялся на восток, и сквозь смотровые отверстия можно было увидеть множество человеческих лиц, ищущих воздуха. Это зрелище, вызывающее сильные эмоции, пробудило во мне клубок противоречивых и запутанных чувств, которые даже сегодня мне было бы трудно распутать.

Жандарм очень любезно предложил мне и греку провести остаток ночи в тепле караульного помещения; мы охотно согласились и в необычной обстановке проснулись лишь поздно утром, после восстанавливающего сна.

На следующий день мы покинули Щакову, чтобы добраться до последней остановки в пути. До Катовице мы добрались без происшествий; там действительно существовал транзитный лагерь для итальянцев и для греков. Мы расстались почти без слов; но в момент прощания, мимолетно, но отчетливо, я почувствовал, как во мне накатывает одинокая волна дружбы, направленная к нему, пронизанная легкой благодарностью, презрением, уважением, враждебностью, любопытством и сожалением, что я больше его не увижу.

Я действительно видел его снова, причем дважды. Я видел его в мае, в славные и бурные дни окончания войны, когда все греки в Катовице... Сотня мужчин и женщин, распевая песни, прошла мимо нашего лагеря и направилась к вокзалу: они уезжали в свою страну, домой. Во главе колонны стоял он, Мордо Нахум, владыка среди греков, и держал бело-голубое знамя: но он опустил его, увидев меня, оставил толпу приветствовать меня (немного иронично, поскольку он уезжал, а я оставался: но это было правильно, объяснил он, потому что Греция принадлежала к Организации Объединенных Наций), и необычным жестом достал из своего знаменитого мешка подарок: брюки, такие же, как в Освенциме в последние месяцы, с большим «окном» на левом бедре, скрепленным куском полосатой ткани. Затем он исчез.

Но ему предстояло появиться еще раз, много месяцев спустя, на самом неожиданном фоне и в самом неожиданном обличье.

OceanofPDF.com


Катовице

Транзитный лагерь Катовице, который встретил меня, голодного и уставшего после недели скитаний с греками, располагался на небольшом холме в отдаленном районе Богучице. В свое время здесь находился крошечный немецкий лагерь, где содержались рабы-шахтеры, работавшие на угольной шахте, открывшейся неподалеку. Лагерь состоял из десятка небольших одноэтажных кирпичных бараков; двойной забор из колючей проволоки все еще был на месте, хотя теперь уже чисто символическим. Ворота охранял советский солдат с сонным, ленивым видом. С другой стороны лагеря была большая дыра в заборе, через которую можно было выйти, даже не пригибаясь; русское командование, похоже, нисколько не беспокоилось по этому поводу. Кухни, столовая, лазарет, прачечные находились за забором, поэтому у ворот постоянно двигался поток людей.

Часовой был гигантским монголом лет пятидесяти, вооруженным пулеметом и штыком; у него были огромные узловатые руки, свисающие седые усы, как у Сталина, и огненные глаза, но его свирепый, варварский вид совершенно не соответствовал его безобидным обязанностям. Ему не было замены, и поэтому он умирал от скуки. Его поведение по отношению к входящим и выходящим было непредсказуемым: иногда он требовал пропуск , в другое время спрашивал только имя, а в третье — немного табака или даже ничего. Однако в некоторые дни он яростно отвергал всех, но Он не возражал, если видел, как кто-то выходит через отверстие сзади, которое, безусловно, было видно. Когда становилось холодно, он спокойно покидал свой пост, заходил в одну из комнат, где видел дымящуюся печь, бросал свой автомат на койку, закуривал трубку и предлагал водку, если она у него была, а если нет, то спрашивал у окружающих, и уныло проклинал, если ничего не получал. Иногда он даже передавал автомат первому из нас, кто проходил мимо, давая понять жестами и криками, что он должен занять его место на посту; затем он дремал у печи.

Когда я прибыл вместе с Мордо Нахумом, лагерь был населен крайне разнородным населением, около четырехсот человек. Там были французы, итальянцы, голландцы, греки, чехи, венгры и другие; некоторые работали в гражданской организации Тодта, другие были интернированными солдатами, третьи — бывшими сотрудниками Häftlinge. Также там было около ста женщин.

Фактически, организация лагеря была в значительной степени поручена отдельным лицам или группам, но номинально подчинялась советской комендантуре, представлявшей собой самый живописный пример цыганской группы, какой только можно себе представить. Там был капитан, Иван Антонович Егоров, невысокий мужчина уже немолодой, с грубоватым и отстраненным нравом; три «старых лейтенанта»; спортивный и жизнерадостный сержант; дюжина военнослужащих Территориальной армии ( среди которых был упомянутый выше часовой); квартирмейстер; докторка ; врач, Пётр Григорьевич Дансенко, очень молодой, большой любитель выпить, покурить и пожить в одиночестве, равнодушный к своей работе; медсестра, Мария Федоровна Прима, которая быстро стала моей подругой; и неопределенная группа девушек, крепких, как дубы. Трудно было понять, были ли эти девушки военными, военизированными, вспомогательными войсками, гражданскими или просто искали себе занятие. Их обязанности были разнообразны и расплывчаты: прачки, повара, машинистки, секретарши, официантки, любовницы того или иного человека, случайные невесты, жены, дочери.

Весь караван жил в согласии, без распорядка и правил. Неподалеку от лагеря, в помещениях заброшенной начальной школы, мы расположились. Единственным, кто обращал на нас внимание, был квартирмейстер, который, казалось, занимал самую высокую должность, если не звание, во всем командовании. С другой стороны, иерархические отношения были совершенно непонятны: русские общались друг с другом в основном с дружеской простотой, как большая временная семья, без военных формальностей; иногда вспыхивали яростные ссоры и драки, даже между офицерами и солдатами, но они быстро заканчивались без дисциплинарных последствий и без вражды, как будто ничего не произошло.

Война подходила к концу, долгая-долгая война, опустошившая их страну; для них она уже закончилась. Это было великое перемирие, ибо тяжелые времена, которые должны были последовать, еще не начались, и проклятое имя холодной войны еще не было произнесено. Они были веселы, печальны и усталы, и довольствовались едой и вином, подобно спутникам Одиссея после посадки кораблей на мель. И все же, под беспечным и анархичным видом, в каждом из этих грубых, открытых лиц легко было разглядеть — в хороших солдатах Красной Армии, в способных русских людях старых и новых времен, кротких в мирное время и свирепых на войне, сильных внутренней дисциплиной, рожденной доброй волей, взаимной любовью и любовью к родине, — дисциплиной, которая была сильнее именно потому, что была внутренней, чем механическая и рабская дисциплина немцев. Живя среди них, легко было понять, почему в конечном итоге возобладала первая, а не вторая.

Один из бараков в лагере был заселен исключительно итальянцами, почти все из которых были гражданскими рабочими, переехавшими в Германию более или менее добровольно. Это были каменщики и шахтеры, уже не молодые, спокойные, трезвые, трудолюбивые и добросердечные люди.

Однако итальянец, ответственный за лагерь, к которому меня направили «зарегистрироваться», был совсем другим. Бухгалтер Рови не был избран другими и не назначен русскими, а сам назначил себя начальником лагеря; по сути, хотя он и обладал довольно скромными интеллектуальными и моральными качествами, он в значительной степени обладал добродетелью, которая, под любым углом, является наиболее важной для обретения власти, а именно – любовью к самой власти.

Наблюдать за поведением человека, который действует не по разуму, а в соответствии со своими глубинными импульсами, — зрелище, вызывающее огромный интерес, подобно тому, которым наслаждается натуралист, изучающий деятельность животного со сложными инстинктами. Рови получил свой пост, действуя с той же атавистической спонтанностью, с которой паук плетет свою паутину, поскольку, подобно пауку без паутины, Рови не мог выжить без должности. Он немедленно приступил к плетению; по сути, он был дураком и не знал ни слова по-немецки или по-русски, но с первого дня он нанял переводчика и торжественно явился в советское командование в качестве полномочного представителя интересов итальянцев. Он организовал стол с бланками (написанными от руки красивым почерком с витиеватыми знаками), печатями, цветными карандашами и бухгалтерской книгой; хотя он не был полковником и даже не солдатом, он повесил у двери большую табличку с надписью «Итальянское командование — полковник Рови»; Он окружил себя небольшой свитой из мойщиков посуды, писцов, ризничих, шпионов, посыльных и головорезов, которых вознаграждал натурой, крадеными из общего пайка продуктами и освобождал от любой работы на благо общества. Его придворные, которые, как это всегда случалось, были гораздо хуже него, обеспечивали (даже силой, хотя это редко требовалось) выполнение его приказов, служили ему, собирали для него информацию и всячески льстили ему.

С удивительной прозорливостью, то есть посредством весьма сложного и загадочного мыслительного процесса, он понял важность, даже необходимость наличия униформы, поскольку ему приходилось иметь дело с людьми в форме. Он раздобыл довольно оригинальную, даже театральную форму: советские ботинки, польская фуражка железнодорожного рабочего, куртка и брюки, найденные неизвестно где, которые, казалось, были сделаны из толстой шерсти, и, возможно, так оно и было. На лацканах у него были нашиты знаки отличия, на фуражке — золотые нити, на рукавах — полосы и шевроны, а на груди — целая груда медалей.

С другой стороны, он не был тираном или плохим администратором. Он обладал здравым смыслом, удерживая угнетение, вымогательство и злоупотребления в умеренных пределах, и имел неоспоримое призвание к работе с документами. Теперь, поскольку эти русские были на удивление чувствительны к очарованию бумажной работы (даже если ее возможное рациональное значение ускользало от них), и казалось Любить бюрократию платонической и духовной любовью, не стремящейся к обладанию и не желающей его, Рови был благосклонно терпим, если не сказать, что им восхищались, в окружении Комендантура. Более того, его связывала с капитаном Егоровым парадоксальная, невероятная связь симпатии между мизантропами: оба были печальными, исполнительными, испытывающими отвращение, страдающими диспепсией людьми и в общей эйфории искали уединения.

В лагере Богучице я встретил Леонардо, уже пользовавшегося уважением как врач, которого осаждали многочисленные, хотя и не приносящие дохода, пациенты; он, как и я, приехал из Буны и прибыл в Катовице несколькими неделями ранее, пройдя менее извилистым путем. Среди лагерников в Буне было много врачей, и лишь немногие (на практике, только те, кто владел немецким языком или был очень искусен в искусстве выживания) смогли получить признание от главного врача СС. Поэтому Леонардо не пользовался никакими привилегиями; он был вынужден заниматься тяжелейшим физическим трудом и провел свой год в лагере в крайне тяжелых условиях. Он плохо переносил тяжелую работу и холод, и много раз попадал в лазарет из-за отеков ног, инфицированных ран и общей слабости. Трижды, в трёх отборах в лазарете, его выбирали для смерти в газовых камерах, и трижды солидарность его коллег, ответственных за операцию, рисковала спасти его от этой участи. Однако, помимо удачи, он обладал ещё одним качеством, необходимым в тех местах: безграничной способностью к выносливости, молчаливой храбростью, не врождённой, не религиозной, не трансцендентной, а целенаправленной и осознанной час за часом, мужественным терпением, которое чудесным образом поддерживало его на грани краха.

Больница в Богучице располагалась в той же школе, где размещалось Русское командование, в двух небольших, довольно чистых комнатах. Она была создана с нуля Марией Фёдоровной. Мария была военной медсестрой лет сорока, похожей на лесную кошку, с косыми, дикими глазами, коротким носом с расширенными ноздрями и ловкими, бесшумными движениями. По сути, она была родом из леса: она родилась в самом сердце Сибири.

Марья была энергичной, грубоватой, неряшливой и нетерпеливой женщиной. Лекарства она получала частично обычными административными путями, забирая их со складов советской армии, частично через многочисленные каналы черного рынка, и частично (и это была большая часть) через активно сотрудничали в разграблении складов бывших немецких лагерей и заброшенных немецких лазаретов и аптек, запасы которых, в свою очередь, были результатом предыдущих грабежей, совершенных немцами во всех странах Европы. Таким образом, каждый день в лазарет Богучице поступали поставки без плана и метода: сотни ящиков со специализированными фармацевтическими препаратами, с этикетками и инструкциями по применению на всех языках, которые нужно было сортировать и каталогизировать для возможного использования.

Среди всего, чему я научился в Освенциме, одним из самых важных было то, что необходимо избегать «обычности». Все пути закрыты для тех, кто кажется бесполезным, все открыты для того, кто выполняет какую-либо функцию, даже самую бессмысленную. Поэтому, посоветовавшись с Леонардо, я представился Марье и предложил свои услуги в качестве полиглота-фармацевта.

Марья Федоровна осмотрела меня, как специалист по взвешиванию мужчин. Я врач ? Да, я врач, утверждал я, чему способствовало сильное языковое сходство. Сибирячка на самом деле не говорила по-немецки, но (хотя она и не была еврейкой) немного знала идиш, выучила неизвестно где. У меня не было очень профессионального или привлекательного внешнего вида, но, может быть, в подсобке я бы и подошла. Марья достала из кармана мятый и помятый листок бумаги и спросила мое имя.

Когда я добавил к имени «Леви» «Примо», ее зеленые глаза загорелись, сначала подозрительно, потом вопросительно, а затем, наконец, доброжелательно. «Тогда мы практически родственники», — объяснила она: «Я — Примо, а она — Прима, ее фамилия, ее семья , Мария Федоровна Прима». Очень хорошо, я мог приступить к работе. Обувь и одежда? Ну, это был непростой вопрос, она поговорит с Егоровым и некоторыми своими знакомыми, может быть, позже что-нибудь найдется. Она нацарапала мое имя на листке бумаги, а на следующий день торжественно вручила мне пропуск — разрешение, выглядевшее довольно самодельным, которое позволяло мне входить и выходить из лагеря в любое время дня и ночи.

Я жила в комнате с восемью итальянскими рабочими, и каждое утро ходила на работу в лазарет. Мария Федоровна давала мне сотни разноцветных маленьких коробочек для сортировки и дарила небольшие дружеские подарки: пакетики с глюкозой (очень кстати); Лакрица и мятные леденцы; шнурки; иногда пакетик соли или смеси для пудинга. Однажды вечером она пригласила меня выпить чаю в своей комнате, и я заметил, что на стене над кроватью висело семь или восемь фотографий мужчин в форме, большинство из которых были портретами знакомых лиц, то есть солдат и офицеров комендантуры. Мария фамильярно называла их всех по именам и говорила о них с нежной простотой; она знала их уже много лет, и все они вместе прошли через войну.

Через несколько дней, поскольку моя работа фармацевта оставляла мне много свободного времени, Леонардо позвал меня помочь в клинике. Русские планировали обслуживать только жителей лагеря Богучице; на самом деле, поскольку лечение было бесплатным и не имело никакого официального характера, русские солдаты, мирные жители Катовице, проезжающие мимо люди, нищие и сомнительные личности, не желавшие иметь ничего общего с властями, также приходили, чтобы пройти обследование или получить лекарства.

Ни Марья, ни доктор Дансенко не нашли в таком положении дел ничего, что могло бы вызвать возражения. (Дансенко никогда ни в чём не находил возражений; его интересовало лишь ухаживание за девушками с галантным обаянием, подобно великому князю в оперетте, и рано утром, когда он приходил на быстрый осмотр, он уже был пьян и счастлив.) Однако несколько недель спустя Марья вызвала меня и с весьма властным выражением лица сообщила, что «по приказу из Москвы» деятельность клиники должна быть тщательно проверена. Таким образом, мне предстояло вести записи и каждый вечер отмечать имена и возраст пациентов, их болезнь, а также тип и количество назначенных или выписанных лекарств.

Само по себе это не казалось неразумным, но нужно было решить некоторые практические вопросы, которые я обсудил с Марьей. Например, как мы будем проверять личности пациентов? Марья сочла это возражение незначительным: если я запишу указанные личные данные, «Москва» наверняка будет удовлетворена. Однако возникла более серьезная трудность: на каком языке следует вести учет? Не на итальянском, французском или немецком, которых не знали ни Марья, ни Дансенко. Тогда на русском? Нет, я не знаю русского. Марья задумалась, озадаченная, затем оживилась и воскликнула: «Галина!» Галина решит ситуацию.

Галина была одной из девушек, прикрепленных к комендантуре; она знала немецкий, поэтому я могла диктовать ей отчеты на немецком, а она тут же переводила их на русский. Мария немедленно вызвала Галину (власть Марии, хотя и нечетко определенная, казалась большой), и так началось наше сотрудничество.

Галине было восемнадцать, она была из Казатина, Украина. Темноволосая, красивая и жизнерадостная; у нее было умное лицо с чувствительными, изящными чертами, и среди всех ее спутниц она была единственной, кто одевалась с определенной элегантностью, и чьи плечи, руки и ноги были приемлемых размеров. Она довольно хорошо говорила по-немецки; с ее помощью знаменитые отчеты кропотливо составлялись вечер за вечером, обломком карандаша, в папке с сероватой бумагой, которую Мария дала мне как святую реликвию. Как сказать по-немецки «астма»? и «лодыжка»? и «растяжение связок»? и какие есть соответствующие русские термины? При каждом лексическом препятствии мы были вынуждены останавливаться, охваченные сомнением, и прибегать к сложным жестам, заканчивая визгами смеха со стороны Галины.

Гораздо реже с моей стороны. Перед Галиной я чувствовал себя слабым, больным и грязным; я мучительно осознавал свой жалкий вид, свою грубо выбритую бороду, свою одежду из Освенцима; я остро ощущал взгляд Галины, который все еще был почти детским, и в котором робкая жалость сопровождалась явным отвращением.

Тем не менее, после нескольких недель совместной работы нам удалось создать атмосферу хрупкого взаимного доверия. Галина дала мне понять, что дело с отчётами не так уж и серьёзно, что Мария Фёдоровна «старая и сумасшедшая», и нам нужно лишь вернуть ей исписанные страницы; а доктор Дансенко занят совершенно другими делами (о которых Галина знала в поразительном обилии подробностей) — с Анной, с Таней, с Василиссой, и отчёты интересуют его «как прошлогодний снег». Поэтому время, посвящённое мрачным бюрократическим богам, сократилось, и Галина, пользуясь перерывами, рассказывала мне свою историю по крупицам, покуривая.

Двумя годами ранее, в разгар войны, на Кавказе, где она нашла убежище со своей семьей, ее завербовало именно это комендантство: завербовали самым простым способом, то есть остановили в... Она вышла на улицу и отправилась в командование печатать письма. Там она и осталась; ей не удалось вырваться (или, скорее, я подумал, она даже не пыталась). Командование стало для нее настоящей семьей; она следовала за ним десятки тысяч километров, через опустошенные районы за линией фронта и вдоль бесконечного фронта, от Крыма до Финляндии. У нее не было ни формы, ни даже статуса или звания: но она была полезна своим товарищам по оружию, она была их другом, и поэтому она следовала за ними, потому что шла война, и каждый должен был выполнять свой долг; а мир был большим и разнообразным, и чудесно путешествовать по нему, когда ты молод и беззаботен.

Галина была беззаботна, ни малейшей тени забот. Вы могли встретить её утром, идущей в прачечную с мешком белья на голове и поющей, как жаворонок; или в кабинете командования, босиком, стучащей по пишущей машинке; или в воскресенье, идущей по крепостным стенам под руку с солдатом, каждый из которых был разным; или ночью на балконе, романтически очарованной, пока потрепанный бельгийский поклонник играл ей на гитаре. Она была проницательной, простой деревенской девушкой, немного кокетливой, очень живой, не особенно образованной, не особенно серьезной; и всё же вы чувствовали в ней ту же добродетель, то же достоинство, что и в её спутниках-бойфрендах, достоинство человека, который работает и знает, зачем, который борется и знает, что он прав, у которого вся жизнь впереди.

В середине мая, через несколько дней после окончания войны, она пришла попрощаться со мной. Она уезжала; ей сказали, что она может вернуться домой. Был ли у нее проездной? Были ли у нее деньги на поезд? «Нет, — ответила она со смехом, — нет , не нужно, все всегда само собой улаживается». И она исчезла, поглощенная пустотой русского пространства, на тропинках своей бескрайней страны, оставив после себя горьковатый запах земли, молодости, радости.

У меня были и другие обязанности: помогать Леонардо в клинике, разумеется, и помогать ему в ежедневном осмотре на наличие вшей.

Эта последняя работа была необходима в тех местах и в те времена, когда эпидемический тиф распространялся смертельными смертельными последствиями. Работа была не очень приятной: нам приходилось обходить все бараки и просить каждого раздеться до пояса и Покажите нам его рубашку, в складках и швах которой обычно гнездились вши и откладывали яйца. У этих вшей на спине красное пятно: по шутке, которую наши клиенты неустанно повторяли, это пятно, если рассматривать его под достаточно сильным увеличением, выглядело бы как крошечный серп и молоток. Их также называют «пехотой», тогда как блохи — артиллерией, комары — военно-воздушными силами, клопы — парашютистами, а тараканы — саперами. По-русски их называют вши ; этому я научился у Марьи, которая дала мне вторую папку, в которой я должен был отметить номер и имя тех, у кого в этот день были вши, и подчеркнуть красным цветом рецидивистов.

Рецидивисты были редкостью, за единственным заметным исключением Феррари. Феррари, к имени которого добавили артикль, потому что он был миланцем, был чудом инерции. Он входил в небольшую группу обычных преступников, ранее содержавшихся в тюрьме Сан-Витторе, которым в 1944 году предложили выбор между тюрьмой в Италии и работой в Германии, и они выбрали последнее. Их было около сорока человек, почти все воры или скупщики краденого; они представляли собой колоритный, шумный, замкнутый микрокосм, постоянный источник проблем для русского командования и для бухгалтера Рови.

Но коллеги относились к Феррари с открытым презрением, и он был вынужден жить в одиночестве. Это был невысокий мужчина лет сорока, худой, желтоватый, почти лысый, с отсутствующим выражением лица. Он проводил дни, лежа на своей койке, и был неутомимым читателем. Он читал все, что попадалось под руку: итальянские, французские, немецкие, польские газеты и книги. Каждые два-три дня во время экзамена он говорил мне: «Я дочитал эту книгу. У вас есть другая, которую вы могли бы мне одолжить? Но не на русском, вы же знаете, что я плохо понимаю русский». Он не был полиглотом; на самом деле, он был практически неграмотным. Но он «читал» каждую книгу одинаково, от первой строки до последней, с удовлетворением определяя отдельные буквы, произнося их шепотом и кропотливо восстанавливая слова, смысл которых его не волновал. Для него этого было достаточно: как другие на разных уровнях находят удовольствие в разгадывании кроссвордов, решении дифференциальных уравнений или вычислении орбит астероидов.

Он был уникальной личностью, и его история это подтвердила. Он охотно рассказал мне об этом, и я повторяю её здесь.

«Много лет я ходил в школу воров в Лорето. Там стоял манекен с колокольчиками и бумажником в кармане. Нужно было вытащить бумажник, не дав колокольчикам зазвенеть, и мне это никогда не удавалось. Поэтому мне никогда не разрешали воровать; меня заставляли быть дозорным. Я был дозорным два года. Зарабатываешь мало и постоянно рискуешь. Это неприятная работа».

«Я ломал голову, и в один прекрасный день мне пришло в голову, что, независимо от наличия лицензии, если я хочу зарабатывать себе на хлеб, мне нужно начать собственное дело».

«Была война, эвакуация, черный рынок, толпы людей в трамваях. Это было на втором трамвае, у Порта Лодовика, потому что там меня никто не знал. Рядом со мной стояла женщина с большой сумочкой; в кармане ее пальто, на ощупь, был бумажник. Я очень медленно вытащил сакканьо … »

Здесь я должен сделать небольшое техническое замечание. Сакканьо , как объяснил мне Феррари, — это прецизионный инструмент, который получают, ломая лезвие обычной бритвы пополам вручную. Его используют для разрезания кошельков и карманов, поэтому он должен быть очень острым. Иногда его также используют, в делах чести, для обезображивания; именно поэтому людей со шрамами на лице называют сакканьо .

«…медленно, и я начал разрезать карман. Я почти закончил, когда женщина, не та, что с карманом, а другая, начала кричать: „Остановите вора, остановите вора!“ Я ничего ей не делал, она меня не знала и не знала ту, что с карманом. Она даже не была из полиции, она не имела к этому никакого отношения. Дело в том, что трамвай остановился, меня поймали, я оказался в Сан-Витторе, оттуда в Германию, а оттуда сюда, из Германии. Видите? Вот что может произойти, если проявить инициативу».

С тех пор Феррари не проявлял никакой инициативы. Он был самым покорным и послушным из моих клиентов: он тут же разделся без протеста, показал рубашку с неизбежными вшами, а на следующее утро спокойно прошел дезинфекцию, не ведя себя как обиженный принц. Но на следующий день вши, кто знает как, снова появились. Он был таким: не проявлял инициативы, не оказывал сопротивления, даже вшам.

• • •

Моя профессиональная деятельность принесла как минимум два преимущества: пропускной аппарат и более качественную еду.

Честно говоря, кухня в лагере Богучице была довольно щедрой; нам выдали русский военный паек, который состоял из килограмма хлеба, двух супов каждый день, одной каши (то есть тарелки с мясом, салом, просом или другими овощами) и русского чая — разбавленного, обильного и сладкого. Но нам с Леонардо нужно было наверстать упущенное за год, проведенный в лагере: нас все еще мучил неукротимый голод, в основном психологический, и пайка нам не хватило.

Марья разрешила нам пообедать в лазарете. Кухней лазарета руководили две парижские макизарши , женщины из рабочего класса, уже немолодые, также ветераны лагеря, где они потеряли мужей; они были молчаливы и печальны, и на их преждевременно постаревших лицах страдания, как давние, так и недавние, словно были подавлены и сдерживались энергичной моральной совестью политических борцов.

Одна из них, Симона, работала в нашей столовой. Она налила суп один раз, потом второй. Затем посмотрела на меня почти с опасением. « Vous répétez, jeune homme? » Я робко кивнул в знак согласия, стыдясь этой животной ненасытности. Под суровым взглядом Симоны я редко осмеливался повторить это в четвертый раз.

Что касается пропусков , то они представляли собой скорее признак социального статуса, чем какое-либо конкретное преимущество. На самом деле, любой мог легко выйти через дыру в заборе и попасть в город, словно свободный человек. И, например, многие воры так и делали, чтобы заниматься своим ремеслом в Катовице или даже дальше; они не возвращались или приходили в лагерь через несколько дней, часто меняя личную информацию на фоне всеобщего безразличия.

Однако пропеллер позволял добраться до Катовице, не совершая долгого путешествия по грязи, окружавшей лагерь. С возвращением здоровья и хорошей погодой я тоже все сильнее ощущал искушение отправиться в круиз по окрестностям. Незнакомый город: какой смысл в свободе, если мы по-прежнему проводим дни в ограде из колючей проволоки? К тому же, жители Катовице относились к нам с сочувствием и разрешали нам бесплатно ездить на трамваях и ходить в кинотеатры.

Однажды вечером я обсудил это с Чезаре, и мы составили общую программу на следующие дни, в течение которой будем сочетать полезное с приятным, то есть деловые встречи с бродяжничеством.


1. Компания Todt была создана в Германии в 1940 году для набора иностранных рабочих.

2. Армия, состоящая из бывших солдат, которые во время войны были призваны на вспомогательные службы в тылу и внутри страны.

3. Женщина-врач.

OceanofPDF.com


Чезаре

Я встречал Чезаре в последние дни лагеря, но это был другой Чезаре. В лагере Буна, покинутом немцами, отделение инфекционных заболеваний, в котором нам с двумя французами удалось выжить и создать подобие цивилизации, представляло собой островок относительного благополучия; в соседнем отделении, для больных дизентерией, смерть царила беспрепятственно.

Сквозь деревянную стену, всего в нескольких сантиметрах от моей головы, я услышал итальянскую речь. Однажды вечером, собрав последние силы, я решил пойти и посмотреть, кто там живет. Я прошел по темному, холодному коридору, открыл дверь и погрузился в царство ужаса.

Там было сто коек: половина из них была занята замерзшими от холода трупами. Только две-три свечи пробивались сквозь темноту; стены и потолок были погружены в тень, так что казалось, будто попадаешь в огромную пещеру. Тепла не было, кроме заразного дыхания пятидесяти еще живых пациентов. Несмотря на холод, смрад фекалий и смерти был настолько сильным, что перехватывал дыхание, и приходилось прилагать огромные усилия, чтобы заставить легкие вдыхать этот загрязненный воздух.

Однако в живых оставалось еще пятьдесят человек. Они ютились под одеялами; некоторые стонали или плакали, другие с трудом выбирались из своих коек, чтобы справить нужду на полу. Они выкрикивали имена, молились, проклинали, умоляли о помощи на всех языках Европы.

Я на ощупь пробирался по одному из проходов между койками, спотыкаясь и шатаясь в темноте по слою замерзших экскрементов. При звуке моих шагов крики удваивались: из-под одеял высовывались когтистые руки, хватали меня за одежду, холодно касались лица, пытались преградить мне путь. Наконец я добрался до разделительной стены в конце прохода и нашел мужчин, которых искал. Это были двое итальянцев на одной койке, прижавшиеся друг к другу, чтобы укрыться от холода: Чезаре и Марчелло.

Я хорошо знал Марчелло: он был родом из Каннареджо, старого венецианского гетто; он был со мной в Фоссоли и переправлялся через Бреннер в товарном вагоне рядом с моим. Он был здоров и силен, и до последних недель лагерной выдержки мужественно переносил голод и труд; но зимний холод сломил его. Он больше не говорил, и в свете зажженной мной спички мне было трудно узнать его: желтое лицо, сплошь нос и зубы, черная борода; глаза блестели и были расширены от бреда, взгляд устремлен в пустоту. Для него мало что можно было сделать.

Чезаре же я почти не знал, так как он приехал в Буну из Биркенау несколькими месяцами ранее. Он попросил воды, прежде чем поесть: воды, потому что четыре дня ничего не пил, жар его мучил, а дизентерия опустошала его. Я принес ему воду вместе с остатками нашего супа; и я не знал, что таким образом закладываю основу долгой и необычной дружбы.

Его способность к выздоровлению, должно быть, была необыкновенной, потому что два месяца спустя я застал его в лагере Богучице не только выздоровевшим, но и практически сияющим здоровьем и бодрым, как сверчок; и все же он был ветераном очередного приключения, которое подвергло суровому испытанию природные качества его характера, закаленные в суровых условиях лагеря.

После прибытия русских его тоже поместили в Освенцим в число больных, и, поскольку его болезнь была несерьезной, а телосложение крепким, он вскоре выздоровел — даже, немного преждевременно. Примерно в середине марта отступающие немецкие армии сосредоточились вокруг Бреслау и предприняли последнюю отчаянную контрнаступательную попытку в направлении Силезского минерального бассейна. Русские были застигнуты врасплох: возможно, переоценив инициативу противника, они... Спешили подготовить оборонительную линию. Требовался длинный противотанковый окоп, который перекрыл бы долину Одера между Оппельном и Гляйвицем: рук не хватало, задача была колоссальной, необходимость — неотложной, и русские действовали, как обычно, крайне резко и поспешно.

Однажды утром, около девяти часов, русские солдаты внезапно перекрыли несколько главных улиц Катовице. В Катовице, как и по всей Польше, ощущалась нехватка мужчин: мужское население трудоспособного возраста исчезло, заключенное в тюрьмы в Германии и России, рассеянное по партизанским отрядам, убитое в боях, при бомбардировках, в репрессиях, в лагерях, в гетто. Польша была страной в трауре, страной стариков и вдов. В девять утра на улицах были только женщины: домохозяйки с сумками или тележками, ищущие еду и уголь в магазинах и на рынках. Русские выстроили их в четыре ряда с сумками и всем необходимым, отвели на вокзал и отправили в Гляйвиц.

В то же время — то есть за пять или шесть дней до моего прибытия с греком — они окружили лагерь в Богучице, крича, как каннибалы, и стреляя в воздух, чтобы запугать любого, кто попытается бежать. Они без церемоний заставили замолчать своих мирных коллег из Комендантура, которые робко пытались вмешаться, вошли в лагерь с наведенными пулеметами и выгнали всех из бараков.

В центральной части лагеря развернулась своего рода карикатурная версия немецкого отбора. Гораздо менее кровавая, поскольку подразумевала работу, а не смерть; с другой стороны, импровизированная и гораздо более хаотичная.

Пока одни солдаты обходили казармы, чтобы выследить непокорных, и преследовали их в безумной гонке, словно в большой игре в прятки, другие стояли на пороге и по очереди осматривали мужчин и женщин, которых постепенно представляли охотники или которые являлись сами. Решение о том, болен ли или здоров , выносилось коллегиально, одобренно, не без шумных споров в спорных случаях. Больных отправляли обратно в казармы, а здоровых выстраивали перед оградой.

Чезаре был одним из первых, кто понял ситуацию («уловил суть», как он сам сказал), и, проявив завидную проницательность, едва не скрылся: он спрятался в сарае, месте, о котором никто не подумал, и оставался там до окончания охоты, тихо и неподвижно под бревнами, сгребая кучу дров на себя. А потом какой-то идиот, в поисках укрытия, бросился туда вместе с преследующим его русским. Чезаре выловили и объявили здоровым, исключительно из мести, потому что он вылез из поленницы, выглядя как Христос на кресте, или, скорее, как слабоумный калека, которого бы пожалел хоть камень: он дрожал, у него шла пена изо рта, он ходил криво, волочил одну ногу, глаза его были косоглазыми и безумными. И все же его добавили в список здоровых; Спустя несколько секунд, резко изменив тактику, он попытался бежать и вернуться в лагерь через дыру в заборе. Но его поймали, он получил пощёчину и пинок по голеням и смирился с поражением.

Русские отправили их пешком в Гляйвиц, более чем на тридцать километров; там их как могли разместили в стойлах и сеновалах и заставили жить как собака. Еды было мало, шестнадцать часов в день приходилось работать киркой и лопатой, в любую погоду, русский постоянно стоял с направленным пулеметом: мужчины в окопе, а женщины (и лагерные, и польские женщины, найденные на улицах) чистили картошку, готовили еду и убирали.

Было тяжело; но в Чезаре унижение обжигало сильнее, чем труд и голод. Попасть в такую ловушку, как мальчишку, тому, у кого был прилавок у Порта-Портезе! Весь Трастевере посмеялся бы над ним. Ему нужно было реабилитироваться.

Он работал три дня: на четвёртый обменял свой хлеб на две сигары. Одну съел, другую размочил в воде и держал под мышкой всю ночь. На следующий день он был готов заявить о болезни: у него было всё необходимое, очень высокая температура, ужасные боли в животе, головокружение, рвота. Его уложили в постель, он оставался там, пока яд не выветрился, затем ночью легко скрылся и постепенно, со спокойной совестью, вернулся в Богучице. Я нашла способ устроить его в своей комнате, и мы больше не расставались до самого пути домой.

• • •

«Ну вот опять», — сказал Чезаре, надевая брюки с мрачным лицом, когда через несколько дней после его возвращения ночная тишина лагеря была резко нарушена. Начался хаос, взрыв. Русские солдаты бегали по коридорам, стуча прикладами пулеметов в двери комнат, выкрикивая взволнованные и непонятные приказы; вскоре прибыл генеральный штаб: Марья с растрепанными волосами, Егоров и Дансенко полураздетые, за ними следовал бухгалтер Рови, ошеломленный и сонный, но в полной форме. Нам нужно было немедленно встать и одеться. Зачем? Вернулись ли немцы? Перемещают ли нас? Никто ничего не знал.

Нам наконец удалось захватить Марию. Нет, немцы не прорвали фронт, но ситуация была не менее серьёзной. Инспекция : тем же утром из Москвы прибыл генерал для инспекции лагеря. Всё командование было охвачено паникой и отчаянием, словно настал день расплаты.

Переводчик Рови скакал из комнаты в комнату, выкрикивая приказы и контрприказы. Появились метлы, тряпки, ведра; все были мобилизованы: мыть окна, убирать кучи мусора, подметать полы, полировать дверные ручки, вычищать паутину. Все принялись за работу, зевая и ругаясь. Прошло два, три, четыре часа.

На рассвете мы услышали разговоры об уборной : лагерный туалет действительно представлял собой неприятную проблему.

Это было кирпичное здание, расположенное прямо посреди лагеря, бросающееся в глаза, его невозможно было спрятать или замаскировать. В течение нескольких месяцев никто не занимался его уборкой или поддержанием в порядке: внутри пол был залит слоем застоявшейся грязи толщиной в дюйм, так что нам приходилось класть на него большие камни и кирпичи, и чтобы войти, нужно было перепрыгивать с одного на другой, балансируя на грани падения. Из дверей и трещин в стенах наружу вытекали сточные воды, пересекали лагерь в виде зловонного ручейка и исчезали вниз по склону среди полей.

Капитан Егоров, обливавшийся потом и совершенно потерявший самообладание, выбрал команду из десяти человек и отправил их в это место с метлами и ведрами хлора, поручив им навести порядок. Но это было... Ребенку было ясно, что десяти мужчинам, даже если бы их обеспечили надлежащим оборудованием, а не только метлами, потребовалась бы как минимум неделя; а что касается хлора, то всех благовоний Аравии было бы недостаточно, чтобы обеззаразить это место.

Столкновение двух необходимых условий часто приводит к неразумным решениям, когда было бы разумнее позволить дилемме разрешиться самой собой. Час спустя (и весь лагерь гудел, как потревоженный улей) бригаду вызвали обратно, и все двенадцать территориальных солдат из командования прибыли с деревом, гвоздями, молотками и рулонами колючей проволоки. В мгновение ока все двери и окна этого скандального туалета были заперты, забаррикадированы досками из пихты толщиной три дюйма, а все стены, до самой крыши, были покрыты неразрывным узлом колючей проволоки. Приличия были в безопасности: даже самый прилежный инспектор физически не смог бы ступить туда.

Наступил полдень, наступил вечер, и от генерала не осталось и следа. На следующее утро об этом говорили чуть меньше; на третий день об этом вообще никто не говорил, русские из комендантуры вернулись к своей привычной и благожелательной небрежности и халатности, с задней двери туалета сняли две доски, и всё вернулось в порядок.

Однако несколько недель спустя приехал инспектор; он приехал проверить работу лагеря, а точнее, кухонь, и это был не генерал, а капитан, носивший нарукавную повязку с инициалами НКВД, с его несколько зловещей репутацией. Он приехал, и, должно быть, ему особенно понравились его обязанности, или девушки из комендантуры, или атмосфера Верхней Силезии, или окрестности с итальянскими поварами: потому что он не уехал и оставался, чтобы инспектировать кухню каждый день до июня, когда мы уехали, очевидно, не занимаясь никакой другой полезной деятельностью.

Кухня, которой руководил варварский повар из Бергамо и неопределенное количество толстых, блестящего добровольца-помощника, располагалась прямо внутри ограждения и представляла собой сарай, почти полностью заполненный двумя большими котлами, которые стояли на бетонной печи. Вход осуществлялся по двум ступенькам, двери не было.

Инспектор провел свою первую проверку с большим достоинством и серьезностью. Он делал заметки в блокноте. Это был очень высокий и худощавый еврей лет тридцати, с красивым, аскетичным лицом, как у Дон Кихота. Но на второй день он обнаружил неизвестно где мотоцикл и был поражен такой пылкой любовью, что с тех пор их никогда не видели порознь.

Церемония инспекции превратилась в публичное зрелище, на котором неизменно присутствовало множество буржуазных жителей Катовице. Инспектор прибыл около одиннадцати, словно вихрь; он резко затормозил с ужасным визгом и, развернувшись на переднем колесе, проскользнул задним колесом по четверти круга. Не останавливаясь, он двинулся к кухне, опустив голову, как атакующий бык; с пугающими толчками поднялся по двум ступенькам; сделал два быстрых восьмерки вокруг кастрюль, из выхлопной трубы валил громкий шум; слетел обратно вниз по лестнице, с лучезарной улыбкой отдал воинское приветствие публике, наклонился над рулем и исчез в облаке шума и сине-зеленого дыма.

Игра шла гладко несколько недель; затем, однажды, ни мотоцикла, ни капитана не было видно. Последний лежал в больнице со сломанной ногой; первый — в заботливых руках группы итальянских энтузиастов. Но вскоре они снова появились в строю: капитан сделал полку, похожую на раму, и там он положил ногу в гипсе в горизонтальное положение. Благородная бледность его лица сменилась восторженным счастьем; в этом положении он с почти не меньшей яростью возобновил свои ежедневные осмотры.

Только когда наступил апрель, растаял последний снег, и мягкое солнце высушило польскую грязь, мы начали чувствовать себя по-настоящему свободными. Чезаре уже побывал в разных городах и настоял на том, чтобы я присоединился к нему в его экспедициях: я наконец решил преодолеть свою инертность, и мы вместе отправились в путь в прекрасный день в начале апреля.

По просьбе Чезаре, которого интересовал эксперимент, мы не стали выходить через дыру в заборе. Я вышел первым, через главные ворота; часовой спросил мое имя, затем попросил предъявить пропуск, и я показал его. Он проверил: имя совпало. Я обошел угол и передал Чезаре прямоугольник бумаги через... Колючая проволока. Часовой спросил Чезаре, как его зовут; Чезаре ответил: «Примо Леви». Он попросил разрешение; имя снова совпало, и Чезаре ушел, соблюдая все законные правила. Не то чтобы Чезаре было важно действовать законно, но ему нравились изысканность, виртуозность, обман соседа без причинения ему страданий.

Мы въехали в Катовице, жизнерадостные, как школьники на каникулах, но на каждом шагу наше беззаботное настроение сталкивалось с тем, что мы видели. На каждом шагу мы натыкались на следы огромной трагедии, которая коснулась нас и чудесным образом уберегла. На каждом перекрестке — немые и спешащие могилы советских солдат, погибших в бою, без крестов, но увенчанные красной звездой. Бесконечное военное кладбище в городском парке, кресты и звезды перемешаны, почти все с одной и той же датой: датой битвы за улицы или, возможно, последней немецкой резни. Посреди главной улицы три-четыре немецких танка, по-видимому, неповрежденные, были превращены в трофеи и памятники. Идеализированное орудие на одном из них вело к огромной дыре на середине дома напротив: чудовище погибло в процессе разрушения. Повсюду руины, бетонные остовы, почерневшие деревянные балки, люди в лохмотьях, с диким и голодным видом. На важных перекрестках русские установили уличные знаки, что странным образом контрастировало с блеском и тщательной выверенностью аналогичных немецких знаков, которые мы видели раньше, и американских, которые мы увидели позже: грубые, необработанные деревянные доски, названия нацарапаны от руки смолой неровными кириллическими буквами. Гляйвиц, Краков, Ченстохова; или, скорее, поскольку название было слишком длинным, «Ченстохова» на одной доске и «ова» на меньшей, прибитой снизу.

И всё же город ожил после кошмарных лет нацистской оккупации и стремительного прохождения фронта. Многие магазины и кафе были открыты; даже свободный рынок процветал; трамваи работали, угольные шахты, школа, кинотеатры тоже. В тот первый день, поскольку у нас двоих не было ни цента, мы довольствовались разведывательной прогулкой. После нескольких часов ходьбы по свежему воздуху наш хронический голод обострился. «Пойдем со мной», — сказал Чезаре. «Мы позавтракаем».

Он проводил меня на рынок, в зону, где находились фруктовые прилавки. Под злобным взглядом продавца фруктов на первом прилавке он взял одну-единственную, очень большую клубнику, медленно, с видом знатока, разжевал ее, а затем покачал головой. « Ny é ddobre », — строго сказал он. («Это по-польски, — объяснил он. — Это значит, что они никуда не годятся»). Он перешел к следующему прилавку и повторил сцену; и так далее до самого последнего. «Ну? Чего вы ждете?» — сказал он мне тогда с циничной гордостью. «Если вы голодны, просто поступайте как я».

Конечно, мы решили обосноваться не на выращивании клубники: Чезаре понял, что настало время всерьез заняться торговлей.

Он объяснил свои чувства так: он был моим другом и ничего не просил. Если бы я захотел, я мог бы пойти с ним на рынок, может быть, даже помочь ему и научиться ремеслу, но для него было крайне важно найти настоящего партнера, у которого был бы начальный капитал и определенный опыт. По правде говоря, он уже нашел такого человека, Джакомантонио, своего старого знакомого из Сан-Лоренцо, с лицом заключенного. Форма партнерства была очень проста: Джакомантонио покупал, он продавал, а выручку они делили поровну.

Что покупать? Всё, — ответил он, — что попадётся под руку. Чезаре, хотя ему едва исполнилось двадцать, обладал удивительным образованием в сфере торговли товарами, сравнимым с образованием грека. Но, помимо поверхностных аналогий, я вскоре понял, что между ним и греком — пропасть. Чезаре всегда был полон человеческого тепла, во все часы своей жизни, а не только вне рабочего времени, как Мордо Наум. Для Чезаре «работа» была порой неприятной необходимостью, порой забавной возможностью для встреч, а не холодной одержимостью или люциферовским самоутверждением. Один был свободен, другой — рабом самого себя; один скуп и рассудителен, другой — щедр и изобретателен. Грек был одиноким волком, вечно воюющим со всеми, стареющим раньше времени, запертым в кругу своих мрачных амбиций. Чезаре был дитя солнца, другом всего мира. Он не знал ненависти или презрения, он был многогранен, как небо: радостный, хитрый и наивный, безрассудный и осторожный, крайне невежественный, крайне невинный и крайне цивилизованный.

Я не хотел вступать в соглашение с Джакомантонио. Но я с готовностью принял приглашение Чезаре время от времени ходить с ним на рынок в качестве подмастерья, переводчика и носильщика. Я согласился не только из дружбы и чтобы избежать скуки лагеря, но прежде всего потому, что наблюдать за начинаниями Чезаре, даже самыми скромными и незначительными, было уникальным опытом, ярким и захватывающим зрелищем, которое примирило меня с миром и возродило радость жизни, которую погасил Освенцим.

Добродетель, подобная добродетели Чезаре, хороша сама по себе, в абсолютном смысле; она дарует человеку благородство, искупает многие возможные недостатки, спасает его душу. Но в равной степени, и на более практическом уровне, она представляет собой ценный запас для того, кто намеревается заниматься торговлей на площадях; в самом деле, никто не оставался равнодушным к обаянию Чезаре, ни русские из командования, ни его многочисленные товарищи по лагерю, ни жители Катовице, посещавшие рынок. Теперь же совершенно ясно, что по суровым законам торговли то, что выгодно продавцу, является недостатком для покупателя, и наоборот.

Апрель подходил к концу, солнце уже палило нещадно, когда Чезаре пришел за мной после закрытия клиники. Его коварный сообщник провернул ряд блестящих афер: всего за пятьдесят злотых он купил непишущую шариковую ручку, секундомер и шерстяную рубашку в довольно хорошем состоянии. Этот Джакомантонио, с его острым чутьем на скупщиков краденого, придумал отличную идею: дежурить на станции в Катовице, ожидая русские конвои, возвращающиеся из Германии. Эти солдаты, уже демобилизованные и направлявшиеся домой, были самыми беззаботными клиентами, каких только можно себе представить. Они были радостными, добродушными, полными добычи, не знали местных цен и нуждались в деньгах.

Кроме того, стоило провести несколько часов на вокзале вне каких-либо утилитарных целей, просто чтобы увидеть необыкновенное зрелище возвращения Красной Армии домой: зрелище одновременно столь же торжественное и хоровое, как библейское переселение, и столь же бродячее и красочное, как цирковое шествие. В Катовице останавливались длинные колонны товарных вагонов, использовавшихся в качестве воинских эшелонов: они были оборудованы для многомесячных поездок, возможно, даже до Тихого океана, и в них случайным образом размещались тысячи солдат и гражданских лиц, мужчин и женщин, бывших военнопленных, немцев, ныне находящихся в плену, а также грузы, мебель, животные, демонтированные промышленные объекты. Запасы провизии, военное снаряжение, хлам. Это были передвижные деревни: в некоторых вагонах, судя по всему, находилось ядро семьи, одна или две двуспальные кровати, зеркальный шкаф, плита, радио, стулья и столы. Между вагонами висели самодельные электрические провода, идущие от первого вагона, в котором находился генератор; они использовались для освещения, а также для сушки белья (которое покрывалось сажей). Когда утром открывались раздвижные двери, на фоне этих домашних интерьеров появлялись полураздетые мужчины и женщины с широкими сонными лицами: они растерянно оглядывались, не понимая, в какой части мира находятся, затем выходили умыться в холодной воде из гидрантов и предлагали табак и страницы « Правды» для скручивания сигарет.

Итак, я отправился на рынок с Чезаре, который предложил перепродать (возможно, самим русским) три описанных выше предмета. К тому времени рынок утратил свой первобытный характер ярмарки человеческих страданий. Нормирование было отменено, или, скорее, вышло из употребления; из богатых окрестных деревень прибывали крестьянские телеги с центнерами сала и сыра, яйцами, курами, сахаром, фруктами, маслом: сад искушений, жестокий вызов нашему навязчивому голоду и нехватке денег, властный призыв что-нибудь купить.

Чезаре тут же продал перо за двадцать злотых, без торга. Переводчик ему не был нужен; он говорил только по-итальянски, вернее, по-римски, или, скорее, на диалекте римского гетто, приправленном искаженными еврейскими словами. Конечно, у него не было другого выбора, поскольку он не знал других языков: но, сам того не зная, это незнание сыграло ему на руку. Чезаре, говоря спортивными терминами, «играл на своем поле». Его клиенты же, напрягая слух, пытаясь расшифровать его непонятную речь и незнакомые жесты, отвлекались от необходимой концентрации; если они делали встречные предложения, Чезаре их не понимал или упорно делал вид, что не понимает.

Искусство шарлатанства не так распространено, как я думал; польская публика, похоже, не знала о нём и была им очарована. Чезаре, кроме того, был первоклассным мимом: он размахивал рубашкой на солнце, крепко держа её за воротник (под воротником была дыра, но он держал её как раз в нужном положении). место, где была дыра), и провозглашал его хвалу с бурным красноречием, добавляя новые и бессмысленные дополнения и отступления, называя того или иного из слушателей непристойным прозвищем, которое он придумал на ходу.

Он резко прервал разговор (инстинктивно понимая ораторскую ценность пауз), ласково поцеловал рубашку, а затем решительным, но эмоциональным голосом, словно расставание с ней причинило бы ему боль, и он мог сделать это только из любви к ближнему, сказал: «Ты, толстяк, сколько ты мне дашь за эту кошечку ?»

Толстяк был в замешательстве. Он с тоской смотрел на кошюлетту , и краем глаза оглядывался по сторонам, то надеясь, то опасаясь, что кто-то другой сделает первое предложение. Затем он нерешительно подошел, неуверенно протянул руку и пробормотал что-то вроде « Пингиши ». Чезаре прижал рубашку к груди, словно увидел змею. «Что он сказал, этот парень?» — спросил он меня, как будто подозревая, что получил смертельное оскорбление; но это был риторический вопрос, поскольку он узнал (или догадался) польские цифры быстрее меня.

«Ты сумасшедший», — безапелляционно заявил он, указывая указательным пальцем на висок и вращая его, как дрель. Публика разразилась ревом и смехом, явно болея за этого фантастического иностранца, приехавшего с края земли, чтобы творить чудеса на их площадях. Толстяк стоял, разинув рот, раскачиваясь, как медведь, с ноги на ногу. « Du ferík », — безжалостно повторил Чезаре (он хотел сказать « verrückt »); затем, чтобы уточнить, добавил: « Du meshugge ». Разразился ураган дикого смеха: все это поняли. Еврейское слово meshugge , сохранившееся в идише, повсеместно понятно во всей Центральной и Восточной Европе: оно означает «сумасшедший», но содержит в себе вторичное значение тщеславного, меланхоличного, глупого, лунного безумия.

Толстяк почесал затылок и, смущенный, подтянул штаны. « Сто », — сказал он, ища покоя. «Сто злотых , сто злотых».

Предложение было интересным. Чезаре, несколько смирившись, повернулся к толстяку как к человеку, убедительным тоном, словно пытаясь убедить его в невольной, но грубой ошибке. Он долго говорил, от всего сердца, с теплотой и фамильярностью, спрашивая: «Видишь? Понимаешь? Не согласен?»

« Сто злотыч », — упрямо повторил мужчина.

«Этот парень из Капурцио!» — сказал мне Чезаре. Затем, словно внезапно устав, и в последней попытке договориться, он положил руку на плечо мужчины и по-матерински сказал: «Слушай. Слушай, друг. Ты меня плохо понял. Давай сделаем так, давай договоримся. Ты дашь мне так много» — и он провел пальцем по животу, — «ты дашь мне sto pingisciu , а я положу это тебе на спину. Хорошо?»

Толстяк фыркнул и покачал головой, опустив глаза; но проницательный взгляд Чезаре уловил признак капитуляции — незаметное движение руки к заднему карману брюк.

«Ну же! Выплюнь эти пиньонцы !» — настаивал Чезаре, отбивая их утюгом, пока тот был горяч. Пиньонцы ( польское слово, которое было трудно написать, но звучание которого было таким странно знакомым, очаровало и Чезаре, и меня) наконец-то были выплюнуты, и рубашка была отдана; но Чезаре энергично оторвал меня от моего восторженного восхищения.

«Эй, друг. Давай убираться; иначе он узнает про дыру». Поэтому, опасаясь, что клиент преждевременно заметит дыру, мы ушли (точнее, попрощались), отказавшись от непродаваемого секундомера. Мы с достоинством дошли до ближайшего угла, затем незаметно удалились, так быстро, как только могли нести нас ноги, и вернулись в лагерь по переулкам.

OceanofPDF.com


День Победы

Жизнь в лагере в Богучице, в клинике и на рынке, примитивные человеческие отношения с русскими, поляками и другими, быстрая смена голода и сытости, надежд на возвращение и разочарований, ожиданий и неопределенности, регламентации и импровизации — словно бледная форма военной жизни во временной, чужой обстановке — вызывала во мне беспокойство, тоску по дому и, главным образом, скуку. С другой стороны, это соответствовало привычкам, характеру и стремлениям Чезаре.

В Богучице он заметно процветал день за днем, подобно дереву, в котором поднимается весенний сок. Теперь у него было прочное место на рынке и верная клиентура, которую он создал из ничего: Бородатая Леди, Кожа и Кости, Деревенщина, по меньшей мере три Большие Задницы, Туристический Заказ, Франкештейн, девушка, похожая на Юнону, которую он называл Леди Судебная Зал, и многие другие. В лагере он пользовался неоспоримым престижем: он поссорился с Джакомантонио, но многие другие давали ему товары на продажу без контракта, из чистого доверия, поэтому у него всегда были деньги.

Однажды вечером он исчез: не появился в лагере ни к ужину, ни в комнате, чтобы не ложиться спать. Естественно, мы ничего не сообщили Рови, не говоря уже о русских, чтобы не создавать проблем; однако, когда его отсутствие затянулось на три дня и три ночи, даже я, по натуре не очень тревожный человек, и тем более не тревожился по поводу Чезаре, начал испытывать легкое беспокойство.

Чезаре вернулся на рассвете четвёртого дня, избитый и угрюмый, словно кот, возвращающийся после ведьминской поездки по крышам. Под глазами у него были тени, но в глубине вспыхивал гордый свет. «Оставьте меня в покое», — сказал он, как только вошёл, хотя никто ничего у него не спрашивал, и большинство всё ещё храпело. Он рухнул на свою койку, демонстрируя крайнюю усталость; но через несколько минут, не в силах противостоять давлению великой новости, которая терзала его изнутри, он подошёл ко мне, хотя я едва проснулся. Хриплым и мрачным, словно он три ночи танцевал с ведьмами, он сказал: «Мы на месте. Всё готово. Я нашёл себе пагнинку , девушку».

Мне эта новость не показалась особенно захватывающей. Он, конечно, не был первым: уже несколько других итальянцев, особенно среди солдат, нашли себе девушку в этом городе. Пагнинка — польское слово, обозначающее паниенку , — является точным эквивалентом слова сеньорина ( signorina) , и звучит оно тоже искаженно. 4

Это не представляло собой большой сложности, поскольку мужчин в Польше было мало, и многие итальянцы «остепенились», движимые не только национальным мифом об итальянском любовнике, но и более глубокой и серьезной потребностью, ностальгией по дому и привязанности. В результате в некоторых случаях умерший или отдалившийся супруг был заменен не только в сердце и постели женщины, но и во всех его обязанностях, и можно было видеть, как итальянцы спускаются в угольные шахты с поляками, чтобы забрать «домой» конверт с зарплатой, или работают за прилавком в магазине, а по воскресеньям странные семьи чинно прогуливались по крепостным стенам, итальянец под руку с поляком, держа за руку слишком красивого ребенка.

Но, объяснил Чезаре, его случай был другим (все они всегда разные, подумала я, зевая). Его жена была красивой, незамужней, утонченной, чистоплотной, влюбленной в него и, следовательно, экономной. Она также была опытной; ее единственным недостатком было то, что она говорила по-польски. Поэтому, если я была его подругой, я должна была ему помочь.

Я мало чем мог помочь, устало объяснил я. Во-первых, я знал не больше тридцати слов по-польски; во-вторых, я совершенно не понимал сентиментальных выражений, которые ему были нужны; во-вторых, Во-третьих, у меня не было подходящего настроения, чтобы идти с ним. Но Чезаре не уступал; может быть, девушка понимала немецкий. У него был очень четкий план; поэтому я не хотела бы оказать ему услугу и не быть обструкционисткой, а объяснить ему, как это сказать по-немецки, и то, и это еще.

Чезаре переоценил мои языковые знания. То, что он хотел узнать, не преподается ни на одном курсе немецкого языка, тем более мне не довелось узнать это в Освенциме; кроме того, это были тонкие и своеобразные вопросы, заставляющие меня подозревать, что подобных вещей не существует ни в одном языке, кроме итальянского и французского.

Я высказал свои сомнения, но Чезаре посмотрел на меня с раздражением. Было ясно, что я ему вредлю: всё дело было в зависти. Он снова надел туфли и ушёл, бормоча проклятия. Вернувшись после полудня, он бросил передо мной карманный итало-немецкий словарь, купленный на рынке за двадцать злотых. «В нём есть всё», — сказал он с видом человека, не желающего дальнейших обсуждений или придирок. К сожалению, в нём не было всего: в нём отсутствовало даже самое необходимое, то, что таинственная условность вычеркивает из мира печатной бумаги — пустая трата денег. Чезаре снова ушёл, разочарованный культурой, дружбой и самой печатной бумагой.

С тех пор он лишь изредка появлялся в лагере: девушка щедро обеспечивала его всем необходимым. В конце апреля он исчез на целую неделю. Это был не обычный конец апреля: это был памятный конец 1945 года.

К сожалению, мы не могли понять польские газеты, но размер шрифта заголовков, увеличивавшийся с каждым днем, имена, которые можно было прочитать, сам воздух, которым мы дышали на улицах, и газета «Командование» давали нам понять, что победа близка. Мы читали: «Вена», «Кобленц», «Рейн»; затем «Болонья», затем, с волнением, полным эмоций, «Турин» и «Милан». Наконец, «Муссолини» крупными печатными буквами, за которым следовало пугающее и неразборчивое причастие прошедшего времени; и наконец, красными чернилами, на половине страницы, заключительное объявление, загадочное и ликующее: « Берлин Упадль! »

30 апреля меня, Леонардо и еще нескольких человек, имевших пропуска, вызвал капитан Егоров с удивительно хитрым и смущенным видом. С незнакомым выражением лица он через переводчика сообщил нам, что мы должны будем вернуть пропуск ; на следующий день нам выдадут новый. Естественно, мы ему не поверили, но всё равно должны были сдать бумагу. Приказ показался абсурдным и несколько репрессивным, усилил наше беспокойство и ожидание, но на следующий день мы поняли причину.

На следующий день, 1 мая, состоялось важное польское событие; 8 мая война закончилась. Весть, как и ожидалось, обрушилась как ураган: восемь дней лагерь, комендантура, Богучице, Катовице, вся Польша и вся Красная Армия пустились в приступ безудержного возбуждения. Советский Союз — гигантская страна, и в его сердце таятся гигантские бури, среди которых гомеровская способность к радости и безудержности, первобытная жизненная сила, чистый языческий талант к демонстрациям, обрядам, хоровому веселью.

Через несколько часов атмосфера накалилась до предела. Повсюду были русские, появлявшиеся, словно муравьи из муравейника: все обнимались, как будто знали друг друга, пели, кричали; хотя многие неуверенно держались на ногах, они танцевали вместе и обрушивали свои объятия на всех, кого встречали на улице. Они стреляли в воздух, а иногда и не в воздух: молодого солдата, еще безбородого, парашютиста , доставили в лазарет с мушкетным ранением в живот и спину. Чудесным образом, это не повредило жизненно важные органы. Ребенок-солдат пролежал в постели три дня, спокойно принимая лекарства, и смотрел на нас глазами, пустыми, как море; Затем, однажды вечером, когда по улице проходила группа ликующих солдат, он выскочил из-под одеяла, полностью одетый в форму и ботинки, и, подобно хорошему парашютисту, на глазах у всех остальных пациентов спрыгнул на улицу из окна второго этажа.

И без того шаткие остатки военной дисциплины исчезли. Вечером 1 мая перед воротами лагеря часовой, пьяный, лежал на земле, храпел, с автоматом на плече; потом его больше не видели. Бесполезно было просить комендантуру о чем-либо срочно необходимом: ответственного лица там не было, или оно лежало в постели, отсыпаясь от похмелья, или было занято таинственными лихорадочными приготовлениями в школьном спортзале. Хорошо, что кухня и лазарет были в руках итальянцев.

Вскоре мы узнали, какие именно приготовления они проводили. Русские организовывали грандиозное торжество по случаю окончания войны: театрализованное представление с хором, танцами и декламациями, которое они предлагали нам, гостям лагеря. Нам, итальянцам: потому что тем временем, вслед за сложным перемещением представителей других национальностей, мы оставались в Богучице подавляющим большинством, фактически, почти в одиночестве, с небольшим количеством французов и греков.

Чезаре вернулся в один из тех бурных дней. Он был в худшем состоянии, чем в первый раз: весь в грязи, оборванный, подавленный и страдающий от ужасной ломоты в шее. Он нес бутылку водки, новую и полную, и первым делом ему нужно было найти другую, пустую бутылку; затем, мрачный и подавленный, он смастерил хитроумную воронку из куска картона, вылил водку, разбил бутылки на мелкие кусочки, собрал осколки в пакет и в строжайшей тайне отправился закопать их в яму в глубине лагеря.

Произошло нечто ужасное. Однажды вечером, возвращаясь с рынка в дом девушки, он обнаружил там русского: в прихожей он увидел военный мундир с поясом и кобурой, а также бутылку. Он взял бутылку, приняв её за частичный ущерб, и благоразумно ушёл; но русский, по-видимому, пришёл за ним, возможно, из-за бутылки, а может быть, из-за запоздалой ревности.

Здесь его рассказ стал более туманным и менее убедительным. Он тщетно пытался бежать и убедился, что вся Красная Армия идёт по его следу. Он оказался в парке развлечений, но и там погоня продолжалась всю ночь. Последние часы он провёл в ловушке под танцполом, пока вся Польша танцевала у него над головой; но он не оставил бутылку, потому что она представляла собой всё, что осталось ему от недели любви. Из благоразумия он уничтожил оригинальную бутылку и настоял на том, чтобы мы, его друзья, немедленно выпили её содержимое. Пить было меланхолично и молчаливо.

мая : день ликования для русских, недоверчивого ожидания для поляков, а для нас – радость, пронизанная тоской по дому. С этого дня, по сути, наши дома перестали быть под запретом, фронт войны – нет. Нас больше ничего не разделяло, никаких конкретных препятствий, только бумаги и офисы; мы чувствовали, что теперь обязаны вернуться домой, и каждый час, проведенный в изгнании, давил на нас, как свинец; полное отсутствие новостей из Италии давило на нас еще сильнее. Тем не менее, мы все вместе поехали посмотреть русское представление, и это было хорошо.

Театральная постановка была импровизирована в школьном спортзале; по сути, импровизировано было всё: актёры, кресла, хор, программа, освещение, занавес. Особенно импровизированным был фрак, который носил ведущий, сам капитан Егоров.

Егоров появился на сцене совершенно пьяным, в огромных брюках, пояс которых доходил до подмышек, а полы касались пола. Он был охвачен безутешной алкогольной печалью и мрачным голосом, между глубокими рыданиями и вспышками слез, объявлял различные комические или патриотические номера из программы. Его равновесие было сомнительным: в решающие моменты он цеплялся за микрофон, и тогда шум публики внезапно затихал, как акробат, прыгающий с трапеции в пустоту.

На сцену вышли все: вся комендантура. Марья, как руководитель хора, который, как и все русские хоры, был превосходен, исполнила «Мою Москву» с удивительным драйвом и гармонией, с нескрываемым добродушием. Галина появилась одна, в черкесском костюме и сапогах, исполнив головокружительный танец, в котором она продемонстрировала фантастические и неожиданные спортивные данные: ее оглушил поток аплодисментов, и она эмоционально поблагодарила публику бесчисленными поклонами в стиле XVIII века, ее лицо было красным, как помидор, а глаза блестели от слез. Доктор Дансенко и усатый монгол составили не менее прекрасный дуэт, который, несмотря на то, что был полон водки, исполнил один из тех дьявольских русских танцев, в которых танцоры подпрыгивают в воздух, приседают, пинают ногами и кружатся на пятках, как волчок.

Затем последовала необычная пародия на Бродягу Чаплина, которую изобразила одна из энергичных девушек из Комендантуры, с пышной грудью и ягодицами, но скрупулезно верная прототипу: в котелке, с усами, в старых туфлях и с тростью. И наконец, под печальное объявление Егорова и бурные аплодисменты русских, на сцену вышла Ванка Встанка.

Кто такой Ванка Встанка, я точно сказать не могу: возможно, это популярный русский стереотипный персонаж. В данном случае это был пастух, робкий влюбленный простак, который хочет признаться в любви своей возлюбленной, но не решается. Возлюбленной была великанша Василисса, черноволосая мускулистая валькирия, отвечающая за столовую, способная одним движением руки сбить с ног недисциплинированного посетителя или назойливого жениха (и не один итальянец имел тому доказательства). Но кто бы узнал её на сцене? Она была преображена своей ролью; седовласый Ванка Встанка (в действительности один из старых лейтенантов), с лицом, нанесённым розовой и белой пудрой, издалека, в придворной манере Аркадии, двадцать раз пел мелодичные строфы, к сожалению, непонятные нам, протягивая дрожащие, молящие руки своей возлюбленной, которые она отвергала с улыбкой, но решительной любезностью, напевая вежливо насмешливые ответы. Но постепенно расстояние сокращалось, а шум аплодисментов пропорционально усиливался; после многочисленных стычек два пастуха обменялись скромными поцелуями в щеку и завершили выступление энергичным, чувственным трением друг о друга спина к спине, к неудержимому восторгу публики.

Мы вышли из театра слегка ошеломлённые, но почти тронутые. Спектакль удовлетворил нас внутренне. Он был импровизирован за несколько дней, и это было очевидно; это было домашнее представление, без претензий, простое, часто детское. И всё же оно предполагало нечто, что не было импровизацией, а было древним и сильным: юношескую, врождённую, сильную способность к радости и самовыражению, любящую и дружескую близость со сценой и со зрителями, далёкую от пустой показухи и интеллектуальной абстракции, от условностей и ленивого подражания образцам. Таким образом, в своей ограниченной форме это был тёплый, яркий спектакль, не вульгарный, не обыденный, полный свободы и самоутверждения.

На следующий день всё вернулось на круги своя, и русские, за исключением едва заметных теней вокруг глаз, обрели свои обычные лица. Я встретил Марью в лазарете и сказал ей, что прекрасно провёл время и что все мы, итальянцы, очень восхищались театральным талантом её и её коллег: что было чистой правдой. Марья была, по привычке и по натуре, не очень методичной, но очень конкретной женщиной, прочно укоренившейся в осязаемых рамках часов и домашних стен, другом мужчин в человеческом обличье и враждебно настроенной к дыму. теорий. Но сколько человеческих умов способны противостоять медленной, яростной, непрекращающейся, незаметно проникающей силе риторики?

Она ответила с назидательной серьезностью. Она торжественно поблагодарила меня за похвалу и заверила, что поделится ею с остальными членами командования. Затем она весьма высокомерно сообщила мне, что танцы и пение, как и театральное искусство, преподаются в школах Советского Союза; что долг хорошего гражданина — стремиться развивать все свои способности или природные таланты; что театр — один из самых ценных инструментов коллективного воспитания; и другие педагогические банальности, которые показались мне абсурдными и слегка раздражающими, все еще полными энергии и комического задора, оставшегося с прошлой ночи.

Впрочем, сама Марья («старая и сумасшедшая», по мнению восемнадцатилетней Галины) словно обладала второй личностью, очень отличающейся от официальной, поскольку накануне вечером, после театра, ее видели напивающейся до беспамятства и танцующей как вакханка до поздней ночи, изматывая бесчисленных партнеров, словно разъяренный всадник, ломающий лошадь за лошадью.

Победу и мир отмечали и другим способом, который почти косвенно дорого мне обошелся. В середине мая состоялся футбольный матч между командой из Катовице и делегацией итальянцев.

По сути, это был матч-реванш: две-три недели назад состоялась первая, не очень серьёзная игра, в которой итальянцы одержали убедительную победу над никому не известной командой польских шахтёров с окраины города.

Но на матч-реванш поляки выставили первоклассную команду; ходили слухи, что некоторых игроков, включая вратаря, специально привезли из Варшавы, в то время как итальянцы, увы, не смогли поступить так же.

Этот вратарь был настоящим кошмаром. Высокий, худощавый, светловолосый мужчина с истощенным лицом, впалой грудью и ленивыми, похожими на движения апачей, движениями. В нем не было ни резкости, ни выразительных сокращений, ни невротической неуверенности профессионала; он стоял в воротах с наглым высокомерием, опираясь на штангу, словно просто наблюдал за игрой, с выражением одновременно возмущения и негодования. И все же, в те редкие моменты, когда мяч попадал в ворота, Мяч, отбитый итальянцами в ворота, оказался на его пути, словно случайно, но без резкого движения. Он вытянул длинную руку, всего одну, которая, казалось, выходила из его тела, как рога улитки, и обладала той же беспозвоночной и липкой текстурой. Действительно, мяч крепко прилип к нему, потеряв всю свою живую силу; он скользнул по его груди, затем вниз по телу и ноге до земли. Другой рукой он даже не пользовался: он демонстративно держал ее в кармане на протяжении всего матча.

Игра проходила на поле на окраине города, довольно далеко от Богучице, и по этому случаю русские разрешили свободный проход всему лагерю. Матч был ожесточенным не только между двумя противоборствующими командами, но и между ними и судьей, потому что судья — почетный гость, занимавший ложу властей, директор соревнований и линейный судья одновременно — был капитаном НКВД, неэффективным инспектором кухонь. Теперь, когда его перелом полностью зажил, он, казалось, следил за игрой с огромным интересом, но не спортивного характера: это был таинственный интерес, возможно, эстетический, возможно, метафизический. Его поведение было раздражающим, даже утомительным, судя по многочисленным экспертам, присутствовавшим среди зрителей; с другой стороны, оно было забавным и достойным комика великой школы.

Он постоянно прерывал игру, наугад, агрессивным шепотом и с садистским предпочтением именно тех моментов, когда дело касалось ворот. Если игроки не обращали на него внимания (а вскоре они перестали обращать, потому что прерывания были слишком частыми), он перелезал через край штрафной своими длинными ногами в сапогах, бросался в гущу событий, свистя, как поезд, и всячески пытался завладеть мячом. Иногда он держал его в руке, с подозрительным видом вращая во все стороны, словно неразорвавшуюся бомбу; иногда, властными жестами, ставил мяч в определенное место на земле, затем, не удовлетворившись результатом, подходил к нему, сдвигал на несколько сантиметров, задумчиво обходил его некоторое время и, наконец, словно убежденный в чем-то неизвестном, давал знак продолжить игру. В других случаях, когда ему удавалось завладеть мячом, он заставлял всех отойти и изо всех сил бил им по воротам; затем он сияюще повернулся. Он приветствовал зрителей, которые яростно кричали, и отдал долгий салют, сложив руки над головой, как победоносный боксер. Однако он был абсолютно беспристрастен.

В таких условиях игра (заслуженно выигранная поляками) затянулась более чем на два часа, до шести вечера, и, вероятно, продолжалась бы до ночи, если бы всё зависело только от капитана, которого совершенно не волновало время, который вёл себя на поле как всемогущий Господь и, казалось, получал безумное и неисчерпаемое удовольствие от своей непонятой функции судьи. Но с закатом небо быстро потемнело, и когда упали первые капли дождя, прозвучал свисток, возвестивший об окончании игры.

Дождь вскоре превратился в ливень: Богучице было далеко, по дороге не было укрытия, и мы вернулись в казармы промокшие насквозь. На следующий день я заболел, болезнью, которая долгое время оставалась загадкой.

Я не мог свободно дышать. Казалось, что в работе моих легких произошла закупорка, резкая, глубокая колющая боль, локализованная где-то выше желудка, но позади, ближе к спине; и это мешало мне вдыхать воздух дальше определенного предела. И этот предел уменьшался день за днем, час за часом; объем воздуха, который мне давали, медленно, постоянно и ужасающе сокращался. На третий день я уже не мог двигаться; на четвертый я лежал на спине на своей койке, неподвижно, с очень коротким и частым дыханием, как у очень горячей сосиски.


4. Американские и британские солдаты союзных армий в Италии говорили « sengorina » вместо « signorina ».

OceanofPDF.com


Мечтатели

Леонардо пытался скрыть это от меня, но он не мог понять, что это за болезнь, и очень волновался. Что именно это было, установить было сложно, поскольку весь его профессиональный арсенал сводился к стетоскопу, а убедить русских поместить меня в гражданскую больницу в Катовице было бы не только трудно, но и нецелесообразно; от доктора Дансенко особой помощи ожидать не стоило.

Так несколько дней я лежал неподвижно, глотая понемногу бульона, потому что при каждом движении и каждом твердом глотке боль яростно возвращалась и перекрывала дыхание. После недели мучительного неподвижного состояния Леонардо, постукивая меня по спине и груди, сумел определить признак: это был сухой плеврит, коварно расположившийся между двумя легкими, у средостения и диафрагмы.

Затем он сделал гораздо больше, чем обычно ожидаешь от врача. Он стал подпольным торговцем и контрабандистом лекарств, доблестно помогая Чезаре, и пешком преодолел десятки километров по городу, переходя с одного адреса на другой, в поисках сульфаниламидов и внутривенного кальция. В плане лекарств ему не очень повезло, потому что препараты были в дефиците и их можно было найти только на черном рынке по ценам, недоступным для нас; но он нашел нечто лучшее. В Катовице он обнаружил таинственного брата, у которого имелся... Не совсем легальный, но хорошо оборудованный офис, аптечка, много денег и свободного времени, и, наконец, человек, который был итальянцем, или почти итальянцем.

По правде говоря, всё, что касалось доктора Готлиба, было окутано густым туманом тайны. Он прекрасно говорил по-итальянски, но так же хорошо владел немецким, польским, венгерским и русским языками. Он был родом из Фиуме, Вены, Загреба и Освенцима. Он побывал в Освенциме, но в каком качестве и в каком состоянии — он никогда не говорил, да и расспросить его было непросто. Нелегко было понять, как он выжил в Освенциме, ведь у него была анкилозированная рука. И ещё труднее было представить, какими тайными путями и с помощью каких невероятных ухищрений ему удалось остаться вместе с братом и столь же загадочным зятем, и за несколько месяцев после выхода из лагеря, вопреки русским и законам, стать богатым человеком и самым уважаемым врачом в Катовице.

Он был удивительно одарённым человеком. Он излучал интеллект и проницательность, подобно тому как радио излучает энергию: с той же тихой и проницательной непрерывностью, без усилий, без пауз, без признаков усталости, сразу во всех направлениях. То, что он был искусным врачом, стало очевидно с первого же контакта. Была ли эта профессиональная компетентность лишь одним аспектом, одной гранью высокого интеллекта, или же это был его инструмент проницательности, его секретное оружие для заведения друзей и врагов, для отмены запретов, для превращения «нет» в «да», я так и не смог установить; это тоже было частью облака, которое окутывало его и двигалось вместе с ним. Это было почти видимое облако, которое затрудняло расшифровку его взгляда и черт лица и заставляло подозревать — под каждым действием, каждой фразой, каждым молчанием — тактику и технику, преследование незаметных целей, непрерывную проницательную работу по исследованию, разработке, интеграции и обладанию.

Однако интеллект доктора Готлиба, полностью сосредоточенного на практических целях, тем не менее, не был бесчеловечным. Уверенность, стремление к победе, вера в себя были настолько велики, что у него оставался большой запас, который он использовал для помощи своему менее обеспеченному соседу, и особенно для помощи нам, тем, кто, как и он, спасся от смертельной ловушки Лагеря, — обстоятельство, к которому он, как оказалось, был на удивление чувствителен.

Готлиб вылечил меня, словно чародей. Сначала он приходил осмотреть меня, затем еще несколько раз, вооружившись флаконами и шприцами, и в последний раз, сказав: «Вставай и ходи». Боль исчезла, дыхание стало свободным; я был очень слаб и голоден, но я поднялся и смог идти.

Тем не менее, около трёх недель я не выходил из комнаты. Бесконечные дни я проводил в постели, с жадностью читая те немногие странные книги, которые попадались мне под руку: учебник английской грамматики на польском языке « Мария Валевска: нежная любовь Наполеона» , учебник элементарной тригонометрии « Рулетка на войне » ( «Rouletabille à la guerre »), « Пленники Каенны» ( «I forzati della Cajenna») и странный роман нацистской пропаганды « Великая репатриация » ( «Die Grosse Heimkehr »), в котором описывалась трагическая судьба галицкой деревни чистокровных немцев, атакованной, разграбленной и, наконец, уничтоженной жестокой Польшей маршала Бека.

Было грустно находиться в четырех стенах, в то время как снаружи воздух был полон весны и победы, а из близлежащего леса ветер приносил бодрящие ароматы мха, молодой травы, грибов; и было унизительно зависеть от своих товарищей даже в самых элементарных вещах: в том, чтобы взять еду из столовой, воду, а в первые дни даже изменить положение в постели.

В общежитии было около двадцати человек, включая Леонардо и Чезаре; но самым крупным и примечательным из них был самый старший, мавр из Вероны. Должно быть, он происходил из рода, неразрывно связанного с землей, поскольку его настоящее имя было Авесани, и он был родом из Авезы, района прачек в Вероне, прославленного Берто Барбарани. Ему было больше семидесяти, и это было заметно: это был крупный, крепкий старик с скелетом динозавра, высокий и прямой в бедрах, все еще сильный, как лошадь, хотя его искривленные суставы затвердели от возраста и труда. Его лысая голова, благородно выпуклая, была окружена у основания макушкой из седых волос; но его изможденное, морщинистое лицо имело желтушный цвет, а глаза, ярко-желтые и вены крови, были впалы под огромные изогнутые брови, как свирепые собаки в глубине своих нор.

В худощавой, но могучей груди мавра неугасаемо кипела огромная, но неопределенная ярость: бессмысленная ярость против всех. И всё это против русских и немцев, против Италии и итальянцев, против Бога и людей, против себя и против нас, против дня, когда был день, и ночи, когда была ночь, против своей судьбы и всех судеб, против своего ремесла, хотя оно было у него в крови. Он был каменщиком; он клал кирпичи пятьдесят лет — в Италии, в Америке, во Франции, затем снова в Италии — и наконец в Германии, и каждый кирпич был пропитан проклятиями. Он проклинал постоянно, но не механически, он проклинал методично и обдуманно, с горечью, останавливаясь, чтобы найти нужное слово, часто поправляя себя и ломая голову, когда не мог найти нужное слово; затем он проклинал проклятие, которое никак не хотело произноситься.

Было очевидно, что он страдал от безнадежной старческой деменции, но в этой деменции присутствовало величие, а также сила и варварское достоинство, попираемое достоинство зверя в клетке, то самое, которое искупает Капанея и Калибана.

Мавр почти никогда не вставал со своей койки. Он лежал там весь день, его огромные костлявые желтые ступни торчали на полметра в комнату. На полу рядом с ним лежал большой бесформенный сверток, к которому никто из нас никогда бы не осмелился прикоснуться. В нем, по-видимому, находилось все его имущество на этой земле; снаружи висел тяжелый дровосекский топор. Обычно мавр смотрел в пустоту своими налитыми кровью глазами и молчал; но малейший раздражитель, шум в коридоре, вопрос, заданный ему, неосторожное спотыкание о его неуклюжие ноги, приступ ревматизма — и его глубокая грудь поднималась, как море, вздымающееся во время шторма, и механизм ругани снова запускался.

Среди нас его уважали и боялись, испытывая смутный суеверный страх. Только Чезаре подходил к нему с дерзкой фамильярностью птиц, копающихся на скалистой спине носорога, и получал удовольствие, провоцируя его гнев глупыми и непристойными вопросами.

Рядом с Мавром жил неуклюжий Феррари среди вшей, последний в своем классе в школе в Лорето. Но в нашем общежитии он был не единственным членом братства Сан-Витторе; его также представляли Тровати и Краверо.

Тровати, Амброджо Тровати — известный как Трамонто (Закат) — был не старше тридцати лет; он был невысокого роста, но мускулист и очень ловок. Трамонто, объяснил он, был сценическим псевдонимом: он гордился им, и он идеально ему подходил, потому что был недалёк и выживал за счёт экстравагантных импровизаций, находясь в состоянии постоянного, подавленного бунтарства. Юность и юность он провёл между тюрьмой и сценой, и эти два явления, казалось, не были чётко разделены в его запутанном сознании. Поэтому тюрьма в Германии, должно быть, стала последним ударом.

В его разговоре истинное, возможное и фантастическое переплелись в изменчивый и неразрывный узел. Он говорил о тюрьме и зале суда как о театре, где никто не является самим собой, а лишь играет, демонстрирует свое мастерство, вживается в чужую шкуру, принимает роль; а театр, в свою очередь, был грандиозным, неясным символом, теневым орудием погибели, внешним проявлением подпольной, злобной и вездесущей секты, которая правит во вред всем и которая приходит к вам домой, хватает вас, надевает на вас маску, заставляет вас стать тем, кем вы не являетесь, и делать то, чего вы не хотите делать. Эта секта — Общество: великий враг, с которым он, Трамонто, боролся вечно, и он всегда терпел поражение, но каждый раз героически восставал снова.

Это общество пришло, чтобы найти его, чтобы бросить ему вызов. Он жил в невинности, в земном раю: он был парикмахером, владельцем лавки, и его посетили. Два посланника пришли, чтобы соблазнить его, чтобы сделать ему сатанинское предложение продать лавку и посвятить себя искусству. Они хорошо знали его слабое место: льстили ему, восхваляли его телосложение, голос, выражение лица и подвижность лица. Он сопротивлялся два, три раза, затем сдался и, держа в руке адрес киностудии, отправился в Милан. Но адрес был ложным, его отправляли от одной двери к другой, пока он не понял заговор. Два посланника, в тени, следовали за ним с направленной кинокамерой, они украли все его слова и жесты разочарования, и таким образом сделали его актером, не дав ему это осознать. Они украли образ, тень, душу. Именно они стали причиной его угасания и крестили его в Трамонто, или Закат.

Так что для него все было кончено: он оказался в их руках. Магазин продан, контрактов нет, денег почти нет, лишь изредка попадались какие-то мелкие детали, приходилось воровать, чтобы свести концы с концами, пока не появилась его великая эпическая история, кровавое убийство, достойное бульварной литературы. Он встретил... На улице один из его двух искусителей напал на него и зарезал; его обвинили в убийстве, за которое полагалась смертная казнь, и за это преступление его привлекли к суду. Но ему не нужны были адвокаты, потому что весь мир, до последнего человека, был против него, и он это знал. И все же он был так красноречив и так хорошо изложил свои доводы, что суд немедленно оправдал его бурными аплодисментами, и все заплакали.

Этот легендарный процесс занимал центральное место в смутных воспоминаниях Тровати; он переживал его каждую минуту дня, не говорил ни о чем другом, и часто, вечером после ужина, заставлял нас всех потакать ему и разыгрывать его суд как своего рода средневековое религиозное представление. Он назначал каждому из нас роль — вы судья, вы обвинитель, вы присяжные, вы судебный секретарь, вы другие зрители — и назначал роли безапелляционно. Но обвиняемый, и в то же время адвокат защиты, всегда был и только он, и на каждом представлении, когда наступал момент его яростной тирады, он сначала объяснял в быстром «отступлении», что убийство, которое можно легко расправиться, — это когда убийца вонзает нож не в грудь или в живот, а сюда, между сердцем и подмышкой, в плоть, и это менее серьезно.

Он говорил без остановки, страстно, целый час, вытирая с лба настоящий пот; затем, широким жестом перекинув через левое плечо несуществующую тогу, он заключил: «Идите, идите, о змеи, и излейте свой яд!»

Третий, из Сан-Витторе, туринский краверо, был, с другой стороны, настоящим вором, чистым, без всяких прикрас, из того типа, который редко встречается, в котором абстрактные криминальные гипотезы уголовного кодекса, кажется, обретают человеческую форму. Он был знаком со всеми тюрьмами Италии и жил в Италии (он признавал это беззастенчиво, даже с гордостью) воровством, грабежами и сутенерством. Благодаря этим навыкам ему не составило труда обосноваться в Германии: он проработал всего месяц в организации Тодта в Берлине, а затем исчез, легко растворившись в темном мире местного преступного мира.

После двух или трех попыток он нашел подходящую вдову. Он помог ей своим опытом, нашел клиентов и занимался финансовыми вопросами в спорных делах, включая дела о нанесении ножевых ранений; она Его радушно приняли. В этом доме, несмотря на трудности с языком и некоторые странные привычки его протеже, он чувствовал себя совершенно комфортно.

Когда русские подошли к воротам Берлина, Краверо, не любивший беспорядков, поднял якорь, бросив женщину, которая разрыдалась. Но его всё же настигло стремительное наступление, и, перебираясь из лагеря в лагерь, он оказался в Катовице; однако там он пробыл недолго. Фактически, он был первым из итальянцев, кто решил попытаться вернуться домой самостоятельно. Привыкший жить вне всяких законов, он не слишком беспокоился о многочисленных границах, которые нужно было пересечь без документов, и о полутора тысячах километров, которые нужно было преодолеть без денег.

Поскольку он направлялся в Турин, он очень вежливо предложил отнести письмо ко мне домой. Я согласился, как оказалось, с некоторой необдуманностью; я согласился, потому что был болен, потому что испытываю глубокую веру в ближнего, потому что польская почтовая система не работала, и потому что Мария Федоровна, когда я предложил ей написать за меня письмо в страны Запада, побледнела и сменила тему.

Выехав из Катовице в середине мая, Краверо прибыл в Турин в рекордно короткие сроки — за месяц, проскользнув, словно угорь, сквозь бесчисленные блокады. Он разыскал мою мать, доставил письмо (и это был единственный признак моей жизни, дошедший до адресата за девять месяцев) и конфиденциально объяснил ей, что мое здоровье находится в крайне тревожном состоянии. Естественно, я не написал об этом в письме, но я был один, болен, брошен, без денег, остро нуждался в помощи, и, по его мнению, действовать нужно было немедленно. Конечно, это было непростое предприятие; но он, Краверо, мой братский друг, был готов помочь. Если моя мать даст ему двести тысяч лир, через две-три недели он благополучно вернет меня домой. Более того, если молодая леди (моя сестра, присутствовавшая на встрече) захочет поехать с ним…

К чести моей матери и сестры, они не сразу поверили посланнику. Они отложили звонок, попросив вернуться через несколько дней, потому что нужной суммы не было. Краверо спустился по лестнице, украл велосипед моей сестры, который стоял в прихожей, и исчез. Два года спустя, на Рождество, он написал мне трогательную открытку с наилучшими пожеланиями из новых тюрем в Турине.

По вечерам, когда Трамонто освобождал нас от участия в своем суде, наше внимание часто привлекал синьор Унвердорбен. Этот странный и красивый клич отзывался на имя кроткого, старого и обидчивого маленького человека из Триеста. Синьор Унвердорбен, который не отзывался ни на кого, кто не называл его « синьор », и настаивал на вежливом обращении «вы», вел долгую, полную приключений двойную жизнь и, подобно маврам и Трамонто, был пленником одной мечты, или, скорее, двух.

Он необъяснимым образом пережил Биркенауское лагерное отделение, но вышел оттуда с ужасным абсцессом на ноге; он не мог ходить и был самым усердным и услужливым из тех, кто предлагал мне компанию и помощь во время моей болезни. Он также был очень разговорчивым, и если бы он не повторялся, как это часто делают старики, его откровения могли бы составить отдельный роман. Он был музыкантом, великим, но недооцененным музыкантом, композитором и дирижером оркестра. Он сочинил оперу « Королева Наварры» , которую хвалил Тосканини; но рукопись лежала неопубликованной в ящике, потому что его враги, с мерзким терпением обыскивая его бумаги, наконец обнаружили, что четыре последовательных такта партитуры идентичны четырем тактам в «Паяцах» . Его добросовестность была очевидна, кристально чиста, но в таких делах закон — не шутка. Три такта — хорошо, четыре — нет. Четыре такта — это плагиат. Синьор Унвердорбен был слишком настоящим джентльменом, чтобы пачкать руки юристами и судебными тяжбами; он мужественно попрощался с искусством и начал новую жизнь в качестве повара на трансатлантических лайнерах.

Он много путешествовал и видел то, чего не видел никто другой. В основном, он видел необычных животных и растения, а также многие тайны природы. Он видел крокодилов Ганга, у которых есть одна жесткая кость, идущая от кончика носа до хвоста, они очень свирепы и бегают как ветер; но именно из-за этого уникального строения они могут двигаться только вперед и назад, как поезд по рельсам, поэтому все, что вам нужно сделать, это встать рядом с ними, чуть в стороне от прямой линии, составляющей их длину, чтобы быть в безопасности. Он видел шакалов Нила, которые пьют воду во время бега, чтобы их не укусила рыба; ночью их глаза светятся, как фонари, и они поют хриплыми человеческими голосами. Он видел малайзийскую капусту, которая... Они похожи на наши, но гораздо больше; если лишь коснуться их листьев пальцем, вы не сможете оторваться, и рука, а затем и всё тело неосторожного человека медленно, но неудержимо, втягиваются в чудовищное липкое сердце плотоядного растения и постепенно перевариваются. Единственное лекарство, о котором почти никто не знает, — огонь, но действовать нужно быстро; маленького пламени спички под листом, схватившим добычу, достаточно, и жизненная сила растения тает. Таким образом, благодаря своей быстроте и знанию природы, синьор Унвердорбен спас капитана своего корабля от неминуемой смерти. Кроме того, есть маленькие чёрные змеи, обитающие в суровых песках Австралии, которые нападают на человека издалека, в воздухе, как выстрелы из винтовки; один укус может заставить быка упасть на спину. Но всё в природе взаимосвязано, нет нападения, против которого не было бы защиты, у каждого яда есть противоядие: нужно просто его знать. Укусы этих рептилий легко заживают, если их обрабатывать человеческой слюной, но не слюной пострадавшего. Поэтому никто никогда не путешествует в этих землях в одиночку.

Долгими польскими вечерами воздух общежития, пропитанный запахом табака и человеческого тела, был наполнен глупыми мечтами. Это самый непосредственный плод изгнания, отрыва от корней: господство нереального над реальным. Все мы мечтали о прошлом и будущем, о рабстве и искуплении, о невероятных райских уголках, о столь же мифических и невероятных врагах: извращенных, коварных космических врагах, которые пронизывали все вокруг, как воздух. Все, за исключением, возможно, Краверо и, конечно же, Д'Агаты.

Д'Агата не имел времени мечтать, потому что его преследовал страх перед клопами. Конечно, никому не нравились эти надоедливые спутники, но в конце концов мы все к ним привыкли. Их было не мало и они были разбросаны, а целая армия, которая с приходом весны заполонила все наши кровати; днем они гнездились в трещинах стен и деревянных койках, а как только стихала дневная суета, отправлялись на вылазки. Мы охотно смирились с тем, что будем отдавать им небольшую часть своей крови; гораздо сложнее было привыкнуть к тому, что они украдкой ползают по нашим лицам и телу, под одеждой. Только те, кому посчастливилось крепко спать и кто мог потерять сознание до того, как клопы просыпались, спали спокойно.

Д'Агата, невысокий, строгий, сдержанный и очень чистоплотный сицилийский каменщик, был вынужден спать днем, а ночи проводил, свернувшись калачиком на кровати, оглядываясь вокруг расширенными от ужаса, бодрствования и мучительного ожидания глазами. Он крепко сжимал в руке примитивное приспособление, сделанное из палки и куска металлической сетки, а стена рядом с ним была покрыта зловещим созвездием кровавых пятен.

Поначалу эти привычки высмеивали: неужели его кожа чувствительнее, чем у всех нас? Но затем возобладала жалость, смешанная с оттенком зависти, — потому что среди всех нас Д'Агата был единственным, чей враг был конкретным, присутствующим, осязаемым, с которым можно было бороться, которого можно было победить, раздавить о стену.

OceanofPDF.com


Направляясь на юг

Я часами гулял в чудесном утреннем воздухе, вдыхая его, словно лекарство, глубоко в свои измученные легкие. Я не очень уверенно держался на ногах, но испытывал непреодолимую потребность вернуть себе контроль над своим телом, восстановить связь, прерванную почти на два года, с деревьями и травой, с тяжелой коричневой землей, в которой можно было почувствовать дрожь семян, с океаном воздуха, который нес пыльцу ели волна за волной от Карпат до темных улиц шахтерского города.

Я занималась этим целую неделю, исследуя окрестности Катовице. Сладкая слабость выздоровления текла в моих венах. В те дни в моих венах также текли сильные дозы инсулина, который был прописан, найден, куплен и введен благодаря совместному лечению Леонардо и Готлиба. Пока я шла, инсулин молча выполнял свою чудесную функцию; он циркулировал с кровью в поисках сахара и следил за его усердным сжиганием и преобразованием в энергию, отвлекая его от других, менее подходящих целей. Но сахара, который он находил, было мало: внезапно, резко, почти всегда одновременно, запасы истощались. Тогда ноги подгибались, все темнело, и я была вынуждена садиться на землю, где бы ни находилась, замерзая и охваченная приступом яростного голода. Здесь на помощь пришли дела и дары моей третьей покровительницы, Марии Федоровны Примы: я достала из кармана пакетик глюкозы и жадно проглотила его. Через несколько минут свет вернулся, солнце снова стало теплым, и я смог продолжить прогулку.

Вернувшись в лагерь тем утром, я обнаружил необычную картину. Посреди открытого пространства стоял капитан Егоров, окруженный плотной толпой итальянцев. В одной руке он держал большой револьвер, который, однако, использовал лишь для того, чтобы широкими жестами подчеркнуть ключевые моменты своей речи. Из его речи мало что можно было понять. По сути, два слова, потому что он постоянно их повторял, но эти два слова были посланиями свыше: « рипатратия » и « одисса ».

Репатриация через Одессу, следовательно: возвращение. Весь лагерь мгновенно пришел в восторг. Капитана Егорова подняли с земли вместе с револьвером и с трепетным видом несли. Люди кричали: «Домой! Домой!» по коридорам, другие собирали вещи, шумели как могли и выбрасывали из окон тряпки, бумагу, рваную обувь и всякий хлам. Через несколько часов весь лагерь опустел под олимпийским взором русских; кто-то отправился в город, чтобы попрощаться со своими девушками, кто-то просто веселился, кто-то потратил последние злотые на провизию или занимался другими, более тщетными делами.

С учетом этой последней программы мы с Чезаре отправились в Катовице, неся в карманах собственные сбережения и сбережения пяти или шести спутников. Что же нас ждет на границе? Мы не знали, но, судя по тому, что мы видели до сих пор у русских и их методов передвижения, казалось маловероятным, что на границе мы найдем менял. Поэтому здравый смысл, наряду с нашим радостным настроением, подсказал нам потратить до последнего злотого ту небольшую сумму, которая была у нас в распоряжении: например, устроить роскошный итальянский обед из спагетти с маслом, о котором мы мечтали с незапамятных времен.

Мы зашли в продуктовый магазин, выложили все свои вещи на прилавок и как могли объяснили продавщице свои намерения. Я, как обычно, сказала ей, что говорю по-немецки, но не немка; что мы итальянцы, которые уезжают, и что мы хотим купить спагетти, масло, соль, яйца, клубнику и сахар в наиболее подходящих пропорциях и на сумму шестьдесят три злотых, ни больше, ни меньше.

Владелец лавки был морщинистой старой каргой, сварливой и недоверчивой. выражение лица. Она внимательно посмотрела на нас сквозь очки в черепаховой оправе, а затем прямо, на прекрасном немецком, сказала, что, по ее мнению, мы вовсе не итальянцы. Во-первых, мы говорим по-немецки, пусть и довольно плохо; во-вторых, и это главное, у итальянцев черные волосы и страстные глаза, а у нас нет ни того, ни другого. В лучшем случае она могла признать, что мы хорваты; на самом деле, теперь, когда она подумала об этом, она только что встретила нескольких хорватов, похожих на нас. Мы хорваты, это было бесспорно.

Я был очень раздражен и резко заявил ей, что мы итальянцы, нравится ей это или нет, — итальянские евреи, один из Рима, другой из Турина, — что мы приехали из Освенцима и возвращаемся домой, и мы хотим покупать и платить, а не тратить время на глупости.

Евреи из Освенцима? Взгляд старушки смягчился, даже морщины, казалось, рассеялись. Затем все изменилось. Она пригласила нас в заднюю часть магазина, усадила, предложила бокалы настоящего пива и, не теряя времени, с гордостью рассказала свою невероятную историю: свою эпопею, недалекую во времени, но уже широко преображенную в шансон де жест, отточенную и отполированную бесчисленными повторениями.

Она знала об Освенциме, и всё, что с ним связано, интересовало её, потому что ей самой грозила опасность оказаться там. Она была не полькой, а немкой: какое-то время она вместе с мужем держала магазин в Берлине. Им не нравился Гитлер, и, возможно, они были неосмотрительны, позволяя своим необычным взглядам просачиваться в окрестности: в 1935 году её мужа забрало гестапо, и она так ничего о нём и не узнала. Это было большим горем, но нужно было как-то прокормиться, и она продолжала свой бизнес до 1938 года, когда Гитлер, « Болтун », произнёс по радио знаменитую речь, в которой объявил о начале войны.

Затем она разгневалась и написала ему письмо. Она написала лично: «Г-ну Адольфу Гитлеру, канцлеру Рейха, Берлин», отправив ему длинное письмо, в котором твердо советовала ему не начинать войну, потому что слишком много людей погибнет, и, кроме того, она показала ему, что если он начнет войну, то проиграет, потому что Германия не сможет победить весь мир, и это поймет даже ребенок. Она подписала письмо своим именем, фамилией и адресом, а затем стала ждать.

Пять дней спустя прибыли штурмовики, и под предлогом В ходе обыска они разграбили и разгромили ее дом и магазин. Что они нашли? Ничего, она не занималась политической деятельностью: только черновик письма. Две недели спустя ее вызвали в гестапо. Она думала, что ее изобьют и отправят в лагерь: вместо этого с ней обошлись с грубым презрением, сказали, что ее нужно повесить, но были убеждены, что она всего лишь « старая глупая козла», и петля будет напрасной. Но они отозвали у нее лицензию на ведение бизнеса и выслали ее из Берлина.

Она зарабатывала на жизнь в Силезии на черном рынке и благодаря своей смекалке, пока, следуя ее предсказаниям, немцы не проиграли войну. Затем, поскольку весь район знал о ее проделках, польские власти быстро выдали ей лицензию на продуктовый магазин. Так она теперь жила мирно, укрепившись в мысли о том, насколько лучше был бы мир, если бы могущественные силы Земли последовали ее совету.

Накануне отъезда мы с Леонардо передали ключи от клиники и попрощались с Марией Фёдоровной и доктором Дансенко. Мария выглядела молчаливой и грустной; я спросил её, почему она не поехала с нами в Италию, и она покраснела, как будто я сделал ей нечестное предложение. Дансенко прервал нас; он нёс бутылку спирта и два листа бумаги. Сначала мы подумали, что это его личный вклад в медикаменты для поездки; но нет, это было для прощальных тостов, которыми мы послушно обменялись.

А что же с бумагой? К нашему изумлению, командование ожидало от нас двух благодарственных писем за гуманность и приличия, с которыми с нами обошлись в Катовице; Дансенко также просил нас прямо упомянуть его и его работу, а также добавить к нашим именам при подписании квалификацию «доктор медицины». Леонардо мог это сделать и сделал; но в моем случае это была бы ложь. Я был в замешательстве и пытался объяснить Дансенко, но он был поражен моей формальностью и, стуча пальцем по листу бумаги, раздраженно сказал мне не создавать проблем. Я подписал так, как он хотел: зачем лишать его хоть какой-то помощи в карьере?

Но церемония еще не закончилась. В свою очередь, Дансенко вытянул двух Рекомендательные письма, написанные от руки изящным каллиграфическим почерком на двух листах линованной бумаги, очевидно, вырванных из школьной тетради. На том, что предназначалось мне, он с непринужденной великодушием заявил: «Врач Примо Леви из Турина в течение четырех месяцев оказывал свои компетентные и усердные услуги лазарету этого командования и тем самым заслужил благодарность всех трудящихся мира».

На следующий день наша давняя мечта стала реальностью. На вокзале в Катовице нас ждал поезд: длинный состав товарных вагонов, в который мы, итальянцы (нас было около восьмисот человек), с шумными радостными возгласами сели. Одесса, а затем фантастическое морское путешествие через восточные ворота, а потом Италия.

Перспектива преодолеть сотни километров в этих потрепанных машинах, спать на голом полу, нас нисколько не беспокоила, как и смехотворно скудные запасы еды, доставленные нам русскими: немного хлеба и банка соевого маргарина на каждую машину. Это был американский маргарин, сильно посоленный и твердый, как пармезан: очевидно, предназначенный для тропического климата, он попал к нам невероятным путем. Остальное, как заверили нас русские со своей привычной небрежностью, будет распределено во время поездки.

Этот поезд, полный надежды, отправился в середине июня 1945 года. Сопровождения не было, на борту не было русского: командовал конвой доктор Готлиб, который спонтанно присоединился к нам и в своей личности выполнял обязанности переводчика, врача и консула кочевой общины. Мы чувствовали себя в надежных руках, вдали от всяких сомнений и неуверенности; корабль ждал нас в Одессе.

Путешествие длилось шесть дней, и если за это время мы не были вынуждены просить милостыню или воровать, и, по сути, добрались до конца довольно сытыми, то заслуга в этом принадлежит исключительно доктору Готлибу. Сразу после нашего отъезда стало ясно, что русские из Катовице отправили нас в путь на свой страх и риск, не позаботившись ни о каких припасах или договоренностях со своими коллегами в Одессе и на промежуточных остановках. Когда наш конвой останавливался на станции (а остановки были частыми и продолжительными, поскольку приоритет отдавался регулярному транспорту и военным судам), никто об этом не знал. Что с нами делать? Начальники станций и ответственные за обслуживание наблюдали за нашим прибытием с изумленными и отчаянными глазами, в свою очередь стремясь лишь избавиться от нашего неуместного присутствия.

Но Готлиб был там, острый, как меч; не было никаких бюрократических запутываний, никаких барьеров небрежности, никакого официального упрямства, которое он не смог бы преодолеть за несколько минут, каждый раз по-разному. Любая трудность растворялась в тумане перед его смелостью, его глубоким воображением, его саблевидной быстротой. После каждой встречи с чудовищем с тысячью лиц, обитающим везде, где скапливаются формы и документы, он возвращался к нам, сияя победой, как святой Георгий после поединка с драконом, и рассказывал нам о его стремительных поворотах, слишком осознавая свое превосходство, чтобы хвастаться им.

Например, дежурный офицер на станции потребовал наш проездной документ, которого, как известно, не существовало; Готлиб сказал, что получит его, и отправился в расположенное неподалеку телеграфное отделение, где за несколько мгновений сфабриковал его, написав самым правдоподобным бюрократическим жаргоном, на обычном листе бумаги, который он толстым слоем покрыл печатями, штампами и неразборчивыми подписями, сделав его таким же священным и почтенным, как подлинное проявление Силы. Или, например, он явился к квартирмейстеру комендантуры и почтительно сообщил ему, что на станции остановились восемьсот итальянцев, которым нечего есть. Квартирмейстер ответил: « Ничево », его склад пуст, ему нужно разрешение, он позаботится об этом на следующий день, и грубо попытался выпроводить его, как какого-то назойливого просителя; Но Готлиб улыбнулся и сказал: «Товарищ, вы не совсем поняли. Этим итальянцам нужна еда, а сегодня — приказ от Сталина». И припасы прибыли мгновенно.

Но для меня это путешествие было мучительным. Я, конечно, выздоровел от плеврита, но мой организм открыто бунтовал и, казалось, был полон решимости высмеять врачей и лекарства. Каждую ночь, пока я спал, меня незаметно охватывала лихорадка: сильная лихорадка неизвестной природы, достигавшая своего пика к утру. Я просыпался лежащим ничком, лишь в полубессознательном состоянии, с запястьем, локтем или коленом, обездвиженными колющими болями. Я лежал так, на полу вагона или на цементе... Я стоял на платформе, измученный бредом и болью, до полудня; затем, через несколько часов, все вернулось в норму, и к вечеру я почувствовал себя почти нормально. Леонардо и Готлиб смотрели на меня с недоумением и бессилием.

Поезд проезжал через возделанные равнины, мрачные города и деревни, густые, дикие леса, которые, как мне казалось, исчезли тысячелетия назад из сердца Европы: хвойные и березовые леса были настолько густыми, что, чтобы добраться до солнечного света, они, по взаимному согласию, были вынуждены отчаянно тянуться вверх, создавая гнетущую вертикальность. Поезд двигался словно сквозь туннель, в зелено-черной тени, среди гладких голых стволов, под высоким, непрерывным сводом густо переплетенных ветвей. Жешув, Пшемысль с его угрожающими укреплениями, Львов.

Во Львове, городе-останке, разрушенном бомбардировками и войной, поезд остановился на ночь под проливным дождем. Крыша нашего вагона не была водонепроницаемой: нам пришлось выйти и искать укрытие. Вместе с несколькими другими людьми мы не смогли найти ничего лучше, чем железнодорожный рабочий подземный переход: темно, слой грязи толщиной в два дюйма и сильные сквозняки. Но лихорадка настигла меня ровно в полночь, словно сострадательный удар по голове, принеся мне неоднозначную доброту бессознательного состояния.

Тернополь, Проскуров. Поезд прибыл в Проскуров на закате, локомотив отцепили, и Готлиб заверил нас, что мы отправимся только утром. Поэтому мы устроились на ночь на вокзале. Зал ожидания был большим: Чезаре, Леонардо, Даниэле и я заняли уголок. Чезаре отправился в город, как тот, кому поручили закупиться провизией, и вскоре вернулся с яйцами, салатом и пакетиком чая.

Мы развели костер на полу (мы были не единственными и не первыми: комната была усеяна остатками бесчисленных стоянок людей, которые были здесь до нас, а потолок и стены были закопчены дымом, как в старой кухне). Чезаре сварил яйца и заварил щедрый и сладкий чай.

Либо тот чай был крепче нашего в Италии, либо Чезаре перепутал пропорции, потому что вскоре исчезли все следы сна и усталости, и мы почувствовали себя бодрыми, охваченными необычным состоянием души — энергичными, жизнерадостными, напряженными, ясными, чувствительными. Поэтому каждое событие и каждое слово той ночи навсегда запечатлелись в моей памяти, и я могу описать это так, как будто это было вчера.

Дневной свет медленно угасал, сначала розовым, затем фиолетовым, потом серым; за ним последовало серебристое великолепие теплой полной луны. Рядом с нами, пока мы курили и оживленно разговаривали, на деревянном сундуке сидели две совсем юные девушки в черных платьях. Они разговаривали друг с другом не по-русски, а на идише.

«Вы понимаете, что они говорят?» — спросил Чезаре.

«Несколько слов».

«Ну, давайте начнём. Посмотрим, согласятся ли они».

В ту ночь мне все казалось простым, даже понимание идиша. С необычайной смелостью я повернулся к девушкам, поздоровался с ними и, стараясь имитировать их произношение, спросил по-немецки, евреи ли они, и ответил, что мы четверо тоже евреи. Девушки (им было, наверное, шестнадцать или восемнадцать лет) расхохотались. « Ihr sprecht keyn Jiddisch, ihr seyd ja keyne Jiden ! » — «Вы не говорите на идише, значит, вы не евреи!» На их языке это утверждение имело строгую логику.

И всё же мы действительно были евреями, объяснил я. Итальянские евреи: евреи в Италии и во всей Западной Европе не говорят на идише.

Для них это было большой неожиданностью, комично странной вещью, как если бы кто-то заявил, что существуют французы, которые не говорят по-французски. Я попытался прочитать им начало Шема , основной еврейской молитвы: их недоверие уменьшилось, но веселье возросло: кто когда-либо слышал, чтобы иврит произносился так нелепо?

Старшую звали Сор: у нее было маленькое, проницательное, озорное личико, полное изгибов и асимметричных ямочек; наша хромающая и напряженная беседа, казалось, доставляла ей огромное удовольствие и возбуждала, словно щекотка.

Но если мы евреи, то и все остальные тоже? — спросила она, указывая круговым жестом на восемьсот итальянцев, заполнивших комнату. — Какая разница между нами и ними? Один и тот же язык, одни и те же лица, одна и та же одежда. Нет, — объяснил я ей, — они христиане, они приехали из Генуи, Неаполя, Сицилии; у некоторых из них, возможно, в жилах течет арабская кровь. Соре огляделась в недоумении, это было непонятно. В ее стране все было очень ясно: еврей — это еврей, а русский — это русский, никаких сомнений или двусмысленностей нет.

Она сказала мне, что это были эвакуированные. Они были из Минска, из Белоруссии; Когда немцы приближались, их семья попросила переселить их во внутренние районы Советского Союза, чтобы избежать массовых убийств, устраиваемых айнзацкомандами Эйхмана. Просьба была воспринята буквально: их отправили за четыре тысячи километров от их города, в Самарканд, в Узбекистан, к «Крыше мира», к семитысячеметровым горам. Она и ее сестра были еще детьми; затем умерла их мать, а отца мобилизовали на какую-то работу на границе. Они вдвоем выучили узбекский язык и много других основных вещей: жить день за днем, путешествовать по континентам с одним чемоданом на двоих, жить, короче говоря, как птицы небесные, которые не прядут, не ткут и не заботятся о завтрашнем дне.

Таковы были Соре и её молчаливая сестра. Как и мы, они шли по пути возвращения. Они покинули Самарканд в марте, отправившись в путь, словно пёрышко, плывущее по ветру. Частично на грузовике, частично пешком, они пересекли Каракум, Чёрную пустыню; они прибыли поездом в Красноводск, на Каспийское море, и там ждали, пока рыбак переправит их в Баку. Из Баку они продолжили путь любыми доступными средствами, поскольку у них не было денег, но взамен они получили безграничную веру в будущее и в своего соседа, а также врождённую и нетронутую любовь к жизни.

Все вокруг спали; Чезаре беспокойно наблюдал за разговором, время от времени спрашивая меня, закончились ли прелюдии и перешли ли мы к делу; затем, разочарованный, он вышел на улицу в поисках более серьезных приключений.

Спокойствие в зале ожидания и рассказ о двух сестрах были внезапно прерваны около полуночи. Дверь, которая коротким коридором соединяла зал ожидания с меньшим залом, предназначенным для транзитных солдат, с силой распахнулась, словно от порыва ветра. На пороге появился очень молодой, пьяный русский солдат. Он растерянно огляделся, затем рванулся вперед, опустив голову, с пугающими маневрами, словно пол внезапно резко прогнулся под ним. В коридоре стояли трое советских офицеров, поглощенных разговором. Солдат, дойдя до них, затормозил, выпрямился по стойке смирно, отдал воинское приветствие, и трое офицеров прилично ответили на его салют. Затем он снова рванул полукругами, как конькобежец, точно прошел через дверь наружу, и мы слышали, как его рвало и он громко икал на платформе. Он вернулся внутрь чуть более уверенной походкой, снова отдал честь трем бесстрастным офицерам и исчез. Через четверть часа сцена повторилась, как в кошмаре: эффектное появление, пауза, приветствие, быстрый, косой проход между ног спящих к открытому воздуху, выстрел, возвращение, приветствие; и так далее, бесконечное количество раз, через равные промежутки времени, при этом трое офицеров ни разу не обратили на него внимания, кроме рассеянного взгляда и правильного приветствия рукой к фуражке.

Так прошла та памятная ночь, пока меня не одолела лихорадка; тогда я лежал на полу, дрожа от холода. Пришёл Готлиб, принеся с собой необычное лекарство: пол-литра нефильтрованной водки, подпольного дистиллята, который он купил у каких-то крестьян поблизости. От неё пахло плесенью, уксусом и огнём. «Пей, — сказал он, — выпей всё до конца. Это пойдёт тебе на пользу, и к тому же у нас больше ничего нет от твоей болезни».

Я выпил это адское зелье, не без усилий, обжигая челюсти и горло, и вскоре погрузился в ничто. Когда я проснулся на следующее утро, меня угнетала огромная тяжесть, но это была не лихорадка и не кошмар. Я лежал, погребенный под слоем других спящих, в своего рода человеческом инкубаторе: люди, которые прибыли ночью и не нашли другого места, кроме как поверх тех, кто уже спал на полу.

Меня мучила жажда: благодаря сочетанию водки и животного тепла я, должно быть, потерял много литров пота. Уникальное лечение оказалось полностью эффективным; жар и боль исчезли навсегда и больше не возвращались.

Поезд снова отправился, и через несколько часов мы прибыли в Жмеринку, железнодорожный узел в 350 километрах от Одессы. Здесь нас ждали большой сюрприз и горькое разочарование. Готлиб, посоветовавшийся с местным военачальником, прошел по вагонам поезда и сказал нам всем, что мы должны выйти: поезд не поедет дальше.

Почему? И как и когда мы доберемся до Одессы? — Не знаю, — смущенно ответил Готтлиб. — Никто не знает. Я знаю только, что нам нужно выйти из поезда, как-то расположиться на платформах и ждать приказов. Он был очень бледен и явно взволнован.

Мы вышли и провели ночь на вокзале; поражение Готлиба, первое в его жизни, показалось нам плохим знаком. На следующее утро наш проводник вместе со своим Неразлучные брат и зять исчезли. Они бесследно испарились вместе со всем своим внушительным багажом; кто-то сказал, что видел, как они перешептывались с русскими железнодорожниками, а ночью сели в военный поезд, следовавший из Одессы к польской границе.

Мы оставались в Жмеринке три дня, терзаемые тревогой, разочарованием или страхом — в зависимости от нашего настроения и обрывков информации, которые нам удалось выведать у русских. Они не проявляли никакого удивления по поводу нашей участи и вынужденного пребывания, и отвечали на наши вопросы самым тревожным образом. Один русский сказал нам, что да, несколько кораблей отплыли из Одессы с английскими и американскими солдатами, которые возвращались домой, и нас тоже рано или поздно посадят на них: у нас есть еда, Гитлера нет, зачем жаловаться? Другой сказал, что за неделю до этого конвой французов, направлявшийся в Одессу, был остановлен в Жмеринке и перенаправлен на север, «потому что железнодорожные пути были перекрыты». Третий сообщил нам, что своими глазами видел транспорт немецких пленных, направлявшихся на Дальний Восток; по его словам, ситуация была ясна, разве мы не союзники немцев? Что ж, нас тоже отправят копать окопы на японском фронте.

Ситуацию осложнило то, что на третий день в Жмеринку прибыла еще одна колонна итальянцев из Румынии. Они выглядели совсем иначе, чем мы: около шестисот мужчин и женщин, хорошо одетых, с чемоданами и сундуками, у некоторых на шее висели фотоаппараты — словно туристы. Они смотрели на нас свысока, как будто мы были бедными родственниками; они приехали сюда обычным поездом, в пассажирских вагонах, оплатили проезд и были готовы — с паспортами, деньгами, проездными документами, расписанием и коллективным разрешением на поездку — в Италию через Одессу. Если бы только нам удалось уговорить русских включить нас в их состав, то и мы добрались бы до Одессы.

С явным высокомерием они дали нам понять, что на самом деле являются важными людьми: это были гражданские и военные чиновники из итальянской миссии в Бухаресте, а также различные люди, которые после расформирования «Армир -5» остались в Румынии с различными обязанностями, или ловить рыбу в неспокойных водах. Среди них были целые семьи, мужья с настоящими румынскими женами и многочисленные дети.

Но, в отличие от немцев, русские совершенно не умеют различать и классифицировать. Несколько дней спустя мы все ехали на север, к неопределенной цели, которая, в любом случае, была новым изгнанием. Итальянцы-румыны и итальянцы-итальянцы, все в одних товарных вагонах, все с тяжелым сердцем, все во власти непонятной советской бюрократии, непонятной и гигантской власти, не злонамеренной по отношению к нам, но подозрительной, беспечной, невежественной, противоречивой и в своих действиях слепой, как стихийная сила.


5. Армиры, или Итальянская армия в России, — это подразделение итальянской армии, воевавшее в России во время Второй мировой войны.

OceanofPDF.com


Направляясь на север

За те несколько дней, что мы провели в Жмеринке, нам пришлось попрошайничать, что в тех условиях не имело ничего особенно трагичного по сравнению с гораздо более серьезной перспективой скорого отъезда в неизвестном направлении. Лишенные таланта Готлиба к импровизации, мы сразу же ощутили на себе всю мощь превосходящих экономических сил «румын»: они могли платить в пять или десять раз больше, чем мы, за любые товары, и делали это, потому что у них тоже закончились запасы продовольствия, и они тоже догадывались, что мы уезжаем в место, где деньги будут мало что значить и их будет трудно откладывать.

Мы разбили лагерь у вокзала и часто ходили в населенный пункт. Низкие, асимметричные дома, построенные с любопытным и забавным пренебрежением к геометрии и стандартам: фасады почти выровнены, стены почти вертикальны, углы почти прямые; но кое-где пилястры напоминали колонны с эффектной капителью с завитками. Толстые соломенные крыши, темные, прокуренные интерьеры, где можно было увидеть огромную центральную печь и соломенные подстилки для сна на ней, черные иконы в углу. На одном перекрестке пел рассказчик, седовласый босоногий великан; он смотрел в небо невидящими глазами, а время от времени склонял голову и крестился большим пальцем на лбу.

На главной улице, к двум колышкам, воткнутым в грязную землю, была прибита деревянная табличка с изображением Европы, теперь выцветшая от времени. Солнце и дожди многих летних сезонов. Вероятно, она использовалась для отслеживания военных сводок, но была написана по памяти, как будто с очень большого расстояния: Франция определенно была похожа на кофейник, Иберийский полуостров — на голову в профиль, с носом, торчащим из Португалии, а Италия — на настоящий сапог, под очень небольшим углом, с гладкой и выровненной подошвой и каблуком. В Италии были отмечены только четыре города: Рим, Венеция, Неаполь и Дронеро.

Жмеринка была большим земледельческим селем, а в былые времена – рыночной площадью, о чем можно было судить по огромной центральной площади, вымощенной землей, с многочисленными параллельными рядами железных прутьев для привязывания скота за недоуздок. Теперь же она была совершенно пуста: лишь в одном углу, в тени дуба, расположился лагерь племени кочевников – зрелище, словно сошедшее с экрана, жившего тысячелетия назад.

Мужчины и женщины были одеты в козьи шкуры, привязанные к конечностям кожаными ремнями; на ногах у них были сандалии из березовой коры. Было несколько семей, двадцать человек, и их дом представлял собой огромную телегу, массивную, как танк, сделанную из грубо скрепленных между собой балок, покоящуюся на мощных массивных деревянных колесах; четырем большим лохматым лошадям, пасущимся чуть дальше, должно быть, было тяжело ее тащить. Кто они, откуда пришли и куда направлялись? Мы не знали; но в тот момент мы чувствовали их необычайную близость, как и нас, бросаемых ветром, как нас, доверенных изменчивости далекого и неизвестного арбитра, которого символизировали колеса, перевозившие нас и их в глупом совершенстве круга без начала и конца.

Недалеко от площади, вдоль железнодорожных путей, мы наткнулись на еще одно зловещее видение. Куча стволов деревьев, тяжелых и грубых, как все в той стране, где нет места утонченности и изысканности: среди стволов, лежащих лицом вниз на солнце, обгоревших на солнце, лежали около дюжины диких немецких пленных. Никто за ними не присматривал, никто ими не командовал и не заботился о них; судя по всему, о них забыли, просто бросили на произвол судьбы.

Они были одеты в выцветшие лохмотья, в которых еще можно было узнать гордую форму вермахта. Их лица были изможденными, растерянными, дикими; они привыкли жить, работать и сражаться в жестких рамках. Когда власть перестала существовать, они стали бессильными, слабыми, безжизненными. Эти добрые подданные, добрые исполнители всех порядков, добрые орудия власти, не обладали ни крупицей власти сами по себе. Они опустошились и стали инертными, подобно мертвым листьям, скопившимся на ветру в укромных уголках; они не искали спасения в бегстве.

Они увидели нас, и некоторые двинулись к нам неуверенными шагами, словно автоматы. Они попросили хлеба: не на своем языке, а, скорее, на русском. Мы отказали, так как наш хлеб был драгоценен. Но Даниэле не отказал: Даниэле, чью сильную жену, чьего брата, родителей и не менее тридцати родственников немцы убили; Даниэле, единственный выживший после налета на венецианское гетто, который со дня освобождения питался своим горем, достал немного хлеба, показал его этим призракам и положил на землю. Но он потребовал, чтобы они подошли и взяли его, ползая по земле, что они и сделали покорно.

То, что группы бывших союзных военнопленных отплыли из Одессы за несколько месяцев до этого, как нам рассказывали некоторые русские, должно было быть правдой, поскольку на вокзале в Жмеринке, нашем временном и далеко не уютном месте жительства, до сих пор сохранились следы их пребывания: триумфальная арка из увядших ветвей с лозунгом «Да здравствует Объединенная Нация»; и огромные, ужасающие портреты Сталина, Рузвельта и Черчилля с цитатами, прославляющими победу над общим врагом. Но короткий период гармонии между тремя великими союзниками, должно быть, подходит к концу, поскольку портреты выцвели и выцвели из-за плохой погоды и были сняты во время нашего пребывания. Приехал художник; он установил строительные леса вдоль фасада вокзала и под слоем штукатурки закрасил лозунг «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!», вместо которого мы с легким холодком увидели другой, совершенно иной лозунг, буква за буквой: « Вперед на запад », «Вперед, на запад».

Репатриация союзных солдат завершилась, но прямо на наших глазах прибыли и отплыли другие конвои, направлявшиеся на юг. Это были также русские транспорты, но совершенно не похожие на те величественные, но простые военные транспорты, которые мы видели проезжающими через Катовице. Это были конвои украинских женщин, возвращавшихся из Германии: только женщин, поскольку мужчины уехали солдатами или партизанами, либо были убиты немцами.

Их изгнание отличалось от нашего и от изгнания военнопленных. Не все, но в значительной степени, покинули свою страну «добровольно». Принудительное, шантажированное согласие, искаженное ложью и тонкой, навязчивой нацистской пропагандой, которая угрожала и уговаривала через манифесты, газеты, радио: и все же это было согласие, принятие. Сотни тысяч женщин, от шестнадцати до сорока лет, крестьянки, студентки, работницы, покинули разрушенные поля, закрытые школы, опустошенные мастерские ради хлеба захватчиков. Немало из них были матерями, и ради хлеба они оставили своих детей. В Германии они нашли хлеб, колючую проволоку, тяжелый труд, немецкий порядок, рабство и позор; и, неся бремя позора, они теперь возвращались домой, без радости и без надежды.

Россия-завоеватель не проявляла к ним никакой снисходительности. Они возвращались домой в товарных вагонах, часто открытых и разделенных горизонтально деревянной перегородкой, чтобы лучше использовать пространство: шестьдесят, восемьдесят женщин в одном вагоне. У них не было багажа: только изношенные, выцветшие платья. Молодые тела, все еще сильные и здоровые, но закрытые и озлобленные лица, скрытные взгляды, тревожное, животное унижение и покорность; из этих переплетений конечностей не доносилось ни слова, они лениво распутывались, когда конвои останавливались на вокзале. Никто их не ждал, никто, казалось, не замечал их. Их инерция, их изоляция, их мучительное отсутствие скромности были как у униженных и прирученных животных. Только мы с жалостью и печалью наблюдали за их уходом, новым свидетельством и новым проявлением чумы, опустошившей Европу.

мы покинули Жмеринку, терзаемые тяжелой душевной болью, вызванной разочарованием и неопределенностью нашей судьбы, и находя смутное созвучие и подтверждение в увиденных нами там сценах.

Вместе с «румынами» нас было четырнадцатьсот итальянцев. Нас погрузили примерно в тридцать товарных вагонов, которые были прицеплены к поезду, направлявшемуся на север. Никто в Жмеринке не знал и не хотел объяснять нам наш пункт назначения; но мы ехали на север, прочь от моря, прочь от Италии, навстречу тюрьме, одиночеству, тьме, зиме. Несмотря ни на что, мы посчитали это хорошим знаком, что провизия на поездку еще не распределена: возможно, это ненадолго.

Фактически, мы путешествовали всего два дня и одну ночь, с очень небольшим количеством остановок, по величественному и монотонному ландшафту пустынных степей, лесов, отдаленных деревень, медленных, широких рек. В товарных вагонах нам было неудобно: в первую ночь, воспользовавшись остановкой, Чезаре и я вышли, чтобы размять ноги и поискать более удобное место. Мы заметили, что в передней части поезда находились различные пассажирские вагоны и вагон-лазарет: он выглядел пустым. «Почему бы не сесть?» — предложил Чезаре. «Это запрещено», — глупо ответил я. Почему, собственно, это должно быть запрещено, и кем? Кроме того, мы уже неоднократно отмечали, что западная (и в частности немецкая) религия дифференцирующего запрета не имеет глубоких корней в России.

Вагон-лазарет был не только пуст, но и предлагал роскошные удобства. Работающие туалеты с водой и мылом; очень мягкая подвеска, заглушавшая тряску колес; чудесные маленькие кроватки на регулируемых пружинах, с белыми простынями и теплыми одеялами. У изголовья выбранной мной кровати я обнаружил еще один подарок судьбы — книгу на итальянском языке: « Мальчики с Виа Пааль» , которую я никогда не читал в детстве. Хотя наши попутчики объявили нас пропавшими, мы провели ночь, похожую на сон.

Поезд пересёк Березину в конце второго дня пути, когда солнце — красное, как гранат, косо опускающееся среди деревьев в зачарованном замедленном движении — окутало кровавым светом воды, леса и обширную равнину, всё ещё усеянную остатками оружия и багажных повозок. Путешествие закончилось несколько часов спустя, посреди ночи, в разгар сильной бури. Нас заставили выйти под проливной дождь, в абсолютной темноте, изредка прерываемой фонарями. Мы шли полчаса, выстроившись в колонну, по траве и грязи, каждый, как слепой, держался за того, кто шёл впереди, и я не знаю, кто вёл за собой; наконец, промокшие до нитки, мы приблизились к огромному тёмному зданию, наполовину разрушенному бомбами. Дождь продолжался, пол был грязным и мокрым, и вода всё больше просачивалась сквозь дыры в крыше: мы ждали рассвета в мучительном, пассивном сне бодрствования.

Наступил чудесный день. Мы вышли на улицу и только тогда поняли Нам рассказали, что мы провели ночь в партере театра и что находимся в обширном комплексе разрушенных и заброшенных советских казарм. Все здания были разграблены и опустошены с присущей немцам тщательностью. Отступающие немецкие войска унесли все, что можно было унести: окна и двери, решетки, перила, целые системы освещения и отопления, водопроводные трубы, даже колья для забора. Стены были очищены до последнего гвоздя. С соседнего железнодорожного узла были вырваны рельсы и шпалы — специально для этой цели, как нам сказали русские.

Иными словами, это больше, чем просто разграбление: гений разрушения, контрсозидания, здесь, как и в Освенциме; мистика пустоты, выходящая за рамки любых требований войны или стремления к грабежу.

Но им не удалось унести с собой незабываемые фрески, покрывавшие стены внутри: творение какого-то анонимного поэта-солдата, наивного, сильного и грубого. Три гигантских всадника, вооруженных мечами, шлемами и дубинками, останавливаются на возвышенности и смотрят на бескрайний горизонт девственных земель, готовых к завоеванию. Сталин, Ленин, Молотов, изображенные с благоговейной любовью, но с кощунственной дерзостью, и узнаваемые главным образом по усам, короткой бородке и очкам соответственно. Мерзкий паук в центре паутины размером со стену: у него черный пучок между глазами, свастика на спине, а внизу написано: «Смерть захватчикам Гитлера». Высокий светловолосый советский солдат в цепях поднимает руку в кандалах, чтобы судить своих судей; И эти сотни людей, все против одного, сидящие на скамьях зала суда-амфитеатра, — отвратительные человекоподобные насекомые, с изуродованными, раздавленными, серыми и желтыми лицами, устрашающими, как черепа, и они отступают, один против другого, как лемуры, убегающие от света, изгнанные в пустоту пророческим жестом героя-заключенного.

В этих мрачных казармах, под открытым небом, в огромных дворах, заросших сорняками, расположились лагеря тысяч иностранцев, таких же, как и мы, находившихся в пути, принадлежащих ко всем народам Европы.

Тепло солнечных лучей начало проникать во влажную землю, и все вокруг было окутано паром. Я отошел на несколько сотен метров от театра, направившись в густую траву луга, где намеревался раздеться и высохнуть на солнце: и прямо посреди... На лугу, словно ожидая меня, я увидел Мордо Нахума, моего грека, почти неузнаваемого из-за его великолепной полноты и импровизированной советской формы. И он смотрел на меня бледными совиными глазами, утонув в своем розовом, круглом, рыжебородом лице.

Он встретил меня с братской сердечностью, игнорируя мой злобный вопрос об Организации Объединенных Наций, которая так плохо справилась со своими обязанностями перед греками. Он спросил, как у меня дела: нужна ли мне какая-нибудь помощь? Еда? Одежда? Да, я не мог отрицать, мне нужно многое. «Все будет предоставлено», — ответил он загадочно и великодушно. «Я здесь чего-то стою». Он ненадолго замолчал и добавил: «Вам нужна женщина?»

Я смотрел на него ошеломлённо; я боялся, что не понял. Но грек широким жестом охватил рукой три четверти горизонта: и тут я увидел, что в высокой траве, близко и далеко, около двадцати крупных девушек лежали, растянувшись на солнце, и дремали. Это были светловолосые, румяные создания с мощными спинами, крупными костями и спокойными, коровьими лицами, одетые в различные грубые и нелепые наряды. «Они из Бессарабии, — объяснил грек. — Все они мои работницы. Русским они нравятся такими, белыми и полными. Раньше здесь был большой скандал ; но с тех пор, как я взялся за дело, всё идёт замечательно — чистота, разнообразие, осмотрительность, и никаких вопросов о деньгах. Это хороший бизнес, и иногда мне тоже доставляет удовольствие ».

Вновь всплыла в памяти история с вареным яйцом и презрительный вызов грека: «Ну же, расскажи мне что-нибудь, чем я никогда не занимался!» Нет, мне не нужна была женщина, по крайней мере, не в этом смысле. Мы расстались после дружеской беседы; и после этого, когда вихрь, сотрясавший старую Европу, втягивая ее в дикий танец расставаний и встреч, утих, я больше никогда не видел своего греческого учителя и не слышал о нем никаких новостей.

OceanofPDF.com


Маленькая курочка

Перевалочный лагерь, где я так случайно снова встретил Мордо Нахума, назывался Слуцк. Любой, кто поискал на хорошей карте Советского Союза этот небольшой городок с таким названием, мог бы, проявив немного терпения, найти его в Белоруссии, в ста километрах к югу от Минска. Но ни на одной карте не отмечено село Старые Дороги, наш конечный пункт назначения.

В июле 1945 года в Слуцке находилось десять тысяч человек; я говорю «люди», потому что более узкое определение было бы неточным. Там были мужчины, а также немало женщин и детей. Там были католики, евреи, православные и мусульмане; там были белые, азиаты и различные чернокожие в американской форме; немцы, поляки, французы, греки, голландцы, итальянцы и другие; а также немцы, которые утверждали, что они австрийцы, австрийцы, которые заявляли, что они швейцарцы, русские, которые называли себя итальянцами, женщина, переодетая в мужчину, и даже, выделяясь среди оборванной толпы, венгерский генерал в полной форме, сварливый, колоритный и глупый, как петух.

В Слуцке нам было комфортно. Было жарко, даже слишком жарко; мы спали на земле, но работы не было, и еды хватало всем. На самом деле, питание было чудесным: русские распределяли его по очереди каждую неделю между основными национальностями, представленными в лагере. Мы ели в огромной, светлой, чистой комнате; за каждым столом было восемь мест, нужно было только прийти в нужное время и сесть, не... Смен, проверок или очередей, и тут же начиналась вереница поваров-добровольцев с удивительными блюдами, хлебом и чаем. Во время нашего короткого пребывания за дело брали венгры: они готовили острые рагу и огромные порции спагетти с петрушкой, переваренных и чрезмерно сладких. Кроме того, верные своим национальным кумирам, они создали цыганский оркестр: шесть провинциальных музыкантов в бархатных брюках и дублетах из расшитой кожи, величественные и потные, начали с советского национального гимна, венгерского гимна и «Хатиквы» (в честь многочисленного ядра венгерских евреев), а затем продолжили легкомысленными, бесконечными чардашами, пока последний посетитель не отложил вилку.

Лагерь не был огорожен. Он состоял из полуразрушенных зданий высотой в один-два этажа, выстроенных по четырем сторонам огромной пустой травянистой площадки, вероятно, старого плаца. Под палящим солнцем русского лета здесь можно было увидеть людей, спящих, или занятых дезинфекцией, починкой одежды или приготовлением пищи на самодельных кострах, а также более активных групп, играющих в мяч или кегли. В центре доминировал огромный низкий квадратный деревянный сарай с тремя входами, расположенными с одной стороны. Над тремя дверями крупными кириллическими буквами, начертанными красным свинцом неуверенной рукой, были написаны три слова: «Мужская», «Женская», «Офицерская», то есть «Для мужчин», «Для женщин», «Для чиновников». Это был лагерный туалет, и его самая заметная особенность. Внутри был только пол из грубых досок и сто квадратных отверстий, десять на десять, как гигантская раблезианская таблица умножения. Между отсеками, предназначенными для трех полов, не было перегородок; или, если они и были, то исчезли.

Российская администрация совершенно не обращала внимания на лагерь, что заставляло сомневаться в его существовании: но он, должно быть, существовал, раз мы ели каждый день. Другими словами, это была хорошая администрация.

Мы провели десять дней в Слуцке. Это были пустые дни, без встреч, без событий, которые можно было бы запечатлеть в памяти. Однажды мы попытались выйти за пределы казармы и отправиться на равнину собирать съедобные травы: но после получаса ходьбы мы оказались словно посреди моря, на самом горизонте, без деревьев, без высоты, без дома, который можно было бы считать целью. Нам, итальянцам, привыкшим к пейзажу в виде гор и холмов и равнины, заросшей травой, это показалось странным. Признаки человеческого присутствия, необъятное, героическое русское пространство — все это ошеломляло и отягощало наши сердца болезненными воспоминаниями. Мы пытались приготовить собранную траву, но почти ничего полезного не получили.

На чердаке я нашел брошюру по акушерству на немецком языке, с множеством цветных иллюстраций, в двух увесистых томах; а поскольку печатная бумага для меня — это порок, и больше года я испытывал ее нехватку, я проводил время за чтением случайных книг или за сном на солнце в дикой траве.

Однажды утром, с таинственной, молниеносной скоростью, распространилась новость о том, что мы должны пешком покинуть Слуцк и разместиться в Старых Дорогах, в семидесяти километрах оттуда, в лагере только для итальянцев. Немцы в таких обстоятельствах обклеили бы стены двуязычными объявлениями, четко напечатанными, с указанием времени отправления, разрешенного багажа, расписания и смертной казни для непокорных. Русские же, напротив, позволили приказу распространиться самостоятельно и позволили маршу организоваться самому собой.

Эта новость вызвала некоторое волнение. Через десять дней мы более-менее комфортно обосновались в Слуцке, и особенно нас пугало перспектива покинуть изобилие слуцких кухонь и отправиться неизвестно куда в ужасное место. К тому же, семьдесят километров — это много; никто из нас не был готов к такому долгому походу, и лишь у немногих была подходящая обувь. Мы тщетно пытались получить более точную информацию от русского командования: всё, что нам удалось узнать, это то, что мы должны были отправиться утром 20 июля, и что реального русского командования, по-видимому, не существует.

Утром 20 июля мы собрались на центральной площади, словно огромный караван цыган. В последний момент мы узнали, что между Слуцком и Старыми Дорогами проходит железнодорожная линия, но ехать поездом разрешалось только женщинам и детям, а также обычным влиятельным и не менее влиятельным людям. С другой стороны, чтобы обойти эту непрочную бюрократию, управлявшую нашими судьбами, не требовалась исключительная проницательность; но тогда мало кто из нас это понимал.

Приказ об отправлении был отдан около десяти часов, и сразу же после этого последовал встречный приказ. За этим последовало множество других ложных отправлений, так что мы двинулись в путь только около полудня, не поев.

Через Слуцк и Старые Дороги проходит крупная автомагистраль, соединяющая Варшаву с Москвой. В те времена она была полностью закрыта. Дорога была в плачевном состоянии: она состояла из двух боковых полос, из голой земли, предназначенных для лошадей, и одной центральной, ранее заасфальтированной, но затем разрушенной взрывами и гусеницами бронетанков, и поэтому мало чем отличалась от двух других. Дорога пересекает бескрайнюю равнину, почти безлюдную, и поэтому состоит из длинных прямых участков: между Слуцком и Старыми Дорогами был единственный, едва заметный поворот.

Мы отправились в путь с определённой долей бравады: погода была великолепная, мы неплохо поели, и сама мысль о долгой прогулке по сердцу этой легендарной страны, Припетских болот, вызывала определённый интерес. Но наше мнение очень быстро изменилось.

Полагаю, нигде в Европе нельзя пройти десять часов пешком и оказаться постоянно в одном и том же месте, как в кошмаре: впереди дорога уходит прямо к горизонту, по обеим сторонам – степь и лес, а позади дорога уходит прямо к противоположному горизонту, как кильватерный след корабля; нет ни деревень, ни домов, ни дыма, ни дорожного указателя, который хоть как-то мог бы показать, что пройден небольшой путь; и не встретишь ни одной живой души, кроме стай ворон или ястреба, лениво парящего на ветру.

После нескольких часов ходьбы наша колонна, поначалу невелика, тянулась на два-три километра. В конце колонны шла русская военная повозка, запряженная двумя лошадьми и управляемая угрюмым, чудовищным унтер-офицером: он потерял губы в бою, а от носа до подбородка его лицо представляло собой ужасающий череп. Думаю, он должен был подбирать изможденных; вместо этого он усердно собирал багаж, который постепенно оставляли на дороге люди, слишком уставшие, чтобы нести его дальше. Какое-то время у нас была иллюзия, что он вернет его по прибытии, но первого же человека, попытавшегося остановиться и подождать повозку, встречали крики, хлещущие удары кнута и невнятные угрозы. На этом закончились два тома акушерской литературы, которые составляли самую тяжелую часть моего личного багажа.

На закате наша группа двинулась дальше самостоятельно. Рядом со мной шел кроткий и терпеливый Леонардо; Даниэле, хромающий и раздраженный жаждой и усталостью; синьор Унвердорбен со своим другом из Триеста; и, конечно же, Чезаре.

Мы остановились отдохнуть на единственном повороте, нарушавшем монотонность дороги; там стояла хижина без крыши, возможно, единственные видимые остатки деревни, разрушенной войной. За ней мы обнаружили колодец, где с удовольствием утолили жажду. Мы устали, ноги распухли и покрылись язвами. Я давно потерял свои архиепископские туфли и унаследовал откуда-то пару велосипедных туфель, лёгких как перышки; но они были тесными, и мне приходилось периодически снимать их и ходить босиком.

Мы провели короткий совет: а что, если этот парень заставит нас идти всю ночь? Это не удивительно: однажды в Катовице русские заставили нас двадцать четыре часа подряд разгружать ботинки с поезда, работая бок о бок с нами. Почему бы не спрятаться в лесу? На следующий день мы доберемся до Старых Дорог в своем темпе; у русских точно не было графика переклички, ночь обещала быть теплой, была вода, и на шестерых у нас было немногое, кроме ужина. Хотя хижина была в руинах, от крыши еще оставался небольшой кусок, защищавший нас от росы.

«Отлично, — сказал Чезаре. — Я за. Сегодня вечером я хочу жареную курицу».

Поэтому мы спрятались в лесу, пока не проехала телега со скелетом, дождались, пока последние отставшие покинут колодец, и заняли наше место для лагеря. Мы расстелили одеяла, открыли сумки, развели костер и начали готовить ужин: хлеб, пшенную кашу и банку гороха.

«Какой ужин, — сказал Чезаре. — Какой горошек. Ты не понял. Я хочу сегодня вечером отпраздновать и приготовить жареного цыпленка».

Чезаре – неукротимый человек: прогулки с ним по рынкам Катовице уже убедили меня в этом. Бессмысленно было настаивать на том, что найти курицу ночью в Припятских болотах, не зная русского языка и не имея денег, – это бессмысленное занятие. Бессмысленно было предлагать ему двойную порцию каши, чтобы успокоить его. «Оставайтесь все здесь со своей жалкой маленькой кашей: я пойду искать курицу сам, но тогда вы меня больше не увидите. Прощайте, вы, русские и хижина – я ухожу и вернусь в Италию один. Может быть, даже через Японию».

Именно тогда я предложил пойти с ним. Не столько из-за курицы или угроз, сколько потому, что я люблю Чезаре и мне нравится наблюдать за его работой.

«Браво, Лапе», — сказал мне Чезаре. Лапе — это я: Чезаре дал мне это имя давным-давно и до сих пор так меня называет по следующей причине. Хорошо известно, что в лагере у нас были бритые головы; когда нас освободили, наши волосы, и мои особенно, после года бритья, отросли удивительно мягкими и гладкими. В то время мои волосы были еще очень короткими, и Чезаре утверждал, что они напоминали ему шкурку кролика. Теперь «кролик», или, скорее, «кроличья шкурка», на торговом жаргоне, в котором специализируется Чезаре, — это «лапе» . Даниэле, однако, бородатый, щетинистый и хмурый Даниэле, жаждущий мести и справедливости, как древний пророк, был назван Коралли, потому что, как говорил Чезаре, если бы с неба посыпались коралловые бусины — стеклянные бусины — их все можно было бы нанизать на нить.

«Браво, Лапе», — сказал он мне и объяснил свой план. Чезаре, по правде говоря, человек с безумными идеями, но он воплощает их в жизнь с большим практическим смыслом. Курица ему не приснилась: из хижины, к северу, он увидел хорошо протоптанную, а значит, и недавно протоптанную тропинку. Вероятно, она вела к деревне; а если есть деревня, то есть и куры. Мы вышли наружу: уже почти стемнело, и Чезаре оказался прав. На вершине едва заметной неровности земли, примерно в двух километрах от нас, между деревьями, мы увидели свет. И мы двинулись в путь, спотыкаясь на стерне, преследуемые роями прожорливых комаров. С собой мы несли единственные товары для обмена, с которыми наша группа была готова расстаться: шесть тарелок, обычные глиняные тарелки, которые русские когда-то раздавали нам в качестве части барачного снаряжения.

Мы шли в темноте, стараясь не сбиться с пути, и периодически кричали. Из деревни никто не отвечал. Когда мы отошли на сто метров, Чезаре остановился, глубоко вздохнул и крикнул: «Эй, вы, русские! Мы друзья! Итальянский. У вас есть курица на продажу?» На этот раз последовал ответ: вспышка в темноте, резкий треск и свист пули в нескольких метрах над нашими головами. Я осторожно лег на землю, чтобы не разбить тарелки, но Чезаре был в ярости и остался стоять: «Черт возьми! Мы друзья, я же говорил! Сукины сыны!» Сука, дай нам шанс. Нам нужна курица. Мы не воры, мы не немцы, мы итальянцы!

Выстрелов больше не было, и на краю обрыва уже промелькнули силуэты людей. Мы осторожно приблизились: Чезаре шел впереди, продолжая свою убедительную речь, а я позади, готовый снова броситься на землю.

Наконец мы добрались до деревни. Вокруг крошечной площади стояло не более пяти-шести домов, и там нас ждало всё население, около тридцати человек, в основном пожилые крестьянки, а также дети и собаки, все явно встревоженные. Из небольшой толпы вышел крупный бородатый старик, тот самый, который произвел выстрел; он всё ещё направлял на нас ружье.

Чезаре посчитал, что выполнил свою стратегическую роль, и позвал меня к исполнению обязанностей. «Теперь твоя очередь. Чего ты ждешь? Давай, объясни им, что мы итальянцы, что мы никому не хотим причинить вреда и что мы хотим купить курицу для запекания».

Эти люди смотрели на нас с подозрительным любопытством. Казалось, они решили, что, хотя мы и одеты как сбежавшие заключенные, мы не опасны. Старушки перестали болтать, и даже собаки затихли. Старик с ружьем задал нам несколько вопросов, которые мы не поняли; я знаю всего сто слов по-русски, и ни одно из них не подходило к ситуации, за исключением «итальянского». Поэтому я несколько раз повторил «итальянский», пока старик сам не начал говорить «итальянский» для публики.

Тем временем Чезаре, более конкретно, достал тарелки из мешка, выложил пять из них на всеобщее обозрение на земле, как на рынке, а шестую держал в руке, постукивая по краю ногтем, чтобы дать им услышать правильный звук. Крестьянки наблюдали за этим с удивлением и интересом. « Тарелки », — сказала одна. « Тарелки, да! » — ответил я, обрадованный тем, что узнал название предлагаемых нами товаров, после чего одна из них нерешительно протянула руку к тарелке, которую демонстрировал Чезаре.

«Эй, о чём ты думаешь?» — спросил он, настороженно отдернув руку. «Мы их никому не отдадим». И сердито повернулся ко мне. Так чего же я ждала? Почему я не просил курицу в обмен? Какой смысл в моих занятиях?

Мне было неловко. Русский, говорят, — индоевропейский язык, и куры, должно быть, были известны нашим общим предкам задолго до их разделения на различные современные этнические группы. Его фретус , то есть, исходя из этой тонкой логики, я пытался сказать «курица» и «птица» всеми известными мне способами, но не получил никаких очевидных результатов.

Чезаре тоже был в недоумении. В глубине души Чезаре никогда не был до конца убежден, что немцы говорят по-немецки, а русские — по-русски, разве что из-за какой-то особой злобы; он был также убежден, что лишь из-за утонченной злобы они утверждают, что не понимают итальянского. Злоба или крайнее и возмутительное невежество: откровенное варварство. Других вариантов не было. Поэтому его недоумение быстро перерастало в ярость.

Он бормотал и ругался. Неужели было так трудно понять, что такое курица, и что мы хотели обменять шесть тарелок на одну? Курицу, такую, которая клюет, царапает и кричит « кука-ку ». Без особой веры, мрачно и хмуро, он ужасно имитировал поведение кур, приседая на корточки, царапая то одной лапой, то другой, и клюя то тут, то там рукой, сложенной клином. Между ругательствами он также кричал « кука-ку »; но, конечно, такое толкование звука, издаваемого курицей, весьма искусственно; оно существует исключительно в Италии и не распространилось нигде больше.

В итоге мы ничего не добились. Они смотрели на нас с изумлением и, конечно же, приняли за сумасшедших. Зачем, с какой целью мы приехали с края земли, чтобы устраивать это таинственное клоунада на их площади? Разъяренный Чезаре даже попытался достать яйцо, а тем временем оскорблял их всякими фантастическими способами, еще больше запутывая смысл своего представления. От этого непристойного зрелища болтовня старушек поднялась на октаву и превратилась в шум беспокойного осиного гнезда.

Когда я увидел, как один из них подошёл к бородатому мужчине и нервно заговорил с ним, глядя в нашу сторону, я понял, что ситуация опасна. Я заставил Чезаре подняться с его неестественной позы, успокоил его и вместе с ним подошёл к мужчине. Я сказал: «Пожалуйста, господин», и повёл его к окну, из которого свет фонаря освещал... Довольно неплохо нарисовал прямоугольник земли. Здесь, мучительно осознавая множество подозрительных взглядов, я нарисовал курицу на земле со всеми её атрибутами, включая — из-за чрезмерного рвения к детализации — яйцо позади. Затем я встал и сказал: «Вы — тарелки. Мы — еда».

После короткого совещания из группы вышла пожилая женщина, глаза которой сверкали радостью и проницательностью. Она сделала два шага вперед и пронзительным голосом произнесла: « Кура! Курица! »

Она была очень горда и довольна тем, что именно ей удалось разгадать загадку. Со всех сторон раздались смех и аплодисменты, раздавались возгласы: « Курица, курица! » Мы тоже хлопали в ладоши, завороженные игрой и всеобщим энтузиазмом. Старушка поклонилась, словно актриса в конце представления; она исчезла, а через несколько минут появилась с уже ощипанной курицей. Она комично помахала ею перед носом Чезаре, словно проверяя его реакцию; и, увидев, что он отреагировал положительно, ослабила хватку, взяла тарелки и унесла их.

Чезаре, который знал это, потому что когда-то держал лавку у Порта-Портезе, заверил меня, что курицетта достаточно жирная и стоит наших шести тарелок; мы отнесли ее обратно в хижину, разбудили наших спутников, которые уже спали, снова разожгли огонь, приготовили курицу и ели ее руками, потому что тарелок у нас больше не было.

OceanofPDF.com


Старые дороги

Курица и ночь, проведенная на открытом воздухе, пошли нам на пользу, словно лекарство. После крепкого сна, который восстановил нас, хотя мы спали на голой земле, мы проснулись утром в отличном здоровье и настроении. Мы были счастливы, потому что светило солнце, потому что чувствовали себя свободными, потому что от земли исходил приятный запах, а также отчасти потому, что в двух километрах от нас жили люди, которые были не злыми, а, наоборот, проницательными и склонными к смеху, которые, хоть и стреляли в нас, потом радушно нас приняли и даже продали нам курицу. Мы были счастливы, потому что в тот день (мы не знали, что будет завтра: но то, что может случиться завтра, не всегда важно) мы могли делать то, чего слишком долго не делали: пить воду из колодца, греться на солнце в высокой, крепкой траве, вдыхать летний воздух, разводить костер и готовить еду, ходить в лес за клубникой и грибами, курить сигарету, глядя на высокое небо, очищенное ветром.

Мы могли это делать, и мы делали это с детской радостью. Но наши запасы подходили к концу: на клубнике и грибах жить нельзя, и никто из нас (даже Чезаре, урбанизированный и римский гражданин «со времен Нерона») не был морально и технически готов к опасной жизни бродяги и сельскохозяйственного воровства. Выбор был очевиден: либо немедленное возвращение в цивилизованное общество, либо голод. От цивилизованного общества, а именно от таинственного лагеря Старые Дороги, нас отделяли тридцать километров головокружительно прямой дороги. Однако. Нам пришлось бы сделать все сразу, и тогда, возможно, мы бы успели к вечерней порции провизии; или же мы могли бы снова разбить лагерь вдоль дороги, на свободе, но с пустыми желудками.

Мы быстро осмотрели свои вещи. Их было немного: восемь рублей на всех. Трудно было установить их покупательную способность в то время и в этом месте; наш предыдущий опыт общения с русскими с деньгами был непредсказуемым и абсурдным. Некоторые без проблем принимали деньги из любой страны, даже из Германии или Польши; другие были подозрительны, боялись быть обманутыми и принимали только обмен натурой или металлическими монетами. Из последних в обращении были самые неожиданные виды: монеты царских времен, найденные в атавистических семейных тайниках, британские фунты, скандинавские кроны, даже старые монеты Австро-Венгерской империи. Напротив, в Жмеринке стены одного из туалетов вокзала были усеяны немецкими марками, тщательно приклеенными к стене одна за другой каким-то непонятным материалом.

В любом случае, восемь рублей — это немного: на одно-два яйца хватило бы. Коллегиально решили, что мы с Чезаре, теперь аккредитованные в качестве послов, должны вернуться в деревню и посмотреть, что там лучше всего купить за восемь рублей.

Мы отправились в путь, и по дороге нам пришла в голову идея: не товары, а услуги. Лучшим вложением было бы арендовать у друзей лошадь с повозкой до Старых Дорог. Деньги, конечно, были бы невелики, но мы могли бы предложить какую-нибудь одежду, так как было очень жарко. Итак, мы прибыли во двор, где нас встретили ласковыми приветствиями и дружным смехом старушек, а также яростным лаем собак. Когда воцарилась тишина, я, подкреплённый чтением книг Михаила Строгофа и других давних произведений, сказал: « Телега. Старые Дороги », и показал восемь рублей.

Затем раздался невнятный ропот. Как ни странно, никто ничего не понял. Тем не менее, моя задача казалась менее сложной, чем та, что была накануне вечером; в углу фермерского двора, под сараем, я заметил четырехколесную фермерскую телегу, длинную и узкую, с боками, поднимающимися в форме буквы V — другими словами, телегу . Я дотронулся до нее, немного раздраженный недальновидностью этих людей: разве это не телега ?

« Тиелиега! » — бородатый Мужчина поправил меня с отеческой строгостью, возмущенный моим варварским произношением.

" Да. Телега на Старые Дороги . Платим. Восемь рублей".

Предложение было смешным: эквивалент двух яиц за тридцать плюс тридцать километров пути, двенадцать часов в дороге. Но бородатый мужчина положил рубли в карман, скрылся в сарае, вернулся с мулом, привязал его между ослами, подал нам знак сесть, молча погрузил нас в мешки, и мы отправились к главной дороге. Чезаре позвал остальных, и мы не упустили возможности показать себя важными перед ними. Нас ждало комфортное путешествие на телеге , вернее, на телиге , и триумфальный въезд в Старые Дороги, и все это за восемь рублей: вот что значило знание языков и дипломатические способности.

Позже мы поняли (и, к сожалению, наши спутники тоже), что на самом деле восемь рублей были практически потрачены впустую: бородатому мужчине все равно нужно было ехать в Старые Дороги по своим делам, и, возможно, он бы взял нас бесплатно.

Мы отправились в путь около полудня, лежа на мешках, которые были не слишком мягкими. Однако это было гораздо лучше, чем идти пешком; среди прочего, мы могли спокойно наслаждаться сельской местностью.

Это было для нас необычно и чудесно. Равнина, которая накануне угнетала нас своей торжественной пустотой, больше не была строго плоской. Она была испещрена едва заметными волнами, возможно, древними дюнами, не выше нескольких метров, но как раз достаточными, чтобы нарушить монотонность, дать отдохнуть глазам и создать ритм, меру. Между одной волной и следующей располагались пруды и болота, большие и маленькие. Обнаженная земля была песчаной и местами ощетинивалась дикими зарослями кустарника; в других местах росли высокие деревья, но редкие и изолированные. По обеим сторонам дороги лежали бесформенные ржавые реликвии: артиллерия, телеги, колючая проволока, каски, бочки из-под масла: остатки двух армий, которые столько месяцев противостояли друг другу в этих местах. Мы въехали в район Припетских болот.

Дорога и местность были пустынны, но незадолго до захода солнца мы заметили, что за нами кто-то следует: мужчина, энергично идущий в нашем направлении, черный на фоне белой пыли. Он приближался. Медленно, но верно: вскоре он оказался на расстоянии крика, и мы узнали в нем Мавра, Авесани из Авесы, большого старика. Он тоже провел ночь в каком-то укрытии и теперь неспешным шагом шел к Старым Дорогам, его седые волосы развевались на ветру, а налитые кровью глаза смотрели прямо перед собой. Он продвигался вперед неуклонно и мощно, как паровоз: к его спине был привязан знаменитый тяжелый рюкзак, и, свисая с него, его топор сверкал, как коса Кроноса.

Он приготовился пройти мимо нас, словно не видел и не узнавал. Чезаре окликнул его и пригласил сесть. «Позор миру. Мерзкие бесчеловечные свиньи», — тут же ответил мавр, повторяя кощунственную литанию, которая постоянно занимала его мысли. Он прошёл мимо нас и продолжил свой мифический путь к горизонту, противоположному тому, из которого он вышел.

Синьор Унвердорбен знал о Мавре гораздо больше, чем мы; тогда мы узнали, что Мавр не был (или был не только) старым сумасшедшим. У этой стаи была своя причина, как и у скитаний старика. Много лет он был вдовцом, у него была дочь, всего одна, которой сейчас почти пятьдесят, и она лежала в постели, парализованная; она никогда не выздоровеет. Ради этой дочери Мавр жил. Каждую неделю он писал ей письмо, которому не суждено было дойти; ради неё он всю жизнь трудился и потемнел, как древесина грецкого ореха, и затвердел, как камень. Ради неё Мавр, скитаясь по миру, клал в свой мешок всё, что попадалось ему на глаза, любой предмет, который давал хоть малейшую возможность быть использованным или обменянным.

До прибытия в Старые Дороги мы не встречали других живых существ.

Старье Дороги оказалось неожиданностью. Это была не деревня, а крошечная деревушка, расположенная посреди леса, на некотором расстоянии от дороги; но мы узнали об этом позже, а затем и о том, что название означает «Старые дороги». Вместо этого, предназначенное для нас, для всех четырнадцати сотен итальянцев, здание представляло собой один гигантский особняк, изолированный на краю дороги среди необработанных полей и зарослей леса. Он назывался Красный Дом, и на самом деле он был обильно красным, как снаружи, так и внутри.

Это было поистине уникальное сооружение, которое возникло случайным образом. Со всех сторон, словно лавовый поток; невозможно было понять, чья это работа – множества противоречивых архитекторов или одного безумца. Самая старая часть, теперь подавленная и задушенная крыльями и комнатами, построенными позже, хаотично, состояла из трехэтажного блока, разделенного на небольшие комнаты, которые, возможно, раньше использовались в военных или административных целях. Но вокруг этого блока располагалось все что угодно: зал для лекций или собраний, ряд школьных классов, кухни, туалеты, театр на тысячу мест, лазарет, спортзал; и, рядом с главным входом, кладовая с загадочными кронштейнами, которую мы истолковали как хранилище лыж. Но и в Старых Дорогах, как и в Слуцке, от мебели и оборудования почти ничего не осталось; не только не было воды, но даже трубы были демонтированы, как и печи на кухнях, сиденья в театре, парты в классах, перила лестниц.

Лестницы были самым навязчивым элементом Красного дома. В огромном здании их было множество: величественные, длинные лестницы, ведущие в нелепые ниши, полные пыли и мусора; другие, узкие и неровные, прерываемые на полпути колонной, наспех возведенной для поддержки опасного потолка; фрагменты асимметричных, разветвленных, странных лестниц, соединяющих этажи соседних комнат, расположенных на разных уровнях. Среди всех них особенно запомнилась гигантская лестница вдоль одного из фасадов, ступени которой, шириной три метра, поднимались на пятнадцать метров из заросшего сорняками двора и вели в никуда.

Вокруг Красного дома не было забора, даже символического, как в Катовице. Не существовало даже реальной системы наблюдения; часто у входа дежурил русский солдат, обычно очень молодой, но у него не было никаких обязанностей в отношении итальянцев. Его задача заключалась лишь в том, чтобы не пускать ночью других русских, которые могли бы беспокоить итальянок в их общежитиях.

Русские, офицеры и солдаты, жили в деревянной казарме неподалеку, и другие, проходившие мимо по дороге, иногда останавливались там; но они редко интересовались нами. Те, кто интересовался нами, были небольшой группой итальянских офицеров, бывших военнопленных, довольно высокомерных и грубых; они глубоко осознавали свой военный статус и проявляли к нам презрение и безразличие. Гражданские лица, и, что нас не переставало удивлять, они поддерживали хорошие отношения с советскими солдатами равного ранга в соседней казарме. Фактически, они пользовались привилегированным положением не только по отношению к нам, но и по отношению к советским войскам: они ели в офицерской столовой, носили новую советскую форму (без званий) и хорошие военные ботинки, спали на раскладушках с простынями и одеялами.

Но и с нашей стороны не было причин для жалоб. С нами обращались точно так же, как с русскими солдатами, в плане еды и жилья, и к нам не предъявлялись никакие особые требования повиновения или дисциплины. Работали лишь немногие итальянцы, те, кто добровольно вызвался на работу на кухне, в ванной или в электрощитовой, а Леонардо был врачом, а я – медсестрой; но к тому времени, с наступлением хорошей погоды, больных стало очень мало, и наша работа была синекурой.

Любой желающий мог уехать. Многие так и сделали: одни от скуки или из духа приключений, другие в попытке пересечь границы и вернуться в Италию; но все они возвращались после нескольких недель или месяцев скитаний, потому что, если лагерь не охранялся и не был огорожен, то далекие границы были охраняемы, и очень суровы.

Русские не оказывали на нас никакого идеологического давления, или, скорее, не пытались нас дискриминировать. Наше сообщество было слишком сложным. Бывшие солдаты Армира, бывшие партизаны, бывшие хёфтлинги из Освенцима, бывшие рабочие Тодта, бывшие обычные преступники и проститутки из Сан-Витторе — были ли мы коммунистами, монархистами или фашистами — к нам русские относились с самым беспристрастным безразличием. Мы были итальянцами, и этого было достаточно: всё остальное было одинаково .

Мы спали на деревянных досках, покрытых мешками соломы: по пятьдесят сантиметров на человека. Сначала мы протестовали, потому что это казалось очень мало, но русский командир вежливо указал на необоснованность нашего требования. На изголовье каждой доски до сих пор можно было прочитать написанные карандашом имена советских солдат, занимавших эти места до нас; можете сами судить, имя было через каждые пятьдесят сантиметров.

То же самое можно было сказать и о еде. Мы получали килограмм хлеба в день: ржаной хлеб, почти пресный, влажный и кисловатый, но он был Их было много, и это был их хлеб. А ежедневной « кашей » была их « каша »: небольшой плотный брусок из сала, проса, бобов, мяса и специй, питательный, но крайне трудноперевариваемый; после нескольких дней экспериментов мы научились делать его съедобным, варя его несколько часов.

Затем, три-четыре раза в неделю, раздавали рыбу, рыбу . Это была крупная сырая, несоленая речная рыба сомнительной свежести и полная костей. Что с ней делать? Мало кто из нас мог привыкнуть есть ее в таком виде (как это делали многие русские); что касается приготовления, нам не хватало сковородок, приправ, соли и навыков. Вскоре мы убедились, что лучше всего продавать ее обратно русским, крестьянам в деревне или проезжающим мимо солдатам. Это означало новую карьеру для Чезаре, который вскоре достиг высокого уровня технического совершенства.

Утром в дни раздачи рыбы Чезаре обходил комнаты, вооружившись куском проволоки. Он собирал « риббу », нанизывал их на проволоку вплотную друг к другу, вешал на плечо зловонную гирлянду и исчезал. Он возвращался много часов спустя, иногда вечером, и раздавал поровну тем, кто ему заказывал рубли, сыр, четверти цыплят и яйца, к выгоде каждого, но прежде всего себе.

На первые доходы от своей торговли он купил стальные весы, благодаря чему его профессиональный престиж заметно возрос. Но для осуществления одного своего плана ему понадобился другой инструмент, менее очевидный по своему назначению: шприц. Найти его в русской деревне было невозможно, поэтому он пришел ко мне в лазарет с просьбой одолжить ему шприц.

«Что ты хочешь с этим сделать?» — спросил я.

«Какая тебе разница? Шприц. У тебя тут много всего».

«Какой размер?»

«Самый большой, какой у тебя есть. Даже если он немного потрёпан, это не имеет значения».

В итоге, там оказался один резервуар объемом двадцать кубических сантиметров, расколотый и практически непригодный для использования. Чезаре внимательно его осмотрел и заявил, что он подойдет.

«Но зачем тебе это нужно?» — снова спросил я. Чезаре мрачно посмотрел на меня, раздраженный моей бестактностью. Он сказал, что это его дело, его идея, эксперимент, и что он может увенчаться успехом, а может и нет, и Кем я себя возомнил, совать нос в его личные дела? Он аккуратно завернул шприц и ушел, как оскорбленный принц.

Однако секрет шприца просуществовал недолго: жизнь в Старых Дорогах была слишком праздной, чтобы сплетни и вмешательство в чужие дела не распространялись. В последующие дни Сора Литиция видела, как Чезаре шел за водой с ведром и нес его в лес; Стеллина видела его в самом лесу, сидящим на земле с ведром посреди круга рыбы, которую, «казалось, он кормил»; и наконец, в деревне его встретил Ровати, его конкурент: у него не было ведра, и он продавал рыбу, но это была очень странная рыба, толстая, твердая и круглая, а не плоская и мягкая, как та, что была в нашем рационе.

Как и многие научные открытия, идея шприца зародилась в результате неудачи и случайного наблюдения. Несколькими днями ранее Чезаре обменял рыбу в деревне на живую курицу. Вернувшись в Красный дом, он был убежден, что совершил отличную сделку: всего за две рыбы он получил прекрасную курицу, уже не молодую и с немного меланхоличным видом, но необычайно крупную и упитанную. Но, убив и ощипав ее, он понял, что что-то не так; курица была асимметрична, ее живот был расположен с одной стороны, и на ощупь представлял собой нечто твердое, подвижное и эластичное. Это было не яйцо: это была большая водянистая киста.

Чезаре, естественно, принял меры и сумел тут же перепродать животное не кому другому, как бухгалтеру Рови, заработав еще больше: но затем, подобно герою Стендаля, он задумался. Почему бы не подражать природе? Почему бы не попробовать с рыбой?

Сначала он пытался наполнить их водой через соломинку, через рот, но вся вода вытекала. Затем ему пришла в голову идея использовать шприц. Со шприцем он заметил некоторый прогресс во многих случаях, но это зависело от места инъекции: в зависимости от этого вода вытекала снова, сразу или вскоре после этого, или оставалась внутри неопределенно долго. Затем Чезаре препарировал несколько рыб ножом и установил, что для достижения стойкого эффекта инъекцию необходимо делать в плавательный пузырь.

Таким образом, рыба, которую Чезаре продавал на вес, приносила на 20-30 процентов больше, чем обычная, и имела гораздо большую прибыль. привлекательный внешний вид. Конечно, такую обработанную риббу нельзя было продать дважды одному и тому же покупателю; но ее легко можно было продать демобилизованным русским солдатам, которые шли по дороге прямо на восток и понимали, в чем дело, только когда находились за много километров.

Но однажды он вернулся с мрачным выражением лица; у него не было ни рыбы, ни денег, ни имущества: «Меня поймали». Два дня с ним невозможно было поговорить, он ютился на своей кровати, ощетинившись, как дикобраз, и спускался вниз только на еду. Его приключение отличалось от обычных.

Позже, долгим теплым вечером, он рассказал мне об этом, предупредив, чтобы я никому не рассказывал, поскольку, если это станет известно, пострадает его деловая репутация. На самом деле, рыбу не отобрал силой какой-нибудь свирепый русский, как он сначала пытался нас убедить: правда была иной. Он подарил рыбу, признался он, испытывая сильный стыд.

Он отправился в деревню и, чтобы избежать встречи с уже обманутыми клиентами, не вышел на главную улицу, а свернул на тропинку, ведущую в лес. Через несколько сотен метров он увидел небольшой, уединенный домик, вернее, хижину, построенную из кирпичей без раствора и листового металла. Снаружи стояла худая женщина в черном, а на пороге сидели трое бледных детей. Он подошел и предложил ей рыбу; она дала ему понять, что хотела бы рыбу, но ей нечего дать взамен, и что они с детьми не ели уже два дня. Она пригласила его в хижину, а в хижине ничего не было, только соломенные подстилки, как в собачьей будке.

К этому моменту дети посмотрели на него таким взглядом, что Чезаре бросил рыбу и убежал, как вор.

OceanofPDF.com


Лес и тропа

Мы провели в Старых Дорогах, в том Красном доме, полном тайн и потайных дверей, словно в сказочном замке, два долгих месяца: с 15 июля по 15 сентября 1945 года.

Это были месяцы безделья и относительного благополучия, и поэтому они были наполнены пронзительной тоской по дому. Тоска по дому — это хрупкое, легкое страдание, принципиально отличное, более интимное, более человечное, чем та боль, которую мы пережили до этого времени: избиения, холод, голод, ужас, нищета, болезни. Это ясное, чистое страдание, но настойчивое: оно пронизывает каждую минуту дня, не оставляет места для других мыслей и требует побега.

Возможно, именно поэтому лес вокруг лагеря оказывал на нас глубокое притяжение. Возможно, потому что он предлагал каждому, кто его искал, бесценный дар уединения: а как долго мы были лишены этого! Возможно, потому что он напоминал нам другие леса, другие уединенные уголки нашей прежней жизни; или, возможно, наоборот, потому что он был торжественным, суровым и нетронутым, не похожим ни на один другой известный нам пейзаж.

К северу от Красного Дома, за дорогой, простиралась смешанная местность, состоящая из кустарников, полянок и сосновых лесов, перемежающихся болотами и песчаными косами; встречались лишь несколько извилистых, едва обозначенных тропинок, ведущих к дальним домам. Но к югу, в нескольких сотнях шагов от Красного Дома, исчезали все следы человеческого присутствия. Исчезали и следы животной жизни, за исключением редких проблесков желтоватого цвета белки или неподвижного, зловещего взгляда водяной змеи, обвивающей гниющий ствол дерева. Не было ни тропинок, ни следов лесорубов, ничего: только тишина, заброшенность и стволы деревьев во всех направлениях — бледные стволы берез, красновато-коричневые стволы хвойных, устремляющиеся вертикально к невидимому небу. Столь же невидима была и почва, покрытая толстым слоем опавших листьев и хвои, а также зарослями дикого подлеска по пояс.

Впервые отправившись туда, я с удивлением и страхом узнал, что опасность «заблудиться в лесу» подстерегает не только в сказках. Я шел около часа, ориентируясь по солнцу, которое кое-где было видно там, где ветви были менее густыми; но затем небо потемнело, предвещая дождь, и когда я захотел вернуться, понял, что заблудился на севере. Мох на стволах? Он был повсюду. Я направился в сторону, которая казалась мне наиболее правильной: но после долгой и мучительной прогулки среди колючих кустарников и ежевики я оказался в таком же неизвестном месте, как и то, откуда начал свой путь.

Я снова шел несколько часов, все больше уставая и тревожась, почти до захода солнца: и уже тогда я думал, что даже если мои спутники придут меня искать, они меня не найдут, или найдут только через несколько дней, когда я буду измучен голодом, возможно, уже мертвым. Когда дневной свет начал меркнуть, поднялись рои толстых голодных комаров и других насекомых, которых я не знаю, как назвать, больших и твердых, как пули, которые слепо метались между стволами деревьев, кусая меня за лицо. Тогда я решил идти прямо, приблизительно на север (то есть, оставляя слева от себя полосу неба чуть более светлую, которая должна соответствовать западу), и идти без остановок, пока не дойду до главной дороги, или хотя бы до тропы или дорожки. Я продвигался так в долгих сумерках северного лета, почти до полной темноты, теперь уже охваченный оргазмической паникой, древним страхом перед тенями, лесом и пустотой. Несмотря на усталость, я почувствовал непреодолимое желание начать бежать, в любом направлении, и бежать столько, сколько у меня будут силы и дыхание.

Внезапно я услышал свисток поезда. Оказалось, что железная дорога была справа от меня, тогда как, согласно моему плану, она должна была находиться далеко слева. Следовательно, я двигался в неправильном направлении. Следуя за звуком поезда, я добрался до путей еще до наступления темноты и, двигаясь по блестящим рельсам в направлении «Маленького Медведя», который снова появился... Среди облаков я благополучно добрался сначала до Старых Дорог, а затем до Красного Дома.

Но были и те, кто перебрался в лес и поселился там. Первым был Кантарелла, один из «румын», открывший для себя призвание отшельника. Кантарелла был немногословным и мизантропичным калабрийским моряком, очень высоким и аскетично худым. Он построил хижину из стволов и ветвей в получасе езды от лагеря и жил там в диком уединении, одетый только в набедренную повязку. Он был созерцателем, но не бездельником: он занимался странной жреческой деятельностью.

У него был молоток и своего рода примитивная кузница, которую он смастерил из военных излишков и установил в пне; используя эти инструменты и старые жестяные банки, он с большим мастерством и усердием изготавливал кастрюли и сковородки.

Он изготавливал их на заказ для молодых семей. Когда в нашем многонациональном сообществе мужчина и женщина решили создать семью и почувствовали необходимость в минимальном количестве вещей для обустройства дома, они, взявшись за руки, отправились к Кантарелле. Не задавая вопросов, он принялся за работу, и чуть больше чем за час, умелыми ударами молотка, он согнул и выковал куски металла, придав им желаемые формы. Он не просил никакой платы, но принимал подарки в натуральной форме: хлеб, сыр, яйца; так отмечалась свадьба, и так жил Кантарелла.

В лесу были и другие обитатели. Я обнаружил его однажды, случайно следуя по тропинке, которую раньше не замечал, прямой и хорошо обозначенной, ведущей на запад. Она вела к особенно густому участку леса, входила в старую траншею и заканчивалась у двери бревенчатого блокгауза, почти полностью расположенного под землей: из земли торчали только крыша и дымоход. Я толкнул дверь, она поддалась; внутри никого не было, но место явно было обитаемо. На голом земляном полу (но подметенном и чистом) стояла небольшая печь, несколько тарелок, армейский котелок; в углу – соломенная подстилка; на стенах висели женская одежда и фотографии мужчин.

Вернувшись в лагерь, я узнал, что был единственным, кто об этом не знал: в этом печально известном бревенчатом доме жили две немки. Они были вспомогательными войсками вермахта, которым не удалось догнать отступающих немцев, и они остались отрезанными на русской территории. Они боялись русских и не сдавались; они жили впроголодь несколько месяцев, питаясь мелкими кражами, донельзя травкой, изредка занимаясь тайной проституцией с англичанами и французами, которые занимали Красный дом до нас, пока приход итальянцев не принес им процветание и безопасность.

Женщин в нашей колонии было немного, не более двухсот, и почти все быстро нашли себе стабильное место жительства: они больше не были доступны. Поэтому для неопределенного числа итальянцев походы «к девушкам в лесу» стали привычкой и единственной альтернативой безбрачию. Альтернативой, наполненной сложным очарованием: потому что дело было тайным и смутно опасным (гораздо больше для женщин, чем для них самих, по правде говоря); потому что девушки были иностранками и наполовину дикими; потому что они находились в бедности, и поэтому возникало воодушевляющее ощущение «защиты»; и потому что встреча проходила в сказочно-экзотической обстановке.

В лес попал не только Кантарелла, но и Веллетрано. Эксперимент по пересадке «дикого человека» в цивилизацию предпринимался много раз, часто с хорошим результатом, чтобы продемонстрировать фундаментальное единство человеческого вида. В случае с Веллетрано произошел противоположный эксперимент: он был уроженцем переполненных улиц Трастевере, который с удивительной легкостью превратился в дикого человека.

В действительности он, вероятно, никогда не был особо цивилизованным. Веллетрано был тридцатилетним евреем, пережившим Освенцим. Должно быть, он представлял проблему для чиновника Освенцима, назначенного для нанесения татуировок, потому что обе его мускулистые предплечья уже были густо покрыты татуировками: именами его женщин, как объяснил мне Чезаре, который знал его некоторое время, а также пояснил, что Веллетрано не звали Веллетрано, и он не родился в Веллетри, а был отправлен туда няней.

Он почти никогда не ночевал в Красном доме: жил в лесу босиком и полуголым. Он жил, как наши далёкие предки: расставлял ловушки для зайцев и лис, лазил по деревьям ради гнёзд, убивал горлиц камнями и не презирал курятники в отдалённых фермерских домах. Он собирал грибы и ягоды, которые обычно считались несъедобными, и по ночам его часто можно было встретить неподалеку. В лагере он, присев на корточки перед большим костром, хрипло распевая, жарил добычу дня. Затем он спал на голой земле, устроившись у углей. Но, поскольку он все еще был сыном человеческим, он стремился к добродетели и знанию, день за днем совершенствуя свои навыки и инструменты; он сделал нож, затем ассагая и топор, и, если бы у него было время, я не сомневаюсь, что он заново открыл бы для себя земледелие и овцеводство.

В удачные дни он становился общительным и дружелюбным; благодаря Чезаре, который охотно предложил представить его как цирковое чудо и рассказать о его прежних легендарных приключениях, он приглашал всех на гомеровские пиры с жареным мясом, а если кто-то отказывался, он становился грубым и вытаскивал нож.

После нескольких дождливых дней, а затем солнечных и ветреных, грибы и черника в лесу разрослись в таком изобилии, что стали представлять интерес не только в чисто георгианском и спортивном плане, но и в утилитарном. Все мы, приняв необходимые меры предосторожности, чтобы не заблудиться по дороге домой, целыми днями занимались сбором урожая. Черника на кустах, гораздо более высоких, чем наши, была почти размером с грецкие орехи и обладала насыщенным вкусом; мы привозили её в лагерь килограммами и даже пытались (но безуспешно) перебродить сок в вино. Что касается грибов, то их было два вида: некоторые были обычными белыми грибами, вкусными и, безусловно, съедобными; другие были похожи по форме и запаху, но крупнее, древесными и немного отличались по цвету.

Никто из нас не был уверен, что они съедобны; с другой стороны, можно ли было оставить их гнить в лесу? Нельзя было: мы все были истощены, и, кроме того, воспоминания о голоде в Освенциме были еще слишком свежими и стали сильным психическим стимулом, который заставлял нас набивать желудки как можно больше и властно не позволял нам отказываться от любой возможности поесть. Чезаре собрал большое количество и сварил их, следуя предписаниям и мерам предосторожности, неизвестным мне, добавив в смесь водку и чеснок, купленные в деревне, которые «убивают все яды». Затем он сам съел немного, и предложил немного многим людям, чтобы ограничить риск и иметь достаточно историй болезни на следующий день. На следующий день он обошел общежития и никогда не был так вежлив и внимателен: «Как дела, Сора Эльвира? Как поживаете?» «Дон Винченцо, ты хорошо спал? Хорошо ли ты провел ночь?» — и тем временем он смотрел им в лицо бесстрастным взглядом. Все были в порядке, странные грибы можно было есть.

Самым ленивым и богатым не нужно было идти в лес за «лишней» едой. Торговля между деревней Старые Дороги и нами, гостями Красного Дома, вскоре стала очень интенсивной. Каждое утро крестьянки приходили с корзинами и ведрами; они часами сидели на земле, не двигаясь, ожидая покупателей. Если начинался дождь, они не сдвигались с места, а лишь прикрывали голову юбками. Русские дважды пытались выгнать их, вывешивая две-три двуязычные таблички с угрозами бессмысленно суровых наказаний; затем, как обычно, они теряли интерес к делу, и торговля продолжалась беспрепятственно.

Там были и пожилые, и молодые женщины: первые были одеты в традиционном стиле, в расшитые и стеганые жакеты и платки, повязанные на голове; вторые — в легкие хлопчатобумажные платья, большинство босые, свободные, смелые и готовые посмеяться, но не дерзкие. Помимо грибов, черники и малины, они продавали молоко, сыр, яйца, кур, овощи и фрукты, а в обмен принимали рыбу, хлеб, табак и любую одежду или кусок ткани, даже самую рваную и изношенную, а также, естественно, рубли у тех, у кого они еще оставались.

Чезаре вскоре познакомился со всеми, особенно с молодыми. Я часто ходил с ним к русским женщинам, помогая им в интересных переговорах. Я не хочу отрицать полезность общения на одном языке в деловых вопросах, но, исходя из опыта, могу сказать, что это не является строго необходимым. Каждая из сторон прекрасно знает, чего хочет другая; сначала она не понимает интенсивности желания купить и продать, соответственно, но с большой точностью определяет это по выражению лица, жестам и количеству ответов собеседника.

Вот Чезаре, пришедший рано на рынок с рыбой. Он ищет Ирину и находит её; она его ровесница и подруга, чью симпатию он завоевал некоторое время назад, окрестив её Гретой Гарбо и подарив карандаш; у Ирины есть корова, и она продаёт молоко, молоко , и, по сути, часто… Вечером, возвращаясь с поля, она останавливается у Красного дома и доит прямо в емкости своих клиентов. Сегодня утром нужно договориться о том, сколько стоит рыба Чезаре. Чезаре показывает двухлитровый горшок (он принадлежит Кантарелле, и Чезаре получил его от «мужского союза», распавшегося из-за несовместимости) и показывает жестом вытянутой руки ладонью вниз, что означает «полный». Ирина смеется и отвечает живыми, гармоничными словами, вероятно, оскорблениями; она отталкивает руку Чезаре шлепком и двумя пальцами указывает на середину края горшка.

Теперь настала очередь Чезаре негодовать. Он размахивает рыбой (нетронутой), держа её в воздухе за хвост с огромным усилием, словно она весит двадцать килограммов, и говорит: «Это ринба ! », затем проводит ею под носом Ирины по всей длине, закрывая глаза и глубоко вдыхая при этом, словно опьянённый её ароматом. Воспользовавшись моментом, когда Чезаре закрыл глаза, Ирина, быстрая, как кошка, хватает рыбу, чисто откусывает ей голову своими белыми зубами и бросает вялое изувеченное тело Чезаре прямо в лицо, со всей своей невероятной силой. Затем, чтобы не разрушить дружбу и переговоры, она касается горшка на три четверти: полтора литра. Чезаре, частично ошеломлённый ударом, бормочет глухим голосом: «Да, и ты хочешь обойтись таким малым?» и другие непристойные галантности, достойные восстановления его мужского достоинства; однако затем он принимает последнее предложение Ирины и оставляет ей рыбу, которую она тут же съедает.

Позже нам довелось несколько раз застать ненасытную Ирину в обстановке, которая была довольно неловкой для нас, латиноамериканцев, хотя для неё самой была совершенно нормальной.

На поляне в лесу, на полпути между деревней и лагерем, находились общественные бани, которые есть в каждой русской деревне и которые в Старых Дорогах работали поочередно для русских и для нас. В большом деревянном сарае, внутри которого стояли две длинные каменные скамьи, были расставлены цинковые ванны разных размеров. На стене были краны с горячей и холодной водой, в неограниченном количестве. Мыла, однако, было меньше, чем нужно, и его очень экономно раздавали в раздевалке. За выдачу мыла отвечала чиновница Ирина.

Она сидела за столом, на котором лежал небольшой кусок вонючего сероватого мыла. и держала в руке нож. Вы сняли одежду, отдали ее на дезинфекцию и, совершенно голые, встали в очередь перед столом Ирины. В своих обязанностях государственного служащего девушка была серьезна и неподкупна: ее лоб был нахмурен от сосредоточения, язык по-детски зажат между зубами, она отрезала кусок мыла для каждого, кто хотел принять ванну: чуть тоньше для худых, чуть толще для толстых. Не знаю, приказали ли ей это или ею двигало бессознательное стремление к распределительной справедливости. Ни одна мышца ее лица не дернулась от дерзких замечаний более вульгарных клиентов.

После купания нужно было забирать свою одежду в дезинфекционной комнате: и вот тут нас ждал еще один сюрприз режима Старых Дорог. Комната была нагрета до 120° Цельсия; когда нам впервые сказали, что мы должны сами заходить за одеждой, мы переглянулись в недоумении. Русские сделаны из бронзы, мы видели это много раз, но мы — нет, и нас бы зажарило. Потом кто-то попробовал и увидел, что это предприятие не так уж и страшно, если соблюдать следующие меры предосторожности: входить очень мокрыми; заранее знать номер своего крючка; сделать глубокий вдох перед тем, как пройти через дверь, и затем не дышать; не прикасаться к металлическим предметам; и, самое главное, делать это быстро.

Продезинфицированная одежда представляла собой любопытное зрелище: трупы лопнувших вшей, странно деформированные; эбонитовые перьевые ручки, забытые в кармане какого-нибудь состоятельного человека, искорёженные и с приплавленными головками; окурки свечей, расплавленные и пропитавшие ткань; яйцо, оставленное в кармане для экспериментов, треснувшее и высохшее, превратившись в роговую массу, но всё ещё съедобную. Двое русских слуг равнодушно входили и выходили из печи, словно легендарные саламандры.

Дни в Старых Дорогах тянулись так, словно в бесконечном, сонном, благотворном безделье, как долгий отпуск, прерываемый лишь мучительными мыслями о далеком доме и вновь обретенным очарованием природы. Бессмысленно было спрашивать у русских из командования, почему мы не едем домой, когда поедем, каким путем, какое будущее нас ждет; они знали не больше, чем мы. Или же, с вежливой откровенностью, они давали нам фантастические, ужасающие или абсурдные ответы. Что поездов нет; или что вот-вот начнётся война с Америкой; или что нас скоро отправят работать в колхозы; или что нас ждут для обмена с русскими военнопленными в Италии. Они объявляли об этих и других чудовищных вещах без ненависти или насмешек, фактически с почти ласковой заботой, как говорят с детьми, которые задают слишком много вопросов, чтобы их успокоить. По правде говоря, они не понимали нашей спешки домой: разве у нас не было еды и места для сна? Чего не хватало в Старых Дорогах? Нам даже не нужно было работать; и разве они, солдаты Красной Армии, которые четыре года воевали и победили, жаловались, что ещё не вернулись домой?

По сути, они возвращались домой, по несколько человек за раз, медленно и, судя по внешнему виду, в крайнем беспорядке. Зрелище русской демобилизации, которым мы ранее восхищались на вокзале в Катовице, теперь продолжалось перед нашими глазами в другом виде, день за днем; не поездом, а по дороге перед Красным домом, обрывки завоевательной армии проходили с запада на восток, тесными или разрозненными группами, в любое время дня и ночи. Люди шли пешком, часто босиком, неся обувь на плечах, чтобы не испачкать подошвы, потому что дорога была длинной; в форме или без, вооруженные или безоруженные, одни громко пели, другие были бледными и измученными. Некоторые несли на спине мешки или чемоданы; другие — самые разные предметы: мягкое кресло, напольную лампу, медные горшки, радио, старинные часы.

Другие проезжали на повозках или верхом на лошадях; третьи — на мотоциклах, толпами, опьяненные амфетамином, с адским шумом. Мимо проезжали американские грузовики Dodge, битком набитые мужчинами даже на капоте и бамперах; некоторые везли прицеп, такой же полный. Мы видели один из таких прицепов, ехавший на трех колесах; вместо четвертого колеса была как можно надежнее прикреплена сосна под углом, так что один ее конец опирался на землю, волочась по ней. По мере того, как она изнашивалась от трения, ствол опускался ниже, поддерживая таким образом равновесие транспортного средства. Почти перед Красным домом спустило одно из трех оставшихся колес; пассажиры, человек двадцать, вылезли, опрокинули прицеп на обочину дороги и забрались в уже переполненный грузовик, который рванул с места в облаке пыли, и все закричали: «Ура!»

Мимо проезжали и другие необычные транспортные средства, все перегруженные: сельскохозяйственные тракторы, почтовые фургоны, немецкие автобусы, ранее использовавшиеся на городских маршрутах, на которых все еще висели таблички с названиями конечных остановок в Берлине, а некоторые из них, уже сломавшись, буксировались другими транспортными средствами или лошадьми.

Примерно в начале августа характер этой многогранной миграции начал меняться, почти незаметно. Постепенно лошади стали преобладать над повозками; через неделю не осталось и следа, кроме лошадей, дорога принадлежала им. Должно быть, это были все лошади оккупированной Германии, десятки тысяч в день. Они бесконечно проносились в вихре мух и слепней, с резким запахом животных, усталые, потные, голодные, гонимые и подгоняемые девушками, по одной на каждые сто или более животных, с криками и ударами кнута; они тоже были верхом, без седел, босые, измученные жарой и растрепанные. Ночью лошадей загоняли в поля и леса вдоль дороги, чтобы они могли свободно пастись и отдыхать до рассвета. Там были рабочие лошади, скаковые лошади, мулы, кобылы, кормящие жеребят, старые клячи с артритом, ослы; Вскоре мы поняли, что их не только не учитывали, но и что пастухам было совершенно всё равно на животных, которые сбивались с пути из-за усталости, болезни или хромоты, или на тех, кто убегал ночью. Лошадей было так много: какое значение могло иметь то, что хотя бы одна из них более или менее добиралась до места назначения?

Но для нас, почти голодавших восемнадцать месяцев, лошадь имела огромное значение. Начать охоту, естественно, начал Веллетрано: однажды утром он пришел разбудить нас, весь в крови, все еще держа в руке примитивное оружие, которым он пользовался, — осколок гранаты, прикрепленный кожаными ремнями к вершине раздвоенной дубинки.

Судя по проведенному нами осмотру (поскольку Веллетрано не очень хорошо умел объяснять словами), казалось, что он нанес смертельный удар лошади, которая, вероятно, уже умирала: у бедняги был крайне неоднозначный вид, вздутый живот, издававший звук, похожий на барабанный бой, пена изо рта; и, должно быть, она всю ночь брыкалась, испытывая неизвестно какие мучения, поскольку, лежа на боку, она вырыла в траве два глубоких полукруга коричневой земли копытами. Но мы все равно ее съели.

Позже здесь обосновалось несколько пар специализированных охотников-мясников. Те, кому уже было недостаточно убивать больных или заблудившихся лошадей, выбирали самых упитанных, целенаправленно выгоняли их из табуна и убивали в лесу. Они предпочитали действовать на рассвете: один закрывал животному глаза тряпкой, а другой наносил смертельный (но не всегда) удар в шею.

Это был период невероятного изобилия: конина была в неограниченном количестве и бесплатно для всех; охотники за тушеную лошадь просили максимум две-три порции табака. По всему лесу, а когда шел дождь, даже в коридорах и на лестничных клетках Красного дома можно было увидеть мужчин и женщин, занятых приготовлением огромных стейков из конины с грибами, без которых нам, выжившим в Освенциме, потребовалось бы гораздо больше месяцев, чтобы восстановить силы.

Даже к этому грабежу русские из командования не обратили ни малейшего внимания. Было лишь одно вмешательство русских и одно наказание: ближе к концу переправы лошадей, когда конина стала дефицитом, а цены начали расти, кто-то из группы Сан-Витторе имел наглость открыть настоящую мясную лавку в одном из многочисленных укромных уголков Красного дома. Эта инициатива не понравилась русским — неясно, по каким причинам: гигиеническим или моральным. Виновного публично отчитали, объявили « дьяволом , мерзавцем , спекуляном » и посадили в камеру.

Наказание было не очень суровым: по непонятным причинам, возможно, из-за давнего бюрократического атавизма, утверждавшего, что заключенных должно быть не меньше трех человек, камере полагалось три пайка в день. Не имело значения, было ли заключенных девять, один или ни одного: всегда было три пайка. Поэтому после десяти дней переедания нелегальный мясник вышел из камеры в конце своего наказания толстым, как свинья, и полным жизнерадостности.

OceanofPDF.com


Отпуск

Как это всегда бывает, окончание голода выявило и сделало ощутимым в нас более глубокий голод. Не только тоску по дому, которая в определенном смысле воспринималась как нечто само собой разумеющееся и проецировалась в будущее, но и более непосредственную и насущную потребность в человеческом общении, в умственном и физическом труде, в новизне и разнообразии.

Жизнь в Старых Дорогах, которая была бы почти идеальной, если бы воспринималась как отпуск в суетливой жизни, начала угнетать нас именно из-за той бездеятельности, которую она в нас ввергала. В таких условиях многие уехали в поисках жизни и приключений в другом месте. Говорить о бегстве было бы неправильно, поскольку лагерь не был ни огорожен, ни охранялся, а русские нас не считали, или считали не очень тщательно; они просто прощались со своими друзьями и отправлялись в поля. Они получали то, что искали: видели города и людей, отваживались уезжать далеко, кто-то в Одессу и Москву, кто-то на границу; они сталкивались с тюремными камерами отдаленных деревень, библейским гостеприимством крестьян, смутными любовными переживаниями, бессмысленными допросами полиции, новым голодом и одиночеством. Почти все они вернулись в Старые Дороги, поскольку, если вокруг Красного Дома и не было ни следа колючей проволоки, то легендарная западная граница, которую они пытались прорвать, была наглухо закрыта.

Они вернулись и смирились с этим состоянием неопределенности. Дни северного лета были невероятно долгими: уже было... Рассвет наступал в три часа утра, а закат тянулся бесконечно, до девяти или десяти вечера. Вылазки в лес, еда, сон, рискованные купания в болоте, бесконечно повторяющиеся разговоры, планы на будущее — всего этого было недостаточно, чтобы сократить время ожидания или облегчить бремя, которое день за днем нарастало.

Мы пытались сблизиться с русскими, но безуспешно. Более образованные из них (говорившие по-немецки или по-английски) казались нам вежливыми, но недоверчивыми и часто резко прерывали разговор, словно чувствовали себя виноватыми или за ними наблюдали. С более простыми русскими, семнадцатилетними солдатами командования и местными крестьянами, языковые трудности вынуждали нас к урезанным и примитивным отношениям.

Шесть утра, но дневной свет уже давно разбудил сон. С кастрюлей картошки, приготовленной Чезаре, я направляюсь к роще, где течет ручей. Поскольку здесь есть вода и дрова, это наше любимое место для готовки, и сегодня мне предстоит мыть посуду и готовить. Я развожу костер между тремя камнями; и вот, чуть дальше стоит русский, невысокий, но мускулистый, с широкими азиатскими чертами лица, занятый приготовлениями, похожими на мои. У него нет спичек; он подходит и, кажется, просит прикурить. Он с обнаженным торсом, одет только в военные брюки, и не внушает доверия. На поясе у него штык.

Я протягиваю ему зажжённую веточку; русский берёт её, стоит и смотрит на меня с подозрительным любопытством. Неужели он думает, что у меня украли картошку? Или он собирается её у меня отнять? Или он принял меня за кого-то, кто ему не нравится?

Нет: его беспокоит другое. Он понял, что я не говорю по-русски, и это его раздражает. Тот факт, что мужчина, взрослый и нормальный, не говорит по-русски — то есть, не говорит — кажется ему наглой агрессией, как будто я открыто отказалась ему отвечать. Его намерения не плохие; скорее, он хотел бы мне помочь, вытащить меня из моего виноватого состояния невежества. Русский язык так прост, на нем говорят все, даже дети, которые еще не умеют ходить. Он садится рядом со мной; я продолжаю бояться за картошку и слежу за ним, но он, судя по всему, полон решимости лишь помочь мне наверстать упущенное время. Он не Поймите, он не принимает мой отказ; он хочет научить меня своему языку.

К сожалению, он не очень хороший учитель; ему не хватает ни методики, ни терпения, и, кроме того, он ошибочно полагает, что я смогу понять его объяснения и комментарии. Пока речь идёт о словарном запасе, всё идёт достаточно хорошо, и в целом игра мне не кажется плохой. Он указывает на картофелину и говорит: « Картофель », затем хватает меня за плечо своей мощной лапой, подсовывает указательный палец мне под нос, приподнимает ухо и ждёт. Я повторяю: « Картофель» . Он делает отвращение: моё произношение неправильное — даже не произношение! Он пытается ещё два или три раза, потом ему это надоедает, и он меняет слово. « Огон », — говорит он, указывая на огонь; здесь всё идёт лучше, моё повторение, кажется, его устраивает. Он оглядывается в поисках других учебных предметов, затем пристально смотрит на меня, медленно встает, продолжая смотреть на меня, словно желая загипнотизировать, и внезапно, мгновенно, вытаскивает штык из ножен и размахивает им в воздухе.

Я вскакиваю на ноги и бегу к Красному дому: вот и вся картошка. Но через несколько шагов слышу позади себя смех, похожий на смех огра; шутка удалась.

« Бритва », — говорит он мне, сверкая клинком на солнце; я повторяю это, чувствуя себя не очень комфортно. Он, рубя, как паладин, отрубает ветку от дерева; показывает её мне и говорит: « Дерево ». Я повторяю: « Дерево ».

« Я русский солдат ». Я повторяю, как могу: « Я русский солдат ». Снова смех, который звучит презрительно: он русский солдат, я нет, и это большая разница. Он объясняет что-то сбивчиво, словами, то указывая на мою грудь, то на свою, и качая головой, то отвечая «да», то «нет». Должно быть, он считает меня ужасным учеником, безнадежно тугодумом; к моему облегчению, он возвращается к своему огню и оставляет меня на произвол судьбы.

В другой день, но в то же время и в том же месте, я наткнулся на необычное зрелище. Небольшая группа итальянцев собралась вокруг очень молодого, высокого русского матроса, движения которого были быстрыми и энергичными. Он «рассказывал» военную историю; и, зная, что его язык не понимают, он выражал свои мысли так, как мог, способом, который для него, очевидно, был столь же инстинктивным, а то и более инстинктивным, чем слова. Он выражал себя всеми своими мышцами, с преждевременно появившимися морщинами. Эти образы, сверкающие глаза и зубы, прыжки и жесты, отпечатываются на его лице, и из этого рождается завораживающий, мощный сольный танец.

Ночь, нох' : он медленно вращает руками по кругу ладонями вниз. Воцаряется тишина: указательным пальцем у носа он произносит долгое « сст ». Он прищуривает глаза и указывает на горизонт: там, вдалеке, немцы, немцы . Сколько их? Пять, он показывает пальцами; « Финф », добавляет он на идише, чтобы уточнить. Рукой он выкапывает небольшую круглую ямку в песке и кладет в нее пять палочек, лежащих на бок, это немцы; а затем добавляет шестую палочку, наискосок, это машина , пулемет. Что делают немцы? Тут его глаза загораются от дикого восторга: спат' , они спят (и он тихонько похрапывает мгновение); они спят, дураки, и не знают, что их ждет.

Что он сделал? Вот что он сделал: он осторожно приблизился, с подветренной стороны, как леопард. Затем, внезапно, он прыгнул в гнездо, вытащив нож; и он повторяет, теперь полностью поглощенный своим постановочным восторгом, свои действия в тот момент. Засада и быстрая, ужасная схватка – вот он, воссоздает все это перед нашими глазами. Человек, чье лицо преображено напряженным и зловещим смехом, превращается в вихрь; он прыгает вперед и назад, наносит удары спереди, в стороны, высоко, низко, в взрыве смертоносной энергии. Но это ярость в чистом виде, его оружие (которое существует, длинный нож, вытащенный им из сапога) пронзает, режет, разрывает яростно и в то же время с огромным мастерством, практически у нас перед глазами.

Внезапно моряк останавливается, медленно выпрямляется, нож выпадает из его руки; его грудь тяжело дышит, взгляд обессилен. Он смотрит на землю, словно пораженный тем, что не видит трупов и крови; он растерянно, отрешенно оглядывается; он замечает нас и робко, по-детски улыбается. « Кончено », — говорит он: всё кончено. И медленно уходит.

Совсем иначе, и так же загадочно, как и сейчас, выглядел случай с лейтенантом. Лейтенант (мы так и не узнали его имени, и, возможно, это не случайно) был худощавым молодым русским смуглой кожей, постоянно хмурившимся. Он прекрасно говорил по-итальянски, с таким слабым русским акцентом, что его можно было принять за какой-нибудь итальянский диалект; но, в отличие от всех остальных русских в командовании, он проявлял мало сердечности и доброты по отношению к нам. Он был единственным, с кем мы Можно было задать вопросы: как он вообще научился говорить по-итальянски? Почему он здесь? Почему нас держат в России спустя четыре месяца после окончания войны? Мы заложники? Нас забыли? Почему мы не можем написать в Италию? Когда мы вернемся?… Но лейтенант отвечал на все эти вопросы, тяжелые как свинец, резким и уклончивым тоном, с уверенностью и авторитетом, которые не соответствовали его довольно низкому званию. Мы заметили, что даже начальство относилось к нему со странным почтением, словно боялось его.

Он сохранял угрюмую отстраненность как от русских, так и от нас. Он никогда не смеялся, не пил, не принимал приглашений и даже сигарет; он мало говорил и, казалось, тщательно взвешивал каждое слово. Когда он впервые появился, нам показалось естественным считать его нашим переводчиком и представителем в русском командовании, но вскоре стало ясно, что его обязанности (если они у него вообще были, и если его поведение не было просто сложным способом показать свою важность) должны быть другими, и мы предпочитали молчать в его присутствии. Из некоторых его немногословных замечаний мы узнали, что он хорошо знаком с топографией Турина и Милана. Был ли он в Италии? «Нет», — сухо ответил он, не дав никаких других объяснений.

Система здравоохранения была превосходной, и пациентов лазарета было немного, и все они были одними и теми же: кто-то с фурункулами, обычные ипохондрики, некоторые с кожными заболеваниями, некоторые с колитом. Однажды пришла женщина с различными неясными жалобами: тошнота, боль в спине, головокружение, приливы. Леонардо осмотрел ее; у нее были синяки повсюду, но она сказала, чтобы мы не обращали на это внимания, она упала с лестницы. Имевшиеся в нашем распоряжении средства не позволяли поставить очень подробный диагноз, но, исключив некоторые варианты, а также учитывая многочисленные прецеденты среди наших женщин, Леонардо заявил пациентке, что, скорее всего, это беременность на третьем месяце. Женщина не выказала ни радости, ни печали, ни удивления, ни негодования; она приняла новость, поблагодарила его, но не ушла. Она вернулась и села на скамейку в коридоре, тихо и спокойно, как будто кого-то ждала.

Это была невысокая темноволосая девушка лет двадцати пяти, с невзрачным, замкнутым характером. Мечтательный взгляд; ее лицо, не отличавшееся особой привлекательностью или выразительностью, не показалось мне чем-то новым, как и ее речь с легким тосканским акцентом.

Несомненно, я встречал её, но не в Старых Дорогах. Я почувствовал мимолетное ощущение дезориентации, смещения, важной инверсии отношений, но не мог его определить. Смутно, но настойчиво я связывал с этим женским образом клубок сильных чувств: смиренное и отстраненное восхищение, узнавание, разочарование, страх, даже абстрактное желание, но главным образом глубокую и неопределимую боль.

Поскольку она продолжала сидеть на скамейке тихо и неподвижно, без каких-либо признаков нетерпения, я спросил, нужно ли ей что-нибудь, хочет ли она еще с нами; прием закончился, других пациентов не было, пора было закрывать. «Нет, нет», — ответила она. «Мне ничего не нужно. Я сейчас пойду».

Флора! Смутное воспоминание внезапно обрело форму, слилось в точную, четко очерченную картину, богатую деталями времени и места, цветами, ретроспективными состояниями души, атмосферой, запахами. Это была Флора: итальянка в подвалах Буны, женщина из Лагера, объект моих и Альберто снов более месяца, подсознательный символ утраченной свободы, о которой больше не мечтали. Флора, с которой я познакомился год назад, и казалось, что прошло сто лет.

Флора была провинциальной проституткой, оказавшейся в Германии в составе организации Тодта. Она не знала немецкого языка и не обладала никакими навыками, поэтому ей поручили подметать полы на фабрике «Буна». Она подметала весь день, устало, ни с кем не обмениваясь словами, не отрывая глаз от метлы и от своей бесконечной работы. Казалось, никто не обращал на нее внимания, и она, словно боясь дневного света, как можно реже поднималась на верхние этажи; она бесконечно подметала подвалы от одного конца до другого, а затем снова начинала подметать, как лунатик.

Она была единственной женщиной, которую мы видели за последние несколько месяцев, и она говорила на нашем языке, но нам, Хэфтлингам, было запрещено с ней разговаривать. Альберто и мне она казалась красивой, загадочной, неземной. Несмотря на запрет, который в некотором смысле усиливал очарование наших встреч, добавляя к ним острый привкус запретного, мы украдкой перекинулись парой слов с Флорой; мы представились итальянцами и спросили ее Мы попросили хлеба. Мы попросили немного неохотно, осознавая, что это унижает нас и качество этого тонкого человеческого контакта; но голод, с которым трудно смириться, заставил нас не упускать эту возможность.

Флора несколько раз приносила нам хлеб, и делала это с рассеянным видом, в темных углах подвала, всхлипывая и плача. Она жалела нас и хотела бы помочь нам как-нибудь, но не знала как и боялась. Боялась всего, как беззащитное животное: может быть, даже нас, не напрямую, а как обитателей этого чужого и непостижимого мира, который вырвал ее из родных мест, сунул ей в руку метлу и изгнал под землю, чтобы она подметала полы, которые уже сотню раз подметали.

Мы оба были потрясены, благодарны и охвачены стыдом. Мы внезапно осознали свою жалкую внешность и страдали из-за этого. Альберто, который умел находить самые странные вещи, потому что целыми днями ходил, опустив глаза в землю, как ищейка, где-то нашел расческу, и мы торжественно отдали ее Флоре, у которой были волосы; после этого мы почувствовали себя связанными с ней милой, чистой привязанностью и мечтали о ней по ночам. Поэтому мы испытывали острое беспокойство, абсурдную и бессильную смесь ревности и обмана, когда доказательства заставили нас обнаружить, признать самим себе, что Флора встречалась с другими мужчинами. Где, как и с кем? В самом неприметном месте и самым неприметным образом: неподалеку, в сене, в тайной кроличьей клетке, организованной в чулане под лестницей группой немецких и польских капо. Почти ничего не потребовалось: подмигивание, властный кивок головой, и Флора отложила метлу и послушно последовала за мужчиной, который был в центре внимания. Через несколько минут она вернулась одна, поправила одежду и снова начала подметать, не глядя на нас. После этого неприятного открытия хлеб Флоры показался нам соленым на вкус; но не по этой причине мы перестали его есть.

Я не открывала себя Флоре из сострадания к ней и к себе. По сравнению с этими призраками, с моим «я» Буны, женщины памяти и ее реинкарнацией, я чувствовала себя изменившейся, глубоко «другой», как бабочка перед гусеницей. В чистилище Старых Дорог я чувствовала себя грязной, оборванной, усталой, тяжелой, измученной ожиданием, и все же молодой, полной сил и устремленной в будущее; Флора же... С другой стороны, она не изменилась. Теперь она жила с бергамаскским сапожником не как жена, а как рабыня. Она мыла и готовила для него, и следовала за ним смиренным и покорным взглядом; мужчина, грубый и похожий на обезьяну, следил за каждым ее шагом и жестоко избивал при любом подозрительном знаке. Именно из-за этого у нее появились синяки; она тайно попала в лазарет, и теперь колебалась, стоит ли уходить и противостоять гневу своего хозяина.

В Старых Дорогах от нас никто ничего не требовал, никто на нас не оказывал давления, на нас не действовала сила, нам не нужно было ни от чего защищаться; мы чувствовали себя инертными и спокойными, как осадок после наводнения. В этой вялой и беспроблемной жизни прибытие советского военного передвижного кинотеатра стало знаменательной датой. Должно быть, это был передвижной кинотеатр, уже находившийся на службе у войск на фронте или в тылу, и теперь он тоже возвращался домой; в его состав входили проектор, генератор, запас фильмов и персонал. Он остановился в Старых Дорогах на три дня и каждый вечер показывал по фильму.

Показы проходили в театре. Он был очень просторным, а стулья, убранные немцами, были заменены деревенскими скамьями, неустойчиво балансирующими на полу, который поднимался от экрана к балкону. Балкон, также наклоненный, был сужен до узкой полосы; верхняя часть, благодаря блестящему изобретению таинственных и причудливых архитекторов Красного дома, была разделена на ряд маленьких комнат, без воздуха и света, двери которых выходили на сцену. Там жили незамужние женщины нашей колонии.

В первый вечер показали старый австрийский фильм, сам по себе посредственный и малоинтересный русским, но полный эмоций для нас, итальянцев. Это был немой фильм о войне и шпионаже, с немецкими титрами, рассказывающий об эпизоде на итальянском фронте во время Первой мировой войны. В нем присутствовала та же откровенность и те же риторические приемы, что и в аналогичных фильмах союзников: военная честь, священные границы, героические бойцы, готовые плакать, как девственницы, штыковые атаки, совершаемые с невероятным энтузиазмом. Только вот все было наоборот: австро-венгры… И офицеры, и рядовые солдаты были благородными, энергичными, храбрыми и доблестными личностями; у них были чувствительные, духовные лица стоических воинов или грубые, честные лица крестьян, вызывающие сочувствие с первого взгляда. Итальянцы же, все до единого, представляли собой толпу вульгарных негодяев, отмеченных очевидными и смешными физическими недостатками: косоглазые, тучные, сутулые, с искривленными коленями и низкими, отступающими лбами. Они были трусливыми и свирепыми, жестокими и подозрительными на вид. Офицеры, с лицами, похожими на лица развращенных слабаков, были раздавлены нелепой массой куполообразной фуражки, знакомой нам по портретам Кадорны и Диаса; у солдат были свинские или обезьяньи хмурые лица, подчеркнутые шлемом наших отцов, который они носили наискосок или зловеще натягивали на глаза, чтобы скрыть свой взгляд.

Предатель предателей, итальянский шпион в Вене, был странной химерой, наполовину Д'Аннунцио, наполовину Витторио Эмануэле: смехотворно низкого роста, так что он был вынужден смотреть на всех снизу вверх, носил монокль и галстук-бабочку, и высокомерно прыгал по экрану, как молодой петух. Вернувшись на итальянские позиции, он с ужасающим хладнокровием руководил расстрелом десяти невинных граждан Тироля.

Мы, итальянцы, не привыкшие видеть себя в роли «врага», отвратительного по определению, и встревоженные мыслью о том, что нас кто-то ненавидит, получили от фильма сложное удовольствие, которое одновременно вызывало тревогу и становилось источником полезных размышлений.

На второй вечер объявили о показе советского фильма, и обстановка в зале накалилась: среди нас, итальянцев, потому что мы смотрели его впервые; среди русских, потому что название обещало военную историю, полную экшена и перестрелок. Слух распространился; неожиданно появились русские солдаты из ближних и дальних гарнизонов, толпясь перед дверями кинотеатра. Когда двери открылись, они ворвались внутрь, как река во время наводнения, шумно перелезая через скамейки, толкаясь и пихаясь.

Фильм был простым и незамысловатым. Советский военный самолет был вынужден совершить посадку из-за механической неисправности на неуказанной горной пограничной территории; это был небольшой двухместный самолет, на борту которого находился только пилот. Когда неисправность была устранена, и он уже собирался взлетать, к нему подошел местный знатный человек в тюрбане. Шейх с крайне подозрительным видом, с благочестивыми поклонами и турецкими преклонениями колен умолял взять его на борт. Даже идиот догадался бы, что это опасная личность, вероятно, контрабандист, лидер диссидентов или иностранный агент; но, как бы то ни было, пилот, с глупой терпимостью, уступил его долгим молитвам и посадил его на заднее сиденье самолета.

Мы увидели взлет и несколько прекрасных аэрофотоснимков горных хребтов, сверкающих ледниками (кажется, это был Кавказ). Затем шейх коварными, хитрыми, ядовитыми движениями вытащил револьвер из складок своей одежды, направил его на спину пилота и приказал ему изменить курс. Пилот, даже не оборачиваясь, отреагировал мгновенно и решительно: он поднял нос самолета и резко выполнил петлю. Шейх рухнул на сиденье, охваченный страхом и тошнотой; пилот, вместо того чтобы вывести его из строя, спокойно продолжил свой путь к намеченному пункту назначения. Через несколько минут, после еще нескольких прекрасных горных пейзажей, бандит пришел в себя; он подкрался к пилоту, снова поднял пистолет и повторил попытку. На этот раз самолет резко снизился, падая на тысячи метров в адское пламя крутых вершин и пропастей; шейх потерял сознание, и самолет набрал высоту. Полёт продолжался больше часа, с неоднократными атаками шейха и новыми акробатическими трюками пилота; пока, после последнего приказа шейха, который, казалось, обладал девятью жизнями, как кот, самолёт не вошёл в штопор, облака, горы и ледяные шапки не закружились в вихре, и наконец он снизился, благополучно приземлившись на запланированном поле. Безжизненного шейха заковали в наручники; пилот, свежий как ромашка, вместо допроса получил рукопожатия от строгих начальников, повышение по службе и скромный поцелуй от девушки, которая, казалось, долго его ждала.

Русские солдаты в зале с шумным энтузиазмом следили за этим неуклюжим приключением, аплодируя герою и оскорбляя предателя. Но это было ничто по сравнению с тем, что произошло на третью ночь.

На третий вечер объявили, что будет показывать «Ураган» — довольно неплохой американский фильм тридцатых годов. Полинезийский моряк, современная версия «благородного дикаря», простой, сильный и добрый человек, подвергается грубой провокации. Он попадает под обстрел группы пьяных белых мужчин и слегка ранит одного из них. Очевидно, что справедливость на его стороне, но никто не дает в его пользу показаний; его арестовывают, судят и, в полном недоумении, приговаривают к месяцу тюремного заключения. Он выдерживает его всего несколько дней, не только из-за своей почти животной потребности в свободе и нетерпимости к цепям, но главным образом потому, что чувствует, он знает, что не он, а белые мужчины нарушили справедливость; если это закон белых, то закон несправедлив. Он сбивает охранника с ног и скрывается под градом пуль.

Теперь кроткий моряк превратился в настоящего преступника. Его преследуют по всему архипелагу, но далеко искать не приходится; он мирно вернулся в свою деревню. Его ловят и отправляют на отдаленный остров, в тюрьму: каторжные работы и порка. Он снова бежит, прыгая с высокой скалы в море, крадет каноэ и несколько дней плывет к своей земле, не едя и не попивая; он приближается, измученный, как раз в тот момент, когда надвигается обещанный ураган, упомянутый в названии. Внезапно ураган разражается с невероятной силой, и мужчина, подобно хорошему американскому герою, в одиночку борется со стихией и спасает не только свою жену, но и церковь, священника и верующих, которые тщетно искали там убежища. Таким образом реабилитированный, он отправляется навстречу счастливому будущему, с девушкой рядом, когда солнце появляется среди последних, исчезающих облаков.

Эта история, типично индивидуалистичная, элементарная и хорошо рассказанная, вызвала среди русских настоящий сейсмический ажиотаж. За час до начала представления шумная толпа (привлеченная плакатом с изображением великолепной, полуобнаженной полинезийской девушки) стучала в двери; она состояла почти исключительно из очень молодых, вооруженных солдат. Было очевидно, что в «наклонном зале», каким бы большим он ни был, места не хватит всем, даже стоячих мест; именно поэтому они упорно пробивались внутрь, толкаясь локтями. Один упал, был затоптан и на следующий день попал в лазарет. Мы думали найти что-нибудь сломанное, но у него было лишь несколько синяков: это были люди с крепкими костями. Вскоре двери были выбиты, разбиты, и обломки схватили, как дубинки: толпа, хлынувшая в театр, была крайне возбуждена и воинственна.

Для них персонажи фильма были не тенями, а живыми друзьями или врагами, находящимися в пределах досягаемости. Моряка приветствовали аплодисментами при каждом его побеге, приветствуя громкими возгласами «Ура!», а автоматы опасно размахивали над головами зрителей. Полицию и тюремных охранников грубо оскорбляли, встречая криками: «Убирайтесь!», «Умрите!», «Долой вас!», «Оставьте его в покое!». Когда после первого побега беглец, измученный и раненый, снова оказывается в цепях, высмеиваемый и издеваемый сардоническим и асимметричным лицом Джона Каррадайна, начинается хаос. Зрители встают и кричат, великодушно защищая невиновного человека; угрожающая волна мстителей двинулась к экрану, в свою очередь, оскорбленная и сдерживаемая теми, кто был менее взбешен или больше жаждал увидеть, чем все закончится. В экран летели камни, комья земли, обломки разрушенных дверей, даже стандартный ботинок, с яростной точностью брошенные между отвратительными глазами великого врага, доминирующего на огромном переднем плане.

Когда в фильме началась долгая и мощная сцена урагана, суматоха превратилась в шабаш ведьм. Из рук немногих женщин, оставшихся в ловушке, доносились резкие крики; появился кол, затем другой, их передавали из рук в руки над головами под оглушительные вопли. Сначала было трудно понять, для чего нужны эти колья, но потом план стал ясен: вероятно, его придумали те, кто был исключен из толпы и толпился снаружи. Они пытались забраться на балкон, где находились женские комнаты.

Колья были установлены вертикально и прислонены к балкону, и несколько головорезов, сняв ботинки, начали взбираться, как будто карабкались по смазанному шесту на деревенской ярмарке. Сразу же зрелище восхождения затмило весь интерес к зрелищу, продолжавшемуся на экране. Как только одному из претендентов удавалось подняться над морем голов, его хватали за ноги и десять или двадцать рук стаскивали обратно на землю. Образовались группы сторонников и противников; смелый альпинист смог вырваться из толпы и подтянуться сильными рывками рук, другой последовал за ним по тому же шесту. Почти на уровне балкона они боролись несколько минут, тот, кто был внизу, хватал другого за пятки, а тот слепо пинал, защищаясь. В то же время стали видны головы группы итальянцев, выглядывающих с балкона; они бросились вверх по винтовой лестнице Красного дома, чтобы защитить осажденных женщин. Шест, толкнутый Оттесненный защитниками, он пошатнулся, на мгновение замер в вертикальном положении, а затем врезался в толпу, словно сосна, срубленная дровосеками, за которую цеплялись двое мужчин. В этот момент, я не знаю, случайно ли или благодаря какому-то мудрому вмешательству властей, лампа проектора погасла, все погрузилось во тьму, шум в зале достиг пугающей интенсивности, и все разбежались в лунный свет под крики, ругательства и ликование.

К всеобщему сожалению, передвижной кинотеатр уехал на следующее утро. Следующей ночью последовала новая и дерзкая попытка русских проникнуть в женские помещения, на этот раз через крыши и карнизы, после чего была введена система ночной охраны под надзором итальянских добровольцев. Позже, из большей осмотрительности, женщины с балкона вышли и присоединились к основной части женского населения в общей комнате: менее уединенное, но более безопасное место.

OceanofPDF.com


Театр

к середине августа удалось найти общий язык с русскими. Несмотря на торговую тайну, весь лагерь узнал, что «румыны» с согласия и при поддержке властей организуют ревю; репетиции проходили в наклонном зале, двери которого были отремонтированы насколько это было возможно, и охранялись пикетчиками, которые не пускали посторонних. Среди номеров ревю был танец «пятка-носок»; исполнитель, очень добросовестный моряк, репетировал каждый вечер с небольшим кругом экспертов и консультантов. Это занятие по своей природе шумное: лейтенант проходил мимо, услышал ритмичный шум, прорвался через блокаду, явно злоупотребив властью, и вошел. Он наблюдал за двумя или тремя сеансами, к неудобству окружающих, не выходя из своей обычной замкнутости и не смягчая своего загадочного хмурого выражения лица; Затем, неожиданно, он сообщил организационному комитету, что в свободное время является страстным поклонником танцев, что на самом деле давно хотел научиться танцевать в стиле «пятка-носок», и поэтому танцора пригласили, или, скорее, приказали, дать ему серию уроков.

Зрелище этих уроков так меня заинтриговало, что я нашел способ наблюдать за ними, пробираясь сквозь странные лабиринты Красного дома и прижимаясь к ним в темном углу. Лейтенант был лучшим учеником, какого только можно себе представить: серьезным, целеустремленным, настойчивым и физически хорошо сложенным. Он танцевал в своей форме, в сапогах, Ровно час в день, не давая ни минуты покоя ни учителю, ни себе. Он быстро добился успехов.

Когда неделю спустя состоялось представление, номер с танцами на каблуках и носках стал для всех сюрпризом. Учитель и ученик танцевали безупречно, в идеальном ритме и темпе: учитель, подмигивая и улыбаясь, был одет в фантастический цыганский костюм, сшитый женщинами; лейтенант, задравший нос и опустив глаза в землю, мрачно смотрел, словно совершая обряд жертвоприношения. Естественно, в форме, с медалями на груди и кобурой на поясе, он танцевал вместе с ним.

Их выступления были встречены аплодисментами; аплодисментами также были встречены различные другие, не очень оригинальные номера (некоторые неаполитанские песни из классического репертуара; «Пожарные из Виджу»; скетч, в котором влюбленный завоевывает сердце девушки букетом не цветов, а рибы , нашей вонючей ежедневной рыбы; «Монтанара» в исполнении хора, хормейстером которого был синьор Унвердорбен). Но два менее обычных номера имели восторженный и вполне заслуженный успех.

Крупный, полный человек в маске, обтянутый мягким материалом и закутанный в одеяло, словно знаменитый Бибендум с шин Michelin, споткнулся и вышел на сцену, широко расставив ноги. Он приветствовал публику, как атлет, сложив руки над головой; тем временем, с большим усилием, два рабочих сцены подкатили к нему огромный снаряд, состоящий из штанги и двух колес, похожих на те, что используют тяжелоатлеты.

Он наклонился и схватился за штангу, напрягая все мышцы: ничего, штанга не сдвинулась с места. Затем он снял пальто, аккуратно сложил его, положил на землю и приготовился к новой попытке. Поскольку и на этот раз груз не оторвался от земли, он снял второе пальто, положив его рядом с первым; и так далее, сменяя разные пальто, гражданские и военные, плащи, рясы, пальто. На глазах у атлета объем уменьшался, сцена заполнялась одеждой, и казалось, что груз пустил корни.

Когда пальто были сняты, он начал снимать всевозможные куртки (среди них полосатая куртка Хэфтлинга, в знак уважения к нашему меньшинству), затем множество рубашек, и каждый раз, после того как снимал каждую вещь, с педантичной торжественностью пытался поднять эту конструкцию и отпускал её без малейшего признака нетерпения или удивления. Затем, Снимая четвертую или пятую рубашку, он внезапно остановился. Он внимательно осмотрел рубашку, сначала на расстоянии вытянутой руки, затем более внимательно; ловкими, обезьяноподобными движениями он обыскал воротник и швы и, о чудо, большим и указательным пальцами вытащил воображаемую вошь. Он посмотрел на нее расширенными от ужаса глазами, осторожно положил на пол, обвел мелом круг, одной рукой схватил с пола перекладину, которая в этот момент стала легкой, как тростник, и резким, точным ударом раздавил вошь.

Затем, после этого очень быстрого отступления, он вернулся к тому, чтобы с достоинством и спокойствием снимать рубашки, брюки, носки и пояса, тщетно пытаясь поднять груз. В конце он стоял в одном нижнем белье посреди горы одежды: он снял маску, и зрители узнали в нем симпатичного и очень популярного повара Гридакукко, маленького, худого, прыгающего и занятого, которого Чезаре метко прозвал Сканнагрильо (Убийца сверчков). Аплодисменты были оглушительными: Сканнагрильо растерянно огляделся, затем, словно внезапно охваченный страхом сцены, поднял груз, который, вероятно, был сделан из картона, засунул его под мышку и помчался прочь.

Другой большой успех имела песня «Треугольная шляпа». Это песня, совершенно лишенная смысла, состоящая из одного-единственного четверостишия, повторяющегося снова и снова («У моей шляпы три угла / У моей шляпы три угла / Если бы у нее не было трех углов / Это была бы не моя шляпа») и исполняемая на мелодию настолько банальную и избитую традициями, что ее происхождение неизвестно. Характерной чертой песни является то, что при каждом повторении одно слово четверостишия замолкает, заменяясь жестом: рука, сложенная над головой, — «шляпа», кулак, бьющий в грудь, — «моя», пальцы, поднятые вверх в форме конуса, — «углы», и так далее, пока, после удаления всех слов, строфа не превратится в изуродованное заикание артиклей и союзов, которые невозможно выразить жестами, или, в другом варианте, в полное молчание, прерываемое ритмичными жестами.

В этой разнородной группе «румын» наверняка был кто-то, у кого театр был в крови; в их интерпретации эта детская странность превратилась в зловещую, смутно аллегорическую пантомиму, полную символического и тревожного подтекста.

Небольшой оркестр, инструменты которого были предоставлены русскими, Зазвучала усталая старая мелодия на низких, приглушенных нотах. Медленно отбивая ритм, на сцену вышли три призрачных персонажа: облаченные в черные плащи с черными капюшонами, из-под которых виднелись лица дряхлой, трупоподобной бледности, испещренные глубокими, багровыми морщинами. Они вошли неуверенными танцевальными шагами, держа в руках три длинные, отжившие восковые свечи. Продолжая следовать ритму, они достигли центра сцены и с трудом, свойственным старческому маразму, поклонились зрителям, медленно сгибаясь над артритными бедрами короткими усталыми рывками; поклон и выпрямление занимали две минуты, мучительные для зрителей. Как только они с трудом обрели прямую осанку, оркестр замолчал, и три призрака начали петь глупые куплеты дрожащими, хриплыми голосами. Они пели, и с каждым повторением, по мере того как тишина нарастала, заполняясь их дрожащими жестами, казалось, что жизнь, вместе с голосом, исчезает из них. Под гипнотический пульс единственного, приглушенного барабана паралич нарастал медленно и неизбежно. Финальное повторение, когда оркестр, певцы и публика пребывали в абсолютной тишине, было мучительной предсмертной агонией, смертельным спазмом.

Когда песня закончилась, оркестр снова мрачно заиграл: три фигуры, с огромным усилием и дрожа всеми конечностями, повторили поклон. Невероятно, но им удалось снова выпрямиться, и, под дрожащие свечи, с ужасными, зловещими колебаниями, но всегда следуя ритму, они навсегда исчезли за кулисами.

Номер «Треугольная шляпа» захватывал дух и каждый вечер встречался тишиной, более красноречивой, чем аплодисменты. Почему? Возможно, потому что за этим гротескным зрелищем мы могли уловить тяжелое дыхание коллективной мечты, мечты, исходящей из изгнания и безделья, когда прекращаются труд и страдания, и ничто не ставит преграду между человеком и самим собой; возможно, потому что в нем мы могли увидеть бессилие и ничтожность нашей жизни и самой жизни, а также кривой, горбатый профиль чудовищ, порожденных сном разума.

аллегорическая пьеса, более безобидная, по сути, детская и сумбурная. Это было очевидно из названия: «Кораблекрушение инертных »; инертными были мы, итальянцы, заблудившиеся на корабле. По дороге домой они привыкли к инертности и скуке; необитаемым островом были Старые Дороги; а каннибалами, очевидно, были они, добрые русские из Командования. Каннибалы до мельчайших деталей: они появлялись на сцене голыми и татуированными, болтали на примитивном и непонятном диалекте, питались сырым, окровавленным человеческим мясом. Их вождь жил в хижине из травы, в качестве подставки для ног у него был белый раб, постоянно ползающий на четвереньках, а на груди висел большой будильник, к которому он обращался не за временем, а за знаками, которые помогали ему принимать решения в управлении. Товарищ полковник, командовавший нашим лагерем, должно быть, был человеком с сильным духом, или чрезвычайно терпимым, или глупцом, раз разрешил такую едкую карикатуру на себя и свою работу: или, возможно, это снова было проявлением добродушной, вековой русской небрежности, обломовской халатности, которая проявилась на всех уровнях в тот счастливый момент их истории.

На самом деле, нас, по крайней мере, однажды поразило подозрение, что русские из командования не до конца осмыслили сатиру или пожалели о ней. После премьеры « Кораблекрушения» посреди ночи в Красном доме разразился переполох: крики по всей комнате, выбитые двери, приказы на русском, итальянском и плохом немецком языках. Мы, приехавшие из Катовице и ставшие свидетелями подобного хаоса, испугались лишь наполовину; остальные потеряли самообладание (особенно «румыны», ответственные за сценарий), тут же распространился слух о русской мести, и самые встревоженные уже думали о Сибири.

Русские, через посредника лейтенанта, который в сложившихся обстоятельствах казался более жалким и презрительным, чем обычно, заставили нас всех поспешно встать и одеться, а затем выстроили в одном из лабиринтных коридоров здания. Прошло полчаса, час, и ничего не произошло; в очереди, где я занимал одно из последних мест, не понимали, где глава, и не продвигались ни на шаг. В дополнение к слухам о мести за «Кораблекрушение» , из уст в уста слетались самые дикие гипотезы: русские решили искать фашистов; они искали двух девушек в лесу; они собирались проверить нас на гонорею; они вербовали людей для работы в коллективах; они искали специалистов, как немцы. Затем… Подошел итальянец, весь такой веселый. Он сказал: «Нам дают деньги!» — и помахал пачкой рублей. Никто ему не поверил; но прошел второй, потом третий, и все подтвердили новость. Дело так и не было до конца понято (но, в конце концов, кто вообще до конца понимал, почему мы были в Старых Дорогах и что мы там делали?); согласно наиболее осведомленной интерпретации, нас, по крайней мере, некоторые советские офицеры должны были считать военнопленными, и поэтому нам полагалась компенсация за дни, посвященные работе. Но на каком принципе рассчитывались эти дни (почти никто из нас никогда не работал на русских, ни в Старых Дорогах, ни раньше); почему даже детям должны были платить; и, главное, почему церемония проходила так бурно между двумя и шестью часами утра — все это обречено остаться неясным.

Русские распределили компенсацию в размере от тридцати до восьмидесяти рублей на человека, по непонятным или случайным критериям. Сумма была не огромной, но всех она порадовала; она была эквивалентна нескольким дням дополнительного питания. Мы вернулись в постель на рассвете, по-разному комментируя произошедшее; и никто не понимал, что это был счастливый знак, предзнаменование возвращения домой.

Но с того дня, даже без каких-либо официальных объявлений, знаки множились. Слабые, нечеткие, робкие знаки, но достаточные, чтобы создать ощущение, что наконец-то что-то движется, что-то вот-вот произойдет. Прибыл взвод молодых русских солдат, безбородых и неуместных; они сказали нам, что приехали из Австрии и должны вскоре снова уехать, сопровождая колонну иностранцев; но они не знали куда. После нескольких месяцев тщетных просьб командование раздало обувь всем нуждающимся. Наконец, лейтенант исчез, словно вознесённый на небеса.

Всё было крайне расплывчато и весьма неоднозначно. Даже учитывая, что отъезд был неизбежен, кто мог гарантировать, что это будет в нашу страну, а не перевод куда-нибудь ещё? Наш многолетний опыт общения с русскими советовал нам умерять надежду здоровой долей сомнения. Время года также способствовало нашей тревоге: в первые десять дней сентября солнце и небо потемнели, воздух стал холодным и влажным, пошли первые дожди, напоминая нам о шаткости нашего положения.

Дорога, луга и поля превратились в безлюдное болото. Вода обильно протекала сквозь крышу Красного дома, безжалостно капая по ночам на наши койки; еще больше воды проникало через окна, в которых не было стекол. Ни у кого из нас не было теплой одежды. В деревне можно было видеть крестьян, возвращающихся из леса с телегами, нагруженными хворостом и бревнами; другие чинили свои дома, чинили соломенные крыши; все, даже женщины, носили сапоги. Ветер доносил из домов новый, тревожный запах: горький дым от горящих сырых дров, запах приближающейся зимы. Еще одна зима, третья: и какая зима!

Но наконец прозвучало объявление: объявление о возвращении, о спасении, об окончании наших долгих странствий. Оно пришло двумя новыми и необычными путями, с двух сторон, было убедительным, открытым и развеяло всякую тревогу. Оно пришло в театре и сквозь театр, и оно пришло по грязной дороге, доставленное странным и знатным гонцом.

Была ночь, шел дождь, и в переполненном наклонном зале (что еще можно было делать вечером, прежде чем забраться под мокрые одеяла?) шла «Кораблекрушение инертных» , возможно, в девятый или десятый раз. Это «Кораблекрушение» представляло собой бесформенную, но изобретательную мешанину, яркую благодаря остроумным, добродушным отсылкам к нашей повседневной жизни; мы все присутствовали на всех его представлениях, и теперь знали его почти наизусть, и с каждым повтором все меньше смеялись над сценой, в которой Кантарелла, еще более дикая, чем оригинал, лепит огромный жестяной горшок по заказу русских людоедов, которые намеревались сварить в нем вождей инертных; а финальная сцена, в которой прибывает корабль, становилась все более душераздирающей.

Потому что, как и должно было быть, на горизонте появился парус, и все потерпевшие кораблекрушение мужчины и женщины, смеясь и плача, бросились к негостеприимному берегу. И вот, когда самый старший из них, седовласый и согнутый от бесконечного ожидания, протянул палец к морю и крикнул: «Корабль!», и пока мы все, с комом в горле, готовились к счастливому финалу последней сцены, а затем снова удалиться в свои логова, мы услышали внезапный грохот, и вождь каннибалов, настоящий deus ex machina, рухнул на сцену, словно с неба. Он сорвал тревогу. Сняв часы с шеи, кольцо с носа, шлем из перьев с головы, он громогласно крикнул: «Завтра мы отправляемся!»

Мы были застигнуты врасплох, и поначалу ничего не понимали. Может, это шутка? Но дикарь продолжал настаивать: «Я говорю правду, дело не в пьесе, вот оно! Пришла телеграмма, завтра мы все едем домой!» На этот раз именно мы, итальянцы, актеры, зрители и статисты, мгновенно покорили испуганных русских — они не поняли в этой сцене ничего, чего бы не было в сценарии. Мы беспорядочно вышли на улицу, и сначала раздался запыхавшийся поток вопросов без ответов; но потом мы увидели полковника в кругу итальянцев, кивающего в знак согласия, и тогда мы поняли, что время пришло. Мы развели костры в лесу, и никто не спал; остаток ночи мы провели, распевая и танцуя, рассказывая друг другу о прошлых приключениях и вспоминая погибших товарищей: ведь человечеству не позволено испытывать радости незапятнанными.

На следующее утро, когда в Красном доме царило оживление, словно в улье, готовящемся к наплыву пчел, мы увидели небольшой автомобиль, едущий по дороге. Машин проезжало очень мало, поэтому этот факт привлек наше внимание, особенно потому, что это был не военный автомобиль. Он замедлил ход перед лагерем, резко свернул и, трясясь по неровной дороге перед странным фасадом, направился к лагерю. Затем мы увидели, что это был знакомый всем нам автомобиль — Fiat 500A, ржавый, потрепанный Topolino с жалко деформированной подвеской.

Автомобиль остановился перед входом и тут же был окружен толпой любопытных. Из него с большим усилием, словно он никогда не сможет выбраться, вышла необычная фигура. Это был очень высокий, тучный, румяный мужчина в форме, которую мы никогда раньше не видели: советский генерал, высокопоставленный генерал, фельдмаршал. Когда он полностью вышел за дверь, крошечный кузов автомобиля поднялся на несколько сантиметров, и подвеска словно задышала. Мужчина был буквально больше автомобиля, и было непостижимо, как он смог в него забраться. Его пропорции еще больше увеличились и подчеркнулись; он достал из машины черный предмет и развернул его. Это был плащ, свисавший до земли с двух длинных жестких деревянных эполетов; небрежным жестом, свидетельствующим о большом знакомстве с этим снаряжением, он развернул его и накинул на спину, так что его округлые очертания стали угловатый. Со спины мужчина представлял собой монументальный черный прямоугольник размером один метр на два, который величественно, симметрично, продвигался к своду Красного Дома, между двумя рядами озадаченных людей, над которыми он возвышался на целую голову. Как ему пройти через дверь, учитывая его ширину? Но он откинул два эполета, словно крылья, и вошел.

Этот небесный посланник, путешествовавший в одиночестве по грязи в старой, разваливающейся маленькой машине, был лично маршалом Тимошенко, Семёном Константиновичем Тимошенко, героем большевистской революции, Карелии и Сталинграда. После приветствия местными русскими, которое, кстати, было на удивление сдержанным и длилось всего несколько минут, он снова вышел из здания и непринужденно поболтал с нами, итальянцами, подобно грубоватому Кутузову в « Войне и мире» , на поле боя, среди кастрюль с варящейся рыбой и развешенного для сушки белья. Он свободно говорил по-румынски с румынами (поскольку он был, вернее, является, родом из Бессарабии) и даже немного знал итальянский. Влажный ветер развевал его седые волосы, которые контрастировали с его румяным, загорелым цветом лица, цветом лица солдата, а также любителя вкусно поесть и выпить. Он сказал нам, что да, это действительно правда: мы скоро уезжаем, очень скоро; «война окончена, все домой»; Сопровождение было готово, провизия тоже, документы в порядке. Через несколько дней поезд будет ждать нас на вокзале в Старых Дорогах.

OceanofPDF.com


От Старых Дорог до Яссы

То , что отъезд не ожидался «завтра» в буквальном смысле, как сказал дикарь в театре, никого особо не удивило. Уже несколько раз мы могли заметить, что соответствующий русский термин, благодаря одной из тех смысловых уловок, которые никогда не остаются без объяснения, имеет гораздо менее определенное и категоричное значение, чем наше «завтра», и, в соответствии с русскими обычаями, имеет значение, скорее, «в ближайшие несколько дней», «когда-нибудь», «в не слишком отдаленном будущем»: другими словами, точность временных вычислений там несколько снижена. Это нас не удивило и не слишком расстроило. Когда отъезд стал неизбежен, мы с тем же изумлением осознали, что эта бескрайняя земля, эти поля и леса, ставшие свидетелями битвы, которой мы обязаны своим спасением, эти нетронутые и первозданные горизонты, этот энергичный и жизнелюбивый народ — все это было в наших сердцах, проникло в нас и надолго останется там, великолепными и яркими образами уникального периода нашего существования.

Поэтому не «завтра», а через несколько дней после объявления, 15 сентября 1945 года, мы покинули Красный Дом в составе каравана и прибыли на вокзал в Старых Дорогах в праздничном настроении. Поезд был там, он ждал нас, это не было иллюзией. Там был уголь, а также вода, и локомотив, огромный и величественный, как памятник сам по себе, стоял в нужном конце. Мы поспешили прикоснуться к его борту: увы, он был холодным. Там было шестьдесят вагонов: грузовые вагоны, довольно обветшалые, припаркованные на подъездной путь. Мы вторглись туда с ликующей яростью и без ссор; нас было четырнадцатьсот человек, то есть от двадцати до двадцати пяти в каждом вагоне, что, учитывая наш многолетний опыт работы на железной дороге, означало комфортное и спокойное путешествие.

Поезд не отправился сразу; фактически, он отправился только на следующий день. Бессмысленно было задавать вопросы начальнику станции на маленькой станции; он ничего не знал. За это время прошло всего два или три поезда, и ни один из них не остановился; они даже не сбавили скорость. Когда один из этих поездов приближался, начальник станции ждал его на платформе, высоко подняв венок из ветвей, на котором висел небольшой мешок; машинист высунулся из движущегося локомотива, согнув правую руку, как крюк. Он зацепил венок, проезжая мимо, и сразу же бросил на землю другой точно такой же, тоже с прикрепленным мешком: это была почтовая служба, единственная связь между Старыми Дорогами и остальным миром.

Всё остальное — неподвижность и тишина. Вокруг слегка приподнятой станции простирались бесконечные равнины, ограниченные с запада лишь чёрной линией леса и пересекаемые головокружительной лентой железнодорожных путей. Паслись стада, немногочисленные и разбросанные по большой территории, — единственные помехи монотонности. Долгим вечером перед отъездом доносились песни пастухов, тихие и размеренные; один начинал петь, второй отвечал за несколько километров, затем ещё один и ещё один, со всех точек горизонта, и казалось, будто поёт сама земля.

Мы готовились к ночи. После стольких месяцев и переездов мы теперь представляли собой организованное сообщество, поэтому мы не расселялись по машинам случайным образом, а скорее, естественными группами, объединенными общими интересами. «Румыны» заняли около десяти машин; три достались ворам из Сан-Витторе, которые никого не хотели, и которых никто не хотел; еще три были для одиноких женщин; в четырех или пяти находились пары, законные или нет; две, разделенные горизонтальной перегородкой на два этажа и примечательные развешанным бельем, принадлежали семьям с детьми. Самым впечатляющим был вагон для оркестра, где разместилась вся театральная труппа наклонного зала со всеми своими инструментами (включая пианино), любезно подаренными русскими в момент отправления. Наш… По инициативе Леонардо был объявлен вагон-лазарет: самонадеянное и надуманное название, поскольку в распоряжении Леонардо были только шприц и стетоскоп, а деревянный пол был таким же твердым, как и в других вагонах; но во всем конвое не было ни одного больного, и за всю поездку не появилось ни одного пациента. Там проживало около двадцати человек, среди которых, естественно, были Чезаре и Даниэле, и, менее естественно, Мавр, синьор Унвердорбен, Джакомантонио и Веллетрано; кроме того, там было около пятнадцати бывших военнопленных.

Мы провели ночь, беспокойно дремля на голом полу вагона. Наступил день: из двигателя валил дым, машинист был на своем месте и с олимпийским спокойствием ждал, пока давление в котле поднимется. В середине утра двигатель взревел удивительным глубоким металлическим голосом, затрясся, из него валил черный дым, тяги натянулись, и колеса начали вращаться. Мы посмотрели друг на друга, почти в недоумении. В конце концов, мы выстояли: мы победили. После года страданий и терпения в лагере; после волны смерти, последовавшей за освобождением; после холода, голода, презрения и свирепой компании греков; после болезней и страданий в Катовице; после бессмысленных перемещений, из-за которых мы чувствовали себя обреченными вечно вращаться в русском пространстве, подобно бесполезным отработанным звездам; после безделья и горькой тоски по дому в Старых Дорогах, мы, следовательно, поднимались по дороге домой. После двух лет паралича время вновь обрело силу и ценность, снова заработало на нас, и это положило конец летнему застою, угрозе приближающейся зимы и сделало нас нетерпеливыми, жаждущими дней и миль.

Но очень скоро, с первых часов пути, мы поняли, что время для нетерпения еще не настало; этот счастливый путь обещал быть долгим, трудным и не лишенным неожиданностей, небольшой железнодорожной одиссеей внутри нашей большой одиссеи. Нам все еще требовалось терпение, причем в неожиданном количестве: еще больше терпения.

Наш поезд был длиной более полукилометра; вагоны были в плохом состоянии, как и пути, скорость была смехотворной, не более сорока или пятидесяти километров в час. Линия была однопутной; Станций, где был доступен достаточно длинный подъездной путь для остановки, было немного, и часто поезд приходилось разбирать на две или три части и толкать на подъездные пути с помощью сложных и крайне медленных маневров, чтобы пропустить другие поезда.

На борту не было никаких представителей власти, за исключением машиниста и эскорта, состоявшего из семи восемнадцатилетних солдат, приехавших из Австрии за нами. Эти люди, хотя и были вооружены до зубов, были простыми, добрыми, с кроткими и невинными сердцами, такими же живыми и беззаботными, как школьники на каникулах, и совершенно лишенными авторитета и здравого смысла. Всякий раз, когда поезд останавливался, мы видели, как они расхаживают по платформе с оружием на плечах и гордыми, властными взглядами. Они демонстрировали важность, словно сопровождали транспорт с опасными преступниками, но это была лишь показуха; вскоре мы поняли, что их осмотры все больше сосредоточились на двух семейных вагонах в середине колонны. Их привлекали не молодые жены, а смутно домашняя атмосфера, исходившая из этих похожих на цыганские жилищ, и, возможно, напоминавшая им об их далеких домах и собственном детстве, которое едва закончилось. Но больше всего их очаровали дети, настолько, что после первых остановок они устраивались на ночлег в семейных автомобилях, а на ночь уходили в тот, который был зарезервирован только для них. Они были вежливы и полезны; охотно помогали матерям, носили воду и кололи дрова для печей. С итальянскими мальчиками у них завязалась странная и необычная дружба. Они научились у них различным играм, в том числе той, в которой нужно стрелять шариками по сложной трассе. В Италии это воспринимается как аллегорическое изображение «Тура по Италии»: поэтому энтузиазм молодых русских показался нам странным, ведь в их стране велосипеды — редкость, а велосипедных соревнований нет. В любом случае, для них это было открытием: на первой остановке утром нередко можно было увидеть, как семеро русских выходят из спального вагона, спешат к семейным автомобилям, властно открывают двери и поднимают еще сонных детей на землю. Затем они принялись выкапывать траншею в земле штыками и быстро погрузились в игру, присев на четвереньки на корточки, с ружьями за спиной, стремясь не терять ни минуты до того, как двигатель даст свисток об отправлении.

Вечером 16-го мы достигли Бобруйска, вечером 17-го — Овруча; и мы поняли, что повторяем в обратном порядке станции нашего последнего путешествия на север, которое привело нас из Жмеринки в Слуцк и Старые Дороги. Мы проводили бесконечные дни, спя, болтая или наблюдая за величественной, пустынной степью. Сразу же наш оптимизм немного померк; это наше путешествие, которое, судя по всему, должно было стать последним, было организовано русскими самым неясным и запутанным образом, какой только можно себе представить. Вернее, казалось, что оно вообще не было организовано, а было решено неизвестно кем, неизвестно где, простым росчерком пера. Во всей колонне было всего две или три карты, по которым неустанно спорили, и на которых нам было трудно отслеживать наше проблематичное движение: мы, несомненно, двигались на юг, но мучительно медленно и с перебоями, с непонятными объездами и остановками, иногда преодолевая всего несколько десятков километров за двадцать четыре часа. Мы часто подходили к машинисту, чтобы задать ему вопросы (что касается эскорта, то они, казалось, были довольны просто тем, что едут поездом, и им было совершенно все равно, где мы находимся и куда направляемся); но машинист, вылезающий из своей раскаленной кабины, словно бог низшего мира, раскинул руки, пожал плечами, сделал полукруг с востока на запад и каждый раз отвечал: «Куда мы едем завтра? Не знаю, мои дорогие, не знаю. Мы поедем туда, где найдем рельсы».

Чезаре был наименее терпим к неопределенности и вынужденному безделью. Он сидел в углу машины, ипохондрик и ощетинившись, как больное животное, и даже не смотрел ни на окрестности, ни на нас внутри. Но это была очевидная инерция: те, кому нужна активность, находят возможность повсюду. Когда мы проезжали через местность, усеянную небольшими деревнями, между Овручем и Житомиром, его внимание привлекло маленькое латунное кольцо на пальце Джакомантонио, его ненадежного бывшего союзника на рыночной площади в Катовице.

«Вы продадите его мне?» — спросил он.

«Нет», — прямо ответил Джакомантонио, по сути.

«Я дам тебе два рубля».

«Мне нужно восемь».

Переговоры продолжались долго; стало ясно, что обе стороны Чезаре считал это развлечением и приятным умственным упражнением, а кольцо — лишь предлогом, отправной точкой для своего рода дружеской игры, для тренировки навыков переговоров, чтобы не потерять форму. Но это было не так: Чезаре, как обычно, разработал четкий план.

К всеобщему изумлению, он довольно быстро сдался и приобрел кольцо, к которому, казалось, был очень привязан, за четыре рубля — сумму, совершенно несоразмерную стоимости предмета. Затем он удалился в свой угол и весь день посвятил себя таинственным занятиям, отгоняя гневным рычанием всех, кто задавал ему вопросы (самым настойчивым был Джакомантонио). Он достал из карманов обрезки ткани разного качества и тщательно полировал кольцо изнутри и снаружи, время от времени подышая на него. Затем он достал пачку сигаретной бумаги и, используя ее, кропотливо и с предельной деликатностью продолжил работу, больше не касаясь металла пальцами. Время от времени он подносил кольцо к свету окна и рассматривал его, медленно поворачивая, словно бриллиант.

Наконец настал долгожданный момент: поезд сбавил скорость и остановился на станции в деревне, не слишком большой и не слишком маленькой; остановка обещала быть короткой, поскольку поезд оставался на главном пути без разделительной полосы. Чезаре вышел и начал расхаживать по платформе. Он держал кольцо наполовину спрятанным у груди, под пиджаком; с заговорщическим видом он подходил по одному к ожидающим русским крестьянам, высовывал его и нервно шептал: « Золото, золото, золото! »

Сначала русские не обращали внимания. Затем старик внимательно рассмотрел кольцо и спросил цену. Чезаре без колебаний ответил: « Сто »: довольно скромная цена за золотое кольцо, преступная цена за латунное. Старик предложил сорок, Чезаре сделал возмущенное предложение и переключился на другого покупателя. Он попробовал так поступить с несколькими клиентами, не торопясь и выбирая того, кто предложит наибольшую цену. Тем временем он внимательно прислушивался к свистку паровоза, чтобы поскорее закончить сделку и запрыгнуть в движущийся поезд.

Пока Чезаре показывал кольцо то одному, то другому, другие люди перешептывались небольшими группами, полные подозрения и волнения. В этот момент прозвучал гудок паровоза; Чезаре отдал кольцо. Воспользовавшись последним предложением, он сунул в карман пятьдесят рублей и быстро сел в уже тронутый поезд. Он проехал метр, два, десять метров; затем снова замедлился и остановился с громким визгом тормозов.

Чезаре закрыл раздвижные двери и выглянул наружу через щель, сначала торжествуя, затем встревоженный, и наконец, испуганный. Человек с кольцом показывал свою находку односельчанам, которые передавали его из рук в руки, поворачивали во все стороны и качали головами с сомнением и неодобрением. Затем мы увидели, как неосторожный покупатель, явно раскаявшись, поднял голову и решительно отправился вслед за колонной в поисках убежища Чезаре: поиски оказались несложными, поскольку только наша машина стояла с закрытыми дверями.

Дело приняло неприятный оборот: русский, явно не отличавшийся особым умом, возможно, и не смог бы самостоятельно опознать машину, но уже двое или трое его товарищей энергично указывали ему правильное направление. Чезаре отскочил от глазка и прибегнул к крайним мерам: он присел на корточки в углу машины и быстро укрылся всеми имеющимися одеялами. В мгновение ока он исчез под огромной массой одеял, покрывал, мешков, курток; внимательно прислушиваясь, мне показалось, что оттуда доносятся слова молитвы, слабые и приглушенные, и кощунственные в данном контексте.

Русские кричали снаружи вагона и стучали кулаками по стене, когда поезд резко тронулся с места. Чезаре появился снова, бледный как смерть, но тут же развеселился: «Теперь они могут прийти и поискать меня!»

Следующим утром, под лучами солнца, поезд остановился в Казатине. Это название показалось мне знакомым: где я читал или слышал о нем? Может быть, в военных новостях? И все же у меня было ощущение более близкого и непосредственного воспоминания, как будто кто-то недавно подробно рассказывал об этом — после, а не до, цезуры Освенцима, которая разорвала цепь моих воспоминаний.

И вот, стоя на платформе, прямо перед нашей машиной, я увидела воплощение этого воспоминания: Галину, девушку из Катовице, переводчицу-танцовщицу-машинистку из Комендантура, Галину из Казатина. Я вышла поприветствовать её, переполненная радостью и удивлением от неожиданной встречи: найти свою единственную русскую подругу на этой бескрайней земле!

Она, казалось, почти не изменилась; была одета чуть лучше и укрывалась от солнца помпезным зонтиком. Я тоже почти не изменился, по крайней мере, внешне: стал чуть менее истощенным и слабым, и таким же оборванным. Но я был новоиспеченным богачом: поезд позади меня, медленный, но верный локомотив, Италия с каждым днем была ближе. Она пожелала мне хорошего путешествия; мы обменялись несколькими поспешными и неловкими замечаниями на языке, который не был ни ее, ни моим, на холодном языке захватчика, и тут же расстались, потому что поезд тронулся. Пока вагон трясся по дороге к границе, я сидел, вдыхая аромат ее дешевых духов, радуясь, что снова ее увидел, и грустя от воспоминаний о часах, проведенных с ней, о несказанных словах, об упущенных возможностях.

Мы снова проехали Жмеринку, с подозрением вспоминая дни страданий, которые провели там несколькими месяцами ранее; но поезд ехал без препятствий, и вечером 19 сентября, быстро пересекши Бессарабию, мы оказались у реки Прут, на границе. В густой темноте, в качестве прощания, советская пограничная полиция провела шумный и неорганизованный досмотр поезда в поисках (как нам сказали) рублей, которые вывозился незаконно; в любом случае, мы потратили их все. Мы перешли мост и спали на другой стороне, в остановившемся поезде, с нетерпением ожидая дневного света, который открыл бы нам румынский пейзаж.

Это было поистине драматическое откровение. Когда мы открыли двери ранним утром, перед нашими глазами предстала удивительно домашняя картина: уже не пустынная, геологически развитая степь, а зеленые холмы Молдавии с фермерскими домами, стогами сена, рядами виноградников; уже не загадочные надписи на кириллице, а прямо перед нашей машиной — небольшой, полуразрушенный домик бледно-голубого цвета, на котором четко были написаны слова «Paine, Lapte, Vin, Carnaciuri de Purcel» (Хлеб, молоко, вино, свиные колбаски). А перед домиком стояла женщина, которая доставала из корзины у своих ног длинную колбасу, измеряя ее длиной с руку, как измеряют веревку.

Там были крестьянки, похожие на тех, что были у нас дома, с загорелыми лицами и бледными лбами, одетые в черное, в куртку, жилет и с цепочкой от часов на животе; девушки пешком или на велосипедах, одетые почти так же, как и девушки у нас дома, которых можно было принять за девушек из Венето или... Абруццо. Козы, овцы, коровы, свиньи, куры. Но затем, остановившись на железнодорожном переезде, мы увидели верблюда — препятствие на пути к любой преждевременной иллюзии о доме, — который вернул нас в другое измерение: изможденный, серый, шерстистый верблюд, нагруженный мешками, источающий высокомерие и глупую торжественность из своего доисторического заячьего носа. Язык этого места звучал для нас столь же двусмысленно; у него были известные корни и окончания, но тысячелетия смешения переплели и исказили их с другими, странными, дикими звуками: речью, знакомой по своей музыке, герметичной по смыслу.

На границе состоялась мучительная и сложная церемония пересадки из сломанных вагонов советской колеи в столь же сломанные вагоны западной колеи; вскоре после этого мы въехали на станцию в Яссах, где колонну с трудом разделили на три части: это был знак того, что мы пробудем там несколько часов.

В Яссах произошло два примечательных события: две немки из леса внезапно появились, а все замужние «румыны» исчезли. Контрабанда двух немок через советскую границу, должно быть, была организована с большой дерзостью и мастерством группой итальянских солдат. Точные детали так и не были известны, но ходили слухи, что женщины провели решающую ночь на границе, спрятавшись под полом вагона, придавленные между стяжными тягами и пружинами. На следующее утро мы видели их идущими по платформе, беззаботными и дерзкими, закутанными в советскую военную форму и покрытыми грязью и смазкой. Наконец-то они почувствовали себя в безопасности.

В то же время мы стали свидетелями ожесточенных семейных ссор в вагонах «румын». Многие из них, ранее принадлежавшие к дипломатическому корпусу и демобилизованные или добровольно демобилизованные Армиром, поселились в Румынии и женились на румынских женщинах. В конце войны почти все выбрали репатриацию, и русские организовали поезд, который должен был доставить их в Одессу, чтобы посадить на корабли; но в Жмеринке их добавили к нашему жалкому конвою, и они последовали за нашей судьбой; никто так и не узнал, произошло ли это по плану или по ошибке. Румынские жены были в ярости на своих итальянских мужей; им надоели сюрпризы, приключения, конвои и лагеря. Теперь они вернулись на румынскую территорию, они были дома, они хотели… Они оставались там и не хотели слушать доводы разума. Некоторые спорили и плакали, другие пытались вытащить своих мужей из поезда, самые неуправляемые швыряли багаж и вещи из вагонов, а испуганные дети бегали вокруг с криками. Русские из конвоя поспешили к ним, но не поняли и стояли, неподвижно и нерешительно наблюдая.

Поскольку остановка в Яссах грозила затянуться на весь день, мы покинули вокзал и побродили по пустынным улицам среди низких домов грязно-коричневого цвета. Единственный крошечный, архаичный трамвай курсировал туда-обратно от одного конца города до другого; на одной из конечных остановок стоял билетный кассир, говоривший на идише и бывший евреем. С некоторым усилием нам удалось понять друг друга. Он рассказал мне, что через Яссы уже проехали другие колонны ветеранов, люди всех рас: французы, англичане, греки, итальянцы, голландцы, американцы. Среди них было также много евреев, нуждающихся в помощи, поэтому местная еврейская община создала центр помощи. Если у нас будет час-два, он посоветовал нам отправиться туда делегацией; мы получим совет и помощь. На самом деле, поскольку его трамвай вот-вот должен был отправиться, нам следует сесть в него, он скажет нам, где выйти, и позаботится о билетах.

Леонардо, синьор Унвердорбен и я отправились в путь: пройдя через обветшалый город, мы добрались до грязного, разрушающегося здания, двери и окна которого были заменены временными досками. В темном, пыльном кабинете нас встретили два старых патриарха, чей вид был едва ли более благополучным и здоровым, чем наш; но они были полны нежной заботы и добрых намерений, они усадили нас на единственные три свободных стула, окружили нас добротой и в спешке рассказали на идише и французском о невероятных испытаниях, которые пережили они и немногие другие. Они были быстры на слезы и смех; в момент прощания они настойчиво предложили нам выпить тост из ужасного ректифицированного алкоголя и вручили нам корзину винограда, чтобы мы раздали его евреям из нашего конвоя. Опустошив все ящики и свои карманы, они также собрали сумму в леях , которая на месте показалась нам астрономической; Но, разделив его на части и учтя инфляцию, мы поняли, что его ценность носит преимущественно символический характер.

OceanofPDF.com


Из Яссы на линию

Проезжая по еще летней сельской местности, через города и деревни с варварскими названиями (Чиреа, Скантя, Васлуй, Писку, Браила, Погоанеле), мы несколько дней небольшими этапами продолжали движение на юг: в ночь на 23 сентября мы увидели пылающие пожары на нефтяных скважинах Плоешти. После этого наш таинственный лоцман повернул на запад, и на следующий день, судя по положению солнца, мы поняли, что наш маршрут изменился: мы снова двигались на север. Мы, сами того не узнав, любовались замком Синая, королевской резиденцией.

В машине у нас к тому времени закончились все наличные деньги, и мы продали или обменяли всё, что могло иметь хоть какую-то коммерческую ценность. Поэтому, за исключением редких случаев удачи или внезаконных действий, мы питались только тем, что нам давали русские; ситуация была не ужасной, но запутанной и нервотрепной.

Никогда не было ясно, кто именно следил за нашим снабжением: скорее всего, русские охранники, которые наугад собирали самые разные продукты питания на каждом военном или гражданском складе, который им попадался, или, возможно, единственные доступные. Когда поезд останавливался и разделялся, каждый вагон отправлял двух делегатов в русский вагон, который постепенно превратился в хаотичный передвижной базар, и русские, не следуя никаким правилам, раздавали еду в соответствующие вагоны. Это была ежедневная игра случая: что касается количества, пайки иногда были скудными, иногда ошеломляющими, иногда вовсе отсутствовали; а что касается качества, оно было непредсказуемым. Как и всё русское. Морковь нам приносили, и ещё морковь, и ещё морковь, целыми днями; потом морковь исчезла, и появилась фасоль. Это была сухая фасоль, твёрдая, как гравий: чтобы её сварить, приходилось часами замачивать её в самодельных ёмкостях, котелках, банках, кастрюлях, подвешенных к потолку вагона; ночью, когда поезд резко тормозил, этот подвешенный лес сильно трясся, вода и фасоль лились на спящих, вызывая ссоры, смех и хаос в темноте. Приносили картошку, потом кашу, потом огурцы, но без масла; потом масло, полбанки на человека, когда огурцы заканчивались; потом семечки подсолнечника, упражнение на терпение. Однажды нам принесли много хлеба и колбасы, и всем стало легче дышать; потом целую неделю подряд было зерно, как будто мы были цыплятами.

Только в семейных вагонах были плиты: во всех остальных мы обходились приготовлением пищи на земле, на кострах, которые разжигали наспех, как только останавливался поезд, и разбирали на полпути, среди споров и ругани, когда поезд снова начинал движение. Мы готовили в бешеном темпе, неистово, навострив уши на свисток поезда, одним глазом следя за голодными бродягами, которые тут же набрасывались на нас из сельской местности, привлеченные дымом, как ищейки запахом. Мы готовили, как наши предки, на трех камнях; поскольку камней часто не было, в каждом вагоне в итоге оказывался свой собственный запас. Появились вертелы и изобретательные опоры; вновь появились горшки Кантареллы.

Проблема дров и воды была неотложной. Необходимость упрощает ситуацию: частные дровяные склады были разграблены в одно мгновение; противоснежные заграждения, которые в тех городах летом складывали вдоль железнодорожных путей, были украдены; заборы были снесены, шпалы, а однажды (за неимением ничего другого) и целый поврежденный товарный вагон. По воле Провидения в нашем вагоне было присутствие мавра с его знаменитым топором. Для воды, в первую очередь, были необходимы подходящие емкости, и каждый вагон должен был получить ведро — путем обмена, кражи или покупки. На первом же испытании мы обнаружили, что в нашем законно купленном ведре есть дыра: мы зашили ее бинтом из лазарета, и оно чудесным образом выдержало приготовление пищи до самого Бреннера, где и развалилось.

На станциях обычно невозможно было запастись водой. У фонтана (когда он был) за считанные секунды образовывалась бесконечная очередь. И наполнить удалось лишь несколько ведер. Некоторые люди незаметно подкрадывались к тендеру, где хранились припасы для локомотива; но если машинист замечал это, он приходил в ярость и засыпал смельчаков проклятиями и раскаленными углями. Тем не менее, иногда нам удавалось набрать горячую воду из трюма самого паровоза; это была скользкая, ржавая вода, непригодная для готовки, но вполне подходящая для мытья.

Лучшим источником воды были сельские колодцы. Поезд часто останавливался посреди полей на красный сигнал светофора на несколько секунд или на несколько часов — предсказать это было невозможно. Затем мы все быстро снимали ремни, которые, связанные вместе, образовывали длинную веревку; после этого самый быстрый в вагоне бежал с веревкой и ведром в поисках колодца. Самым быстрым в моем вагоне был я, и мне часто удавалось это сделать; но однажды я серьезно рисковал опоздать на поезд. Я уже опустил ведро и с трудом поднимал его, когда услышал свисток паровоза. Если бы я бросил ведро и ремни, драгоценное общественное имущество, меня бы навсегда опозорили, поэтому я изо всех сил потянул, схватил ведро, вылил воду и побежал, сдерживаемый завязанными узлами ремнями, к поезду, который уже двигался. Задержка в одну секунду могла обернуться задержкой на месяц; Я бежал изо всех сил, спасая свою жизнь, перелез через две изгороди и забор и бросился на дрожащий гравий дорожного полотна, пока поезд проезжал передо мной. Мой вагон уже проехал; милосердные руки протянулись ко мне из других, схватили ремни и ведро, другие руки схватили меня за волосы, плечи, одежду и подняли на пол последнего вагона, где я пролежал, почти теряя сознание, полчаса.

Поезд продолжал двигаться на север; он продвигался по все более сужающейся долине, 24 сентября пересек Трансильванские Альпы через перевал Предеал, среди суровых, голых гор, в пронизывающем холоде, и спустился в Брашов. Здесь локомотив отцепили, обеспечив остановку, и начался обычный ритуал: люди с украдкой и свирепым видом, с топорами в руках, бродили по станции и за ее пределами; другие с ведрами дрались за скудную воду; третьи воровали солому из стогов сена или заключали сделки с местными жителями; дети разбегались в поисках неприятностей или мелких краж; женщины мылись или мылись на публике, обмениваясь Переговоры и обмен новостями между машинами разжигали споры, зародившиеся во время поездки, и провоцировали новые. Немедленно разожгли костры и начали готовить еду.

Рядом с нашим конвоем стоял советский военный транспорт, загруженный небольшими грузовиками, бронемашинами и топливными баками. Его охраняли две крепкие женщины-солдаты в сапогах и касках, с мушкетами на плечах и примкнутыми штыками; их возраст был неопределенным, а взгляд — суровым и недружелюбным. Увидев, как прямо под топливными баками разжигают костры, они справедливо возмутились нашей неосторожностью и, крича « Нельзя, нельзя », приказали нам немедленно их потушить.

Все подчинились, ругаясь, за исключением небольшой группы альпинистов, закаленных ветеранов русской кампании, которые приготовили гуся и жарили его. Они серьезно обсуждали это, пока две женщины яростно ругались позади них; затем две из них, выбранные большинством, поднялись на ноги с суровым и решительным видом тех, кто сознательно жертвует собой ради общего блага. Они подошли к солдатам и заговорили с ними шепотом. Переговоры были на удивление короткими; женщины сняли каски и оружие, и четверо, серьезные и достойные, покинули пост, направились в переулок и исчезли из виду. Они вернулись через четверть часа, женщины впереди, чуть менее суровые и слегка покрасневшие, мужчины позади, гордые и спокойные. Приготовление было закончено: четверо присели на землю вместе с остальными, гуся разделали и разделали мирно, затем, после короткой передышки, русские взялись за оружие и свои обязанности.

Из Браова дорога снова повернула на запад, к венгерской границе. Начался дождь, что только усугубило ситуацию; разводить костры было трудно, у нас была только одна мокрая вещь, повсюду была грязь. Крыша нашей машины не была водонепроницаемой, и пригодным для жизни оставалось лишь несколько квадратных метров пола; везде безжалостно капала вода. Бесконечные драки и ссоры начинались, как только мы ложились спать.

Давно известно, что в каждой человеческой группе есть предопределенная жертва: та, над кем постоянно издеваются, кого все высмеивают, о ком распространяются глупые, злобные сплетни, на которую все остальные, по таинственному согласию, выливают свои плохие настроения и желания. Вреда. Жертвой в нашей машине стал карабинер. Трудно установить, почему, если вообще существует причина; карабинер был молодым, из Абруццо, вежливым, кротким, отзывчивым и симпатичным. Он даже не был особенно глуп; скорее, он был довольно обидчивым и чувствительным, и поэтому остро страдал от преследований, которым подвергался со стороны других солдат в машине. Но он был карабинером: а хорошо известно, что между карабинерами и другими вооруженными силами существует определенная неприязнь. Карабинеров, как ни парадоксально, упрекают за чрезмерную дисциплину, серьезность, целомудрие, честность; отсутствие чувства юмора; некритическое послушание; обычаи; форму. О них ходят фантастические, гротескные и глупые легенды, передаваемые из поколения в поколение в казармах: легенда о молотке, легенда о клятве. Я не буду упоминать первый, который слишком хорошо известен и мерзок; согласно другому, как я узнал, молодой новобранец обязан дать тайную, чудовищную, дьявольскую клятву, под которой, среди прочего, он торжественно клянется «убить своего отца и свою мать»; и каждый карабинер либо убил их, либо убьет, иначе он не пройдет дальше звания капрала. Несчастный юноша не мог открыть рот: «Заткнись, ты убил папу и маму». Но он никогда не бунтовал; он терпел это и сотню других оскорблений с непреклонным терпением святого. Однажды он отвел меня в сторону, как нейтрального человека, и заверил меня, «что клятва не соответствует действительности».

Мы три дня ехали под дождем, который вызывал у нас гнев и печаль, почти без остановок, останавливаясь лишь на несколько часов в залитом грязью городке с величественным названием Алба-Юлия. В ночь на 26 сентября, проехав более восьмисот километров по территории Румынии, мы оказались на венгерской границе, недалеко от Арада, в деревне Куртичи.

Я уверен, что жители Куртичи до сих пор помнят бедствие нашего путешествия; вполне вероятно, что оно вошло в местные предания и будет рассказываться из поколения в поколение у костра, как и в других местах до сих пор говорят об Аттиле и Тамерлане. Даже эта деталь нашего путешествия обречена остаться в тени; согласно имеющимся данным, румынские военные или железнодорожные власти больше не хотели нас брать или уже «сбросили», а венгерские власти не хотели нас принимать. и не «взяли на себя ответственность» за нас. По сути, мы, поезд и охранники застряли в Куртичи на семь изнурительных дней и опустошили город.

Куртичи был сельскохозяйственной деревней с населением, возможно, около тысячи человек, и у нее было очень мало; нас же было четырнадцатьсот, и нам нужно было все. За семь дней мы осушили все колодцы, израсходовали все запасы древесины и нанесли серьезный ущерб всему горючему, что было на станции; что касается туалетов, лучше о них не упоминать. Мы вызвали пугающий рост цен на молоко, хлеб, зерно, птицу; после этого, когда наша покупательная способность упала до нуля, начались кражи по ночам, а затем и днем. Гуси, которые, казалось, составляли основной местный ресурс и поначалу свободно бродили по грязным переулкам строгими, организованными группами, полностью исчезли, частично пойманные, частично запертые в загонах.

Каждое утро мы открывали двери, в надуманной надежде, что поезд тронулся с места, пока мы спали. Но ничего не менялось, небо всегда было темным и дождливым, мы по-прежнему смотрели на глиняные дома, поезд стоял неподвижно и беспомощно, как севший на мель корабль; а колеса, те самые колеса, которые должны были везти нас домой, мы наклонялись, чтобы рассмотреть их — нет, они не сдвинулись ни на миллиметр, словно припаянные к рельсам и ржавеющие под дождем. Нам было холодно и голодно, мы чувствовали себя брошенными и забытыми.

На шестой день Чезаре, измученный и разъяренный больше всех, покинул нас. Он заявил, что с него хватит Куртичей, русских, поезда и нас; что он не хочет сойти с ума, умереть от голода или быть сбитым Куртичеями; что умный человек лучше справится сам. Он сказал, что если мы будем не против, то тоже можем последовать за ним; но, будем честны, он устал жить в нищете, был готов рискнуть, но хотел покончить с этим, быстро заработать денег и вернуться в Рим на самолете. Никто из нас не хотел следовать за ним, и поэтому Чезаре ушел: он сел на поезд до Бухареста, пережил много приключений и достиг своей цели, то есть вернулся в Рим на самолете, хотя и позже нас; но это уже другая история, история de haulte graisse , которую я не буду рассказывать, или расскажу в другом месте, и только если и когда Чезаре даст мне разрешение.

Если В Румынии я испытывал тонкое филологическое удовольствие, вкушая такие названия, как Галац, Альба-Юлия, Турну-Северин, но, впервые въехав в Венгрию, мы столкнулись с Бекешчабой, а затем с Ходмезевашархели и Кишкунфелегихаза. Венгерская равнина была залита водой, небо было свинцовым, но больше всего нас огорчало отсутствие Чезаре. Он оставил после себя болезненную пустоту; в его отсутствие никто не знал, о чем говорить, никто не мог преодолеть скуку бесконечного путешествия, девятнадцатидневного мучения в поезде, которое теперь давило на наши плечи. Мы смотрели друг на друга смутным чувством вины: почему мы отпустили его? И все же в Венгрии, несмотря на невозможные названия, мы чувствовали себя в Европе, под крылом нашей цивилизации, в безопасности от пугающих явлений, таких как верблюд в Молдавии. Поезд направлялся в Будапешт, но не въехал в город: 6 октября он несколько раз останавливался в Уйпеште и других пунктах на окраине, оставляя после себя призрачные картины руин, временных казарм и пустынных улиц; затем он снова двинулся вперед по равнине, под дождем и в осеннем тумане.

Поездка остановилась в Шобе, где был рыночный день; мы все вышли, чтобы размять ноги и потратить те небольшие деньги, что у нас были. У меня больше ничего не было, но я был голоден, и я обменял свою куртку из Освенцима, которую я ревностно хранил до этого момента, на изысканное блюдо из ферментированного сыра и лука, резкий аромат которого меня очаровал. Когда двигатель засвистел, и мы сели обратно в машину, мы пересчитали, и нас стало на двоих больше.

Одним из них был Винченцо, и это никого не удивило. Винченцо был трудным мальчиком, шестнадцатилетним пастухом из Калабрии; кто мог сказать, как он оказался в Германии? Он был таким же диким, как Веллетрано, но по-другому: робкий, замкнутый и задумчивый, в то время как другой был жестоким и пылким. У него были чудесные голубые глаза, почти женственные, и нежное, подвижное, эфирное лицо; он почти никогда не говорил. В душе он был кочевником, беспокойным, его тянуло в лес Старых Дорогах, словно невидимые демоны; и в поезде у него тоже не было постоянного места жительства, он скитался по всем вагонам. Мы сразу поняли причину его неустойчивости; как только поезд отъехал от Шоба, Винченцо упал на пол, глаза его побелели, а челюсть сжалась, как камень. Он рычал, как зверь, и метался, сильнее, чем четыре альпиниста, которые его удерживали: эпилептический припадок. Конечно, у него были и другие приступы, в Старых Дорогах и раньше; но каждый раз, заметив тревожные признаки, Винченцо, движимый дикой гордостью, укрывался в лесу, чтобы никто не узнал о его болезни; или, может быть, он бежал от зла, как птицы от бури. В долгом пути, поскольку он не мог оставаться на земле, он менял машины, когда чувствовал приближение приступа. Он оставался с нами несколько дней, а затем исчез. Мы нашли его сидящим на крыше другой машины. Почему? Он ответил, что оттуда ему лучше видно окрестности.

Другой гость, по другим причинам, тоже оказался закоренелым преступником. Никто его не знал; это был крепкий босоногий мальчик в куртке и штанах Красной Армии. Он говорил только по-венгерски, и никто из нас его не понимал. Карабинер рассказал нам, что, когда он сидел на земле и ел хлеб, к нему подошел мальчик и протянул руку; он отдал ему половину своей еды, и с тех пор не мог от него избавиться; когда мы спешили сесть в машину, он, должно быть, последовал за нами незаметно для всех.

Его встретили радушно; необходимость кормить еще один рот не волновала. Он был весел и интеллигентен: как только поезд тронулся, он с большим достоинством представился. Его звали Писта, и ему было четырнадцать. Отец и мать? Здесь было сложнее понять: я нашел огрызок карандаша и клочок бумаги и нарисовал мужчину, женщину и ребенка посередине; я указал на ребенка, сказав «Писта», а затем подождал. Писта посерьезнел, затем нарисовал картину ужасных свидетельств: дом, самолет, падающую бомбу. Затем он зачеркнул дом и рядом с ним нарисовал большую дымящуюся массу.

Но ему не хотелось грустить; он скомкал тот листок бумаги, попросил другой и с удивительной точностью нарисовал бочку. Дно в перспективе, все планки видны одна за другой; затем обручи и отверстие с пробкой. Мы переглянулись в недоумении: что означало это послание? Писта радостно рассмеялся, а затем нарисовал себя рядом с бочкой, с молотком в одной руке и пилой в другой. Мы все еще не поняли? Это была его профессия, он был бондарем.

Все сразу же к нему привязались; кроме того, он очень хотел быть полезным: каждое утро подметал пол, с энтузиазмом мыл посуду, носил воду и радовался, когда мы его посылали. Ему приходилось «делать покупки» среди своих соотечественников на разных остановках. В Бреннере он уже мог говорить на понятном итальянском. Он пел прекрасные песни своей страны, которые никто не понимал, а затем пытался объяснить их жестами, заставляя всех смеяться и сам смеясь от души. Он относился к карабинерам как к младшему брату и постепенно смывал первородный грех: карабинеры действительно убили отца и мать, но в целом он, должно быть, был хорошим сыном, раз Писта последовал за ним. Он заполнил пустоту, оставленную Чезаре. Мы спрашивали его, почему он поехал с нами, что он ищет в Италии, но так и не узнали, отчасти из-за сложности понимания, но главным образом потому, что он сам, казалось, не знал. Месяцами он скитался от станции к станции, как дикая собака; он следовал за первым человеком, который смотрел на него с состраданием.

Мы надеялись без проблем пересечь границу из Венгрии в Австрию, но этому не суждено было сбыться: утром 7 октября, на двадцать

второй день путешествия на поезде, мы оказались в Братиславе, в Словакии, перед Бескидами, теми самыми горами, которые заслоняли мрачный горизонт Освенцима. Другой язык, другая валюта, другой путь: замкнем ли мы круг? Катовице было в двухстах километрах; начнем ли мы еще одно тщетное, изнурительное путешествие по Европе? Но вечером мы въехали на немецкую территорию; 8-го числа мы застряли на товарной станции Леопольдау, на окраине Вены, и почувствовали себя почти как дома.

Окраины Вены выглядели уродливыми и выросли хаотично, как Милан и Турин, знакомые нам, и, как те, что мы помним по последним видам, разрушенные и опустошенные бомбами. Прохожих было мало: женщины, дети, старики, ни одного мужчины. Парадоксально, но и их язык показался мне знакомым; некоторые даже понимали итальянский. Мы наугад обменяли имеющиеся у нас деньги на местные, но тщетно; как и в Кракове в марте, все магазины были закрыты или продавали только товары по карточкам. «Что можно купить в Вене без продуктовой карточки?» — спросила я девочку, не старше двенадцати лет. Она была одета в лохмотья, но на ней были туфли на высоких каблуках и яркий макияж. « Ничего страшного », — насмешливо ответила она.

Мы Мы вернулись к поезду на ночь; за эту ночь, с сильными толчками и визгом, мы проехали несколько километров и обнаружили, что переместились на другую станцию, Вена-Йедлерсдорф. Рядом с нами из тумана выехал другой поезд, вернее, истерзанный труп поезда: локомотив стоял вертикально, нелепо, его нос был устремлен в небо, словно он хотел взобраться вверх; все вагоны были сожжены. Мы приблизились, движимые инстинктом грабежа и насмешливым любопытством; мы ожидали злорадного удовлетворения, увидев руины этих немецких вещей. Но насмешка была встречена насмешкой: в одном вагоне находились бесформенные металлические обломки, которые, должно быть, были частями сгоревших музыкальных инструментов, и сотня глиняных окарин, единственные уцелевшие; в другом — расплавленные и заржавевшие служебные орудия; в третьем — клубок изогнутых сабель, которые огонь и дождь сварили в своих ножнах на все грядущие века — суета сует и холодный вкус погибели.

Мы шли дальше и, бесцельно блуждая, оказались на берегу Дуная. Река вышла из берегов, мутная, жёлтая и полная угрозы; в этом месте её русло почти прямое, и мы могли видеть один за другим, в туманной перспективе, словно в кошмаре, семь мостов, все сломанные точно посередине, все с обломками, погруженными в бурлящую воду. Когда мы возвращались домой, нас испугал грохот трамвая, единственного живого существа. Он безумно мчался по своим истерзанным рельсам по пустынным улицам, не останавливаясь на остановках. Мы мельком увидели водителя, бледного как привидение; позади него, обезумевшие от волнения, шли семеро русских из нашего сопровождения, и больше никого из пассажиров: это был их первый трамвай. Пока одни высовывались из окон, крича «Ура, ура!», другие подгоняли и угрожали водителю, чтобы он ехал быстрее.

На большой площади проходил рынок; опять же, спонтанный и нелегальный, но гораздо более убогий и скрытный, чем польские, на которых я бывал с греком и Чезаре; вблизи он напомнил мне другую картину — Лагерный рынок, навсегда запечатлевшийся в памяти. Там не было прилавков, только люди, стоящие, замерзшие, беспокойные, небольшими группами, готовые убежать, с кошельками и чемоданами в руках и набитыми карманами; они обменивались мелкими обрывками хлама, картошкой, ломтиками хлеба, сигаретами, обычным, использованным бытовым мусором.

Мы вернулись к поезду с тяжелым сердцем. Мы не испытывали радости, видя разрушенную Вену и поражение немцев: скорее, жалости; не сострадания, а более глубокой жалости, которая смешивалась с нашей собственной нищетой, с тяжелым, нависающим ощущением непоправимого и окончательного зла, присутствующего повсюду, скрытого, как раковая опухоль, в недрах Европы и мира, семени будущей беды.

Казалось, поезд никак не мог оторваться от Вены; после трёх дней остановок и маневров, 10 октября мы всё ещё были в Нуссдорфе, другом пригороде, голодные, промокшие и грустные. Но утром 11-го поезд решительно направился на запад, словно внезапно найдя потерянный путь: с необычайной скоростью он проехал через Санкт-Пёльтен, Лоосдорф и Амштеттен, и вечером того же дня вдоль дороги, идущей параллельно железнодорожным путям, появился знак, зловещий для наших глаз, как птицы, возвещающие морякам о приближении суши. Это было новое для нас транспортное средство: коренастый, неуклюжий военный автомобиль, плоский, как коробка, на борту которого была нарисована белая звезда, а не красная — иными словами, джип. За рулём был чернокожий мужчина; один из пассажиров помахал нам рукой и крикнул по-неаполитански: «Мы едем домой, ребята!»

Таким образом, демаркационная линия была близка; мы достигли её в Санкт-Валентине, в нескольких километрах от Линца. Здесь мы вышли, попрощались с молодыми варварами из эскорта и заслуженным инженером и все вместе перешли в руки американцев.

Чем короче средняя продолжительность пребывания в транзитном лагере, тем хуже он организован; в лагере Святого Валентина люди останавливались всего на несколько часов, максимум на сутки, поэтому это был очень грязный и примитивный лагерь. Там не было ни света, ни отопления, ни кроватей; спали на голом деревянном полу, в крайне временных бараках, окруженных несколькими сантиметрами грязи. Единственными эффективными средствами были бани и дезинфекционные помещения; под этим предлогом очищения и изгнания злых духов Запад завладел нами.

Несколько огромных и молчаливых американских солдат были назначены для выполнения священнической работы; они были безоружны, но украшены бесчисленными приспособлениями, смысл и назначение которых нам были непонятны. С баней все прошло гладко; там было, наверное, двадцать деревянных кабинок с теплым душем и халатами — роскошь, невиданная ранее. После бани нас провели в огромный кирпичный зал, разделенный кабелем, на котором висело около десяти единиц оборудования. Они отдаленно напоминали пневматические молотки; снаружи можно было услышать пульсирующий компрессор. Все четырнадцать сотен человек, столько же, сколько и нас, толпились по одну сторону перегородки, мужчины и женщины вместе. Тут появились десять чиновников с неземным видом, одетые в белые комбинезоны, шлемы и противогазы. Они схватили первых из стада и без церемоний постепенно вставили шланги висящих устройств во все отверстия их одежды: воротник, пояс, карманы, в брюки, под юбки. Эти машины представляли собой своего рода пневматические меха, которые распыляли инсектицид: а инсектицидом был ДДТ, абсолютная новинка для нас, как джипы, пенициллин и атомная бомба, о которой мы вскоре услышали.

Все, кто испытывал щекотку, ругались или смеялись, привыкая к такому обращению, пока не настала очередь офицера ВМФ и его прекрасной невесты. Когда люди в капюшонах прикоснулись к ней, хотя и целомудренно, но грубо, офицер энергично вмешался. Это был крепкий и решительный юноша; любой, кто пытался прикоснуться к его женщине, попадал в беду.

Идеальный механизм внезапно остановился; одетые в форму люди коротко посоветовались между собой, издавая невнятные носовые звуки, затем один из них снял маску и комбинезон и встал перед офицером, сжав кулаки, как охранник. Остальные образовали аккуратный круг вокруг них, и начался боксерский поединок. После нескольких минут молчаливой, доблестной борьбы офицер упал с окровавленным носом; девушку, бледную и расстроенную, отряхнули по всей поверхности в соответствии с предписаниями, но без гнева и желания отомстить, и все вернулось к американскому порядку.

OceanofPDF.com


Пробуждение

Австрия граничит с Италией, а город Святого Валентина находится всего в трехстах километрах от Тарвизио; и все же 15 октября, на тридцать первый день нашего путешествия, мы пересекли новую границу и въехали в Мюнхен, страдая от безутешной железнодорожной усталости, от тошноты по поводу путей, от сна на деревянных досках, от тряски, от станций; и поэтому знакомые запахи, свойственные всем железным дорогам мира — резкие запахи мокрых шпал, горячих тормозов, горящего угля — вызывали у нас глубокое отвращение. Мы устали от всего, особенно от пересечения бесполезных границ.

Но, с другой стороны, тот факт, что мы впервые почувствовали под ногами край Германии — не Верхней Силезии или Австрии, а самой Германии — наложил на нашу усталость сложное душевное состояние, состоящее из нетерпения, разочарования и напряжения. Нам казалось, что нам есть что сказать, очень многое сказать каждому немцу, и что каждый немец должен что-то сказать нам. Мы чувствовали острую необходимость подвести итоги, спросить, объяснить и прокомментировать, как шахматисты в конце матча. Знали ли «они» об Освенциме, о безмолвной ежедневной бойне, которая происходила в шаге от их дверей? Если да, то как они могли идти дальше, возвращаться домой и смотреть на своих детей, переступать порог церкви? Если нет, они должны были слушать, у них был священный долг слушать, учиться у нас, у меня, всему, немедленно. Я чувствовал, как число, вытатуированное у меня на руке, горит, как рана.

Бродя по заваленным обломками улицам Мюнхена, вокруг вокзала, где в очередной раз застрял наш поезд, мне казалось, что я иду среди толп неплатежеспособных должников, словно каждый из них был мне что-то должен и отказывался платить. Я был среди них, в лагере Аграманте, среди господствующей расы, но мужчин было мало, многие были изувечены, многие одеты в лохмотья, как и мы. Мне казалось, что каждый должен был бы допросить нас, прочитать по нашим лицам, кто мы такие, и смиренно выслушать нашу историю. Но никто не смотрел нам в глаза, никто не принимал вызов; они были глухи, слепы и немы, запертые в своих руинах, как в крепости преднамеренного невежества, все еще сильные, все еще способные на ненависть и презрение, все еще пленники древнего узла гордости и вины.

Я поймал себя на мысли, что ищу среди них, в этой безликой толпе с застывшими лицами, другие лица, четко очерченные, многие с именами: тех, кто не мог не знать, не мог не помнить, не мог не отвечать; тех, кто отдавал приказы и подчинялся, убивал, унижал, развращал. Тщетная и глупая попытка — потому что не они, а другие, немногие праведники, ответят за них.

Если в Шобе мы приняли гостя, то после Мюнхена поняли, что взяли целую кучу; нас было уже не шестьдесят вагонов, а шестьдесят один. В хвосте поезда, следовавшего с нами в сторону Италии, стоял новый вагон, битком набитый молодыми евреями, юношами и девушками из всех стран Восточной Европы. Никому из них не было больше двадцати, но они были чрезвычайно решительны и уверены в себе; это были молодые сионисты, они ехали в Израиль, любым доступным маршрутом и любыми доступными средствами. В Бари их ждал корабль. Они купили вагон, и прицепить его к нашему поезду было проще простого, они ни у кого не спрашивали разрешения — просто прицепили. Я был поражен, но они рассмеялись над моим удивлением. «Неужели Гитлер не умер?» — спросил меня их лидер с пронзительным взглядом ястреба. Они чувствовали себя невероятно свободными и сильными, хозяевами мира и своей судьбы.

Проехав через Гармиш-Партеркирхен, мы вечером того же дня в невероятном беспорядке прибыли в перевалочный лагерь Миттенвальд в горах. на австрийской границе. Там мы провели ночь, и это была наша последняя холодная ночь. На следующий день поезд спустился в Инсбрук, где заполнился итальянскими контрабандистами, которые, в отсутствие надлежащих властей, приветствовали нас от имени нашей родины и щедро раздавали шоколад, граппу и табак.

На подъеме к итальянской границе поезд, уставший больше нас, разорвался надвое, словно слишком сильно натянутая веревка; несколько человек получили ранения, и это было последнее приключение. После наступления темноты мы проехали Бреннер, через который двадцать месяцев назад переправились в ссылку — наши менее закаленные товарищи в радостном смятении, Леонардо и я в молчании, наполненном воспоминаниями. Из шестисот пятидесяти человек, тех, кто уехал, трое возвращались. И что мы потеряли за эти двадцать месяцев? Что мы найдем дома? Насколько сильно мы сами себя стерли, погасли? Вернемся ли мы богаче или беднее, сильнее или слабее? Мы не знали; но мы знали, что на пороге наших домов, к лучшему или к худшему, нас ждет испытание, и мы предвкушали его со страхом. В наших жилах, вместе с усталой кровью, текла яд Освенцима. Откуда нам взять силы, чтобы возобновить жизнь, чтобы разрушить барьеры, изгороди, которые сами собой вырастают во время всех наших отлучек, вокруг каждого заброшенного дома, каждой пустой комнаты? Скоро, даже завтра, нам придётся вступить в битву против всё ещё неизвестных врагов, внутри и вне нас. Каким оружием, какой энергией, какой волей? Мы чувствовали себя людьми, которым было сотни лет, угнетёнными годом свирепых воспоминаний, опустошёнными и беззащитными. Хотя прошедшие месяцы скитаний на краю цивилизации были тяжёлыми, теперь они казались нам перемирием, периодом безграничной открытости, даром судьбы, который никогда не повторится.

Первую ночь в Италии мы провели, размышляя об этом, что не давало нам уснуть, пока поезд медленно спускался по пустынной, темной долине Адидже. 17 октября нас принял лагерь Пескантина, недалеко от Вероны, и там нас отпустили, каждого навстречу своей судьбе, но только вечером следующего дня отправился поезд в направлении Турина. В безумной суматохе тысяч беженцев и ветеранов мы увидели Писту, который уже нашел свой путь: он был одет в... Бело-желтая повязка Папской оперы помощи, ватиканской благотворительной организации, и все с энтузиазмом и радостью помогали в жизни лагеря. И тут к нам подошла фигура, возвышающаяся над толпой во весь рост: знакомое лицо, мавр из Вероны. Он вышел нас поприветствовать, Леонардо и меня; он первым добрался до дома, так как Авеза, его город, находилась в нескольких километрах отсюда. И он благословил нас, старый богохульник; он поднял два огромных узловатых пальца и благословил нас торжественным жестом пап, пожелав нам благополучного возвращения и всего наилучшего. Мы были благодарны за добрые пожелания, так как чувствовали в них необходимость.

Я добрался до Турина 19 октября, после тридцати пяти дней пути; дом стоял целым, вся семья была жива, никто меня не ждал. Я был распухшим, бородатым и оборванным, и мне было трудно, чтобы меня узнали. Я нашел друзей, полных жизни, тепло сытной еды, конкретность повседневной работы, освобождающую радость рассказов. Я нашел широкую, чистую постель, которая ночью (мгновение ужаса) мягко прогибалась под моим весом. Но лишь спустя много месяцев я отвык ходить, устремив взгляд в землю, словно ища что-нибудь поесть или быстро положить в карман и продать на хлеб; и сон, полный страха, не перестает навещать меня, то с короткими, то редкими промежутками времени.

Это сон внутри другого сна, отличающийся в деталях, уникальный по своей сути. Я сижу за столом с семьей, друзьями, на работе или в зеленой сельской местности — в безмятежной, расслабленной обстановке, другими словами, по-видимому, без напряжения и боли, — и все же я чувствую тонкую, глубокую боль, определенное ощущение надвигающейся угрозы. И действительно, по мере развития сна, постепенно или жестоко, каждый раз по-разному, все вокруг меня рушится и разрушается: сцена, стены, люди, и боль становится все сильнее и точнее. Теперь все превратилось в хаос; я один в центре серой и мутной пустоты, и да, я знаю, что это значит, и я также знаю, что я всегда это знал. Я снова в Лагере, и ничто за пределами Лагеря не было правдой. Остальное было коротким отпуском или обманом чувств, Сон: семья, цветущая природа, дом. Теперь этот внутренний сон, сон о покое, закончился, и во внешнем сне, который холодно продолжается, я слышу знакомый голос: одно слово, не властное, но краткое и приглушенное. Это утренний приказ Освенцима, чуждое слово, внушающее страх и ожидаемое: вставай, « Встава ».

Турин, декабрь 1961 г. – ноябрь 1962 г.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Содержание


Мнемагоги

Цензура в Битинии

Версификатор

Ангельская бабочка

Кладония Рапида

Закажите по выгодной цене

Друг человека

Некоторые области применения мимета

Версамин

Спящая красавица в холодильнике: зимняя сказка

Мера красоты

Quaestio de Centauris

Полная занятость

Шестой день

Пенсионный пакет

OceanofPDF.com

...Si ne le Croyez, je ne m'en soucie, mais un homme de bien, un homme de bon sens croit tousjours ce qu'on luy dit, et qu'il trouve par escrit. Ne dit Salomon, Proverbiorum XIV : «Невинные кредитуют omni verbo и т. д.»?

. . . В большинстве случаев я не могу написать Библию святую, которая противостоит этому. Mais, si le vouloir de Dieu tel eust esté, diriez vous qu'il ne l'eust pu faire? Ха, для благодати, n'embure-lucoquez jamais vos esprits de ces vanes pensées. Car je vous disque à Dieu rien невозможен. Et, s'il vouloit, les femmes auroient dorenavant ainsi leurs enfants par l'oreille. Бахус не может быть вовлечен в ножку Юпитера?

. . . Минерва насквита elle pas du cerveau par l'oreille de Jupiter?

. . . Кастор и Поллукс, de la coque d'un oeuf pont et esclos par Leda?

Mais vous seriez bien davantaige esbahis et estonnés si je vous exposois Presentement tout le chapitre de Pline, auquel parle des enfantements estranges et contre natural. Et toutesfois je ne suis point menteur tant asseuré comme il esté. Lisez le septiesme de sa Naturelle Histoire, глава. III, et ne m'en tabustez plus l'entendement.

—РАБЛЕ, ГАРГАНТУА , I–VI


...Я Мне всё равно, верите вы этому или нет, но честный человек, человек здравого смысла, всегда верит тому, что ему говорят, и тому, что написано. Разве Соломон не говорит в Притчах XIV : «Простодушный верит каждому слову и т. д.»?

...Что касается меня, я не нахожу в Священном Писании ничего, что противоречило бы этому. Если бы это была воля Божья, разве вы сказали бы, что Он не мог бы это исполнить? Ради Бога, не затуманивайте наши умы такой пустой мыслью. Ибо говорю вам, что для Бога нет ничего невозможного. Если бы это была Его воля, женщины рожали бы своих детей таким образом, ухом, навсегда. Разве Вакх не был зачат от бедра Юпитера?

...Разве Минерва не родилась из мозга Юпитера через его ухо?

...Кастор и Поллукс из скорлупы яйца, снесенного и вылупившегося из яйца Леды?

Но вы были бы еще больше ошеломлены, если бы я сейчас начал разъяснять вам всю главу Плиния, в которой он говорит о странных и неестественных рождениях; да и вообще, я не такой наглый лжец, как он. Прочитайте третью главу седьмой книги его « Естественной истории» и не мучайте меня больше этим вопросом.

(Перевод Дж. М. Коэна)

OceanofPDF.com


Мнемагоги

Доктор Моранди (хотя он еще не привык слышать, как его называют «доктором») сошел с автобуса с намерением остаться инкогнито хотя бы на пару дней, но вскоре понял, что это невозможно. Хозяйка кафе «Альпино» встретила его нейтрально (видимо, ей либо не хватило любопытства, либо она была недостаточно заинтересована); но по ее улыбке, сочетавшей в себе почтение, материнскую привязанность и легкую насмешку, он понял, что его уже идентифицировали как «нового доктора» и у него нет шансов на отсрочку. «Мой диплом должен быть написан у меня на лице, — подумал он; — tu es medicus in aeternum , и, что еще хуже, все это заметят». Моранди находил необратимые вещи отвратительными и, по крайней мере, на данный момент, был склонен рассматривать все это как огромную и постоянную неприятность. «Что-то вроде родовой травмы», — бессмысленно заключил он про себя.

...Тем временем, как первое следствие утраты анонимности, ему нужно было немедленно отправиться на поиски Монтесанто. Он вернулся в кафе, чтобы достать из чемодана рекомендательное письмо, а затем под палящим солнцем принялся искать в опустевшем городе табличку с именем на двери Монтесанто.

Ему было трудно его найти, и он добился успеха лишь после долгих и бесплодных поисков; он не хотел ни у кого спрашивать дорогу, так как ему показалось, что на лицах немногих встреченных им людей читалась недружелюбная любознательность.

Он Он ожидал, что табличка будет старой, но обнаружил, что она старше всего, что он себе представлял: покрытая патиной, с почти неразборчивым названием. Все ставни на доме были закрыты, а нижний фасад выцвел и облупился. Ящерицы быстро и бесшумно разбегались, когда он приближался.

Сам Монтесанто спустился, чтобы открыть дверь. Это был высокий, полный старик, с близорукостью, но живой, несмотря на усталые и тяжелые черты лица. Он двигался с тихой, уверенной походкой медведя. На нем была рубашка с закатанными рукавами, без воротника; рубашка была мятой и сомнительной чистоты.

На лестнице, а затем и в кабинете, было холодно и почти кромешная темнота. Монтесанто сел и предложил Моранди особенно неудобный стул. «Двадцать два года здесь», — подумал он, мысленно содрогнувшись, пока другой мужчина задержался над рекомендательным письмом. Он огляделся, его глаза привыкали к полумраку.

На столе лежали письма, журналы, рецепты и другие клочки бумаги, назначение которых к тому времени стало непонятным, пожелтели и накопились внушительной толщины. Длинная паутина, видимая по прилипшей к ней пыли, свисала с потолка и слабо покачивалась в едва уловимом полуденном воздухе. В шкафу со стеклянными дверцами хранилось несколько старинных инструментов и несколько маленьких бутылочек; жидкость внутри разъела стекло, показав уровень, на котором бутылочки хранились слишком долго. На стене висела большая и странно знакомая фотография «Старшие студенты-медики, 1911 год». Фотография была ему хорошо знакома: он узнал квадратный лоб и сильный подбородок своего отца, Моранди-старшего; А прямо рядом с ним (ах, как трудно его узнать!) стоял тот же человек, что и перед ним, Игнацио Монтесанто, худой, аккуратный и пугающе молодой, с аурой интеллектуального героя и мученика, столь модного среди старшекурсников того времени.

Закончив чтение, Монтесанто положил письмо на груду бумаг на своем столе, где оно бесследно исчезло.

— Что ж, — наконец сказал он, — я очень рад, что судьба, везение… — и закончил он фразу невнятным бормотанием, за которым последовало долгое молчание. Старый доктор откинул спинку стула на задние ножки и Он поднял взгляд к потолку. Моранди решил подождать, пока другой мужчина продолжит разговор; тишина начала давить на него, когда Монтесанто внезапно заговорил.

Он говорил долго, сначала с многочисленными паузами, затем быстрее; его лицо оживилось, его яркие глаза на усталом лице стали живыми и умными. Моранди, к своему удивлению, понял, что испытывает явное сочувствие к старику. Этот монолог был для Монтесанто настоящим праздником. Возможности высказаться (а он явно умел говорить, понимал важность этого) были для него редкостью, краткими возвращениями к прежней жизненной силе мысли, которая, возможно, уже утрачена.

Монтесанто рассказывал истории: о своем жестоком профессиональном посвящении на полях сражений и в окопах другой войны; о своей попытке построить университетскую карьеру, которая началась с энтузиазмом, закончилась апатией и была заброшена из-за безразличия коллег, подорвав все его инициативы; о своем добровольном изгнании в качестве семейного врача в отдаленное место в поисках чего-то слишком непознаваемого, что никогда не удастся найти; затем о своей одинокой повседневной жизни, жизни чужака в сообществе простых, беззаботных людей, как добрых, так и злых, но для него настолько далеких, что до них невозможно дотянуться. Он говорил о полном господстве прошлого над настоящим и об окончательном подавлении всех его страстей, за исключением веры в достоинство мысли и в превосходство духовных вещей.

«Странный старик», — подумал Моранди. Он заметил, что тот говорил почти час, ни разу не взглянув ему в глаза. Сначала он несколько раз пытался перевести разговор на более конкретные темы, расспросить Монтесанто о санитарных условиях в обслуживаемом им сообществе, об устаревшем оборудовании, о наличии медикаментов и, возможно, о его личных делах; но из-за собственной робости, а также из-за более обдуманной сдержанности, ему это не удалось.

Монтесанто замолчал, обратив лицо к потолку, его взгляд был устремлен в бесконечность. Очевидно, монолог продолжался у него в голове. Моранди смутился: он задавался вопросом, ожидается ли от него ответ, и если да, то какой, и знает ли доктор, что он не один в своем кабинете.

Он это осознавал. Внезапно он уронил стул на все четыре ножки и, странно напряжённым голосом, сказал:

«Моранди, ты очень молод. Я знаю, что ты хороший врач, или, вернее, станешь им. Я верю, что ты также хороший человек. На случай, если ты недостаточно хорош, чтобы понять то, что я тебе сказал и собираюсь сказать сейчас, я надеюсь, что ты хотя бы достаточно хорош, чтобы не смеяться. А даже если ты засмеешься, это будет не так уж плохо: как ты знаешь, вряд ли мы еще встретимся. Кроме того, для молодых вполне естественно смеяться над стариками. Только я прошу тебя не забывать, что ты первый, кто узнал обо мне это. Я не буду льстить тебе, говоря, что ты показался мне особенно достойным моего доверия. Я говорю правду, когда утверждаю, что ты — первая возможность, которая мне представилась за много лет, и, вероятно, последняя».

«Продолжайте», — просто сказал Моранди.

«Моранди, ты когда-нибудь замечал, как сильно определенные запахи способны вызывать определенные воспоминания?»

Удар был неожиданным. Моранди тяжело сглотнул; он сказал, что заметил это и даже придумал предварительную теорию, чтобы это объяснить.

Смена темы разговора была необъяснима. Втайне он решил, что это, должно быть, какая-то «мания», которой поддаются все врачи, достигнув определенного возраста. Как и Андриани: шестидесятипятилетний, богатый славой, деньгами и пациентами, он все же сумел в насмешку похоронить остатки своей карьеры, посвятив ее нейрорефлексологии.

Другой мужчина обеими руками вцепился в углы стола и, нахмурившись, уставился в пустоту. Он продолжил:

«Я покажу вам кое-что необычное. В годы моей работы ассистентом преподавателя фармакологии я довольно подробно изучал действие стимуляторов при всасывании через нос. Ничего полезного для человечества я не получил, но, как вы увидите, получил один довольно косвенный результат».

«Позже я также посвятил много времени изучению вопроса обонятельных ощущений и их связи с молекулярной структурой. На мой взгляд, это очень плодотворная область исследований, открытая для ученых, не располагающих значительным финансированием. Недавно я с удовольствием ознакомился с работами других исследователей по этой теме, и мне знакомы ваши электронные теории, но единственный аспект этой темы, который меня интересует…» Ещё один плюс — это ещё не всё. Я обладаю тем, чего, как мне кажется, нет ни у кого в мире.

«Есть те, кому безразлично прошлое, кто позволяет мертвым хоронить мертвых. Есть те, кто, наоборот, вдохновляется прошлым и огорчается его непрекращающимся исчезновением. А есть и такие, кто усердно ведет дневник день за днем, чтобы сохранить все свое от забвения, и кто хранит в своих домах и при себе материальные воспоминания: посвящение в книге, засушенный цветок, прядь волос, фотографии, старые письма».

«Что касается меня, меня ужасает мысль о том, что хотя бы одно из моих воспоминаний может быть стерто, и хотя я сам использую все эти методы, я также создал и другое воспоминание».

«Нет, это не научное открытие: я просто воспользовался своим опытом в фармакологии, чтобы с точностью и в пригодной для сохранения форме воссоздать ряд ощущений, которые для меня что-то значат».

«Я называю эти ощущения (повторяю, не создавайте впечатление, что я часто о них говорю) мнемагогами, или „вызывателями воспоминаний“. Пойдешь со мной?»

Он встал и направился по коридору. На полпути он обернулся и добавил: «Как вы можете себе представить, их нужно использовать экономно, если мы не хотим уменьшить их выразительность; кроме того, мне нет необходимости говорить вам, что они неизбежно носят личный характер. Строго говоря. Можно даже сказать, что они — это я, поскольку я, по крайней мере частично, состою из них».

Он открыл шкаф. Внутри находилось около пятидесяти маленьких пронумерованных бутылочек с пробками из шлифованного стекла.

«Пожалуйста, выберите один вариант».

Моранди посмотрел на него с недоумением. Нерешительно протянул руку и выбрал бутылку.

«Открой и понюхай. Что ты чувствуешь?»

Моранди несколько раз глубоко вдохнул, сначала не отрывая глаз от Монтесанто, затем поднял голову и наклонил ее, как это делают, когда пытаются вспомнить.

«Мне кажется, здесь пахнет как в казарме».

Монтесанто сам понюхал бутылку. «Не совсем», — ответил он. «Или, по крайней мере, По крайней мере, не для меня. Это запах классных комнат начальной школы; точнее, моего класса в моей школе. Я не буду вдаваться в подробности его состава. Он содержит нестабильные жирные кислоты и ненасыщенный кетон. Я понимаю, что для вас это ничего не значит. Для меня это запах моего детства.

«У меня до сих пор сохранилась фотография моих тридцати семи одноклассников из первого класса, но аромат этого флакона гораздо чаще напоминает мне о бесконечных часах монотонного изучения букваря и об особом состоянии ребенка (я и есть этот ребенок!), ожидающего своего первого теста по правописанию. Когда я чувствую этот запах (сейчас нет, он, естественно, требует определенной концентрации), когда я его чувствую, у меня внутри все переворачивается, как когда мне было семь лет, и я ждал своей очереди на экзамен к учителю. Хотите выбрать другой?»

«Кажется, я помню… подождите… В доме моего деда в деревне была небольшая комната, где он обычно оставлял фрукты дозревать…»

«Очень хорошо», — с искренним удовлетворением сказал Монтесанто. «В точности как описано в инструкциях. Я рад, что вы обнаружили профессиональный запах: это запах дыхания диабетика в ацетонемической фазе. Уверен, что с несколькими годами практики вы бы сами пришли к тому же выводу. Вы, конечно, знаете, что этот запах — неблагоприятный признак, предвестник комы».

«Мой отец умер от диабета пятнадцать лет назад. Это была не быстрая и не милосердная смерть. Мой отец очень много значил для меня. Я проводил с ним бесчисленные ночи, бессильно наблюдая за постепенным разрушением его личности. Эти бдения не прошли даром. Многие мои убеждения пошатнулись, большая часть моего мира изменилась. Поэтому для меня этот запах связан не с яблоками или диабетом, а с этой уникальной человеческой борьбой, торжественной и очищающей, религиозного кризиса».

«Но это же всего лишь феновая кислота!» — воскликнул Моранди, понюхав третий флакон.

«Так оно и есть. Я думала, что этот запах тоже может что-то значить для тебя. Но, конечно, не прошло и года с тех пор, как ты перестала работать посменно в больнице, память еще не сформировалась. Ведь ты бы заметила, не так ли? Механизм вызывания, который мы здесь обсуждаем, требует, чтобы стимулы, будучи активированными многократно и связанными друг с другом, При наличии определенного места или состояния души необходимо оставаться в состоянии покоя в течение достаточно длительного периода времени. Кроме того, общеизвестно, что для того, чтобы воспоминания произвели впечатление, они должны содержать отголоски прошлого.

«Я тоже работал в больницах и глубоко вдыхал фенольную кислоту. Но это было четверть века назад, и с тех пор фенол перестал быть основой антисептиков. Но в мое время так было, и поэтому до сих пор я не могу почувствовать его запах (не химически чистого вещества, а этой смеси, в которую я добавил следы других веществ, что делает его специфическим для меня), не вспомнив при этом целую гамму воспоминаний, включая популярную песню, мой юношеский энтузиазм по отношению к Блезу Паскалю, некую весеннюю апатию в спине и коленях, и лицо моей однокурсницы, которая, как я недавно узнал, стала бабушкой».

На этот раз он сам выбрал бутылку и передал её Моранди. «Должен признаться, я до сих пор испытываю определённую гордость за эту находку. Хотя я никогда не публиковал результаты, я считаю это своим настоящим научным достижением. Хотелось бы услышать ваше мнение».

Моранди внимательно вдохнул запах. Это определенно был не новый запах. Он мог бы назвать его горелым, сухим, жгучим…

«Когда вы потрёте друг о друга два куска кремня…?»

«Да, и это тоже. Поздравляю вас с вашей остротой обоняния. Вы чувствуете этот запах в горах, когда камни нагреваются солнцем, особенно после оползня. Уверяю вас, что воспроизвести эти вещества в стабилизированной форме в пробирке, не изменив при этом качества запаха, было непросто».

«Я часто ходил в горы, особенно в одиночестве. Достигнув вершины, я ложился в тишине и покое и чувствовал, будто совершил нечто значимое. В эти мгновения, и только если я об этом задумывался, я ощущал едва уловимый запах, который редко можно найти где-либо ещё. На мой взгляд, его следует назвать запахом обретенного покоя».

Преодолев первоначальное смущение, Моранди заинтересовался игрой. Он наугад откупорил пятую бутылку и протянул её Монтесанто. «А эта?»

От него исходил слабый запах чистой кожи, пудры для лица и лета. Монтесанто понюхал его, поставил бутылку на место и коротко сказал: «Это не место и не время. Это человек».

Он закрыл шкаф; тон его был решительным. Моранди мысленно приготовился высказать какие-то замечания, выразив свой интерес и восхищение, но не смог преодолеть странный внутренний барьер и отказался от комментариев вслух. Он поспешно ушел, смутно пообещав еще один визит, и поспешил вниз по лестнице на солнце. Он чувствовал себя ужасно неловко.

Через пять минут он уже был среди сосен, яростно взбираясь на самую высокую точку, топча мягкую лесную почву, вдали от любых тропинок. Было приятно чувствовать, как его мышцы, легкие и сердце работают в полную силу, естественно, без необходимости вмешательства. Было чудесно быть двадцатичетырехлетним.

Он ускорил шаг, поднимаясь так быстро, как только мог, пока не почувствовал, как кровь сильно бьется в ушах. Затем он лег на траву с закрытыми глазами, созерцая красное свечение солнца под веками. Он почувствовал себя обновленным.

Итак, это был Монтесанто… Нет, ему не нужно было бежать, он не станет таким, как он, он не позволит себе стать таким. Он никому об этом не расскажет. Даже Люсии или Джованни. Это было бы некрасиво.

Возможно, в конце концов, только Джованни… и то чисто в теоретическом плане… Было ли что-нибудь, что он не мог обсудить с Джованни? Да, он напишет Джованни обо всем. Завтра. Нет (он посмотрел на часы), сразу же. Возможно, письмо даже отправят вечерней почтой. Сразу же.

OceanofPDF.com


Цензура в Битинии

Я уже упоминал ранее о унылой культурной жизни этой страны, которая и по сей день основана на системе покровительства и доверена интересам богатых или даже просто профессионалам и художникам, специалистам и техникам, получающим вполне достойную оплату труда.

Особый интерес представляет предложенное решение — или, точнее, спонтанно возникшее — проблемы цензуры. По разным причинам к концу прошлого десятилетия в Битинии резко возросла «потребность» в цензуре; всего за несколько лет существующим центральным управлениям пришлось удвоить свой штат и создать местные отделения почти во всех областных столицах. Однако возникли трудности с набором необходимого персонала: во-первых, потому что работа цензора, как известно, трудоемка и требует тонкостей, специализированной подготовки, которой не обладают даже высококвалифицированные специалисты; и, во-вторых, потому что, согласно последним статистическим данным, реальная практика цензуры может быть опасной.

Я не хочу здесь намекать на непосредственный риск ответных мер, который эффективная битинская полиция практически свела к нулю. Речь идёт о другом: тщательные медицинские исследования, проведённые на рабочем месте, выявили особый вид профессионального риска, досадный по своей природе и, по-видимому, необратимый, названный его первооткрывателем «пароксизмальной дистимией» или болезнью Говелиуса. Первоначальная клиническая картина расплывчата и плохо определена; затем, с течением лет, появляются различные проблемы с сенсорной системой ( Двоение в глазах, нарушения обоняния и слуха, чрезмерные реакции, например, на определенные цвета или вкусы), которые после ремиссий и рецидивов регулярно перерастают в серьезные психологические аномалии и извращения.

В результате, несмотря на предложения высокой заработной платы, число претендентов на эти государственные должности быстро сократилось, а рабочая нагрузка существующих штатных сотрудников соответственно возросла, достигнув беспрецедентного уровня. В цензурных бюро накопилось столько незавершенной работы (сценарии, партитуры, рукописи, иллюстрации, рекламные плакаты), что не только выделенные складские помещения были забиты документами, но и вестибюли, коридоры и туалеты. Сообщалось об одном случае, когда начальник отдела был погребен под лавиной документов и умер от удушья до прибытия помощи.

Поначалу механизация предложила решение. Каждая отрасль была оснащена современными электронными системами. Поскольку я обладаю лишь базовыми знаниями в этой области, я не могу точно описать, как они работали, но мне сказали, что их магнитная память содержала три отдельных списка слов — подсказки, сюжеты, темы * — и системы координат. Все, что соответствовало первому списку, автоматически удалялось из рассматриваемого произведения; все, что находилось во втором списке, приводило к уничтожению всего произведения; все, что находилось в третьем, означало немедленный арест и казнь через повешение автора и издателя.

Что касается обработки объёма работы, результаты были оптимальными (за несколько дней складские помещения в офисах были освобождены), но с точки зрения качества они оказались неудовлетворительными. Были вопиющие случаи недосмотра: « Дневник воробья » Клэр Эфрем был «одобрен» и опубликован, и продавался с невероятным успехом, и всё же книга имела сомнительную литературную ценность и была явно аморальной, поскольку автор использовала откровенно очевидные приёмы, чтобы замаскировать с помощью аллюзий и перефразирования все самые оскорбительные аспекты современной этики. И наоборот, взгляните на печальный случай с Таттлом: полковник Таттл, известный критик и военный историк, был вынужден подняться по лестнице Виселицу повесили потому, что в одном из томов о Кавказском походе из-за простой ошибки слово «бригадир» было написано в измененном виде как «жаровня» и было признано механизированным цензурным управлением в Иссарване непристойным выражением. Автор скромного руководства по животноводству чудом избежал той же трагической участи, поскольку у него были средства для бегства за границу, откуда он подал прошение в консульство до того, как суд смог вынести приговор.

К этим трем эпизодам, получившим широкую огласку, следует добавить множество других, слухи о которых распространялись из уст в уста, но игнорировались чиновниками, поскольку (как очевидно) любая информация о них, в свою очередь, попадала под нож цензуры. Разразилась кризисная ситуация, приведшая к почти полному отступничеству культурных сил страны: ситуация, которая, несмотря на несколько слабых попыток изменить ситуацию, сохраняется и по сей день.

Однако появились недавние новости, вселяющие некоторую надежду. Физиолог, имя которого не разглашается, завершил одно из своих углубленных исследований, раскрыв в широко обсуждаемой статье некоторые новые аспекты психологии домашних животных. Если домашних животных подвергнуть определенной дрессировке, они смогут не только освоить простые задачи, связанные с транспортом и организацией, но и принимать реальные решения.

Без сомнения, это обширная и захватывающая область, предлагающая практически неограниченные возможности: подводя итог тому, что было опубликовано в битинской прессе до момента написания этой статьи, можно сказать, что работу по цензуре, которая вредна для человеческого мозга и выполняется машинами слишком жестко, можно было бы с выгодой доверить животным, специально обученным для этой цели. Если серьезно обдумать эту тревожную идею, она сама по себе не абсурдна; в конечном счете, это лишь вопрос принятия решений.

Как ни странно, млекопитающие, наиболее близкие к человеку, оказались наименее полезными для этой задачи. Собаки, обезьяны и лошади, прошедшие дрессировку, оказались плохими судьями именно потому, что были слишком умны и чувствительны. По словам нашего анонимного исследователя, они действуют слишком эмоционально; они непредсказуемо реагируют на малейшие внешние раздражители, неизбежные на любом рабочем месте; они проявляют странные предпочтения, возможно, врожденные, но все же необъяснимые, к определенным психическим расстройствам. категории; а их собственная память неуправляема и избыточна. В целом, в этих обстоятельствах они демонстрируют тонкое чутье , которое нанесло бы ущерб целям цензуры.

С другой стороны, неожиданные результаты были получены с обычными домашними курами: успех этого животного настолько велик, что, как известно, четыре экспериментальных кабинета уже были переданы командам кур под контролем и надзором, естественно, опытных специалистов. Куры, помимо того, что их легко приобрести и они обходятся недорого как в плане первоначальных инвестиций, так и в плане последующего содержания, способны принимать быстрые и окончательные решения. Они скрупулезно придерживаются предписанных мысленных программ и, учитывая их холодный, спокойный характер и мимолетную память, не подвержены отвлечениям.

Здесь преобладает мнение, что через несколько лет этот метод будет распространен на все цензурные органы страны.

Одобрено цензором:


* Здесь и во всем издании «Естественная история» звездочкой отмечено слово или фраза на английском языке в оригинальном итальянском тексте.

OceanofPDF.com


Версификатор

Персонажи

ПОЭТ

СЕКРЕТАРЬ

МИСТЕР СИМПСОН

СТИХОВНИК

ДЖОВАННИ

ПРОЛОГ

Дверь открывается и закрывается; войдите в ПОЭТ .

СЕКРЕТАРЬ : Здравствуйте, Маэстро.

ПОЭТ : Здравствуйте, мисс. Какой прекрасный день, правда? Первый хороший день после месяца дождей. Это Жаль, что приходится оставаться в офисе! Какое у вас расписание на сегодня?

СЕКРЕТАРЬ : Здесь не так уж много: две дружеские оды, короткое стихотворение ко свадьбе юной графини Димитропулос, четырнадцать рекламных песенок и гимн, посвященный победе «Милана» в прошлое воскресенье.

ПОЭТ : Пустая трата времени. Мы... Закончите всё сегодня утром. Вы подключили Versifier?

СЕКРЕТАРЬ : Да, уже разогрелось. ( Негромкий гул дрона ) Мы можем начать прямо сейчас.

ПОЭТ : Если бы не эта машина… А ведь ты совсем не хотел с ней иметь дела! Помнишь, как два года назад эта работа была изнурительной и нервотрепной?

Дрон

СТИХОВНИК

На переднем плане слышен громкий быстрый стук пишущей машинки.

ПОЭТ ( про себя, скучающий и торопливый ): Ох! Здесь работа никогда не заканчивается. И как же скучно! Ни минуты для спонтанного вдохновения. Свадебные оды, рекламные джинглы, священные гимны… ничего больше, целый день напролет. Вы закончили перепечатки, мисс?

СЕКРЕТАРЬ ( продолжая печатать ): Через минуту.

ПОЭТ : Поторопись, ради бога.

СЕКРЕТАРЬ ( продолжает яростно печатать несколько секунд, затем вытаскивает листы из пишущей машинки ): Готово. Минутку, чтобы я могла прочитать.

ПОЭТ : Не беспокойтесь. Я сам позже прочту и внесу необходимые исправления. А сейчас вставьте в пишущую машинку еще один лист бумаги, два листа с копировальной бумагой, с двойным интервалом. Я буду вам диктовать, так мы сможем ускорить процесс: похороны послезавтра, и терять время нельзя. Более того, послушайте, почему бы вам не вставить в пишущую машинку лист с черными полями, тот, который мы напечатали к смерти эрцгерцога Саксонского? Постарайтесь не допустить ошибок, тогда нам, возможно, не придется переписывать текст.

СЕКРЕТАРША ( делает, как ей велено; встает, заглядывает в ящик, вставляет бумагу в пишущую машинку ): Готова. Можете диктовать.

ПОЭТ ( лирически, но все же поспешно ): «Элегия по случаю смерти маркиза» Зигмунд фон Элленбоген преждевременно скончался». ( (Типы секретарей ) Ой, я забыл. Им это нужно было в оттавской риме .

СЕКРЕТАРЬ : In ottava rima ?

ПОЭТ ( пренебрежительно ): Да, да, рифмованные октавы и всё такое. Измени поля. ( Делает паузу, пытаясь найти вдохновение ) Хм... хорошо. Пиши:

Черное небо, темное солнце, бесплодные поля.

Неужели без вас дорогой маркиз Зигмунд…

( Тот самый (Типы секретарей ) Его звали Сигизмундо, но я должна называть его Зигмундом, понимаете? Иначе прощай, рифма. Проклятые остготские имена. Будем надеяться, что они одобрят. С другой стороны, у меня есть генеалогическое древо — «Сигизмунд», да, дело сделано. ( Пауза ) Поле, щит… подайте мне словарь рифм, мисс. ( Смотрит в словарь ) «Поле: щит, владеть, преклонил колени, задел пятки, защищал», что за чертовщина такое «защищал пятки»?

СЕКРЕТАРЬ ( эффективный ): Часть глагола «загонять», как мне кажется.

ПОЭТ : Верно; они знают все уловки. «Украденный»… нет, слишком сленговое выражение. «Запечатанный». ( В лирическом смысле ) «О, скажи, можешь ли ты быть запечатанным ранним светом рассвета?» — но нет, что я делаю! «Очищенный». ( Задумчиво )

...Мужчина почти созрел и готов к тому, чтобы его очистили от кожуры...

( Тот самый (СЕКРЕТАРЬ нажимает несколько клавиш ) Но нет, подождите, это была всего лишь первая попытка. Даже не попытка. Это была глупость. Как можно снять оттиск маркиза? Давай, зачеркни. Нет, лучше поменяй бумагу. ( С внезапным гневом ) Довольно! Выбрось всё это. С меня хватит этой грязной работы. Я поэт с дипломом по поэзии, а не дилетант. Я не дилетант, не поэт-мастер. Маркиз, элегия, эпиникион, ода, Сигизмундо — всё это может отправиться в ад. Я не менестрель. Вот, напишите: «Наследникам фон Элленбогена, адрес, дата и т. д.: В связи с вашей почтительной просьбой о траурной оде, сделанной в день и т. д., за что мы искренне благодарим вас. К сожалению, в связи с неотложными делами мы вынуждены отказать в выполнении заказа…»

СЕКРЕТАРЬ ( перебивая ): Простите, Маэстро, но… вы не можете отказаться от комиссионных. Подтверждение заказа и квитанция об оплате аванса находятся здесь, в наших файлах. А ещё есть штраф, помните?

ПОЭТ : Конечно, наказание. У нас проблемы. Поэзия! Ужас, какая же это тюрьма. ( Пауза, затем резко и решительно ) Позвоните мистеру Симпсону.

СЕКРЕТАРЬ ( удивлённо и неохотно ): Симпсон? Продавец NATCA? Тот, кто продаёт офисную технику?

ПОЭТ ( резко ): Да, именно он. Другого быть не может.

СЕКРЕТАРЬ ( набирает номер на телефоне ): Мистер Симпсон, пожалуйста?… Да, я подожду.

ПОЭТ : Скажите ему, чтобы он немедленно приехал и принес брошюры Versifier. Нет, подождите, дайте мне телефон. Я хочу с ним поговорить.

СЕКРЕТАРЬ ( тихим, сдержанным голосом ): Вы хотите купить эту машину?

ПОЭТ ( тихим, более спокойным голосом ): Не дуйся, мисс, и не пойми меня неправильно. ( Убедительно ) Ты прекрасно понимаешь, что мы не можем отставать от времени. Мы должны идти в ногу со временем. Мне это тоже не нравится, уверяю тебя, но в какой-то момент нужно принять решение. Что касается тебя, не волнуйся, работы всегда будет предостаточно. Помнишь, три года назад мы купили аппарат для выставления счетов?

СЕКРЕТАРЬ ( в телефон ): Да, мисс. Мистер Симпсон свободен? ( Пауза ) Да, это срочно. Спасибо.

ПОЭТ ( продолжая тихим голосом ): Ну, а как вы теперь к этому относитесь? Могли бы вы без этого обойтись? Нет, правда? Это такой же деловой инструмент, как и любой другой, как телефон, как циклостиль. Человеческий фактор был и всегда будет незаменим в нашей работе. Но у нас есть конкуренты, поэтому мы вынуждены доверять машинам самые неблагодарные и утомительные задачи. В частности, механические задачи…

СЕКРЕТАРЬ ( в телефон ): Это вы, мистер Симпсон? Подождите, пожалуйста. ( К...) (ПОЭТ ) Это мистер Симпсон звонит.

ПОЭТ ( в трубку ): Это вы, Симпсон? Здравствуйте. Послушайте: помните, да, ту смету, которую вы нам дали… подождите… где-то в конце прошлого года?… ( Пауза ) Да, именно, Versifier, модель для гражданского использования; вы так восторженно мне описывали… не могли бы вы узнать, можно ли еще ее достать? ( Пауза ) Ах, да, я понимаю: но сейчас, возможно, настало подходящее время. ( Пауза ) Отлично, да, это довольно срочно. Десять минут? Вы очень любезны. Я подожду вас здесь, в офисе. До скорой встречи. ( Он кладет трубку; поворачивается к…) (СЕКРЕТАРЬ ) Симпсон — необыкновенный человек: первоклассный торговый представитель с редкой эффективностью. Он всегда в распоряжении своих клиентов, в любое время дня и ночи; я не знаю, как ему это удается. Жаль, что у него мало опыта в нашей сфере, иначе…

СЕКРЕТАРЬ ( неуверенно, всё больше расстраиваясь ): Маэстро… Я… я работаю с вами пятнадцать лет… простите, но на вашем месте я бы никогда так не поступил… Я говорю это не ради себя, понимаете. Но поэт, художник, как вы… как вы можете согласиться принести сюда машину… она может быть какой угодно современной, но всё равно это машина… как она может обладать вашим вкусом, вашей чувствительностью? У нас с вами всё так хорошо получалось, вы диктовали, я печатал, и не просто печатал, печатать может любой, но внимательно относился к вашим словам, как к своим собственным, расставлял их по порядку, исправлял пунктуацию, согласование времен ( конфиденциально ), даже мельчайшие синтаксические ошибки, понимаете? Все отвлекаются…

ПОЭТ : Ах, не думайте, что я не понимаю, что вы говорите. Для меня это тоже болезненный выбор, и я совсем не уверен в нём. В нашей работе есть радость, глубокое счастье, непохожее ни на какое другое счастье, счастье созидания, извлечения чего-то из ничего, наблюдения за тем, что происходит прямо перед нами. глаза, медленно или внезапно, словно по волшебству, рождение чего-то нового, чего-то живого, чего раньше не было… ( Внезапно безразлично ) Запишите это, мисс: «словно по волшебству, что-то новое, что-то живое, чего раньше не было, точка, точка, точка» — это всё то, что нам может пригодиться.

СЕКРЕТАРЬ ( очень эмоционально ): Уже сделано, Маэстро. Я всегда это делаю, даже когда ты мне не говоришь. ( Плачет ) Я знаю свою работу. Посмотрим, сможет ли тот другой, та штука, делать это так же хорошо, как я!

Звонит дверной звонок.

ПОЭТ : Входите!

Мистер Симпсон ( бодрый и жизнерадостный; лёгкий иностранный акцент ): Вот я: в рекордно короткие сроки, верно? Вот смета, вот брошюра, а вот инструкции по эксплуатации и техническому обслуживанию. Но это ещё не всё; на самом деле, чего-то важного не хватает. ( Театрально ) Минутку! (Он поворачивается к двери ) Входи, Джованни. Засунь это сюда. Осторожно, ступенька. ( К двери) (ПОЭТ ) К счастью, мы на первом этаже! ( Звук приближающейся тележки ) Вот она, для вас: моя личная модель. Сейчас она мне не нужна. Мы же здесь работать, верно?

Джованни : Где розетка?

ПОЭТ : Здесь, за столом.

Мистер Симпсон ( на одном дыхании ): Двести двадцать вольт, пятьдесят циклов, верно? Отлично. Вот кабель. Будь осторожен, Джованни: да, вон там, на ковре, будет нормально, но его можно проложить куда угодно; он не вибрирует, не перегревается и не шумит больше, чем стиральная машина. ( Шлепает по металлической боковой стенке машины ) Большая, красивая и прочная машина. Сделана без всякой экономии. ( К (ДЖОВАННИ ) Спасибо, Джованни, можешь идти. Вот ключи, бери машину и возвращайся в офис. Я останусь здесь на весь день. Если кому-то я понадоблюсь, скажи, чтобы позвонили сюда. ( К (ПОЭТ ) Разумеется, с вашего разрешения.

ПОЭТ ( немного смущенно ): Да, конечно. Вы… вы были правы. Возьмите устройство с собой; я бы не осмелился просить вас о таких хлопотах. Я мог бы обратиться к вам лично. Но... я еще не решился на покупку. Видите ли, больше всего мне хотелось получить четкое представление о том, как работает устройство, каковы его характеристики, а также... освежить в памяти информацию о цене.

Мистер Симпсон ( перебивая ): Никаких обязательств, никаких обязательств, боже мой! Вы ни к чему вас не обязываете. Это бесплатная демонстрация во имя дружбы. Мы знакомы много лет, не так ли? И я не забыл о вашей помощи, о том слогане для нашего первого электронного калькулятора, «Молния»*, помните?

ПОЭТ ( польщен ): Конечно, люблю!

Наш мозг не всегда силен.

Но электрон никогда не ошибается.

Мистер Симпсон : Вот оно. Сколько лет прошло с тех пор! Вы были правы, взяв с нас такую сумму: мы заработали в десять раз больше, чем нам стоило. Что справедливо, то справедливо. За идеи нужно платить. (Пауза: гул дрона) ВЕРСИФИКАТОР (звук усиливается по мере нагревания машины )... Вот она, нагревается. Через несколько минут, когда загорится индикатор, мы можем начать. А пока, позвольте мне немного рассказать о том, как она работает.

Прежде всего, давайте внесем полную ясность: это не поэт. Если вы ищете настоящего механического поэта, вам придется подождать еще несколько месяцев. Разработка находится на завершающей стадии в нашей штаб-квартире в Форт-Киддивани, штат Оклахома. Он будет называться «Трубадур»*: фантастическая машина, мощный* механический поэт, способный сочинять на всех европейских языках, живых или мертвых, способный писать стихи без перерыва на протяжении тысячи страниц, при температуре от −100° до +200° Цельсия в любом климате, даже под водой и в условиях высокого вакуума. (Тихим голосом ) Это Планируется, что этот аппарат примет участие в проекте «Аполлон»: он первым исполнит песню о лунном одиночестве.

ПОЭТ : Нет, думаю, это не для меня. Звучит слишком сложно, к тому же я редко езжу в командировки. Я почти всегда нахожусь в своем офисе.

Мистер Симпсон : Конечно, конечно. Я просто из любопытства вам это рассказал. Вот этот, видите ли, всего лишь Versifier, и, как таковой, он обладает меньшей свободой: у него меньше воображения, так сказать. Но для рутинной работы его вполне достаточно, и на самом деле, приложив немного усилий, оператор способен на настоящие чудеса. Вот лента, видите? Обычно машина произносит свои произведения, одновременно переписывая их.

ПОЭТ : Как телетайп?

МИСТЕР СИМПСОН : Совершенно верно. Но, если потребуется, скажем, в случае чрезвычайной ситуации, вокальную составляющую можно исключить; тогда сочинение происходит очень быстро. Вот клавиатура: она похожа на те, что используются на органах и линотипах. Здесь ( щёлкните ) вы вводите тему — достаточно трёх-пяти слов. Эти чёрные клавиши — селекторы: они определяют тон, стиль и «литературный жанр», как мы раньше говорили. Эти другие клавиши определяют метрическую форму. ( К (СЕКРЕТАРЬ ) Идите сюда, мисс, лучше, если вы тоже посмотрите. Я полагаю, вы будете управлять машиной, верно?

СЕКРЕТАРЬ : Я никогда не научусь. Это слишком сложно.

МИСТЕР СИМПСОН : Конечно, все новые машины создают такое впечатление. Но это всего лишь впечатление, увидите. Через месяц вы будете использовать её так же, как водите машину, думая о других вещах, может быть, даже напевая.

СЕКРЕТАРЬ : Я никогда не пою во время работы. ( Звонит телефон ) Алло? Да. ( Пауза ) Да, он здесь: я сейчас же его включу. ( К (Мистер Симпсон ) Это для вас, мистер Симпсон.

Мистер Симпсон : Спасибо. ( В телефон ) Да, это он. ( Пауза ) А, это вы, профессор. ( Пауза ) Что? Заедает? Перегревается? Очень жаль. Такого раньше никогда не случалось. Вы проверяли панель управления? ( Пауза) Конечно, не проверяйте. Вы совершенно правы, если что-то трогаете: но это ужасно, все мои рабочие сейчас на работе. Не могли бы вы подождать до завтра? ( Пауза ) О да, конечно. ( Пауза ) Конечно, это на гарантии, но даже если бы и нет… ( Пауза) Послушайте, я сейчас как раз рядом. Я сейчас сяду в такси и буду там. ( Вешает трубку.) (ПОЭТ , нервничающий и торопливый ) Извините, но мне нужно идти.

ПОЭТ : Надеюсь, ничего серьезного?

Мистер Симпсон : О нет, это пустяк: калькулятор, детская забава. Но, как вы знаете, клиент всегда прав. ( Вздыхает ) Даже если он тот ещё зануда, который заставляет вас бегать по нему десять раз без всякой причины. Послушайте, давайте начнём: я оставлю аппарат здесь, полностью в вашем распоряжении. Посмотрите инструкцию, а затем попробуйте, поэкспериментируйте.

ПОЭТ : А если я его сломаю?

Мистер Симпсон : Не беспокойтесь об этом. Он очень прочный, безотказный *, — говорится в оригинальной американской брошюре: «Даже идиот» ( смущенно осознавая свою оплошность ), без обид, понимаете. Есть также блокировочное устройство на случай неправильной операции. Но вы увидите, вы увидите, как это просто. Я вернусь через час-два; пока. ( Уходит )

Пауза: отчетливый гул из... ВЕРСИФИКАТОР.

ПОЭТ ( бормочет, читая брошюру ): Напряжение и частота… да, мы все правильно поняли. Ввод темы… блокировочное устройство… все понятно. Смазка… замена ленты… длительные периоды бездействия… все это мы рассмотрим позже. Селекторы… ах, да, это интересно, действительно важно. Видите, мисс? Их сорок. Вот расшифровка сокращений: EP , EL (элегия, я полагаю, да, действительно, элегия), SAT, MYT, JOC (что это за JOC ? Ах, да, шутливо), DID …

СЕКРЕТАРЬ : Это так ?

ПОЭТ : Дидактический: очень важен. ПОРНО ... ( The СЕКРЕТАРЬ (прыжки ) «Включить» — может показаться, что это не так, но на самом деле это не так. Очень просто. Даже ребёнок сможет им пользоваться. ( С возрастающим энтузиазмом ) Смотрите, всё, что вам нужно сделать, это установить «команды»: есть четыре поля. Первое — для темы, второе — для жанра, третье — для метрической формы, четвёртое (необязательное) определяет эпоху создания. Машина сделает всё остальное; это чудесно!

СЕКРЕТАРЬ ( вызывающий вопрос ): Почему бы вам не попробовать?

ПОЭТ ( поспешно ): Конечно, попробую. Вот: LYR, PHIL ( два щелчка ); terza rima , hendecasyllable ( щелчок ); seventeenth century ( щелчок; с каждым щелчком гул машины становится громче и меняет тон ). Вперед!

Раздается жужжащий звук: три коротких сигнала и один длинный. Разряды,

заклинивание, затем машина начинает работать ритмичными импульсами,

похожими на работу электрического калькулятора при делении.

Устный диктор ( очень искаженный металлический голос ):


Бру

бру

бру

бру

бру

бру

бру

бру

оу

>>

>>

>>

>>

>>

>>

>>

>>

или

>>

>>

>>

>>

>>

>>

>>

>>

оу

Бла

бла

бла

бла

бла

бла

бла

бла

или

>>

>>

>>

>>

>>

>>

>>

>>

край

>>

>>

>>

>>

>>

>>

>>

>>

или

Громкий взрыв; тишина, только фоновый гул.

СЕКРЕТАРЬ : Отличный результат! Получаются только рифмы; остальное тебе придётся сделать самому. Что я тебе говорил?

ПОЭТ : Ну, это только первая попытка. Может, я что-то сделал не так. Минутку. ( Просматривает брошюру ) Дайте-ка я посмотрю. Ах, вот, какой идиот! Я забыл самое важное: я указал всё, кроме темы. Но я сейчас же это исправлю. «Тема» — какую тему нам следует ей присвоить? «Пределы человеческого интеллекта».

Щелчок, жужжание: три коротких сигнала и один длинный.

Утконосец ( металлический голос, менее искаженный, чем раньше ):

Безумный мозг, какова цель твоего грандиозного представления?

Ради чего ты тратишь столько труда,

потратив долгие часы днем и ночью на познание?

Лжец, лжец, тот, кто выдает это за своего спасителя.

Желание впитать огромные знания –

нектар, но горький для того, кто его пробуждает.

Громкий щелчок; тишина.

ПОЭТ : Так лучше, правда? Давайте посмотрим запись. ( Читает ) «…неужели вы прилагаете такие огромные усилия?»… «Желание впитать огромные знания…» Неплохо, поверьте: я знаю немало коллег, которые не смогли бы сделать лучше. Непрямолинейно, но не слишком, синтаксис и просодия в порядке, немного вычурно, да, но не больше, чем у приличного поэта XVII века.

СЕКРЕТАРЬ : Пожалуйста, не говорите мне, что вы пытаетесь выдать это за гениальное изобретение.

ПОЭТ : Гений — нет, но востребован на рынке. Более чем достаточно хорош для любых практических целей.

СЕКРЕТАРЬ : Можно взглянуть? «Кто утверждает, что это ваше спасение?»… хм… «Нечто вроде нектара, но горькое на вкус». «Горькое на вкус». Вкус. Никогда не слышал: это неправильно. Правильное слово — «дегустатор».

ПОЭТ : Это случай поэтической вольности. И почему бы немного не позволить себе её? Подождите, вот раздел, прямо на последней странице. Вот, послушайте, что там написано: «Лицензия. Versifier содержит весь официальный словарь языка, для которого он был разработан, и для каждого слова он использует общепринятые определения. Когда машину просят сочинять в рифму или в любой другой обязательной форме…»

СЕКРЕТАРЬ : Что означает «обязывающая форма»?

ПОЭТ : Ну, например, ассонанс, аллитерация и так далее… «или в любой другой связывающей форме, он автоматически будет искать среди слов, перечисленных в его словаре, и сначала выберет слова, которые лучше всего подходят по смыслу, а вокруг них построит соответствующие стихи. Если ни одно из этих слов не подходит, машина прибегает к «лицензированию», то есть она будет корректировать доступные слова или придумывать новые. Пользователь может определить степень «распущенности» композиции, регулируя красную ручку, расположенную внутри корпуса слева». Давайте посмотрим…

СЕКРЕТАРЬ : Вот он, сзади, немного спрятан. Циферблат размечен от одного до десяти.

ПОЭТ ( продолжает читать ) : «Это… Что это? Я потерял нить разговора. Ах да, «степень „распущенности“». Слово звучит немного странно. «Обычно она ограничивается двумя-тремя значениями на шкале. Поворот ручки до максимума приведет к заметной поэтичности, но она будет полезна только для особых эффектов». Удивительно, не правда ли?

СЕКРЕТАРЬ : Хм… интересно, к чему всё это приведёт, стихотворение, полностью написанное с использованием поэтической вольности!

ПОЭТ : Стихотворение, полностью составленное из поэтической вольности… ( С детским любопытством ) Послушайте: вы можете думать что хотите, но я хотел бы попробовать вот это. Ведь для этого мы здесь, верно? Чтобы понять, на что способна машина, чтобы увидеть, насколько хорошо она работает. Любой может преуспеть с простой темой. Давайте посмотрим: интуиция… плод, подозрение; нет, слишком просто. Инкуб: омнибус, суккуб. Алебастр: нет, нет, катастрофа, вещатель и так далее. Ах, вот… ( обращаясь к машине со зловещим весельем ) «Жаба» ( щелчок ); ottava rima , восьмисложный стих ( щелчок ); жанр: DID , да, давайте сделаем DID .

СЕКРЕТАРЬ : Но тема… ну, на мой взгляд, она немного скучная.

ПОЭТ : Не так уж и много, как может показаться — Виктор Гюго, например, очень хорошо с этим справился. Красная ручка на максимуме… вот и всё. Вперёд!

Жужжание: три коротких сигнала и один длинный.

Устный диктор ( пронзительный металлический голос; медленнее обычного ):

Вот жаба среди батраков,

Невзрачное на вид, но полезное земноводное.

( Пауза, рывки, искаженный голос: «амфибия, обсидиан, индиец,

миньон, пинион, лук, бунион, рунион, грюнион, союз,

баньян…» Затихает, сопровождаясь хрипом. Тишина,

затем с большим усилием возобновляется .)

Он прячется далеко в солоноватоводной воде.

Увидев его, я побледнел и задрожал.

Его живот и спина покрыты бородавками.

Но он ест червей, а не фиббианцев!

( Пауза; затем, с явным облегчением )

Он продолжает ездить верхом, погрязший в грязи.

Как часто добродетель скрыта.

СЕКРЕТАРЬ : Вот и всё — вы получили то, чего хотели. Это, честно говоря, отвратительно и вызывает у меня тошноту. Это чистая клевета. Теперь вы довольны?

ПОЭТ : Очернение, да, но гениальное, невероятно интересное. Вы заметили, как оно снова набрало обороты, когда дошло до последнего двустишия, когда показалось, что опасность миновала? Это было по-настоящему по-человечески. Но давайте вернемся к обычным настройкам: ограниченная свобода. Попробуем мифологию? Не просто ради забавы, а чтобы проверить, насколько обширны общие культурные знания машины, как хвастается брошюра. Кстати, почему Симпсон так долго медлит?… Давайте посмотрим… вот: «Семь против Фив» ( клик ); MYT ( клик ); свободный стих ( клик ); девятнадцатый век. Вперед!

Жужжание: три коротких сигнала и один длинный.

ВИДЕОГРАФ ( хриплый голос ):

Этот камень был твёрдым, как сердца.

Из толпящегося потока.

Никогда еще не было столько раздоров.

и первый

чтобы сократить время ожидания:

Земля гремит под их ногами,

Когда море дрожит и небо содрогается.

ПОЭТ : Что вы думаете по этому поводу?

СЕКРЕТАРЬ : Я бы сказал, немного банально. А что насчет тех двух пустых мест, которые остались?

ПОЭТ : Извините, но Вы знаете имена Семи богов, сражавшихся против Фив? Нет, правда? И при этом у вас диплом по литературе, не говоря уже о пятнадцати годах опыта работы. Даже я не знаю их имен. Вполне нормально, что машина оставила эти два пустых поля. Но вы заметили, что этих двух мест достаточно для двух имен с четырьмя слогами, или одного с пятью, а другого с тремя, как это обычно бывает с большинством греческих имен? Не могли бы вы принести , пожалуйста, Словарь мифологии ?

СЕКРЕТАРЬ : Вот оно.

ПОЭТ ( в поисках ): Радамант, Семела, Тисба… вот оно, «Фивы, семь против»: хотите посмотреть, какие два имени подходят? Смотрите: «Гиппомедон и Капаней первый»; «Гиппомедон и Амфиарай первый»; «Полиник и Адраст первый»; и я мог бы продолжать. Выбор за нами.

СЕКРЕТАРЬ ( неубежденно ) : Хорошо. ( Пауза ) Могу я попросить вас об одолжении?

ПОЭТ : Конечно. А что это?

СЕКРЕТАРЬ : Я бы тоже хотел придать машине какую-нибудь тематику.

ПОЭТ : Конечно. Пожалуйста, попробуйте: на самом деле, мне бы это очень понравилось. Садись сюда, на моё место; ты уже знаешь, как этим пользоваться.

Они меняются местами.

СЕКРЕТАРЬ : «Свободная тема».

Щелчок.

ПОЭТ : Тема открытая? И никакой другой информации?

СЕКРЕТАРЬ : Нет. Я хочу посмотреть, что произойдет. Вперед!

Жужжание. Три коротких сигнала, за которыми последовал длинный.

Устный рассказчик ( громкий голос, как закадровый голос в анонсах фильмов ):

Девушка, с которой стоит переспать…

Он СЕКРЕТАРЬ Она вскрикивает, словно увидела мышь, и выключает выключатель; раздается громкий щелчок, и машина затихает.

ПОЭТ ( сердито ): Что с тобой не так? Немедленно включи его обратно. Ты хочешь сломать всю машину?!

СЕКРЕТАРЬ : Меня это оскорбило! Это было намеком на меня, на эту... штуку!

ПОЭТ : Да ладно! Что, чёрт возьми, ты себе этим внушаешь?

СЕКРЕТАРША : Здесь нет других женщин. Речь идёт обо мне. Это грубо и похотливо.

ПОЭТ : Успокойся, не впадай в истерику. Дай ему говорить. Это же машина, помнишь? Я думаю, тебе не стоит бояться ничего, что выходит из машины, по крайней мере, в этих обстоятельствах. Будь благоразумен: убери руки от выключателя. Мне казалось, начало было удачным! О, вот и хорошая девочка.

Щелчок; снова жужжание: три коротких сигнала и один длинный.

ВЕРСИФИКАТОР ( тем же голосом, что и выше ):

Девушка, с которой стоит переспать:

Говорят, нет ничего лучше.

Я бы тоже не отказался попробовать.

Для меня это было бы чем-то новым:

Но для неё, бедняжка, это была настоящая пытка!

У меня очень крепкое тело, это точно.

Бронза, чугун, бакелит, латунь

Она протягивает руку, но в ответ слышит грубые слова;

Она подставляет губы, и в ответ сталкивается с гроком.

Она прижимает меня к груди и испытывает сильный шок.

Щелчок; тишина.

СЕКРЕТАРЬ ( вздыхает ): Бедняжка!

ПОЭТ : Видите? Признайтесь: даже вас это трогает. В этом есть свежесть, спонтанность, которая… Я куплю эту машину. Я не упущу эту возможность.

СЕКРЕТАРЬ ( перечитывая текст ):

...Бакелит, латунь

Она протягивает руку, но в ответ слышит что-то грубое;

Она подставляет губы, и в ответ сталкивается с гроком.

Да, да, это забавно. Хорошо имитирует… довольно хорошо имитирует человеческое поведение. «…и встречает грок». Что такое грок?

ПОЭТ : Грок? Дайте подумать. Хорошо, «гро́к». Не знаю. Давайте посмотрим в словаре: «гро́т: серебряная монета Англии»; «грог: крепкий напиток». Нет, здесь этого точно нет; кто знает, что он хотел сказать.

Дверной звонок.

СЕКРЕТАРЬ ( подходит, чтобы открыть дверь ): Добрый день, мистер Симпсон.

ПОЭТ : Добрый день.

Мистер Симпсон : Я вернулся. Меня ненадолго не было, правда? Как у вас идут тестовые запуски? Вы довольны? А вы, мисс?

ПОЭТ : Должен признать, это совсем неплохо, даже довольно хорошо. Кстати, почему бы вам не взглянуть и на этот текст: там есть странное слово, значение которого мы не можем понять.

Мистер Симпсон : Давайте посмотрим: «Для меня это было бы чем-то новым…»

ПОЭТ : Нет, дальше. Вот здесь, ближе к концу: «и встречает грока». Это не имеет смысла; и мы проверили словарь. Нам просто любопытно, понимаете: это не критика.

Мистер Симпсон ( читает ): «Она подставляет губы, и в ответ слышит «гро́к». Она прижимает меня к груди и испытывает настоящий шок». ( С добродушным снисхождением ) О, да, этому есть простое объяснение. Это заводской жаргон. Как вы знаете, на каждом заводе формируется свой особый жаргон. Это жаргон из цеха, где была изготовлена машина. В сборочном цехе итальянского филиала NATCA, здесь, где мы работаем в Ольгиате-Комаско, «гро́к» обозначает металлическую щетку. Эта модель была собрана и протестирована в Ольгиате, и она вполне могла услышать этот термин. Хотя, если подумать, она не услышала его — ей его преподали.

ПОЭТ : Вас учили? Почему?

Г-Н СИМПСОН : Это недавнее нововведение. Видите ли, все наши устройства (а также, конечно, устройства наших конкурентов) могут выходить из строя. Наши специалисты решили, что самым простым решением будет обучить машины распознавать названия всех своих деталей, чтобы в случае поломки они могли напрямую запросить замену неисправной детали. Фактически, Versifier содержит две металлические щетки, или, другими словами, две накладки, которые плотно надеваются на шпиндели лентодержателя.

ПОЭТ : Гениально, правда. ( Смеётся ) Будем надеяться, что нам никогда не придётся использовать эту особенность машины!

МИСТЕР СИМПСОН : Вы сказали: «Будем надеяться»? Тогда я должен сделать вывод… что вы… ну, Ваши впечатления положительные?

ПОЭТ ( внезапно очень сдержанно ): Я еще не принял решения. Есть и благоприятные, и неблагоприятные варианты. Мы можем обсудить это, но... только когда у меня будет на руках смета.

Мистер Симпсон : Не хотели бы вы провести еще несколько тестов? Есть ли какая-нибудь действительно сложная тема, которая раз и навсегда продемонстрировала бы вам, насколько лаконична и гениальна эта машина? Это, конечно, самые убедительные тесты.

ПОЭТ : Подождите, дайте подумать. ( Пауза ) Например… ах, да, мисс, помните ли вы тот запрос… Кажется, это было в ноябре, тот запрос от мистера Капурро…

СЕКРЕТАРЬ : Капурро? Минутку, я поищу его досье. Вот оно, кавалер Франческо Капурро, Генуя. Он попросил сонет «Осень в Лигурии».

ПОЭТ ( строго ): А был ли этот приказ когда-нибудь рассмотрен?

СЕКРЕТАРЬ : Да, конечно. Мы ответили просьбой о продлении срока.

ПОЭТ : А потом?

СЕКРЕТАРЬ : А потом… вы же знаете, какое это давление, когда начинается праздничный сезон…

ПОЭТ : Верно. И именно так мы теряем клиентов.

Мистер Симпсон : Видите? Полезность стихосложения очевидна. Подумайте: двадцать восемь секунд на сонет — время, необходимое для его декламации, естественно, потому что время, необходимое для его сочинения, незаметно, пара микросекунд.

ПОЭТ : Итак, мы говорили… О да, «Осень в Лигурии», почему бы и нет?

Мистер Симпсон ( с легким сарказмом ): Совмещать немного бизнеса с удовольствием, не правда ли?

ПОЭТ ( раздраженно ): Конечно, нет! Это практическое испытание: я хочу поставить машину на свое место, в конкретную ситуацию повседневной жизни, такую, которая случается триста-четыреста раз в год.

Мистер Симпсон : Конечно, конечно; я пошутил. Хорошо, тогда: вы выберете настройки?

ПОЭТ : Да, я думаю, я... К настоящему времени я уже научился этим пользоваться. «Осень в Лигурии» ( клик ); одиннадцатисложный сонет ( клик ); EL ( клик ); 1900 год плюс-минус 20. Вперед.

Дрон: три коротких сигнала и один длинный.

АВТОР ( теплый и вдохновенный голос, становящийся все более взволнованным и задыхающимся ):

Мне нравится снова и снова бродить по этим переулкам, сырым и старым.

Тротуар теперь превратился в груду обломков, воздух стал тяжелым.

с осенними спелыми фигами, их запах довольно резкий.

смешанный с запахом грязной сточной канавы, и даже с избытком.

Я иду по следам, где слепо бродят черви.

Я иду по проселочной дороге хитрых котов.

проблеск того, что нам когда-то было общим, что мы знали и разделяли.

Безликие жесты и беспечные мысли

О монахах, героях и тех, кто осмелился бы на такое.

И в моём сознании она проникает, словно молитва.

Воспоминания о тех, кто ненадолго там побывал.

Теперь еретики и самоучки — в паре.

Два соединения воспламеняются в одну мощную вспышку.

Кажется, нас блокируют рифмы, состоящие из слова «воздух».

И мы стали подобны нищим, так что берегитесь!

Г-н Синсон осведомлен о возникшей панике.

Приходите сейчас же со своими инструментами и исправьте это дело.

Замените предохранители, используя этот серийный номер.

Восемь тысяч шестьсот семнадцать

И, пожалуйста, будьте осторожны при проведении ремонта.

Громкий гул дрона, треск, свист, лязг, рев.

ПОЭТ ( кричит, чтобы его услышали ): Что, чёрт возьми, происходит?

СЕКРЕТАРША ( очень испуганная, прыгает по комнате ): Помогите, помогите, идет дым. Это Сейчас загорится. Взрывается! Нужно вызвать электрика. Нет, пожарных. Аварийные службы. Я убираюсь отсюда!

Мистер Симпсон ( он тоже нервничает ): Подождите минутку. Успокойтесь, пожалуйста. Пожалуйста, успокойтесь, мисс: сядьте сюда на диван, помолчите и не заставляйте меня кружиться. Вероятно, ничего страшного; в любом случае ( щелчок ), давайте выключим его, на всякий случай. ( Шум прекращается ) Давайте посмотрим… ( Он занимается металлическими инструментами ) К этому моменту я уже довольно хорошо понимаю, как работают эти устройства… ( занимается делами ) В девяти случаях из десяти это какая-то небольшая проблема , которую легко решить с помощью имеющихся инструментов… ( Триумфально ) Вот в чем проблема, разве я вам не говорил? Она прямо здесь: предохранитель.

ПОЭТ : Предохранитель? После того, как машина проработала всего полчаса? Это совсем не внушает доверия.

Мистер Симпсон ( с негодованием ): Для этого и существуют предохранители, верно? Проблема совсем в другом. Отсутствует стабилизатор напряжения, который является незаменимым. Я не забыл о нём: дело в том, что у меня сейчас нет его в наличии, и я не хотел лишать вас возможности протестировать устройство. Они должны прибыть со дня на день. Как вы сами убедились, он работает так же хорошо и без него, но он подвержен скачкам напряжения, которых быть не должно, но они происходят, особенно в это время года и в это время, как вы знаете лучше меня. Однако, на мой взгляд, этот инцидент должен развеять все ваши сомнения относительно поэтических возможностей этой машины.

ПОЭТ : Я не понимаю. Что именно вы имеете в виду?

Мистер Симпсон ( более мягко ): Возможно, вы пропустили: разве вы не слышали, как он меня назвал? «Мистер Симпсон в курсе паники».

ПОЭТ : И что? Пример поэтической вольности: разве в инструкции не написано о том, как работает механизм вольности, насколько он распущен и так далее?

Мистер Симпсон : Ах, нет, видите ли, на самом деле все совсем по-другому. Оно изменило мое имя на «Синсон» по определенной причине. Я бы даже сказал, что оно исправило мое имя, потому что ( с гордостью ) «Симпсон» этимологически связан с Самсоном в его еврейской форме «Шимшон». Естественно, машина не могла этого сделать. Возможно, вы знаете, что в тот мучительный момент, ощущая стремительное увеличение силы тока, оно почувствовало необходимость в каком-то вмешательстве, в спасении, и установило связь между древними и современными спасителями.

ПОЭТ ( с глубоким восхищением ): Поэтическая связь!

Мистер Симпсон : Да, и если это не поэзия, то что же тогда?

ПОЭТ : Да… да, это убедительно, без сомнения. ( Пауза ). Итак… ( с притворным смущением ) теперь перейдем к вопросам более приземленным, более прозаическим… не могли бы мы на минуту пересмотреть вашу оценку?

Мистер Симпсон ( сияющий ): С удовольствием. Но, видите ли, к сожалению, пересматривать нечего. Вы же знаете американцев: с ними не пойдешь на переговоры.

ПОЭТ : Две тысячи долларов, не так ли, мисс?

СЕКРЕТАРЬ : Хм, честно говоря… я не помню, правда.

Г-н Симпсон ( добродушно смеясь ): Вы шутите? Две тысячи семьсот, CIF Генуя, упаковка по себестоимости, плюс 12 процентов за таможенные пошлины, полный комплект принадлежностей, доставка в течение четырех месяцев, за исключением случаев форс-мажора. Оплата посредством безотзывного аккредитива, гарантия двенадцать месяцев.

ПОЭТ : Есть ли скидки для постоянных клиентов?

Мистер Симпсон : Нет, честно говоря, я не могу, поверьте мне: это может стоить мне работы. Я мог бы предоставить вам скидку в 2 процента, отказавшись от половины своей комиссии. Это всё, что я могу для вас сделать.

ПОЭТ : Вы умеете торговаться. Хорошо, сегодня я не хочу спорить: принимайте заказ прямо сейчас, мне лучше подписать его немедленно, пока я не передумал.

Музыкальный интервал.

ПОЭТ ( обращаясь к аудитории ): У меня Versifier уже два года. Не могу сказать, что он окупился, но стал для меня незаменимым. Он оказался довольно универсальным: помимо значительного облегчения работы, он также значительно снижает вес. Моя работа как поэта включает в себя ведение бухгалтерского учета и выставление счетов, напоминание о сроках и даже обработку корреспонденции. На самом деле, я научил его писать прозу, и он стал довольно опытным. Например, текст, который вы только что услышали, был написан этим поэтом.

OceanofPDF.com


Ангельская бабочка 1

Они сидели в джипе напряженно и молча: два месяца они делили одно помещение, но отношения между ними все еще оставляли желать лучшего. В тот день за руль сел француз. Подпрыгивая на разбитом асфальте, они поднялись на Курфюрстендамм, затем свернули на Глокенштрассе и, объехав груду обломков, продолжили путь до Магдалины: здесь дорогу перекрыла воронка от бомбы, полная грязной воды; газ из затопленной трубы вырывался на ее поверхность большими слизистыми пузырьками.

«Это дальше, у дома номер 26», — сказал англичанин. «Давайте продолжим пешком».

Дом № 26 выглядел нетронутым, но стоял практически один. С окружающей его бесплодной земли были убраны обломки; уже начала расти трава, а кое-где виднелись жалкие огороды.

Дверной звонок не сработал; они долго и тщетно стучали, прежде чем наконец взломали дверь, которая поддалась с первого же толчка. Внутри была пыль, паутина и сильный запах плесени. «Второй этаж», — сказал англичанин. На втором этаже они обнаружили табличку с надписью LEEB ; там было два замка, а дверь была прочной и довольно долго сопротивлялась их попыткам взлома.

Войдя внутрь, они оказались в темноте. Русский включил фонарик, затем открыл окно; они услышали шорох мышей, но животных не увидели. Комната была пуста: ни единого предмета мебели. Между стенами виднелись какие-то примитивные строительные леса и два больших параллельных столба, расположенных на высоте двух метров над полом и идущих горизонтально. Американец сделал три фотографии с разных ракурсов и набросал быстрый эскиз.

Пол был завален грязными тряпками, бумагой, костями, перьями, фруктовыми очистками; американец, используя лезвие ножа, аккуратно собрал образцы из больших красновато-коричневых пятен и поместил их в стеклянную пробирку. В одном углу лежала куча неопознанного материала, белого и серого цвета, сухого; от него воняло аммиаком и тухлыми яйцами, и он кишел червями. « Господин народ! » — презрительно воскликнул русский (они говорили на немецком). Американец взял образец и этого вещества.

Англичанин поднял кость и поднёс её к окну, где внимательно её рассмотрел. «Какому животному она принадлежит?» — спросил француз. «Не знаю, — ответил англичанин. — Я никогда не видел ничего подобного. Похоже на кость доисторической птицы, но такой гребень встречается только… ну, мне придётся отрезать от него тонкий кусочек». В его голосе смешались отвращение, ненависть и любопытство.

Они собрали все кости и принесли их к джипу. Вокруг него собралась небольшая толпа любопытных; ребенок забрался внутрь и рылся под сиденьями. Когда люди увидели приближающихся четырех солдат, они разбежались. Солдатам удалось задержать только троих: двух стариков и молодую девушку. Их допросили, но они ничего не знали. Профессор Лееб? Никогда о нем не слышал. Госпожа Шпенглер, на первом этаже? Она погибла во время бомбардировок.

Солдаты сели в джип и завели двигатель. Девушка, которая уже повернулась, чтобы уйти, вернулась и спросила: «У вас есть сигареты?» У них были. Девушка сказала: «Я была там, когда забивали животных профессора Либа». Они подняли её на руки и отвезли в командование четырёх сторон.

«Так что, эта история правдива?» — спросил француз.

«Похоже, что так», — ответил англичанин.

«Это будет чертовски много» «Работы для экспертов много, — сказал француз, постукивая по мешку с костями, — но и для нас тоже. Теперь нам нужно составить отчет, и от этого никуда не деться. Какое грязное дело!»

Гильберт был в ярости. «Гуано, — сказал он. — Что еще вы хотите знать? С какой птицы оно упало? Идите к гадалке, а не к химику. Четыре дня я ломаю голову над вашими отвратительными находками. Я буду повешен, если сам дьявол сможет обнаружить что-нибудь еще. Принесите мне еще образцы: гуано альбатроса, гуано пингвина, гуано чайки, и тогда я проведу сравнения, и, может быть, с небольшой долей удачи, мы сможем вернуться к этому вопросу. Я не специалист по гуано. Что касается пятен на полу, я обнаружил гемоглобин. И если кто-нибудь попросит меня определить источник, я окажусь в карцере».

«Почему именно в карцере?» — спросил комиссар.

«В карцере — да: потому что, если кто-то спросит, я скажу, что он идиот, даже если это мой начальник. Там есть всё: кровь, цемент, кошачья моча, мышиная моча, квашеная капуста, пиво — другими словами, квинтэссенция Германии».

Полковник тяжело поднялся. «На сегодня всё, — сказал он. — Завтра вечером вы будете моими гостями. Я нашёл неплохое местечко в Грюневальде, у озера. Мы ещё раз обсудим это, когда немного успокоимся».

Бар был реквизирован и хорошо укомплектован. По обе стороны от полковника сидели Гильберт и Смирнов, биолог. Четверо солдат из джипа сидели вдоль длинных сторон стола; Ледук, из военного трибунала, и журналист сидели в дальних концах.

«Этот Либ, — сказал полковник, — был странным человеком. Как вы хорошо знаете, он жил во времена, когда теории были популярны, и если теория совпадала с преобладающими взглядами, для ее одобрения и принятия, даже на самых высоких уровнях, не требовалось много доказательств. Но Либ по-своему был серьезным ученым: он искал факты, а не успех».

«Пожалуйста, не ждите от меня подробных объяснений теорий Либа, во-первых, потому что я понимаю их лишь на уровне полковника». возможности; во-вторых, потому что, будучи членом Пресвитерианской церкви... ну, я верю в бессмертную душу и забочусь о своей собственной».

«Послушайте, сэр, — прервал Гильберт, упрямо нахмурив брови, — послушайте. Просто расскажите нам, что вы знаете, пожалуйста. Вы нам это должны. Начиная со вчерашнего дня, в течение трех месяцев мы все работали над этим и ничем другим… Мне кажется, понимаете, настало время нам разобраться в ситуации, чтобы мы могли действовать более разумно — вы понимаете».

«Вы совершенно правы, и, собственно, сегодня вечером мы здесь именно по этой причине. Но не удивляйтесь, если я буду объяснять все окольными путями. А вы, Смирнов, поправьте меня, если я слишком отклонюсь от темы».

«Итак, вот что произошло. В некоторых озерах Мексики крошечное животное, похожее на саламандру, с невероятным названием, жило нетронутым неизвестно сколько миллионов лет, как будто времени не существовало, и тем не менее недавно оно вызвало некий кризис в мире биологии из-за своей способности размножаться в личиночной стадии. Теперь, из того, что мне объяснили, я понимаю, что это очень серьезный вопрос, невыносимая ересь, низкий удар природы, наносящий неисчислимый ущерб ее исследователям и интерпретаторам. Другими словами, это как если бы гусеница — нет, точнее, самка гусеницы — спарилась с другой гусеницей, оплодотворилась, затем отложила яйца, прежде чем превратиться в бабочку. И из этих яиц, естественно, родилось больше гусениц. Зачем тогда вообще становиться бабочкой? Зачем становиться «идеальным насекомым», если этого можно избежать?»

«На самом деле аксолотль (так, я забыл упомянуть, называется это маленькое чудовище) избегает этого — избегает почти всегда. Только один из ста или тысячи, возможно, особенно долгоживущий, и лишь спустя долгое время после размножения, превращается в другое животное. Не делай таких гримас, Смирнов, иначе ты это объяснишь. Каждый выражает себя так, как умеет лучше всего».

Он сделал паузу. «Неотения — так называется это явление, когда животное размножается, находясь ещё на личиночной стадии».

Ужин закончился, и настало время курить трубки. Девять мужчин вышли на террасу, и француз сказал: «Ладно, всё это очень интересно, но я не вижу связи с…»

«Мы приближаемся к цели. Это всё, что осталось сказать об этих явлениях». Дело в том, что, похоже, на протяжении десятилетий им, — и он указал на Смирнова, — удавалось манипулировать ими, в определенной степени направлять их поведение. Если ввести аксолотлю гормональный экстракт…»

«Экстракт щитовидной железы», — неохотно поправил Смирнов.

«Спасибо, экстракт щитовидной железы. Если ввести экстракт щитовидной железы, трансформация всегда произойдет. Она произойдет, то есть, до смерти животного. Вот что Либ понял: это состояние может быть не таким уж исключительным, как кажется, что у других животных, возможно, у многих, может быть, у всех, может быть, даже у человечества, есть что-то в запасе, потенциал, скрытая способность к развитию. Вопреки всем ожиданиям, эта способность обнаруживается в ранних черновиках, плохих черновиках, и они могут стать «другими», но этого не происходит только потому, что смерть вмешивается первой. Таким образом, в заключение, мы тоже неотеничны».

«На каком экспериментальном основании?» — спросил кто-то из темноты.

«Ничего, или очень мало. Все это подробно описано в длинной рукописи Либа, весьма любопытной смеси острых наблюдений, поспешных обобщений, экстравагантных и туманных теорий, литературных и мифологических отступлений, полемических замечаний, полных злобы, и безудержного восхваления очень важных людей момента. Неудивительно, что она так и не была опубликована. Есть глава о третьем зубном ряду столетних людей, которая также содержит любопытный набор историй болезни лысых мужчин, у которых в очень преклонном возрасте отросла новая шевелюра. Другая глава посвящена иконографии ангелов и демонов, от Шумера до Мелоццо из Форли и от Чимабуэ до Руо; в ней есть отрывок, который показался мне важным, в котором Либ, в своем одновременно аподиктическом и сбивчивом стиле, но с маниакальной настойчивостью, сформулировал гипотезу о том, что… ну, что ангелы — это не фантастические изобретения, не сверхъестественные существа и не поэтическая фантазия, а представляют наше будущее». кем мы станем, кем мы могли бы стать, если бы прожили достаточно долго или подчинились его манипуляциям.

«На самом деле, следующая глава, самая длинная во всей работе, и из которой я почти ничего не понял, называется «Физиологические основы метемпсихоза». Другая содержит описание исследования, касающегося питания человека: исследования настолько масштабного, что для его проведения не хватило бы и ста жизней. Он Предлагается на протяжении поколений подвергать целые деревни абсурдным пищевым режимам, основанным на ферментированном молоке, рыбьей икре, ростках ячменя или каше из водорослей; экзогамия должна быть строго исключена, а по достижении шестидесяти лет все жители будут «принесены в жертву» (точное слово — Opferung ), а затем подвергнуты вскрытию — да простит его Бог, если сможет. В качестве эпиграфа также приводится цитата из « Божественной комедии » на итальянском языке, в которой упоминаются черви, насекомые, далекие от совершенства, и «ангельские бабочки». Я забыл упомянуть: тексту рукописи предшествует посвятительное письмо, адресованное, знаете кому? Книга посвящена Альфреду Розенбергу, автору «Мифа о XX веке» , и в приложении Лееб упоминает экспериментальную работу «более скромного характера», проведенную им в марте 1943 года: цикл новаторских и предварительных экспериментов, для которых (с необходимыми предупреждениями о необходимости сохранения секретности) ему было предоставлено общественное пространство. Это общественное пространство располагалось по адресу: Глокенштрассе, 26.

« Меня зовут Гертруда Энк, — сказала девушка. — Мне девятнадцать лет, и мне было шестнадцать, когда профессор Лееб обустроил свою лабораторию на Глокенштрассе. Мы жили через дорогу, и из нашего окна мы могли наблюдать за происходящим. В сентябре 1943 года подъехал военный грузовик: из него вышли четверо мужчин в форме и четверо в гражданской одежде. Гражданские были очень худые и держали головы опущенными; там было двое мужчин и две женщины».

«Затем прибыло несколько ящиков с надписью "ВОЕННОЕ МАТЕРИАЛ" . Мы были очень осторожны и заглядывали туда только тогда, когда были уверены, что никто не заметит, потому что понимали, что происходит что-то странное. Много месяцев я мало что узнал. Профессор приходил всего раз или два в месяц; один, или иногда с солдатами или членами партии. Мне было очень любопытно, но отец постоянно говорил: "Забудь об этом, не беспокойся о том, что там происходит. Мы, немцы, чем меньше знаем, тем лучше". Потом начались бомбардировки; дом № 26 остался цел, но дважды взрывом выбило окна».

«В первый раз я смог увидеть, что четверо человек в комнате на первом этаже лежали на соломенных циновках на полу. Они были укрыты, как будто…» Была середина зимы, хотя в то время стояла исключительная жара. Они выглядели так, будто были мертвы или спали, но смерть была невозможна, поскольку сторож рядом с ними мирно читал газету и курил трубку; а если бы они спали, разве их не разбудили бы сирены, возвещающие об отбое?

«Во второй раз, однако, и соломенных циновок, и людей не стало. На высоте четырех горизонтальных столбов сидели четыре зверя».

«Что вы имеете в виду, четыре зверя?» — спросил полковник.

«Четыре птицы: они были похожи на грифов, хотя я видела грифов только в кино. Они были напуганы и издавали ужасающие звуки. Казалось, они пытались спрыгнуть со столбов, но, должно быть, были прикованы цепями, потому что ни разу не подняли лап с места. Также создавалось впечатление, что они пытались взлететь, но с этими крыльями…»

«Какими были их крылья?»

«Крылья, если их вообще можно так назвать, поскольку перьев было очень мало. Они больше напоминали… скорее крылья жареной курицы, да. Я плохо видела их головы, потому что наши окна были слишком высоко; но они выглядели не очень привлекательно и производили сильное впечатление. Они были похожи на головы мумий, которые можно увидеть в музеях. Но потом вошел сторож и повесил одеяла, так что мы не могли заглянуть внутрь. К следующему дню окна были отремонтированы».

"А потом?"

«А потом всё затихло. Бомбардировки становились всё чаще, две, три в день; наш дом рухнул, и все погибли, кроме меня и моего отца, но, как я уже сказал, дом № 26 остался стоять. Погибла только вдова Шпенглер, но на улице, попав под пулемётный огонь низколетящих самолётов».

«Потом пришли русские, война закончилась, и все проголодались. Мы построили себе хижину неподалеку, и я старался как мог. Однажды ночью мы увидели много людей, разговаривающих на улице перед домом № 26. Потом кто-то открыл дверь, и все забежали внутрь, толкаясь и пихаясь. Я сказал отцу: «Пойду посмотрю, что там происходит». Он произнес ту же самую речь, что и раньше, но я был голоден и пошел. Когда я добрался туда, все уже почти закончилось».

«Что закончилось?»

"Они Они убили их дубинками и ножами, и уже расчленили. Мне показалось, что я узнал в предводителе слугу; в конце концов, именно у него были ключи. Более того, я помню, что когда все закончилось, он потрудился закрыть двери, кто знает, зачем, ведь внутри ничего не осталось.

«Что случилось с профессором?» — спросил Гильберт.

«Никто точно не знает», — ответил полковник. «Согласно официальной версии, он мертв, повесился, когда прибыли русские. Но я уверен, что это неправда, потому что такие люди, как он, сдаются только тогда, когда терпят неудачу, и, как бы вы ни оценивали это грязное дело, он преуспел. Я верю, что если бы вы его искали, вы бы его нашли, и, возможно, не слишком далеко. Я думаю, мы еще услышим о профессоре Леебе».


1. Название взято из произведения Данте «Чистилище», песнь X:125.

OceanofPDF.com


Кладония Рапида

Недавнее открытие паразита, эндемичного для автомобилей, строго говоря, не должно вызывать удивления. Любой, кто задумается над очевидной и поразительной способностью жизни адаптироваться на нашей планете, сочтет естественным существование высокоспециализированного лишайника, уникальным и необходимым субстратом которого являются внутренние и внешние структуры автомобилей. Очевидно, можно провести параллель с другими хорошо известными паразитами, типичными для человеческих жилищ, одежды и кораблей.

Открытие лишайника, или, скорее, его появление (поскольку невозможно представить существование лишайника без наблюдения), было с поразительной точностью отнесено к 1947–1948 годам. Это событие, вероятно, следует связать с появлением фталоглицериновых эмалей, которые заменили нитроцеллюлозные эмали, используемые для финишного покрытия кузовов автомобилей; не случайно в этих эмалях присутствуют радикальные жиры и остатки глицерина — которые ошибочно называют «синтетическими».

Автохвойный лишайник (бот. Cladonia rapida ) отличается от других лишайников главным образом чрезвычайно быстрым ростом и размножением. В то время как известные корковые лишайники редко превышают миллиметр в год, типичные пятна Cladonia rapida за несколько месяцев достигают нескольких сантиметров в диаметре, особенно на транспортных средствах, постоянно подвергавшихся воздействию дождя и хранившихся во влажных, плохо освещенных местах. Пятна серо-коричневые, бороздчатые, толщиной от одного до трех миллиметров, и первоначальное очаговое ядро всегда четко видно. В центре пятен видны отдельные очаги. Появление таких пятен в изолированном виде довольно редко: без радикального лечения всего за несколько недель они поражают весь кузов автомобиля, при этом механизм распространения на большие расстояния до сих пор плохо изучен. Однако было замечено, что инфекция особенно интенсивна и обильна на поверхностях, расположенных в основном горизонтально (крыша, капот, крылья), где круглые пятна, по-видимому, распределены по удивительно правильным закономерностям. Это предполагает механизм распространения спор, при котором имплантация благоприятствуется горизонтальным положением субстрата.

Инфекция не ограничивается эмалированными частями. Иногда пятна (атипичные) наблюдаются и в менее подверженных воздействию местах — на шасси, внутри багажника, на полу автомобиля и сиденьях. Когда лишайник поражает определенные внутренние органы, часто наблюдаются различные нарушения общей подвижности и функциональности автомобиля. Преждевременный износ амортизаторов (сообщил Р. Дж. Кони, автовладелец, Балтимор); закупорка трубок тормозной жидкости (различные ремонтные мастерские во Франции и Австрии); острый и одновременный заклинивание всех четырех цилиндров (Воглино, владелец ремонтной мастерской, Турин). Кроме того, проблемы с зажиганием, судорожное торможение, плохая динамика разгона, шаткое рулевое управление и другие неисправности часто диагностировались неопытными механиками как вызванные чем-то другим и устранялись соответствующим образом, с впечатляющими результатами. В одном случае, пока единичном, но вызывающем беспокойство, автовладелец сам заразился и был вынужден пройти лечение от диффузной и стойкой инфекции кладонии на тыльной стороне кистей рук и на животе.

На основании наблюдений, проведенных в различных гаражах и на открытых парковках, можно сделать вывод, что распространение лишайника происходит в основном за счет переноса от места к месту и этому способствует крайняя переполненность парковок. Что касается автомобилей, зараженных издалека, ветром или через переносчиков, то надежных документов нет, и, кроме того, это, по-видимому, довольно редкое явление.

На недавней автомобильной выставке в Танжере обсуждался вопрос иммунитета (докладчиком был Аль Макризи), и он оказался полон неожиданных и интересных взаимосвязей. По словам докладчика, ни один автомобиль не может быть Считается, что к лишаю имеется иммунитет; однако, что касается заражения лишаем, существует два типа восприимчивости, каждый из которых проявляется совершенно разными симптомами. У автомобилей мужского пола это округлые пятна, обычно темно-серые и очень липкие; у автомобилей женского пола — продолговатые пятна, идущие вдоль оси шасси, коричневого или орехового цвета, не очень липкие и имеющие сильный мускусный запах.

Здесь мы имеем в виду это элементарное половое различие, существующее уже десятилетия, но до сих пор ускользающее от внимания официальной науки. Например, в цехах General Motors часто говорят о «машинах для мужчин»* и «машинах для женщин»*, а в Турине, вопреки всяким логическим объяснениям, Fiat 1100 обозначается местоимением мужского рода, тогда как Fiat 600 — местоимением женского рода. На самом деле, согласно исследованиям самого Макризи, число людей, использующих местоимение «он»* на сборочной линии Fiat 1100, составляет явное большинство, в то время как среди тех, кто работает над Fiat 600, гораздо больше людей, использующих местоимение «она»*. Однако такие случаи являются исключением: обычно формы «он» и «она» обнаруживаются на сборочных линиях без видимой закономерности, за исключением статистических данных, которые предсказывают, что средняя численность каждой из этих групп составит около 50 процентов. Среди моделей одинакового класса «мужские автомобили» обладают лучшей динамикой разгона, более прочной пружинной подвеской и более слабым шасси, а также чаще выходят из строя из-за проблем с двигателем или трансмиссией. «Женские автомобили», с другой стороны, потребляют меньше топлива и смазки, обладают лучшим сцеплением с дорогой, но имеют слабые электрические системы и очень чувствительны к колебаниям температуры и давления. Однако различия довольно незначительны и заметны только для опытных специалистов.

Открытие Cladonia rapida привело к разработке поразительной, простой, быстрой и безопасной методики, которой могут доверять даже неквалифицированные специалисты, и всего за несколько лет позволило собрать огромное количество материала, представляющего большой теоретический и практический интерес.

В парижской лаборатории были проведены длительные и серьезные эксперименты, в ходе которых большое количество автомобилей различных производителей было заражено лишайником. Эти эксперименты показали, что в процессе селекции Перед покупкой автомобиля пол играет важную роль: «мужские автомобили» составляют 62 процента автомобилей, купленных женщинами, и 70 процентов автомобилей, купленных мужчинами с гомосексуальными наклонностями. Предпочтения гетеросексуальных мужчин менее очевидны: 52,5 процента покупают «женские автомобили». Выбор пола автомобиля и чувствительность к нему, как правило, бессознательны, но не всегда: по меньшей мере пятая часть опрошенных Тарновским респондентов продемонстрировала, что они способны различать «мужские» и «женские» автомобили с большей уверенностью, чем «самцов» и «самок».

Наконец, полезно вспомнить любопытное британское исследование феномена столкновений, также проведенное с использованием лишайниковой техники. Столкновения, которые статистически должны быть гомосексуальными и гетеросексуальными с одинаковой частотой, вместо этого оказываются гетеросексуальными в 56 процентах случаев (среднемировой показатель). Этот средний показатель значительно варьируется от страны к стране: 55 процентов в США, 57 процентов в Италии и Франции, 52 процента в Великобритании и Нидерландах; в Германии он снижается до 49 процентов. Таким образом, ясно, что по крайней мере в одном случае из десяти элементарная воля (или инициатива) автомобиля подавляет человеческую волю (или инициативу), которая каким-то образом ослаблена или подавлена в процессе движения в городском потоке. В этой связи очень уместно авторы исследования напомнили нам о термине «клинамен», впервые описанном эпикурейцами.

Конечно, эта концепция не нова; она была разработана Сэмюэлем Батлером в одном из самых ярких и незабываемых эпизодов «Эревона» , и, даже вне сексуальной сферы, она довольно часто встречается во многих повседневных жизненных ситуациях, которые кажутся банальными лишь на первый взгляд. И здесь, если позволите, автор воспользуется случаем, чтобы привести клинический случай, непосредственно наблюдавшийся им.

Автомобиль TO 26- - - -, выпущенный в 1952 году, получил серьёзные повреждения в результате столкновения на перекрестке Корсо Вальдокко и Виа Джулио. Машина ремонтировалась и несколько раз меняла владельцев, пока в 1963 году её не приобрёл ТМ, владелец магазина, который четыре раза в день ездил по Корсо Вальдокко туда и обратно из дома в свой магазин. Г-н ТМ, не знавший истории автомобиля, заметил, что каждый раз, приближаясь к вышеупомянутому перекрестку, машина значительно замедлялась и её тянуло вправо. Автомобиль не демонстрировал никаких нерегулярных колебаний. В любом другом месте вдоль городских улиц воздуховод отсутствует. Но нет ни одного пользователя дорог, обладающего наблюдательностью, который не смог бы легко рассказать о десятках подобных эпизодов.

Как видно, мы имеем дело с захватывающими темами, которые во всем цивилизованном мире вызвали живой интерес к провокационному вопросу о том, что происходит, когда живой и неживой миры сходятся. Белистейн, сделав наблюдение всего несколько дней назад, смог обнаружить и сфотографировать явные следы нервной ткани в рулевом механизме Opel-Kapitän, — тема, которую мы намерены подробно рассмотреть в одной из следующих статей.

OceanofPDF.com


Закажите по выгодной цене

Я всегда рад видеть мистера Симпсона. Он не из тех обычных продавцов, которые напоминают мне корпоративных юристов. Он по-настоящему влюблен в автоматы NATCA, полностью им доверяет и мучается из-за их дефектов и поломок. Их успехи — это и его успехи. Или, по крайней мере, так кажется, даже если это не так — что, по сути, одно и то же.

Даже если отбросить наши деловые отношения, нас почти можно было бы назвать друзьями; однако в 1960 году, после того как он продал мне Versifier, я на некоторое время потерял с ним связь. Он был ужасно занят удовлетворением спроса на эту чрезвычайно успешную модель, работая каждый день до полуночи. Где-то в середине августа он позвонил, чтобы спросить, не заинтересован ли я в Turboconfessor, портативном устройстве, быстром, пользующемся большим спросом в Америке и одобренном кардиналом Спеллманом. Я не был заинтересован и прямо сказал ему об этом.

Несколько месяцев спустя, совершенно неожиданно, мистер Симпсон позвонил в мою дверь. Он сиял от счастья и, словно кормилица новорожденного, держал на руках коробку из гофрированного картона. Не теряя времени на любезности, он сказал: «Вот он, — торжественно произнес он, — Mimete: копировальный аппарат, о котором мы всегда мечтали».

«Копировальный аппарат?» — спросил я, едва скрывая волну разочарования. «Прости, Симпсон, но мне и в голову не приходила идея копировального аппарата. Что может быть лучше тех, что у нас уже есть и которыми мы можем похвастаться? Возьмем, к примеру, вот этот. Двадцать лир, несколько секунд в секунду». «Они скопированы и безупречны; работают без сбоев, не содержат реактивов, ни одной поломки за два года».

мистера Симпсона было нелегко переубедить. «Любая машина способна, если позволите, воспроизводить что-то двухмерное. Эта машина воспроизводит не только двухмерные объекты, но и вещи, обладающие глубиной», — и с вежливо обиженным видом добавил: «Мимет — это настоящий копировальный аппарат». Он осторожно достал из сумки два размноженных на мимеографе листа бумаги с цветным бланком и положил их на стол. «Какой из них оригинал?»

Я внимательно их рассмотрел. Да, они были очень похожи, но ведь похожи и два экземпляра одной и той же газеты, и два позитива с одного негатива.

«Нет, присмотритесь внимательнее. Вы увидите, что для демонстрации мы намеренно выбрали более плотную бумагу, в которой есть несколько посторонних предметов. Кроме того, перед копированием мы специально разорвали этот уголок. Воспользуйтесь увеличительным стеклом и внимательно рассмотрите. Я никуда не спешу. Я посвящаю вам этот день».

На одном экземпляре в определённом месте рядом с жёлтой точкой находилась соломинка. На втором экземпляре в том же самом месте соломинка находилась рядом с жёлтой точкой. Оба изображения были идентичны до последнего волоска, различимого под увеличительным стеклом. Моё недоверие перерастало в любопытство.

Тем временем мистер Симпсон вытащил из сумки целое досье. Улыбаясь, он сказал своим приятным иностранным акцентом: «Это мои боеприпасы, мой запас близнецов». Досье содержало рукописные письма, хаотично подчеркнутые разными цветами; конверты с марками; сложные технические чертежи; разноцветные детские эскизы. Мистер Симпсон показал мне точную копию каждого образца, с лицевой и оборотной стороны.

Я внимательно изучил его демонстрационные материалы: по правде говоря, места для улучшений было мало. Зернистость бумаги, каждый штрих, каждая тонкость цвета были воспроизведены абсолютно точно. Я заметил, что даже на ощупь копии имели ту же неровность, что и оригиналы: ту же маслянистость пастельных линий, ту же меловую сухость Темперный фон, рельефные штампы. Тем временем г-н Симпсон продолжал свою убедительную презентацию. «Речь не идет о совершенствовании предыдущей модели. Принцип, на котором основан Mimete, — это революционное открытие, представляющее огромный интерес не только с практической, но и с концептуальной точки зрения. Он не имитирует и не симулирует, а полностью воспроизводит объект, создает другой, идентичный, так сказать, из ничего…»

Это меня встревожило. Мой внутренний химик резко сжался от невыносимой серьезности его слов. «Ну же! Что вы имеете в виду, из ничего?»

«Простите, я немного увлекся. Очевидно, я не имею в виду «из ничего». Я имел в виду «из хаоса», «из абсолютного беспорядка». Да, именно это и делает Мимет: создает порядок из беспорядка».

Он вышел на улицу и достал из багажника машины небольшой металлический цилиндр, похожий на баллон со сжиженным газом. Он показал мне, как он крепится к камере Мимета с помощью гибкой трубки.

«Это его резервуар для корма. Он содержит довольно сложную смесь, так называемый пабулум , природа которого пока не раскрыта. Насколько я смог понять от техников NATCA во время учебного курса в Форт-Киддивани, пабулум, вероятно, состоит из нестабильных соединений углерода и других жизненно важных основных элементов. Работать с ним просто: между нами говоря, я не знаю, зачем им понадобилось созывать всех торговых агентов в Америку со всех уголков земли. Понимаете? Вы помещаете объект, который хотите воспроизвести, в этот отсек, а в другой, равный по форме и объему, пабулум вводится с контролируемой скоростью. В процессе копирования в точном положении каждого атома исходного объекта фиксируется аналогичный атом, извлеченный из пищевой смеси: углерод там, где был углерод, азот там, где был азот, и так далее. Естественно, нам, агентам, почти ничего не рассказали о механике этой реконструкции на расстоянии, и никто не объяснил нам, как работает эта огромная масса». Информация передается от одной клетки к другой. Тем не менее, нам было разрешено сообщить, что Мимет имитирует недавно открытый генетический процесс и что объект «связан с копией так же, как семя связано с деревом». Я надеюсь, «Я прошу прощения за скрытность моей фирмы, но вы должны понимать, что не все компоненты машины еще запатентованы».

Вопреки всем здравым деловым принципам, я не мог скрыть своего восхищения. Это была настоящая техническая революция: органический синтез при низких температурах и давлении, порядок из беспорядка, бесшумно, быстро и дешево. Это была мечта четырех поколений химиков.

«Знаете, им было непросто. Как они мне рассказывали, сорок техников, специально назначенных на проект Mimete, блестяще решив фундаментальную проблему направленного синтеза, в течение двух лет получали только зеркальные изображения, то есть перевернутые копии, которые были бесполезны. Руководство NATCA было готово запустить машину в производство в любом случае, даже несмотря на то, что для каждого дублирования требовалось бы два цикла работы, что удваивало бы затраты и занимало бы вдвое больше времени. Первая настоящая прямая копия получилась случайно, благодаря случайной ошибке при сборке».

«Эта история меня озадачивает, — сказал я. — Каждое изобретение, которое появляется на свет, сопровождается широко распространенными анекдотами, утверждающими, что это счастливая случайность. А эти истории, по всей вероятности, были инициированы менее изобретательными конкурентами».

«Возможно, — сказал Симпсон. — В любом случае, до полного совершенства еще далеко. С самого начала следует понимать, что «Мимета» — это не быстрый копировальный аппарат. Чтобы скопировать предмет весом около ста граммов, требуется как минимум час. Есть еще одно, довольно очевидное ограничение: невозможно воспроизвести — или воспроизвести лишь несовершенно — предметы, содержащие элементы, отсутствующие в составе пабулы . Были созданы другие, специальные , более полные пабулы для особых нужд, но, похоже, возникли трудности с некоторыми элементами, в основном с тяжелыми металлами. Например, — и он показал мне восхитительную страницу из иллюминированной рукописи, — по-прежнему невозможно воспроизвести золочение, которое, по сути, отсутствует на копиях. Также невозможно воспроизвести монету».

В этот момент я предпринял вторую попытку; но теперь реагировала не просто моя химическая интуиция, а интуиция (сосуществующая и неразрывно связанная) практичного человека. Не монета, а банкнота? Редкая марка? Или, что более благоприятно и элегантно, бриллиант? Возможно, закон наказывает «тот, кто…» «Производители и торговцы поддельными бриллиантами»? Существуют ли поддельные бриллианты? Кто может запретить мне поместить в Мимете грамм или два атомов углерода, чтобы они были честно перестроены в тетраэдрическую структуру, а затем продать полученный результат? Никто: ни закон, ни даже совесть.

В таких делах крайне важно быть первым, поскольку нет более трудолюбивого воображения, чем у людей, стремящихся к прибыли. Поэтому я перестал колебаться, немного поторговался по поводу цены «Мимете» (которая, кстати, была не завышенной), получил 5-процентную скидку и оплату через сто двадцать дней после конца месяца, и заказал станок.

« Мимете» вместе с пятьюдесятью фунтами мякоти доставили мне два месяца спустя. Рождество было не за горами. Моя семья была в горах, а я остался в городе один. Я полностью посвятил себя работе и учебе. Для начала я внимательно и многократно читал инструкцию по эксплуатации, пока почти не запомнил ее наизусть. Затем я взял первый попавшийся предмет (это был обычный игровой кубик) и приготовился его воспроизвести.

Я поместил его в ячейку, довел машину до заданной температуры, открыл небольшой калиброванный клапан пабулума , а затем устроился ждать. Раздался тихий гул, и из выхлопной трубы ячейки для воспроизведения пошел слабый поток газа. У него был странный запах, похожий на запах грязных младенцев. Через час я открыл ячейку: внутри находилась матрица, в точности идентичная модели по форме, цвету и весу. Она была теплой, но вскоре остыла до температуры окружающей среды. Из второй матрицы я без труда и препятствий изготовил третью, из третьей — четвертую.

Меня всё больше интриговало внутреннее устройство «Мимета», которое Симпсон не смог (или не захотел) объяснить мне достаточно точно. Инструкции тоже не давали ни малейшего представления о его устройстве. Я снял герметично закрытую крышку с ячейки B. С помощью небольшой пилы я сделал окошко, надел на него стеклянную пластину, хорошо загерметизировал и закрыл крышку. Я ещё раз поместил кубик обратно в ячейку и через стекло внимательно наблюдал за тем, что происходило в ячейке B во время дублирования. Катион. Произошедшее было чрезвычайно интересным: начиная с основания, матрица формировалась постепенно, очень тонкими слоями, как будто она росла из самого дна клетки. На полпути процесса дублирования половина матрицы была идеально сформирована, и было легко различить древесину и все ее волокна. Казалось разумным предположить, что в клетке А некое аналитическое устройство «исследовало» линиями или плоскостями тело, подлежащее воспроизведению, и передавало в клетку В инструкции по созданию отдельных частиц, возможно, состоящих из тех же атомов, извлеченных из пабулума .

Предварительная проба меня удовлетворила. На следующий день я купил небольшой алмаз и сделал его копию, которая получилась идеально. Из первых двух я сделал еще две, из четырех — еще четыре, и так далее в геометрической прогрессии, пока ячейка Мимета не заполнилась. Когда операция была завершена, определить, какой из камней был оригиналом, оказалось невозможно. За двенадцать часов работы я получил 2¹²−1 штук, то есть 4095 новых алмазов: первоначальные вложения были с лихвой окуплены, и я почувствовал себя вправе продолжить дальнейшие эксперименты, как более, так и менее интересные.

На следующий день я без проблем воспроизвел кусочек сахара, носовой платок, расписание поездов и колоду карт. На третий день я попробовал сварить яйцо вкрутую: скорлупа получилась мягкой и неоднородной (видимо, из-за недостатка кальция), но желток и белок выглядели и на вкус были совершенно нормальными. Затем я получил вполне удовлетворительную копию колоды сигарет National; коробка спичек выглядела идеально, но спички не загорались. Черно-белая фотография дала крайне блеклую копию из-за недостатка серебра в мякоти . Все, что мне удалось воспроизвести от наручных часов, — это ремешок, и с тех пор сами часы полностью вышли из строя по причинам, которые я не могу объяснить.

На четвёртый день я скопировал несколько бобов, свежий горошек и луковицу тюльпана, намереваясь проверить их способность к прорастанию. Я также скопировал 110 граммов сыра, колбасу, буханку хлеба и грушу и съел всё это на обед, не заметив никакой разницы по сравнению с оригиналами. Я понял, что можно воспроизводить и жидкости, если контейнер, помещённый в ячейку B, будет равного или большего размера, чем тот, в котором находится образец в ячейке A.

На пятый день я поднялся на чердак и обыскал его, пока не нашел живого паука. Конечно, воспроизвести движущиеся объекты с какой-либо точностью было невозможно, поэтому я держал паука на холоде на балконе, пока он не онемел. Затем я поместил его в устройство Mimete; примерно через час я получил безупречную копию. Я пометил оригинал каплей чернил, поместил пауков-близнецов в стеклянную емкость, поставил ее на батарею и стал ждать. Через полчаса два паука начали двигаться одновременно и вскоре начали драться. Они были идентичны по силе и способностям и дрались больше часа, не сумев ни одному из них одержать верх. Наконец, я разделил их на две отдельные коробки; на следующий день каждый из них сплел круговую паутину из четырнадцати нитей.

На шестой день я разобрал, камень за камнем, садовую стену и обнаружил спящую ящерицу. Ее двойник, снаружи, выглядел нормально, но когда я вынес ее на улицу при комнатной температуре, заметил, что она двигается с большим трудом. Она умерла через несколько часов, и я смог подтвердить, что ее скелет был довольно слабым: в частности, кости в ее лапах и передних конечностях были гибкими, как резина.

На седьмой день я отдохнул. Я позвонил мистеру Симпсону и умолял его приехать без промедления. Когда он приехал, я рассказал ему о проведенных мною экспериментах (конечно, не о том, что с алмазами), и, стараясь выглядеть как можно более расслабленным, задал ему несколько вопросов и внес несколько предложений. Каков был точный статус патента на Мимет? Можно ли было получить от NATCA более полный набор элементов ? Такой, который содержал бы, возможно, в небольшом количестве, все элементы, необходимые для жизни? Был ли доступен Мимет большего размера, 5-литровый, способный воспроизвести кошку? Или 200-литровый, способный воспроизвести…

Я заметил, как мистер Симпсон побледнел. «Сэр, — сказал он. — Я… я не хочу продолжать с вами это расследование. Я продаю автоматических поэтов, машины, которые вычисляют, принимают признания, переводят и дублируют, но я верю в бессмертную душу, считаю, что обладаю ею, и не хочу её терять. И я не хочу участвовать в её создании… с использованием тех методов, которые вы имеете в виду. «Мимет» — это то, что он есть: гениальная машина для копирования документов, а то, что вы мне предлагаете, — это, если позволите, непристойность».

Я не был готов к столь бурной реакции со стороны мягкосердечного мистера Симпсона и попытался убедить его быть разумным. Я показал ему, что «Мимет» — это нечто большее, чем просто офисный копировальный аппарат, и что тот факт, что его создатели этого не осознавали, может стать для меня и для него настоящей удачей. Я настаивал на двойственной природе его достоинств: экономической, как создателя порядка, а следовательно, и богатства, и, скажем так, прометеевской, как сложного нового инструмента для развития наших знаний о жизненно важных механизмах. В конце концов, я также косвенно упомянул эксперимент с алмазами.

Но все это было напрасно. Мистер Симпсон был очень расстроен и, казалось, не мог понять смысла моих слов. Явно противореча своим собственным интересам как продавца и сотрудника, он заявил мне, что это «все сказки», что он не верит ничему, кроме информации, напечатанной во вводной брошюре, что его не интересуют ни интеллектуальные приключения, ни добыча золота, и что в любом случае он хочет остаться в стороне от всего этого дела. Казалось, он хотел добавить что-то еще, но затем коротко попрощался и ушел.

Всегда больно расставаться с другом: я твердо намеревался возобновить общение с мистером Симпсоном и был убежден, что мы сможем найти общий язык для соглашения, а может быть, даже и для сотрудничества. Конечно, мне следовало позвонить ему или написать. Но, как это, к сожалению, часто бывает в периоды напряженной работы, я откладывал это день за днем, пока в начале февраля не обнаружил среди своей корреспонденции листовку от NATCA, сопровождаемую краткой запиской от агентства в Милане, подписанной самим мистером Симпсоном: «Доводим до сведения получателя копию и перевод бюллетеня NATCA, прилагаемые здесь».

Никто не сможет поколебать мою убежденность в том, что это был тот же самый мистер Симпсон, который написал это письмо от имени компании, движимый своими нелепыми морализаторскими угрызениями совести. Я не буду переписывать текст, так как он слишком длинный для этих заметок, но суть предложения заключалась в следующем:

Копировальный аппарат Mimete, а также все существующие и готовящиеся к выпуску копировальные аппараты NATCA производятся и вводятся в коммерческое использование с учетом требований NATCA. Единственная цель этих устройств — воспроизведение офисных документов. Наши торговые представители имеют право продавать их только юридически зарегистрированным коммерческим предприятиям или отраслям, а не частным лицам. В любом случае, продажа этих моделей будет осуществлена только при условии, что покупатель не будет использовать устройство для:

воспроизведение бумажных денег, чеков, векселей, марок или любых аналогичных предметов, соответствующих определенной денежной стоимости;

воспроизведение картин, эскизов, гравюр, скульптур или любых других произведений изобразительного искусства;

Размножение растений, животных, людей , живых или мертвых, или любой их части.

NATCA снимает с себя всякую ответственность за использование оборудования своими клиентами или любыми другими лицами, если это не соответствует заявлениям нижеподписавшихся.

Я считаю, что эти ограничения не окажут существенного влияния на коммерческий успех «Мимета», и я без колебаний укажу на это мистеру Симпсону, если, как я надеюсь, у меня будет возможность снова с ним увидеться. Удивительно, как люди, известные своей проницательностью, иногда поступают вопреки собственным интересам.

OceanofPDF.com


Друг человека

Первые наблюдения относительно структуры эпителиальных клеток ленточного червя относятся к 1905 году (Серрюрье). Однако Флори первым осознал их важность и значение, описав свои открытия в обширных мемуарах, написанных в 1927 году и сопровождаемых яркими фотографиями, на которых так называемая мозаика Флори впервые стала видна обывателю. Как известно, рассматриваемые клетки плоские, имеют неправильную многоугольную форму, расположены длинными параллельными линиями и обладают характерной особенностью — самовоспроизводятся из подобных компонентов с различными интервалами и в количестве, достигающем сотен. Их значение было обнаружено при необычных обстоятельствах: заслуга принадлежит не гистологу или зоологу, а востоковеду.

Бернард В. Лосурдо, профессор ассирийских исследований в Мичиганском государственном университете, случайно наткнулся на фотографии Флори в период вынужденного бездействия, вызванного, собственно, присутствием надоедливого паразита, и поэтому заинтересовался ими исключительно случайно. Однако благодаря своему профессиональному опыту он не упустил из виду некоторые особенности, ранее незамеченные другими: ряды мозаики состоят из ограниченного числа клеток, которое лишь незначительно варьируется (примерно от двадцати пяти до шестидесяти); существуют группы клеток, которые размножаются с очень высокой частотой, почти как если бы такая организация была обязательной; наконец (и (Это был ключ к разгадке головоломки), последние ячейки каждой строки расположены в соответствии со схемой, которую можно определить как ритмическую.

Несомненно, это была удача, что первая фотография, которую изучил Лосурдо, выявила особенно простую схему: последние четыре ячейки первой строки были идентичны последним четырем третьей; последние три ячейки второй строки были идентичны последним трем четвертой и шестой; и так далее, следуя известной схеме рифмовки терцина . Однако потребовалась значительная интеллектуальная смелость, чтобы сделать следующий шаг, а именно выдвинуть гипотезу о том, что вся мозаика рифмована не в чисто метафорическом смысле, а представляет собой не что иное, как стихотворение, передающее определенный смысл.

Лосурдо обладал этой смелостью. Работа по расшифровке была трудоемкой и кропотливой, и подтвердила его первоначальную интуицию. Выводы ученого здесь кратко изложены.

Примерно 15 процентов взрослых особей Taenia solium являются носителями мозаики Флори. Мозаика, если она присутствует, идентично повторяется во всех зрелых члениках и является врожденной. Таким образом, это характерная особенность каждой отдельной особи, сравнимая (это наблюдение сделал сам Лосурдо) с отпечатком пальца человека или линиями на руке. Она состоит из ряда «стихов», от десяти до более чем двухсот, иногда рифмованных, иногда лучше определяемых как ритмическая проза. Вопреки внешнему виду, мы имеем дело не с алфавитным письмом, а, скорее (и здесь мы не можем привести лучшего примера, чем цитата самого Лосурдо), «это форма выражения, одновременно чрезвычайно сложная и примитивная, в которой в одной и той же мозаике, а иногда и в одном и том же стихе, мы находим алфавитное письмо, перемешанное с акрофонией, идеографию со слоговым письмом, без видимой закономерности, как будто это отголосок, сокращенный и запутанный, древних знаний паразита о различных формах культуры его хозяина; почти как если бы червь вместе с соками человеческого организма впитал часть его науки».

До сих пор Лосурдо и его сотрудники расшифровали лишь немногие мозаики. Некоторые из них примитивны и фрагментарны, едва различимы, и Лосурдо называет их «интердемониями». Самые сложные для интерпретации, они в основном выражают удовольствие от качества или количества пищи или отвращение к какому-либо менее приятному компоненту. Химус. Другие сводятся к короткому нравоучительному предложению. Следующее, более сложное, но имеющее сомнительную образовательную ценность, понимается как плач человека, находящегося в состоянии страдания и чувствующего себя на грани изгнания:

«Прощай, сладкий покой и сладкое жилище: для меня они больше не сладки, ибо пришло мое время. Великая усталость давит на меня… увы, оставьте меня таким, какой я есть, забытым в углу, в этом приятном тепле. Но здесь то, что было пищей, стало ядом, там, где был мир, теперь ярость. Не медлите, ибо вам здесь больше не рады. Отделите… и спуститесь во враждебную вселенную».

Некоторые из мозаик, кажется, намекают на процесс размножения и на таинственную гермафродитическую любовь червей:

«Ты и я. Кто может разлучить нас, если мы — одна плоть? Ты и я. Я отражаюсь в тебе и вижу себя. Один и много: каждая моя часть — порядок и радость. Один и много: свет — смерть, тьма — бессмертна. Приди, супруг, обними меня крепко, когда наступит час. Я приду, и все мои < . . . > будут петь небесам».

«Я разорвал <мембрану?> и увидел во сне солнце и луну. Я обвился вокруг себя, и небеса приняли меня. Прошлое пусто, добродетель мимолетна, потомство бесконечно».

Однако гораздо больший интерес представляют несколько мозаик явно более высокого уровня, демонстрирующих новую и захватывающую границу эмоциональных взаимоотношений между паразитом и хозяином. Мы приведем несколько наиболее важных из них:

«Будь милостив ко мне, о могущественный, и помни меня во сне своем. Твоя пища — моя пища, твой голод — мой голод: откажись, ради милосердия, от горького чеснока и отвратительной <корицы?>. Всё исходит от тебя: нежные духи, дающие мне жизнь, и тепло, в котором я обитаю и восхваляю мир. Да не потеряю я тебя, о мой щедрый хозяин, о моя вселенная. Как воздух, которым ты дышишь, и свет, в котором ты купаешься, — для тебя, так и ты для меня. Да проживешь ты долго и здорово».

«Говори, и я слушаю. Иди, и я следую за тобой. Думай, и я понимаю. Кто вернее меня? Кто знает тебя лучше меня? Здесь я преданно лежу в твоих темных внутренностях и насмехаюсь над светом дня. Слушай: все тщетно, кроме полного желудка. Все – тайна, кроме < . . .>»

"Твой Сила проникает во меня, твоя радость нисходит на меня, твоя ярость <морщины?> меня, твои усилия унижают меня, твое вино возвышает меня. Я люблю тебя, святой человек. Прости мои прегрешения и не отвращай меня от своей доброты.

Однако причина правонарушения, едва упомянутая выше, проявляется с любопытной настойчивостью в некоторых из самых сложных мозаик. Примечательно, утверждает Лосурдо, что они принадлежат почти исключительно людям значительного роста и возраста, которые упорно сопротивлялись одной или нескольким методам изгнания. Мы приведем наиболее известный пример, который к настоящему времени перешел из специализированной научной литературы в недавний сборник зарубежной литературы, вызвав критический интерес у гораздо более широкой аудитории.

«…должен ли я назвать вас неблагодарными? Нет, потому что я зашёл слишком далеко и безумно убедил себя нарушить пределы, установленные для нас Природой. Через скрытые и чудесные пути я соединился с вами. Годами, в религиозном поклонении, я черпал из ваших источников жизнь и знания. Мне не позволяли раскрыть себя: такова наша печальная судьба. Раскрывшись и отравившись: отсюда ваша оправданная ярость, о господин. Увы, почему я не сдался? Почему я отверг мудрую инерцию моих предков?»

«Но послушайте: как оправдан ваш гнев, так и оправдана моя нечестивая дерзость. Кто об этом не знал? Наши молчаливые слова остаются для вас неуслышанными, высокомерные полубоги. Мы, народ без глаз и ушей, не ценимы вами».

«И теперь я уйду, потому что вы этого желаете. Я уйду молча, как принято у нас, навстречу своей судьбе в смерти или в гнусном преображении. Я прошу лишь об одной услуге: чтобы это мое послание дошло до вас, чтобы вы его обдумали и поняли. Вы, лицемер, мой равный и мой брат».

Текст, несомненно, примечателен, независимо от критериев оценки. Из любопытства сообщим, что настойчивая просьба автора оказалась тщетной. Более того, его невольный хозяин, неопознанный сотрудник Банка Дампира (Иллинойс), наотрез отказался его читать.

OceanofPDF.com


Некоторые области применения мимета

Джильберто был последним человеком на свете, которому достался бы трехмерный дубликатор; и все же «Мимете» попал ему в руки сразу же, через месяц после начала коммерческой эксплуатации и за три месяца до знаменитого судебного запрета на его изготовление и использование, то есть задолго до того, как Джильберто успел навлечь на себя неприятности. Он попал ему в руки, и я ничего не мог с этим поделать: я отбывал срок в тюрьме Сан-Витторе за свою работу в качестве первопроходца в науке и даже не представлял, кто мог бы продолжить его дело и каким образом.

Джильберто — дитя века. Ему тридцать четыре года, он хороший работник и мой старый друг. Он не пьет и не курит, и у него есть только одна страсть: мучить неодушевленные предметы. У него есть шкаф, который он называет офисом, и здесь он сваривает, обрабатывает напильником, пилит, клеит, шлифует. Он чинит часы, холодильники, электробритвы; он конструирует устройства, которые включают отопление по утрам, фотоэлектрические замки, миниатюрные модели летающих машин, акустические датчики, чтобы играть с ними на берегу моря. Что касается автомобилей, то одного ему хватает всего на несколько месяцев. Он постоянно разбирает и собирает его, полирует, смазывает, модифицирует; оснащает бесполезными аксессуарами, а потом ему надоедает, и он продает его. Эмма, его жена (очаровательная девушка), терпит эти его мании с завидным терпением.

Я только что вернулся из тюрьмы, когда зазвонил телефон. Это был Джильберто, с присущим ему энтузиазмом: Мимет находился у него двадцать дней, и двадцать дней и Двадцать ночей он посвятил этому. Говоря без умолку, он рассказывал мне обо всех чудесных экспериментах, которые он провел до сих пор, и о других, которые он задумал; он купил учебник Пельтье « Общая теория подражания» и трактат Зехмайстера и Эйзенлора « Мимы и другие дублирующие устройства» ; он записался на ускоренный курс кибернетики и электроники. Проведенные им эксперименты печально напоминали мои собственные, которые обошлись мне довольно дорого; я пытался ему сказать, но это было бесполезно. Трудно прервать кого-либо по телефону, особенно Гильберто. Наконец, я резко прервал разговор, снял трубку и занялся своими делами.

Два дня спустя телефон зазвонил снова: голос Гильберто был полон эмоций, но в нем также отчетливо чувствовалась гордость.

«Мне нужно немедленно с вами увидеться».

«Почему? Что случилось?»

«Я скопировал свою жену», — ответил он.

Он приехал через два часа и рассказал мне о своем безрассудном предприятии. Получив «Мимет», он, как и все новички, использовал его для выполнения обычных трюков (с яйцом, пачкой сигарет, книгой и так далее); затем ему это наскучило, он принес «Мимет» в свою мастерскую и разобрал его до последнего винтика. Он размышлял над ним всю ночь, сверялся с инструкцией и пришел к выводу, что превратить его из литровой модели в более крупную будет не невозможно и не особенно сложно. Он немедленно попросил NATCA прислать ему, под каким предлогом, я не знаю, двести фунтов специальной каши , купил листовой металл, профили и прокладки, и через семь дней работа была закончена. Он сконструировал своего рода искусственное легкое, соорудил таймер «Мимета», ускорив его примерно в сорок раз, и соединил две части друг с другом и с контейнером для каши . Это Джильберто, опасный человек, отвратительный маленький Прометей — гениальный и безответственный, блестящий и глупый. Как я уже говорил, он — дитя века. На самом деле, он — символ нашего века. Я всегда считал, что он способен, если позволят обстоятельства, создать атомную бомбу и сбросить её на Милан, «чтобы посмотреть, что произойдёт».

• • •

Насколько я понимаю Я мог это понять. У Джильберто не было никаких конкретных планов, когда он решил увеличить размер дубликатора, разве что его типичное стремление «сделать это самому» и изготовить дубликатор большего размера своими руками и с минимальными затратами, тем более что он очень искусен в том, чтобы волшебным образом исчезать имеющиеся на его банковском счете средства. Отвратительная идея дублировать свою жену, как он мне рассказал, пришла ему в голову позже, когда он увидел, что Эмма крепко спит. Похоже, это не было особенно сложно: Джильберто, крепкий и терпеливый человек, сдвинул матрас с кровати, на которой лежала Эмма, в отсек дубликатора. Хотя на это у него ушло больше часа, Эмма не проснулась.

Мне совершенно непонятно, что побудило Джильберто взять себе вторую жену, нарушив тем самым множество законов, как божественных, так и человеческих. Он говорил мне, как будто это было самым естественным в мире, что он влюблен в Эмму, что Эмма для него незаменима, и поэтому ему казалось хорошей идеей иметь двух таких, как она. Возможно, он говорил мне это из лучших побуждений (а Джильберто всегда был добрым человеком), и он, безусловно, любил и любит Эмму, по-детски, боготворя её, так сказать. Но я убежден, что его побудило к созданию её копии совершенно другое, из-за ошибочного духа приключений, подобной Герострату, склонности к безумию — а именно, «чтобы посмотреть, что будет».

Я спросил его, не приходило ли ему в голову посоветоваться с Эммой, спросить ее согласия, прежде чем подвергать ее такой необычной процедуре. Он покраснел до корней волос: он делал и хуже. Эмме вызвали глубокий сон; он дал ей снотворное.

«И что теперь вы собираетесь делать со своими двумя жёнами?»

«Я не знаю. Я ещё не решил. Они оба спят. Посмотрим завтра».

На следующий день мы ничего не увидели, по крайней мере, я ничего не увидел. После месяца вынужденного бездействия мне пришлось отправиться в длительную поездку, из-за которой я две недели не бывал в Милане. Я уже знал, что меня ждет. По возвращении мне придётся помогать Гильберто выбираться из неприятностей, например, из того случая, когда он сконструировал паровой пылесос и подарил его жене своего босса.

Я едва вернулась домой, как тут же получила срочное приглашение на семейное собрание: Джильберто, я и две Эммы. У последних был хороший вкус, чтобы заметно отличаться друг от друга: вторая, самозванка, носила в волосах простую белую ленту, что придавало ей вид монахини. Кроме того, она с полной уверенностью носила одежду Эммы I; очевидно, она была идентична владелице одежды во всем — лицо, зубы, волосы, голос, акцент, едва заметный шрам на лбу, химическая завивка, походка, загар после недавнего отпуска. Однако я заметила, что она довольно сильно простудилась.

Вопреки моим ожиданиям, все трое, казалось, были в очень хорошем настроении. Джильберто выглядел до смешного гордым, не столько тем, чего он добился, сколько тем фактом (за который он никоим образом не был ответственен), что две женщины прекрасно ладили. Я искренне восхищался ими обеими. Эмма I проявляла почти материнскую заботу по отношению к своей новой «сестре»; Эмма II отвечала ей с достоинством и нежной сыновней почтительностью. Эксперимент Джильберто, во многих отношениях отвратительный, тем не менее, представлял собой благоприятное подтверждение теории подражания: новая Эмма, родившаяся в двадцать восемь лет, унаследовала не только идентичную смертную оболочку прототипа, но и все ее умственное наследие. Эмма II с восхитительной простотой рассказала мне, что всего через два-три дня после своего рождения она пришла к выводу, что является первой, так сказать, синтетической женщиной в истории человечества, или, возможно, второй, если рассматривать смутно аналогичный случай с Евой. Она родилась во сне, поскольку Мимет также воспроизвел снотворное, текущее в венах Эммы I, и она проснулась, «зная», что она — Эмма Пероза Гатти, родившаяся в Мантуе 7 марта 1936 года, единственная жена бухгалтера Джильберто Гатти. Она отчетливо помнила все, что отчетливо помнила Эмма I, и плохо — все, что плохо помнила Эмма I. Она прекрасно помнила «свой» медовый месяц, имена «своих» одноклассников, некоторые детские и интимные вещи из религиозного кризиса, который Эмма I пережила в тринадцать лет и о котором никогда никому не рассказывала. Но она также жила Она рассеянно помнила, как в дом принесли Мимету, какой энтузиазм к ней проявлял Джильберто, его рассказы о ней и его эксперименты с ней, поэтому не слишком удивилась, когда ей сообщили о произвольном творческом акте, которому она обязана своим существованием.

Тот факт, что Эмма II простудилась, заставил меня подумать, что их изначально идентичным личностям не суждено было сохраниться. Даже если бы Джильберто оказался самым уравновешенным двоеженцем, ввел строгий график ротации и воздерживался от каких-либо проявлений предпочтения одной женщине перед другой (и это была абсурдная гипотеза, поскольку Джильберто был неумело и некомпетентен), даже в этом случае рано или поздно произошло бы какое-то расхождение. Достаточно было учесть, что две Эммы материально не занимали одно и то же пространство: они не могли одновременно пройти через один и тот же узкий дверной проем, или одновременно предстать перед билетной кассой, или сидеть на одном стуле за обеденным столом; следовательно, они подвергались различным событиям (простуда), различным переживаниям. Неизбежно, они бы разошлись сначала духовно, а затем и физически; и, разошедшись, смог бы Джильберто оставаться на равном расстоянии от них? Конечно, нет: и столкнувшись с предпочтением, каким бы незначительным оно ни было, хрупкое равновесие этой троицы было обречено на разрушение.

Я объяснил Джильберто свои опасения и попытался дать ему понять, что мы имеем дело не с моими обычными необоснованными и пессимистическими теориями, а что мой прогноз, по сути, основан на здравом смысле и почти является теоремой. Более того, я ясно дал ему понять, что его правовая позиция, по меньшей мере, сомнительна, и что я сидел в тюрьме за гораздо меньшее: он был женат на Эмме Перозе, и Эмма II тоже была Эммой Перозой, но, бесспорно, существовали две Эммы Перозы.

Но Гильберто оказался невосприимчив к моим доводам. Он был в глупой эйфории, его состояние напоминало состояние жениха, и пока я говорил, он явно думал о чем-то другом. Вместо того чтобы смотреть на меня, он был погружен в размышления о двух женщинах, которые в этот момент спорили из-за пустяка, кто из них сядет в свое любимое кресло. Вместо того чтобы ответить на мои возражения, он объявил мне, что у него есть замечательная идея: они втроем отправятся в путешествие в Испанию.

«Я об этом думал» «Всё это время. Эмма, я скажу, что потеряла свой паспорт, закажу новый и воспользуюсь им. Нет, подожди, какая же ты идиотка! Я сама сделаю копию её паспорта с помощью Mimete прямо здесь сегодня вечером».

Он очень гордился своей идеей, и я подозреваю, что он выбрал Испанию именно потому, что там особенно обременительный пограничный контроль.

Когда они вернулись через два месяца, стало очевидно, что их грехи настигли их. Это было заметно любому: отношения между тремя поддерживались на уровне вежливости и формальной учтивости, но напряжение было очевидным. Джильберто не пригласил меня к себе домой; он пришел ко мне и уже не испытывал ни малейшей эйфории.

Он рассказал обо всем произошедшем, хотя и довольно неуклюже, поскольку Гильберто, обладающий неоспоримым талантом набросать схематический рисунок дифференциального механизма на пачке сигарет, совершенно не умеет выражать свои эмоции.

Поездка в Испанию была одновременно и увлекательной, и утомительной. В Севилье, после дня с чрезмерно насыщенным графиком, в атмосфере раздражения и усталости разгорелся спор. Спор возник между двумя женщинами, и только тема спора могла стать предметом их разногласий, а разногласия действительно были. Было ли предприятие Гильберто уместным? Было ли оно законным? Эмма II ответила утвердительно; Эмма I промолчала. Одного её молчания было достаточно, чтобы переломить ситуацию: с этого момента выбор Гильберто был сделан. По отношению к Эмме I он испытывал всё возрастающий стыд, чувство вины, которое усиливалось с каждым днём; в то же время его привязанность к новой жене росла и в равной степени поглощала его привязанность к законной жене. Размолвки ещё не произошло, но Гильберто чувствовал её неизбежность.

Даже настроения и характеры женщин менялись. Эмма II становилась всё моложе, внимательнее, отзывчивее и открытее; Эмма I же всё больше отступала, принимая негативное, обиженное, отверженное состояние. Что же делать? Я посоветовала Джильберто не совершать необдуманных поступков и, как обычно, пообещала ему, что посвящу себя его делу; но в глубине души я уже решила держаться подальше от этой меланхоличной неразберихи и не могла подавить чувство печального и злорадного удовлетворения от того, что моё поверхностное пророчество действительно сбылось.

• • •

Я бы Я никогда не предполагал, что месяц спустя в моем кабинете появится сияющий Гильберто. Он был в отличной форме, разговорчив, громок и заметно поправился. С присущим ему эгоцентризмом он сразу переходил к делу. Когда у Гильберто все шло хорошо, все шло хорошо и у всего мира. Он был по своей природе неспособен заботиться о своем соседе и, наоборот, обижался и удивлялся, когда сосед не заботился о Гильберто.

«Гильберто — настоящий ас, — сказал он. — Он всё исправил в мгновение ока».

«Я рад это слышать и должен похвалить вас за вашу скромность. С другой стороны, вам давно пора было заняться этой проблемой».

«Нет, смотрите: вы не понимаете. Я говорю не о себе. Я говорю о Джильберто I. Он — козырь в рукаве. Должен признать, я довольно сильно на него похож, но в этом конкретном случае я не могу претендовать на большую заслугу. Я существую только с прошлого воскресенья. Теперь все снова в порядке; осталось только уладить в ЗАГСе статус Эммы II и моей Эммы. Возможно, нам придется придумать какой-нибудь трюк — например, мне, возможно, придется жениться на Эмме II, и тогда мы снова перепутаем себя, чтобы каждый из нас был со своим супругом. И тогда, естественно, мне нужно будет найти работу. Но я убежден, что NATCA с удовольствием наймет меня для продвижения Mimete, наряду с другими офисными машинами».

OceanofPDF.com


Версамин

Существуют профессии, которые разрушают, и профессии, которые сохраняют. К числу профессий, которые лучше всего сохраняют, относятся те, которые по своей природе фактически что-то сохраняют — документы, книги, произведения искусства, институты, учреждения, традиции. Общей чертой библиотекарей, музейных охранников, церковных служителей, смотрителей, архивистов является не только их долголетие, но и то, что они сохраняют себя на протяжении десятилетий без заметных изменений.

Якоб Дессауэр, слегка хромая, поднялся по восьми широким ступеням и, после двенадцатилетнего отсутствия, вошел в вестибюль Института. Он спросил Хаархауса, Клебера и Винке, но никого из них там уже не было — они либо умерли, либо были переведены; единственным знакомым лицом был старый Дыбовский. Дыбовский, нет, он не изменился: у него была та же лысая голова, те же глубокие, густые морщины, плохо выбритый подбородок, костлявые руки, покрытые разноцветными пятнами. Даже его сморщенный и залатанный серый лабораторный халат был таким же.

«Ах, да, — сказал он. — Когда проходит ураган, падают самые высокие растения. А я всё ещё здесь. Я явно никому не мешал, ни русским, ни американцам, ни другим, раньше…»

Дессауэр огляделся: многие оконные стекла все еще отсутствовали, многие книги исчезли с полок, отопление работало плохо, но институт был полон жизни; студенты, как мужчины, так и женщины, заполняли коридоры, их одежда была старой и изношенной, воздух, которым они дышали, был полон кислого и... Странные запахи, очень знакомые ему. Он спросил Дыбовского, есть ли у него какие-нибудь новости об отсутствующих; почти все они погибли на войне, на фронте или под обстрелами. Даже Клебер, его друг, умер, но не из-за войны: Клебер, Вундерклебер, как его называли, чудесный Клебер.

«Да, это он. Вы не слышали, что с ним случилось? Это действительно странная история».

«Я отсутствовал много лет», — ответил Дессауэр.

«Конечно, я не думал», — сказал Дыбовски, не задавая вопросов. «У вас есть полчаса? Пойдемте со мной, и я расскажу вам эту историю».

Он проводил Дессауэра в свой крошечный кабинет. Сквозь окно проникал серый свет туманного дня. Порывы дождя падали на клумбы, когда-то ухоженные, а теперь заросшие сорняками. Они сидели на двух табуретах перед ржавыми и проржавевшими лабораторными весами. В воздухе стоял тяжелый запах фенола и брома; старик закурил трубку и достал из-под стола коричневую бутылку.

«У нас никогда не было недостатка в алкоголе», — сказал он, переливая содержимое бутылки в два узких стакана. Они выпили, и затем Дыбовский начал свой рассказ.

«Знаете, об этом не расскажешь первому встречному. Я рассказываю, потому что помню, что вы были друзьями, и так вы лучше поймете. После вашего ухода Клебер мало изменился: он был упрямым, серьезным, преданным своей работе, хорошо подготовленным и очень умелым. И в нем все еще оставалась эта нотка безумия, которая не помешает в нашей профессии. Он также был очень застенчивым; после вашего ухода он не завел других друзей, а вместо этого начал развивать несколько небольших, странных маниакальных состояний, которые могут случаться с людьми, живущими в одиночестве. Вы помните, что годами он занимался определенным направлением исследований производных бензоила; его освободили от военной службы из-за проблем со зрением, как вы хорошо знаете. Даже позже, когда всех призвали, его не попросили служить. Никто так и не узнал почему; может быть, у него были связи. Поэтому он продолжал изучать свои производные бензоила. Не знаю, может быть, они представляли интерес для тех, кто участвовал в войне. Версамины он открыл случайно».

«Что такое версамины?»

«Подождите, я сейчас к этому перейду». Позже он испытал свои химические соединения на кроликах; после испытаний примерно на сорока из них он заметил, что один из кроликов ведёт себя странно. Он отказывался от еды, вместо этого грыз дерево и кусал проволоку клетки, пока у него не пошла кровь изо рта. Через несколько дней он умер от инфекции. Кто-то другой мог бы не обратить на это внимания, но не Клебер: он был приверженцем старой школы и больше верил в факты, чем в статистику. Он ввёл B/41 (41-процентное производное бензоила) трём другим кроликам и получил очень похожие результаты. И вот здесь я кратко расскажу эту историю.

Он сделал паузу: он ждал, когда ему зададут вопрос, и Дессауэр любезно согласился.

«Ты? Как?»

Дыбовский немного понизил голос. «Как вы знаете, мяса было мало, и моя жена считала, что было бы жаль выбрасывать всех подопытных животных в мусоросжигатель. Поэтому время от времени мы пробовали то одно, то другое: несколько морских свинок, несколько кроликов; собак и обезьян – нет, никогда. Мы выбирали тех, кто казался наименее опасным, и нам попался именно один из тех трех кроликов, о которых я вам рассказывал. Но мы поняли это только позже. Видите ли, я люблю выпить. Я никогда не злоупотреблял алкоголем, но без него не могу обойтись. Благодаря выпивке я понял, что что-то не так. Я помню это как вчера: я был здесь со своим другом по имени Хаген, и мы нашли, не знаю где, бутылку бренди и выпили ее. Это было вечером после того, как мы съели кролика; у бренди была отличная этикетка, и все же он мне не понравился, совсем не понравился. Хагену же, наоборот, он показался отличным, поэтому мы спорили об этом, каждый из нас пытался убедить другого, и после Сначала один бокал, потом другой, и мы немного накалились. Чем больше я пила, тем меньше мне нравилось; он продолжал настаивать, и в итоге мы подрались. Я сказала ему, что он упрямый и глупый, а потом Хаген разбил бутылку мне об голову. Видите? У меня до сих пор остался шрам. Тем не менее, удар не причинил мне боли; на самом деле, он вызвал странное, очень приятное ощущение, которого я никогда раньше не испытывала. Я много раз пыталась описать это, но так и не нашла подходящих слов: это было похоже на потягивание в постели сразу после пробуждения, но гораздо сильнее, интенсивнее, как будто все сконцентрировалось в одном месте.

"Я не Я знаю, чем закончился вечер; на следующий день рана перестала кровоточить. Я наклеила пластырь, но когда дотронулась до него, снова почувствовала то же самое ощущение, как щекотку, но поверьте, это было так приятно, что я весь день прикасалась к пластырю при любой возможности, чтобы никто не увидел. Затем постепенно все вернулось в норму. Мне снова понравился алкоголь, рана зажила, я помирилась с Хагеном и больше не думала об этом. Но через несколько месяцев я снова вспомнила об этом.

«Что это было за B/41?» — перебил Дессауэр.

«Я уже говорил вам, это производное бензоила. Но оно содержало спироядро».

Дессауэр с изумлением поднял глаза. «Спироядро? Откуда вы знаете о таких вещах?»

Дыбовски усмехнулся, словно его одолели.

— Сорок лет, — терпеливо ответил он, — я работаю здесь сорок лет, и вы думаете, я ничему не научился? Работать, не учась, не приносит удовлетворения. А потом, со всеми этими разговорами, которые последовали за этим… Это даже попало в газеты, вы разве их не читали?

«Нет, в тот момент это было не так», — сказал Дессауэр.

«Не то чтобы они всё хорошо объясняли, вы же знаете, какие бывают журналисты. В любом случае, какое-то время весь город говорил только о спиро-, как и о ядах. Ни о чём другом не было слышно, повсюду: в поездах, в зенитных бомбоубежищах, даже школьники знали о конденсированных некопланарных ядрах бензола, асимметричном спиро-углероде, бензоиле в пара-положении и версамининовой активности. Теперь вы всё поняли, верно? Именно Клебер называл их «версаминами»: веществами, которые превращают боль в удовольствие. Бензоил не имел к этому никакого отношения, или имел очень мало отношения. Важно было именно ядро, созданное таким специфическим способом, почти как хвостовое оперение самолёта. Если вы подниметесь в кабинет бедного Клебера на втором этаже, вы увидите трёхмерные модели, которые он сделал сам, своими руками».

«Оказались ли какие-либо необратимые последствия?»

«Нет; это продолжалось всего несколько дней».

«Как жаль». Дессауэр невольно произнес эти слова. Он всё это время слушал. Внимательно, но все же он не мог оторвать взгляд от окна, глядя на туман и дождь, и не мог прервать ход своих мыслей: как он обнаружил свой город почти нетронутым в плане зданий, но внутренне опустошенным, распадающимся под ногами, словно плавающий айсберг, полным ложной радости жизни, чувственным без страсти, шумным без веселья, скептическим, инертным, потерянным. Столица неврозов, новая лишь в этом, в остальном дряхлая; нет, скорее, застывшая во времени, окаменевшая, как Гоморра. Идеальное место для запутанной истории, которую рассказывал старик.

«Жаль? Подождите, пока услышите конец. Разве вы не понимаете, что это было что-то грандиозное? Вы должны знать, что B/41 был всего лишь первым черновиком, соединением, вызывающим слабые, нестабильные эффекты. Клебер мгновенно понял, что с помощью определенных замещающих групп, которые легко достать, можно добиться гораздо большего: немного похоже на историю с бомбой, сброшенной на Хиросиму, и на последующие события. Не случайно, понимаете, совсем не случайно; эти ребята верят, что освобождают человечество от боли, другие думают, что раздают бесплатную энергию, никто из них не осознает, что ничего никогда не бывает бесплатно: у всего есть цена. В любом случае, он сорвал джекпот. Я работал с ним и был назначен на всю работу с животными, в то время как он продолжал синтез и одновременно разрабатывал три или четыре соединения. В апреле он подготовил соединение, гораздо более активное, чем все остальные, номер 160, которое стало версамином DN, и дал его мне для испытаний. Доза была небольшой, не более половины грамма. Все животные отреагировали, но не в одинаковой степени. Некоторые показали лишь несколько небольших реакций. Поведенческие аномалии, подобные тем, о которых я рассказывал ранее, исчезали, и через несколько дней всё возвращалось в норму; но другие, как бы это сказать, переворачивались с ног на голову и никогда не возвращались к нормальному состоянию, как будто для них удовольствие и боль навсегда поменялись местами. Все они умерли.

«Наблюдать за ними было одновременно ужасно и завораживающе. Помню, например, немецкую овчарку, которую мы хотели сохранить в живых любой ценой, несмотря на ее собственное нежелание, поскольку, казалось, единственным ее желанием было покончить с собой. Она с безумной яростью грызла лапы и хвост, а когда ей надевали намордник, кусала язык. Мне приходилось вставлять ей в рот резиновую пробку и кормить ее инъекциями: после этого она научилась бегать в клетке и изо всех сил биться о прутья. Сначала она била себя. Он беспорядочно бил по прутьям головой, плечами, но потом понял, что лучше бить по прутьям носом, и каждый раз выл от удовольствия. Мне пришлось связать ему ноги, но он не жаловался, наоборот, весь день и всю ночь тихо вилял хвостом, потому что больше не спал. Он получил всего дециграмм версамина за один прием, но ему не стало лучше. Клебер пытался дать ему около дюжины возможных противоядий (у него была теория, говорил он, что они должны были действовать через какой-то защитный синтез), но ни одно не подействовало, а тринадцатое убило его.

«Потом я взял дворнягу, лет года, маленькое создание, к которому я очень привязался. Он казался послушным, поэтому мы выпускали его в сад на несколько часов в день. Мы также давали ему дециграмму, но в небольших дозах, в течение месяца. Бедняга прожил дольше; но он уже не был собакой. От собаки ничего не осталось: он больше не любил мясо, царапал землю и камешки когтями и глотал их. Он ел салат, солому, сено, газеты. Он боялся самок собак и вместо этого ухаживал за курами и кошками; одна кошка восприняла это очень плохо, напала ему на глаза и начала царапать, а он позволял ей это делать, виляя хвостом, лежа на спине. Если бы я не приехал вовремя, эта кошка выцарапала бы ему глаза. Чем теплее становилась погода, тем больше у меня было проблем с тем, чтобы заставить его пить. Он делал вид, что пьет, пока я был рядом, но было легко заметить, что он испытывал отвращение…» Вода; однажды он пробрался в лабораторию, нашел миску с изотоническим раствором и выпил его весь. А вот когда он насыщался водой (я кормил его через трубку), он продолжал пить, пока не взорвался.

«Он выл на солнце, плакал на луну, часами вилял хвостом перед стерилизатором и молотковой дробилкой, а когда я выводил его на прогулку, он рычал на каждый угол улицы и на каждое дерево. Короче говоря, он был анти-собакой: уверяю вас, его поведение было настолько тревожным, что удивило бы даже слабоумного. Я заметил, что он не издевался над собой, как та другая немецкая овчарка. Я думаю, что, как человек, он понимал: он знал, что когда ему хочется пить, он должен пить, и что собака должна есть мясо, а не солому, но его злодеяние и извращение были сильнее его. Передо мной он притворялся, заставлял себя делать правильные вещи, не только чтобы угодить мне или убедиться, что я не получу Он был зол, но, я думаю, также и потому, что знал и продолжал знать, что правильно. Но он все равно умер. Его привлек шум трамваев, и так он и умер: он внезапно вырвал поводок из моей руки и побежал прямо к трамваю, опустив голову. Несколькими днями ранее я застал его врасплох, когда он лизал печку: она горела, да, почти обжигала. Увидев меня, он присел на корточки, опустив уши и поджав хвост, словно ожидая наказания.

« Примерно то же самое произошло с морскими свинками и мышами. На самом деле, я не знаю, читали ли вы о тех крысах в Америке, о которых писали все газеты: к центрам удовольствия в мозге прикрепляли электрический стимул, крысы учились их возбуждать, а затем продолжали это делать, пока не умерли. Поверьте, здесь был замешан версамин: этот эффект достигается с невероятной легкостью и минимальными затратами. Потому что, и, возможно, я еще об этом не упоминал, эти вещества стоят очень дешево, не более нескольких шиллингов за грамм, а одного грамма достаточно, чтобы уничтожить человека».

«На этом этапе мне показалось, что нам следует действовать осторожно, и я сказал об этом Клеберу; в конце концов, я был старше его и мог себе это позволить, даже если был менее образован, чем он, и даже если наблюдал за всей этой историей только с точки зрения собак. Он, конечно, отреагировал положительно, но потом не смог удержаться и рассказал об этом другим. На самом деле, он сделал еще хуже: заключил контракт с OPG и начал принимать наркотики».

«Как вы можете себе представить, я первым понял, что происходит. Он изо всех сил старался это скрыть, но я сразу же увидел, в чем дело. Знаете, что меня насторожило? Две вещи: он бросил курить и начал чесаться. Простите, если я говорю прямо, но вещи свои. На самом деле, он продолжал курить передо мной, но я легко мог видеть, что он не вдыхает дым и не смотрит на него, когда выдыхает; а потом окурки, которые он оставлял в своем кабинете, становились все длиннее, и было ясно, что он закуривал один, делал затяжку, как по привычке, а затем тут же тушил. Что касается чесания, он делал это только тогда, когда думал, что никто не смотрит, или когда он...» Он отвлекся, но затем яростно расчесал себя, словно собака, будто хотел содрать с себя кожу. Он многократно расчесывал уже раздраженные места, и вскоре у него появились шрамы на руках и лице. Я ничего не могу рассказать о его дальнейшей жизни, потому что он жил один и ни с кем не разговаривал, но я не думаю, что это было совпадением, что в то время девушка, которая часто звонила сюда, спрашивая о нем, и несколько раз ждала его у Института, больше не появлялась.

«Что касается сделки с OPG, то она, очевидно, началась неудачно. Не думаю, что они ему чем-то помогли: они тихонько запустили довольно непрофессиональную рекламную кампанию, в которой представили версамин DN как новый анальгетик, не упомянув ни о каких побочных эффектах. Но что-то должно было просочиться — просочилось изнутри — и поскольку я никому не говорил, мне кажется, это было ясно всем, кто говорил. Вскоре весь новый анальгетик был раскуплен, и полиция обнаружила здесь, в городе, студенческий клуб, где, по-видимому, произошла оргия, подобной которой раньше не было. Новости об этом появились в «Куриере » , но без подробностей. Я знаю подробности, но не буду вас щадить, поскольку это средневековые дела. Все, что вам нужно знать, это то, что были конфискованы сотни маленьких пакетиков с иглами, а также пинцеты и горелки для их раскаливания. В то время война только что закончилась, была оккупация, и, по-видимому, министр Дочь Т. каким-то образом оказалась замешана во всей этой неразберихе, поэтому все было замято.

«А что случилось с Клебером?» — спросил Дессауэр.

«Подождите, я сейчас к этому перейду. Я хотел рассказать вам еще кое-что, чему я научился у Хагена, того, что с бренди, который в то время был министром иностранных дел. Компания OPG продала лицензию на производство версаминов ВМС США за не знаю сколько миллионов (потому что так устроен мир), и ВМС использовали их в военных целях. В Корее одна из десантных дивизий была оснащена версаминами. Считалось, что войска проявят некую превосходящую храбрость и презрение к опасности, но вместо этого произошло нечто ужасное: у них, конечно, было более чем достаточно презрения к опасности, но, похоже, они вели себя абсурдно и отвратительно перед врагом, и, что хуже всего, все они погибли».

« Вы спрашивали меня о Клебере. Мне кажется, из того, что я вам рассказал, вы можете сделать вывод, что последующие годы были для него не очень счастливыми. Я день за днем наблюдал за ним и неоднократно пытался спасти его, но мне так и не удалось поговорить с ним по-мужски: он избегал меня, ему было стыдно. Он похудел, истощился, как человек, пораженный раком. Было видно, что он пытался удержаться, сохранить для себя только хорошее, этот поток приятных, возможно, даже доставляющих удовольствие ощущений, легко вызываемых версамином, и свободных. Кажущихся свободных, понимаете, но иллюзия, должно быть, была непреодолимой. Поэтому он заставлял себя есть, даже если потерял всякую любовь к еде; он больше не мог спать, но сохранил привычки методичного человека. Каждое утро он приходил вовремя, ровно в восемь часов, и начинал работать, но по его лицу легко было заметить признаки борьбы, которую ему приходилось вести против ложных сообщений, обрушивавшихся на него со всех сторон.

«Я не могу сказать, продолжал ли он принимать версамин из-за слабости, из-за упрямства или же он просто перестал, и последствия стали хроническими; затем, зимой 1952 года, которая была очень холодной, я застал его врасплох прямо здесь, в этой комнате: он только что снял свитер и обмахивался газетой, когда я вошел. Даже в его речи было много ошибок, иногда он говорил «горький» вместо «сладкий», «холодный» вместо «горячий»; он часто вовремя исправлялся, но я замечал его нерешительность при выборе определенных слов, и на его лице появлялось раздражение и чувство вины всякий раз, когда он понимал, что я это замечаю. Это выражение причиняло мне боль: оно заставляло меня думать о другом, его предшественнике, дворняге, который приседал, опустив уши, когда я заставал его врасплох, когда он делал что-то неправильно».

«Чем всё закончилось? Ну, если придерживаться фактов, изложенных в газетах, он погиб в автомобильной аварии здесь, в городе, летней ночью. Он не остановился на красный свет; так написано в полицейском протоколе. Я мог бы помочь им понять, объяснить, что человеку в его состоянии было бы не так легко отличить красный свет от зелёного. Но я посчитал более гуманным промолчать. Я рассказал вам это, потому что вы были друзьями. Должен добавить, что среди многих своих ошибок Клебер сделал одну правильную вещь: непосредственно перед тем, как он «Когда он умер, он уничтожил весь файл о версаминах, а также все образцы, которые смог найти».

Здесь старый Дыбовский замолчал, и Дессауэр тоже ничего не сказал. Он думал о множестве вещей, все вперемешку, и пообещал себе, что распутает их позже, спокойно, может быть, даже вечером. У него была назначена встреча, но, возможно, он сможет ее перенести. Затем ему пришла в голову мысль, которая давно не приходила ему в голову, потому что он так много страдал: боль — это не то, от чего следует избавляться, мы не должны этого делать, потому что она наш хранитель. Часто это глупый хранитель, потому что с маниакальным упрямством она непреклонна и верна своему предназначению, и она никогда не устает, в то время как все остальные ощущения устают, изнашиваются, особенно приятные. Но мы не должны подавлять или замалчивать ее, потому что она едина с жизнью и является ее хранителем. Парадоксально, но он также подумал, что если бы у него был этот наркотик, он бы попробовал его; потому что если боль — хранитель жизни, то удовольствие — ее цель и награда. Он подумал, что приготовить немного спиродиамина 4-4' не составит труда; он подумал, что если версамины умеют превращать в радость даже самую сильную и продолжительную боль — боль от отсутствия, от бездны, окружающей тебя, боль от непоправимого провала, боль от ощущения, что ты обречен, — то почему бы и нет?

Однако, благодаря одной из тех ассоциаций, которыми щедра его память, он снова вспомнил шотландскую пустошь, которую никогда не видел, а только представлял; пустошь, полную дождя, молний и ветра, и зловещее, веселое пение трех бородатых ведьм, знатоков боли и удовольствия, а также развращающих человеческую волю:

Прекрасное мерзко, а мерзкое прекрасно;

парите сквозь туман и грязный воздух.

OceanofPDF.com


Спящая красавица в холодильнике:

зимняя сказка

Персонажи

ЛОТТЕ ТЁРЛ

ПИТЕР ТЁРЛ

МАРИЯ ЛУТЦЕР

РОБЕРТ ЛУТЦЕР

ИЛСЕ

БАЛДУР

ПАТРИЦИЯ

МАРГАРЕТА

Берлин, 2115 год.

ЛОТТА ТЁРЛ , одна .

ЛОТТА : ... И вот прошел еще один год, снова 19 декабря, и мы ждем гостей на нашу старую добрую вечеринку. (Звуки посуды и передвигаемой мебели ) Я сама не особенно люблю гостей. Мой муж даже называл меня Большой Медведицей. Но теперь уже нет; он сильно изменился. За последние несколько лет все стало серьезным и скучным. «Маленький Медвежонок» — это наша дочь Маргарета: бедняжка! Ей всего четыре года. (Шаги; звуки, как выше ) Дело не в том, что я застенчивая и необщительная: просто меня раздражает, когда я оказываюсь на приеме, где больше пяти-шести человек. Ситуация неизбежно перерастает в хаос, бессмысленные споры, и у меня остается жалкое впечатление, что никто даже не заметил моего присутствия, кроме тех случаев, когда я разношу подносы с едой.

С другой стороны, к нам, Тёрлам, гости приходят нечасто: два-три раза в год, и мы редко принимаем приглашения. Это естественно; никто не может предложить своим гостям то, что мы можем предложить своим. У кого-то есть прекрасные старинные картины, Ренуара, Пикассо, Караваджо; у кого-то — дрессированный орангутан, или живая собака или кошка; у кого-то — бар со всеми новейшими алкогольными напитками, а у нас есть Патриция… ( Вздох ) Патриция!

( Звонок в дверь ) Первые гости прибыли. ( Стук в дверь ) Иди сюда, Питер, они здесь.

Входить ПИТЕР ТЁРЛЬ; МАРИЯ и РОБЕРТ ЛУТЦЕР

Они все обмениваются приветствиями и любезностями.

РОБЕРТ : Добрый вечер, Лотте; добрый вечер, Питер. Ужасная погода, не правда ли? Сколько месяцев прошло с тех пор, как мы видели солнце?

ПИТЕР : А сколько месяцев прошло с тех пор, как мы вас видели?

ЛОТТА : О, Мария! Ты выглядишь моложе, чем когда-либо. И какая красивая меховая шуба. Подарок от мужа?

РОБЕРТ : Сейчас они уже не такая редкость. Это серебристая куница: по-видимому, русские импортировали её в больших количествах; её можно найти в восточном секторе по очень разумным ценам. Конечно, на чёрном рынке; это товар, находящийся в режиме нормирования.

ПИТЕР : Я восхищаюсь тобой и завидую тебе, Роберт. Я знаю очень мало берлинцев, которые не жалуются на ситуацию, но я не знаю никого, кто бы так легко справлялся с ней, как ты. Я все больше и больше убежден, что истинная, страстная любовь к деньгам — это добродетель, которая не приобретается в процессе обучения, а передается по наследству.

Мария : Столько цветов! Лотте, какой чудесный аромат у моих праздничных духов! С днем рождения, Лотте!

ЛОТТА ( обращенно к обоим мужьям ): Мария неисправима. Но можешь быть уверен, Роберт, что не замужество сделало ее такой восхитительно пустоголовой. Она была такой еще в школе: мы называли ее «забывчивой девчонкой из колонии» и приглашали друзей обоих полов из других классов посмотреть, как она сдает устные экзамены. ( С притворной строгостью ) Миссис Лутцер, внимание, пожалуйста. Разве так можно подготовить свой урок истории? Сегодня не мой день рождения: сегодня 19 декабря. Сегодня день рождения Патрисии.

Мария : О, прости меня, дорогая. У меня действительно память как у курицы. Значит, сегодня вечером будем размораживать? Как замечательно!

ПИТЕР : Конечно, как и каждый год. Мы всё ещё ждём приезда Ильзе и Бальдура. ( Звонок в дверь ) Вот они, как обычно опаздывают.

ЛОТТА : Прояви немного понимания, Питер! Ты когда-нибудь видел, чтобы помолвленная пара пришла вовремя?

ИЛСЕ и БАЛДУР Входите. Приветствия и любезности, как указано выше .

ПЕТЕР : Добрый вечер, Ильза; добрый вечер, Бальдур. Блаженны те, кто мельком увидит вас двоих; вы так поглощены друг другом, что ваши старые друзья перестают существовать.

БАЛДУР : Простите нас. Мы тонем в бюрократии: моя докторская диссертация, документы в мэрию, разрешение на въезд Ильзе и одобрение партии. Печать мэра уже пришла, но мы все еще ждем печати из Вашингтона, из Москвы и, главное, из Пекина, которую получить сложнее всего. От этого можно сойти с ума. Мы уже столетия не видели живой души: мы превратились в дикарей, стыдящихся показывать себя на публике.

ИЛСЕ : Мы опоздали, да? Мы действительно невежливы. Но почему вы не начали без нас?

ПИТЕР : Мы бы никогда так не поступили. Момент пробуждения. Энинг — самая интересная. Она такая очаровательная, когда открывает глаза!

РОБЕРТ : Ну же, Питер, нам лучше начать, иначе к тому времени, как мы закончим, будет очень поздно. Сходи за инструкцией, чтобы то, что случилось раньше, кажется, в первый раз (сколько лет назад?), не повторилось, когда ты совершил неправильный маневр и чуть не вызвал катастрофу.

ПИТЕР ( обиженно ): Инструкция у меня в кармане, но я уже знаю, что делать. Пойдемте? ( Звуки шуршащих стульев и шагов; комментарии; нетерпеливый шепот ) ... Раз : отсоедините контур азота и контур инертного газа. ( Выполняет) Инструкция : скрип, приглушенный шепот (дважды ). Два : включите насос, стерилизатор Вроблевского и микрофильтр. ( Звук насоса, похожий на звук мотоцикла вдалеке; проходит несколько секунд. ) Три : откройте кислородный контур ( начинается свистящий звук, становящийся все более пронзительным ) и медленно открутите клапан, пока манометр не покажет 21 процент...

РОБЕРТ ( перебивая ): Нет, Питер, не 21, а 24 процента; в инструкции написано 24 процента. На твоем месте я бы носил очки. Не обижайся, мы же одного возраста, но я бы носил очки, по крайней мере, в определенных случаях.

ПИТЕР ( капризно ): Да, ты прав, 24 процента. Но это то же самое, 21 или 24: я это уже видел. Четыре : постепенно перемещайте термостат, повышая температуру примерно на два градуса в минуту ( звук тиканья метронома ). Тишина, пожалуйста. Или хотя бы не говорите слишком громко.

ИЛС ( шепотом ): Страдает ли она во время размораживания?

ПЕТЕР (как указано выше ): Нет, обычно нет. Но нужно все делать осторожно и строго следовать инструкциям. Кроме того, во время ее нахождения в холодильнике крайне важно поддерживать постоянную температуру в очень строгих пределах.

РОБЕРТ : Конечно. Достаточно всего лишь нескольких градусов понижения температуры, и всё, потому что я читал, что если что-то затвердевает в их центральной нервной системе, то они никогда не оживают, или оживают как идиоты и без памяти; всего несколько градусов. Если слишком сильно, они придут в себя и будут ужасно страдать. Только представь, какой это будет ужас, юная леди: почувствовать себя полностью замороженной, руки, ноги, кровь, сердце, мозг, и неспособной пошевелить ни пальцем, даже глазом не моргнуть, или издать звук, чтобы попросить о помощи!

ИЛЬЗЕ : Ужасно. Это требует много мужества и огромной веры. Веры в термостат, я имею в виду. Что касается меня, я без ума от зимних видов спорта, но скажу вам правду, я бы ни за что на свете не поменялся местами с Патрисией. Мне говорили, что в то время, когда все это началось, она бы уже умерла, если бы ей не сделали эти инъекции… чего?… антифриза. Да-да, именно того, что заливают в автомобильный радиатор зимой. Полагаю, это логично; иначе кровь бы замерзла. Разве не так, господин Тёрль?

ПИТЕР ( уклончиво ): Многие так говорят…

ИЛСЕ (задумчиво ): Меня не удивляет, что так мало кто это сделал. Должен сказать, меня это совсем не удивляет. Мне говорят, что она красивая: правда ли это?

РОБЕРТ : Великолепная. Я видел её в прошлом году вблизи: такой цвет лица сегодня уже не встретишь. Видно, что, несмотря ни на что, рацион питания двадцатого века по большей части оставался натуральным и, должно быть, содержал какой-то жизненно важный элемент, который нам недоступен. Не то чтобы я не доверял химикам; я, наоборот, уважаю и ценю их. Но послушайте, я думаю, они немного… я бы сказал… самонадеянны, да, самонадеянны. На мой взгляд, должно быть что-то, что нам ещё предстоит открыть, возможно, что-то второстепенное.

ЛОТТА ( неохотно ): Да, она, безусловно, очаровательна. Конечно, это еще и красота ее молодости. У нее кожа как у новорожденного. Однако я думаю, что это, должно быть, эффект суперзаморозки. Цвет неестественный, слишком розовый и слишком белый, как... да, как мороженое, если позволите такое сравнение. Даже волосы у нее слишком светлые. Честно говоря, она производит на меня впечатление немного истощенной, изможденной ... В общем, какая она есть. Красота, это никто не станет отрицать. Она также очень утонченная, образованная, умная, смелая, превосходная во всех отношениях, и она меня пугает, вызывает дискомфорт и комплексы ( она слишком много говорит; потом, смущенно, замолкает )... но я все равно ее очень люблю. Особенно когда она замирает.

Тишина. Метроном продолжает тикать.

ИЛС ( шепотом ): Можно посмотреть в глазок на холодильнике?

ПИТЕР ( как указано выше ): Конечно, но не шумите. Уже десять градусов ниже нуля, и внезапные эмоции могут ей навредить.

ИЛЬЗЕ ( как указано выше ): Ах! Она очаровательна! Кажется, она фальшивая… И это правда… Я имею в виду, она действительно из той эпохи?

БАЛДУР ( как указано выше, в сторону ): Не задавайте таких глупых вопросов!

ИЛС ( как указано выше, в сторону ): Это не глупый вопрос. Я хотела узнать, сколько ей лет. Она выглядит такой молодой, а говорят, что она... очень старая.

ПИТЕР ( который слышал этот разговор ): Я объясню, юная леди. Патрисии сто шестьдесят три года, двадцать три из которых она провела в обычном режиме, а сто сорок — в состоянии спячки. Но извините, Ильзе и Бальдур, я думал, вы уже знаете эту историю. И вы также должны простить меня, Мария и Роберт, если я повторяю то, что вам уже известно. Я кратко попытаюсь ввести этих дорогих молодых людей в курс дела. Итак, вам нужно знать, что технология спячки была введена в использование примерно в середине двадцатого века, в основном в клинических и хирургических целях. Только в 1970 году была изобретена процедура заморозки, которая была действительно безвредной и безболезненной, и поэтому подходила для долгосрочного сохранения высокоорганизованных организмов. Таким образом, мечта стала реальностью: казалось возможным «перенести» человека в будущее. Но как далеко в будущее? Были ли пределы? И какой ценой?

Чтобы установить правила его использования будущими пользователями, то есть нами, в 1975 году здесь, в Берлине, было объявлено о конкурсе для добровольцев.

БАЛДУР : И Патрисия была одной из них?

ПИТЕР : Именно так. Судя по её личной записной книжке, которая хранится у неё в холодильнике, она действительно была первой, кого выбрали. У неё были все необходимые качества: сердце, лёгкие, почки и т. д. в идеальном состоянии; нервная система космонавта; невозмутимый и решительный характер, умеренная эмоциональность и, наконец, высокий уровень культуры и интеллекта. Не то чтобы культура и интеллект были необходимы для выживания в спячке, но, при прочих равных условиях, субъекты с высоким уровнем интеллекта были предпочтительнее по очевидным причинам престижа, как для нашего собственного населения, так и для населения будущего.

БАЛДУР : Значит, Патрисия спала с 1975 года по сегодняшний день?

ПИТЕР : Да, с небольшими перерывами. Программа была согласована ею и комиссией, председателем которой был Хуго Тёрль, мой знаменитый предок…

ИЛС : Это тот самый знаменитый, которого мы изучаем в школе?

ПИТЕР : Это она, юная леди, первооткрывательница четвертого закона термодинамики. Программа предусматривала возобновление трансляции на несколько часов каждый год 19 декабря, в день ее рождения…

ИЛС : Какая приятная мысль!

ПИТЕР : ...Бывали и другие периодические пробуждения, вызванные особыми обстоятельствами, такими как важные планетарные экспедиции, известные преступления и судебные процессы, свадьбы членов королевских семей или кинозвезд, международные бейсбольные матчи, землетрясения и тому подобное: все, что следует увидеть и о чем следует сообщить далекому будущему. Кроме того, конечно, каждый раз, когда отключают электричество... и дважды в год на медицинские осмотры. Судя по ее записям, общее количество дней бодрствования с 1975 года по сегодняшний день составляет приблизительно триста.

БАЛДУР : ...И, если вы... Простите за вопрос, почему Патрисия гостит у вас дома? Она уже давно у вас гостит?

ПИТЕР ( смущенно ): Патрисия… Патрисия, так сказать, была частью нашего семейного имения. Это долгая и довольно сложная история. Знаете, такие вещи остались в прошлом, прошло полтора века… можно считать чудом, учитывая все восстания, блокады, оккупации, репрессии и разграбления, которые происходили в Берлине, что Патрисия могла передаваться от отца к сыну беспрепятственно, не покидая нашего дома. Она, в некотором смысле, олицетворяет собой преемственность семьи. Она… она символ, вот и все.

БАЛДУР : ...Но как же...

ПИТЕР : ...Как Патрисия оказалась частью нашей семьи? Как ни странно, по этому вопросу ничего официального не найдено, и ничего не сохранилось, кроме устного рассказа, который передавался из поколения в поколение, но который Патрисия отказывается подтверждать или опровергать. По-видимому, в начале эксперимента Патрисия находилась в университете, а точнее, в холодильной камере Института анатомии, и примерно в 2000 году произошел ожесточенный конфликт с преподавательским составом. Говорили, что ей не нравилась эта ситуация, потому что у нее не было личного пространства, и потому что она не хотела находиться рядом с трупами, предназначенными для вскрытия. По-видимому, во время одного из своих «оживлений» она официально заявила, что либо ей найдут место, где у нее будет отдельный холодильник, либо она подаст в суд. И именно тогда мой предок, о котором я упоминал ранее, который в то время был деканом факультета, великодушно предложил стать ее хозяином, чтобы разрешить проблему.

ИЛС : Какая странная женщина! Простите, но разве ей это не надоело? Кто заставляет ее это делать? Наверняка, не очень-то весело находиться в спячке целый год, просыпаясь всего на один-два дня, и не по своему желанию, а когда кто-то другой этого хочет. Я бы умерла от скуки.

ПИТЕР : Ты ошибаешься, Ильзе. На самом деле, никогда не было жизни более насыщенной, чем жизнь Патрисии. Ее жизнь сжата: она Содержит только самое необходимое, в ней нет ничего, что не стоило бы прожить. Что касается времени, проведенного в холодильнике, оно проходит для нас, но не для нее. Вы не видите никаких признаков этого ни в ее памяти, ни на ее салфетках. Она не стареет. Она стареет только в те часы, когда бодрствует. За сто сорок лет, с ее первого дня рождения в холодильнике, который был ее двадцать четвертым, до сегодняшнего дня, она почти не постарела. Для нее с прошлого года по этот прошло всего тридцать часов.

БАЛДУР : Три или четыре раза в день рождения, а потом?

ПИТЕР : А потом, посмотрим… ( мысленно подсчитывает ) еще шесть или семь визитов к стоматологу, поход с Лоттой за обувью, примерка платья…

ИЛС : Совершенно верно. Она также должна следить за модой.

ПИТЕР : ...итого десять. Шесть часов на премьеру «Тристана» в опере, и вот уже шестнадцать. Еще шесть на два медицинских осмотра.

ИЛС : Она была больна? Это понятно. Такие перепады температуры никому не идут на пользу. И говорят, что ко всему можно привыкнуть!

ПИТЕР : Нет, нет, с ее здоровьем все в порядке. Это физиологи из Научно-исследовательского центра: они приезжают дважды в год со всем своим оборудованием, размораживают ее и тщательно обследуют: рентген, психологические тесты, электрокардиограммы, анализы крови… Потом уезжают, и все, что было увидено, уже не увидено. Профессиональный секрет: ни слова от них не ускользает.

БАЛДУР : Значит, вы держите её у себя дома не из научного интереса?

Питер ( смущенно ): Нет… не совсем. Знаете, я занимаюсь совершенно другой работой… Я не имею никакого отношения к академической среде; дело в том, что мы очень привязались к Патрисии. И она привязалась к нам: как дочь. Она ни за что нас не бросит.

БАЛДУР : Но тогда почему ее периоды бодрствования так редки и так непродолжительны?

ПИТЕР : Это просто. Патрисия должна сделать это так, как... Она старается жить как можно дольше, в самом расцвете молодости, поэтому ей приходится быть экономной. Но вы сможете услышать это от неё и многое другое. На самом деле, сейчас 35 градусов, и она открывает глаза. А теперь, дорогая, открой дверь и срежь ей оболочку. Она начинает дышать.

Щелчок и скрип двери; звук ножниц

или резака для бумаги.

БАЛДУР : Что за корпус?

PETER : Герметично закрытый, плотно прилегающий полиэтиленовый корпус. Он снижает потери от испарения.

Метроном, слышимый как фоновый шум

во время всех пауз, начинает тикать все громче, а затем внезапно замолкает.

Трижды отчетливо раздается звуковой сигнал.

Полная тишина на несколько секунд.

МАРГАРЕТА ( из соседней комнаты ): Мама! Тетя Патрисия уже проснулась? Что она мне в этом году принесла?

ЛОТТА : Как думаешь, что она тебе принесла? Тот же самый кусок льда! В любом случае, сегодня у неё день рождения, а не у тебя. А теперь помолчи. Ложись спать, уже поздно.

Снова тишина. Слышен вздох, довольно громкий зевок, чихание. Затем, без всякого перехода, ПАТРИЦИЯ начинает говорить .

Патрисия ( притворным, протяжным, гнусавым голосом ): Добрый вечер. Добрый день. Который час? Сколько здесь людей? Какой сегодня день? Какой год?

ПИТЕР : Сегодня 19 декабря 2115 года. Ты разве не помнишь? У тебя же день рождения! С днем рождения, Патрисия!

ВСЕМ : С днем рождения, Патрисия!

Много голосов одновременно. Слышны фрагменты предложений:

—Какая же она красавица!

—Мисс, простите, я Хотел бы задать вам несколько вопросов…

—Позже, позже! Должно быть, она так устала!

—Ты видишь сны, находясь в холодильнике? Что тебе снится?

—Я хотел бы узнать ваше мнение по поводу…

ИЛС : Интересно, встречалась ли она с Наполеоном или Гитлером?

БАЛДУР : Да ладно, что вы говорите? Они жили на два столетия раньше!

ЛОТТА ( решительно перебивая ): Простите, пожалуйста. Пропустите меня. Кто-то должен подумать о практических вещах. Патрисии может что-то понадобиться, ( чтобы) Патрисия , чашку горячего чая? Или, может быть, вы хотите чего-нибудь более питательного? Небольшой стейк? Хотите немного сменить обстановку, освежиться?

Патрисия : Чай, спасибо. Какая ты милая, Лотте! Нет, мне больше ничего не нужно, пока что. Как ты знаешь, размораживание всегда немного расстраивает мой желудок; насчет стейка, поговорим позже. Но небольшой, знаешь ли… О, Питер! Как дела? Как твоя ишиалгия? Что нового? Саммит закончился? Погода начала холодать? О, я ненавижу зиму. Я так легко простужаюсь… А ты, Лотте? Вижу, ты в отличном здоровье, может быть, даже немного поправилась…

Мария : ...Ах, да, годы проходят для всех...

БАЛДУР : Они выдают себя почти за всех. Извините, Питер, я так много слышал о Патрисии, так долго ждал этой встречи, что теперь хотел бы… ( К (ПАТРИСИЯ ) Мисс, простите за смелость, но я знаю, что ваше время ограничено. Я бы хотела, чтобы вы описали наш мир своими глазами, рассказали мне о своем прошлом, о своем столетии, которому мы так многим обязаны, о своих планах на будущее, о том, как…

Патрисия ( сытая по горло ): Ничего особенного, знаете ли, к этому быстро привыкаешь. Возьмем, к примеру, господина Тёрля, лет пятидесяти ( злобно ): у него редеют волосы, начинает расти живот, иногда болят мышцы? И все же Два месяца назад ему было двадцать лет, он писал стихи и собирался добровольцем отправиться к уланам. Три месяца назад ему было десять, он называл меня тётей Патрисией, плакал, когда меня заморозили, и хотел пойти со мной в холодильник. Правда ведь, дорогая? О, тысяча извинений.

А пять месяцев назад он не только ещё не родился, но и даже не был чем-то далёким; был его отец, полковник, но я говорю о том времени, когда он был всего лишь лейтенантом в Четвёртом наёмном легионе, и с каждым размораживанием у него появлялась ещё одна полоска и чуть меньше волос. Он кокетничал со мной, как это было тогда: восемь раз размораживаний он кокетничал со мной… можно сказать, это у этих Тёрлов в крови, потому что, если говорить об этой черте, они все одинаковы. Они не… как бы это сказать? У них нет очень серьёзного представления о попечительстве… ( голос Патрисии начинает затихать ) думать, что даже Прародитель, Патриарх…

Резкий, почти доносящийся голос

Лотты переходит к слушателям.

ЛОТТЕ : Слышали? Вот такая она, эта девушка. У нее нет... у нее нет самоконтроля. Правда, я поправилась: я же не живу в холодильнике. А она, нет, она не поправилась, она вечная, неподкупная, как асбест, как алмаз, как золото. Но ей нравятся мужчины, и особенно мужья других женщин. Она вечная кокетка, неисправимая кокетка. Спрашиваю вас, дамы и господа: разве это неправильно, что я ее терпеть не могу? ( Вздох )... И хуже всего то, что даже в ее почтенном возрасте она нравится мужчинам. Вы, конечно, знаете, какие бывают мужчины, будь то Тёрль или кто-то еще, а интеллектуалы еще более восприимчивы, чем остальные: пара вздохов, пара взглядов с этой особой интонацией, пара детских воспоминаний — и ловушка захлопнулась. В конечном итоге, проблемы окажутся у неё, понимаете, через месяц-два она окажется в затруднительном положении. С этими стареющими влюбленными типами… Нет, не думайте, что я настолько слепа или глупа: я тоже заметила, что на этот раз она изменила тон в разговоре с моим мужем, стала язвительной и язвительной. Понимаете: на горизонте появился другой мужчина. Но вас не было рядом во время предыдущих встреч. Этого было достаточно, чтобы захотеть содрать с нее кожу заживо! А потом, а потом… Мне так и не удалось найти доказательства, поймать ее с поличным, но вы абсолютно уверены, все вы, что между «опекуном» и девушкой все всегда происходило при свете дня? Другими словами ( настойчиво ), все ли размораживания должным образом зафиксированы в ее личной книге учета? Я не уверена. Совсем не уверена. ( Пауза. Звуки бессвязных разговоров, смешанные с фоновым шумом ) Но на этот раз вы тоже, должно быть, заметили, что появился кто-то новый. Всё просто: на горизонте появился другой мужчина, помоложе. Молодая девушка любит свежее мясо. Послушай её; разве она не знает, чего хочет? ( Голоса ) О, я не думала, что всё зашло так далеко.

На фоне голосов БАЛЬДУРА слышны голоса самого

БАЛЬДУРА. и ПАТРИЦИЯ появляться.

БАЛЬДУР : ...ощущение, которого я никогда прежде не испытывал. Я бы никогда не поверил, что в одном человеке может сочетаться очарование вечности и молодости. В твоем присутствии я чувствую себя так же, как в присутствии пирамид, и все же ты так молода и так прекрасна.

Патрисия : Да, мистер… Бальдур, так вас зовут, не так ли? Да, Бальдур. Но у меня три дара, а не два. Вечность, молодость и одиночество. И последний — это цена, которую я плачу за то, как много рисковал.

БАЛЬДУР : Но какой восхитительный опыт! Летать там, где другие ползают, иметь возможность лично сравнивать обычаи, события, героев десятилетия, века! Какая история! Разве Риан не позавидует? А я, который считаю себя знатоком этого вопроса! ( По внезапному порыву ) Ты должен позволить мне почитать твой дневник.

Патрисия : Откуда ты знаешь... То есть, откуда ты взяла мысль, что я веду дневник?

БАЛДУР : Тогда ты же один сохранишь! Я так и думал!

Патрисия : Да, у меня есть один экземпляр. Он является частью проекта, но никто о нём не знает, даже Тёрль. И никто не может его прочитать: он написан в коде, который тоже является частью проекта.

БАЛДУР : Если никто не может это прочитать, то какой от этого толк?

Патрисия : Для меня. Это мне пригодится позже.

БАЛДУР : После чего?

Патрисия : Потом. Когда я приеду. Тогда я планирую опубликовать это. Думаю, у меня не будет проблем с поиском издателя, поскольку это личный дневник, жанр, который всегда привлекателен. ( Мечтательным голосом ) Вы знали, что я планирую стать журналистом? И публиковать личные дневники всех влиятельных людей моей эпохи: Черчилля, Сталина и так далее. Я могла бы неплохо заработать.

БАЛДУР : Но как эти дневники оказались у вас?

Патрисия : У меня их нет. Я напишу их сама. Естественно, на основе реальных событий.

Пауза.

БАЛДУР : Патрисия! ( Еще одна пауза ) Возьми меня с собой.

Патрисия ( она задумывается, затем очень холодно ): В теории это неплохая идея. Но не стоит думать, что для этого достаточно просто попасть в холодильник: нужно делать инъекции, пройти курс обучения… Это не так просто. И не у всех подходящее тело… Конечно, было бы здорово иметь такую попутчицу, как ты, такую живую, такую страстную, такую богатую душой… но разве ты не помолвлена?

БАЛДУР : Помолвлен? Да.

Патрисия : До каких пор?

БАЛДУР : Ещё полчаса назад всё изменилось, но теперь, когда я тебя встретил, всё изменилось.

Патрисия : Вы льстец, опасный человек. ( Голос Патрисии резко меняется, и она больше не жалуется и не вяло говорит, а четко, энергично и резко .) В любом случае, если все действительно так, как вы говорите, из этого может получиться что-то интересное.

БАЛДУР : Патрисия! Зачем медлить! Давай уйдем: сбежим со мной. Но не в будущем, а прямо сейчас.

Патрисия ( спокойно ): Именно об этом я и думала. Но когда?

БАЛДУР : А теперь, прямо сейчас. Давайте пройдем через комнату и выйдем за дверь.

Патрисия . Чушь. Все бы дышали нам в затылок, а он бы во главе. Посмотрите на него: он уже что-то подозревает.

БАЛДУР : Тогда когда?

Патрисия : Сегодня вечером. Слушайте внимательно. В полночь все уйдут, меня снова заморозят и поместят в нафталин. Это намного быстрее, чем реанимация, немного похоже на работу глубоководных водолазов: поднимаешься медленно, а погружение может быть быстрым. Меня без особых церемоний помещают в холодильник и подключают компрессор, но первые несколько часов я остаюсь довольно гибкой и могу легко вернуться к активной жизни.

БАЛДУР : И что из этого следует?

Патрисия : Всё просто. Ты выходишь с остальными, приводишь домой свою… ну, ту девушку, потом возвращаешься сюда, пробираешься в сад и проникаешь через кухонное окно.

БАЛДУР : Готово! Еще два часа, два часа, и мир наш! Но скажи мне кое-что, Патрисия, не почувствуешь ли ты раскаяние? Не пожалеешь ли ты, что прервала ради меня свое путешествие в будущие столетия?

Патрисия : Слушай, мой мальчик, если у нас это получится, у нас будет куча времени, чтобы поговорить обо всех этих замечательных вещах. Но сначала мы должны добиться успеха. Смотри, они уходят; возвращайся туда, где ты был, уходи вежливо и постарайся не делать ничего глупого. Я бы очень не хотела упустить эту возможность.

Голоса гостей затихают, слышится шорох стульев.

Фрагменты предложений:

—Увидимся в следующем году!

—Спокойной ночи, если это уместно сказать…

—Пошли, Роберт, я и не подозревал, что уже так поздно.

—Балдур, пошли, тебе выпала честь отвезти меня домой.

Тишина. Затем... Голос Лотты , обращенный к зрителям.

ЛОТТА : ...И вот все уходят. Мы с Питером остаемся наедине с Патрисией, что никогда не бывает приятно для нас троих. И я говорю это не из-за той неприязни, о которой я вам чуть раньше рассказывала, возможно, немного импульсивно. Нет, это объективно неприятная, холодная, фальшивая, крайне неловкая ситуация для всех. Мы немного говорим о том и о сём, потом прощаемся, и Питер кладёт Патрисию обратно в холодильник.

Звуки те же, что и при размораживании, но в обратном порядке и

с ускорением. Вздох, зевок. Молниеносное закрытие корпуса.

Включается метроном, затем насос, шипение и так далее. Метроном

продолжает работать, ритм постепенно сливается с

более медленным тиканьем маятниковых часов. Они пробивают час, полвторого,

два. Слышен звук приближающейся машины, она останавливается, дверь

захлопывается. Вдали лает собака. Шаги по гравию.

Открывается окно. Шаги по деревянному полу, скрипящие все ближе и ближе.

Открывается дверца холодильника.

БАЛДУР ( шепотом ): Патрисия, я здесь!

Патрисия ( растерянным и приглушенным голосом ): Cnnoputtp ht ncosssngn!

БАЛДУР : Чтооо?

Патрисия ( немного более отчетливо ): Разрежьте оболочку!

Звук резки.

БАЛДУР : Вот и всё. А теперь что? Что мне делать? Простите, но я не очень практичный человек, знаете ли, со мной такое впервые…

Патрисия : О, самое сложное позади, теперь я сама о себе позабочусь. Просто помоги мне, чтобы я смогла отсюда выбраться.

Шаги. «Осторожно!» «Ш-ш-ш!» «Сюда!»… Окно.

Шаги по гравию. Дверь машины. БАЛДУР

заводит двигатель автомобиля.

БАЛДУР : Мы выбрались, Патрисия. Изо льда, из кошмара. Мне кажется, я сплю: два часа я живу во сне. Боюсь, что проснусь.

Патрисия ( хладнокровно ): Ты отвёз свою девушку домой?

БАЛЬДУР : Кто, Ильзе? Да, я отвёз её домой. Я с ней расстался.

Патрисия : Ты с ней расстался? Окончательно?

БАЛДУР : Это оказалось не так сложно, как я боялся, всего лишь небольшая сцена. Она даже не заплакала.

Пауза. Двигатель работает.

Патрисия : Молодой человек, не судите меня слишком строго. Полагаю, настал момент для объяснения. Вы должны попытаться понять: мне нужно было найти способ выбраться оттуда.

БАЛДУР : ...так вот и всё? Способ выбраться?

Патрисия : Вот и всё. Способ выбраться из холодильника и из дома Тёрлсов. Бальдур, я должен тебе кое в чём признаться.

БАЛДУР : Признание — это еще ничего.

Патрисия : Больше ничего сказать не могу, и это даже не очень приятное признание. Я действительно устала, то замерзла, то разморозилась, то замерзла, и так продолжается уже долгое время — это действительно изматывает. И еще кое-что.

БАЛДУР : Что-нибудь еще?

Патрисия : Да, кое-что ещё. Его ночные визиты. При температуре 33 градуса, едва тепло, и я никак не могла себя защитить. А мне пришлось молчать, я не могла говорить! И, возможно, он подумал…

БАЛЬДУР : Бедняжка моя, как же тебе, должно быть, пришлось страдать!

Патрисия : Настоящая заноза в заднице, ты даже не представляешь. Невыносимая скука.

Звук автомобиля, удаляющегося всё дальше и дальше.

ЛОТТА : ...И вот так заканчивается эта история. Я подозревала, что что-то может случиться, и той ночью услышала странные звуки. Но я молчала: зачем мне было поднимать тревогу?

Мне кажется, так лучше для всех. Бальдур, бедняга, рассказал мне всё. Похоже, Патрисия, вдобавок ко всему, ещё и деньги у него попросила, неизвестно куда, найти друга в Америке, а он, естественно, тоже в холодильнике. Что касается Бальдура, то воссоединился он с Ильзе или нет, никому это особо не интересно, даже самой Ильзе. Мы продали холодильник. А что насчёт Питера, посмотрим.

OceanofPDF.com


Мера красоты

Зонт рядом с нашим был пуст. Я подошла к выжженной солнцем хижине, на которой было написано «УПРАВЛЕНИЕ» , чтобы узнать, могу ли я арендовать зонт на весь месяц. Сотрудник пляжа сверился со списком бронирований, а затем сказал мне: «Нет, к сожалению. С июня его арендовал мужчина из Милана». У меня хорошее зрение, и я заметила имя Симпсон рядом с номером 75.

В Милане, наверное, не так уж много Симпсонов: я надеялся, что это не он, мистер Симпсон, агент NATCA. Не то чтобы он мне не нравился, совсем нет. Но для меня и моей жены очень важна наша личная жизнь, а отпуск есть отпуск, и любой отголосок делового мира его портит. Более того, его особая нетерпимость, его пуританская жесткость, которая слишком явно проявилась во время инцидента с дубликатором, несколько подпортили наши отношения, поэтому иметь его в качестве соседа на пляже было не очень-то желательно. Но мир тесен: три дня спустя под пляжным зонтиком № 75 появился сам мистер Симпсон. С собой у него была очень вместительная пляжная сумка, и я никогда не видел его таким смущенным.

Я знаю Симпсона много лет и знаю, что, как и все первоклассные продавцы и посредники, он может быть проницательным и изобретательным; а еще он общительный, разговорчивый, добродушный и любит хорошую еду. Однако Симпсон, которого судьба поставила рядом со мной, был замкнутым и нервным: казалось, он сидит на ложе из гвоздей, как у факира, а не на... Пляжное кресло с видом на Адриатическое море. Во время нашей очень короткой беседы он противоречил сам себе. Он сказал, что любит пляжный отдых, что приезжает в Римини уже много лет; сразу после этого он заявил, что не умеет плавать, что жариться на солнце для него — большая неприятность и пустая трата времени.

На следующий день он исчез. Я подошел к работнику: Симпсон отказался от своего пляжного зонта. Его поведение начало меня интересовать. Я обошел различные купальни, раздавая чаевые и сигареты, и менее чем за два часа узнал (и меня это не удивило), что он искал и нашел пляжный зонт в купальне Сирио, в дальнем конце пляжа.

Я убедился, что пуританский мистер Симпсон, женатый и имевший дочь брачного возраста, находится в Римини с молодой женщиной: это подозрение настолько меня заинтриговало, что я решил следить за его передвижениями с террасы, выходящей на пляж. Мне всегда нравилось это занятие — наблюдать, оставаясь незамеченным, особенно с возвышенности. Мой герой — Подглядывающий Том, который предпочел умереть, чем перестать подглядывать за леди Годивой сквозь щели венецианских жалюзи. Подглядывание за другими людьми, независимо от того, что они делают или собираются сделать, и от любого окончательного разоблачения, дарит мне глубокое чувство власти и удовлетворения, возможно, атавистическое воспоминание о длительных периодах ожидания, которые переживали наши предки-охотники, воспроизводя жизненно важные эмоции погони и засады.

В случае с Симпсоном, однако, какое-то открытие казалось вероятным. Гипотеза о молодой женщине вскоре отпала, поскольку девушек поблизости не было; тем не менее, поведение моего собеседника было странным. Он лежал, растянувшись на стуле, читая (или делая вид, что читает) газету, но все его действия указывали на то, что он посвятил себя исследовательской деятельности, не слишком отличающейся от моей. Через равные промежутки времени он выходил из своего состояния инертности, рылся в сумке и доставал устройство, похожее на домашний киноаппарат или небольшую видеокамеру, как те, что используются в телевидении: он направлял ее под углом к небу, нажимал кнопку, а затем что-то писал в блокноте. Он что-то или кого-то фотографировал? Я наблюдал внимательнее. Да, это, по крайней мере, было возможно; существуют камеры, оснащенные призматическими линзами для съемки под углом, в Такой способ позволяет не вызывать подозрений у человека, которого пытаешься запечатлеть на пленке, и в этом нет ничего нового, особенно на пляже.

К вечеру мои сомнения развеялись: Симпсон фотографировал купающихся, проходивших перед ним. Иногда он спускался к кромке воды и, если находил интересный объект, целился в небо и делал снимок. Казалось, он не отдавал предпочтение более красивым купальщицам или купающимся любого типа; он фотографировал наугад подростков, пожилых дам, седовласых, худых джентльменов, коренастых юношей, как мужчин, так и женщин, из Романьи. После каждого снимка он методично снимал солнцезащитные очки и что-то записывал в свой блокнот. Я не понимал одной детали: у него было два одинаковых фотоаппарата, один для мужчин, другой для женщин. Теперь я был уверен. Это был не безобидный случай старческого маразма (кстати, я бы многое отдал, чтобы к шестидесяти годам быть таким же впавшим в маразм, как Симпсон), а нечто серьезное, по крайней мере, такое же серьезное, как смущение Симпсона, когда он впервые меня увидел, и его спешка сменить пляжный зонтик.

С этого момента мое праздное вуайеризм сменилось сосредоточенным вниманием, во многом похожим на его собственное. Маневры Симпсона стали вызовом моему интеллекту, подобно сложной шахматной задаче или, что еще лучше, одной из загадок природы. Я был полон решимости разгадать ее.

Я купил неплохой бинокль, но он мало чем помог; на самом деле, он только еще больше меня запутал. Симпсон делал записи на английском, используя множество сокращений, его почерк был ужасен; тем не менее, мне удалось определить, что каждая страница блокнота была разделена на три колонки, и каждая из них имела заголовок: «Vis. Eval.», «Meter» и «Obs». Очевидно, это была экспериментальная работа для NATCA, но какая именно?

Вечером я вернулся в отель в ужасном настроении. Я рассказал жене о своих планах: у женщин часто бывает удивительная интуиция в таких вещах. Но жена, по другим и необъяснимым причинам, тоже была в плохом настроении. Она сказала, что, по её мнению, Симпсон — грязный старик, и что всё это её совершенно не интересует. Я забыл упомянуть, что между моей женой и Симпсоном была вражда, которая началась годом ранее, когда Симпсон продавал свою копию. Торы, и моя жена боялась, что я куплю один и сделаю себе такой же, и готовилась к тому, что будет ревновать саму себя. Но потом она все обдумала и дала мне поразительный совет: шантажируй его. Угрожай донести на него в пляжную полицию.

Симпсон быстро сдался. Я начал с того, что сказал ему, что был крайне недоволен его побегом и отсутствием доверия ко мне, и что наша долгая дружба должна была бы убедить его в моей способности к осмотрительности, но я сразу понял, что моя преамбула бесполезна. Симпсон остался тем же старым Симпсоном: он отчаянно хотел рассказать мне всё до мельчайших деталей; очевидно, он был обязан хранить тайну в своих руках и ждал форс-мажорных обстоятельств, которые заставили бы его нарушить молчание. Для него достаточно серьёзные форс-мажорные обстоятельства были первым, пусть и расплывчатым и неуклюжим, сигналом к тому, что я сообщу о нём в полицию.

Он ограничился кратким заявлением о моей осмотрительности, после чего его глаза загорелись, и он сказал мне, что два прибора, которые у него были с собой, — это не фотоаппараты, а калориметры. Два калориметра? Нет, два калориметра, два измерителя красоты. Один для мужчин, другой для женщин.

«Это из нашей новой линейки: небольшая экспериментальная серия. Первые модели были доверены нашим старейшим и самым надежным сотрудникам», — сказал он мне без притворной скромности. «Они поручили нам протестировать их в различных условиях окружающей среды и с разными испытуемыми. Нам не предоставили конкретных технических деталей их работы (вы же знаете, их беспокоят обычные патентные вопросы), вместо этого твердо настаивая на том, что они называют философией устройства » .

«Измеритель красоты! Мне это кажется довольно смелым. Что такое красота? Вы знаете? Вам там, в штаб-квартире, в Форте… как это называется?»

«Форт Киддивани. Да, они задали этот вопрос, но вы же знаете американцев — я бы сказал, «нас, американцев», верно? Но прошло столько лет! — американцы гораздо проще нас. Возможно, они бы…» До вчерашнего дня у меня были сомнения, но сегодня всё ясно: красота — это то, что измеряет калометр. Простите, но какого электрика волнует знание внутренней сущности разности потенциалов? Вольтметр измеряет именно разность потенциалов; всё остальное — бесполезное усложнение.

«Именно. Вольтметр используется электриками, это необходимый им инструмент для работы. Кому нужен калометр? За эти годы NATCA заслужила хорошую репутацию благодаря своим офисным приборам — надежной и практичной продукции, которая умеет вычислять, копировать, составлять, переводить. Я не понимаю, почему сейчас она посвящает себя созданию таких… легкомысленных машин. Легкомысленных или философских: золотой середины нет. Я бы никогда не купил калометр, для чего, черт возьми, он может быть нужен?»

Мистер Симпсон засиял. Он приложил указательный палец левой руки к носу, резко толкнув его вправо, а затем сказал: «Знаете, сколько предварительных заказов у нас уже есть? Не менее сорока тысяч только в Штатах, и рекламная кампания еще даже не началась. Я смогу сообщить вам более подробную информацию через несколько дней, когда будут улажены некоторые юридические вопросы, касающиеся возможного использования устройства. Но вы же не могли подумать, что NATCA способна изобрести и запустить модель без тщательного исследования рынка! Более того, эта идея соблазнила даже наших — как бы это сказать? — коллег за железным занавесом. Вы не знали? Это сплетни высокого уровня, которые попали в газеты (но лишь в общем смысле упоминали «новое устройство стратегического значения») и распространились по всем нашим филиалам, вызвав даже некоторые опасения. Советы, как обычно, это отрицают; но у нас есть веские доказательства того, что три года назад один из наших промышленных дизайнеров передал основную идею калометра, а также один из его первоначальных проектов, Министерство образования в Москве. Уже ни для кого не секрет, что NATCA — это рассадник криптокоммунистов, интеллигенции и бунтарей.

«К счастью для нас, всё это дело оказалось в руках бюрократов и марксистских теоретиков эстетики. Благодаря первым было потеряно несколько лет; благодаря вторым, устройство, которое они там будут производить, никоим образом не сможет конкурировать с нашим. По-видимому, оно предназначено для других целей, которые больше связаны с калогонометром, измеряющим красоту с точки зрения социальной функции, и не имеет никакого отношения к…» Нас это вообще не интересует. Наша точка зрения совершенно иная, более конкретная. Красота, я собирался сказать, — это чистое число, отношение, или, скорее, совокупность отношений. Однако я не хочу присваивать себе чужие заслуги; всё, что я вам говорю, можно найти в рекламном буклете Calometer — и выражено гораздо красноречивее — который уже доступен в Америке и находится в процессе перевода. Знаете, я всего лишь небольшой инженер, и почти атрофирован от двадцати лет коммерческой деятельности, какой бы успешной она ни была. Красота, согласно нашей философии, относительна по отношению к модели и меняется по желанию, в соответствии с последними модными веяниями или, возможно, с мнением любого наблюдателя, а привилегированных наблюдателей не существует. Ни художника, ни лидера культа, ни даже просто одного клиента. Поэтому каждый Calometer должен быть сначала откалиброван пользователем, и калибровка — это деликатная и фундаментальная задача. Например, представленный вами прибор был откалиброван по методике Fantesca Себастьяно дель Пьомбо.

«Итак, если я правильно понял, мы имеем дело с дифференциальным устройством?»

«Да. Естественно, мы не можем предполагать, что у каждого пользователя будут изысканные и разнообразные вкусы: не у каждого мужчины есть определенный женский идеал. Поэтому на этом начальном этапе тестирования и коммерческого внедрения NATCA фокусируется на трех моделях: пустой * модели, которая поставляется уже откалиброванной бесплатно по образцу, выбранному клиентом, и двух моделях стандартной калибровки, для измерения женской и мужской красоты соответственно. В качестве эксперимента в течение всего текущего года модель для женских измерений, называемая Paris, будет откалибрована по чертам Элизабет Тейлор, а модель для мужских измерений (которая пока не получила много заказов) — по двум чертам Рафа Валлоне. Кстати, сегодня утром я получил конфиденциальное письмо из Форт-Киддивани, Оклахома. Там мне сообщили, что пока они не нашли подходящего названия для мужской модели и…» «Мы, старшие сотрудники, объявили конкурс. Естественно, призом будет калометр, любой из трех. Вы, будучи культурным человеком, не хотели бы поучаствовать? Я с удовольствием зарегистрирую вас в конкурсе от своего имени…»

Я не утверждаю, что считаю имя Семирамис очень оригинальным или очень уместным; очевидно, воображение и культура других участников были еще более вялыми, чем мои. Я выиграл конкурс, вернее, позволил Симпсону победить; он затем подарил мне заготовку калометра , что радовало меня целый месяц.

Я проверил устройство в том же состоянии, в котором оно было мне прислано, но безрезультатно. Оно показывало 100 независимо от того, какой объект перед ним помещался. Я отправил его обратно в филиал, откуда оно пришло, и там его откалибровали для качественной цветопередачи портрета Лунии Чеховской . 3 Его вернули мне с похвальной скоростью, и я проверил его в различных условиях.

Выносить окончательное суждение было бы преждевременно и самонадеянно; тем не менее, мне кажется, я могу подтвердить, что калометр — это примечательное и остроумное устройство. Если его цель — воспроизвести человеческое суждение, то она полностью достигнута; однако он воспроизводит суждение наблюдателя, чьи вкусы крайне ограничены или узки, или, скорее, суждения маньяка. Мой прибор, например, ставил низкие оценки всем круглым женским лицам и одобрял вытянутые лица, до такой степени, что присвоил число K32 нашей молочнице, считавшейся местной красавицей, хотя и немного полноватой, и даже оценил Мону Лизу в K28, когда я показал ей репродукцию. Вместо этого он проявляет необычайную склонность к длинным, тонким шеям.

Самое удивительное качество (на самом деле, при внимательном рассмотрении, единственное, что отличает его от банальной системы фотометров) — это его безразличие к положению и расстоянию до объекта. Я умолял жену... Она показала неплохой результат K75, а в состоянии покоя и при благоприятном освещении – K79, при условии, что она проходила измерения в разных положениях: фронтальном, в левом профиле, в правом профиле, лежа, в шляпе и без нее, с закрытыми и открытыми глазами. При этом полученные мной показания всегда находились в пределах пяти единиц К.

Показания заметно менялись только тогда, когда лицо женщины было повернуто под углом более девяноста градусов. Если же испытуемая полностью повернулась, так что задняя часть шеи оказалась обращена к прибору, показания были очень низкими.

Здесь я должен отметить, что у моей жены очень овальное и вытянутое лицо, тонкая шея и слегка вздернутый нос; на мой взгляд, она заслуживала более высокой оценки, но у моей жены черные волосы, а прибор был откалиброван под медово-светлый оттенок.

Если направить прибор Paris на мужские лица, обычно получается отклик менее 20 кОм, и менее 10 кОм, если у объекта есть усы или борода. Примечательно, что калометр редко выдает показания, строго равные нулю; подобно детям, он распознает человеческое лицо даже в самых грубых или схематичных имитациях. Я развлекался, медленно перемещая линзу по неровной, неоднородной поверхности (точнее, по обоям): каждый скачок на шкале соответствовал зоне, в которой можно было распознать смутно антропоморфные черты. Нулевое показание я получал только на объектах, которые были явно асимметричными или бесформенными, и, естественно, на однородном фоне.

Моя жена терпеть не может калометр, но, как обычно, не хочет или не может объяснить мне причину. Каждый раз, когда она видит, как я держу этот прибор, или слышит, как я о нем упоминаю, она замирает, и ее настроение портится. Это несправедливо с ее стороны, поскольку, как я уже сказал, ей поставили не плохую оценку: K79 — отличная оценка. Сначала я думал, что она распространила свое общее недоверие к приборам, которые Симпсон продавал мне или давал на тестирование, и к самому Симпсону, и на калометр; тем не менее, ее молчание и дискомфорт так сильно давили на меня, что позавчера вечером я намеренно спровоцировал ее негодование, играясь с калометром дома целый час. И теперь я должен признать, что ее мнение, даже если оно выражено в напряженной манере, вполне обосновано и разумно.

По сути, мою жену возмутила крайняя покорность этого прибора. По ее словам, это прибор для оценки конформизма, а не красоты, и, следовательно, изысканно конформистский инструмент. Я попытался защитить калометр (который, по мнению моей жены, точнее было бы назвать «гомеометром»), указав ей на то, что любой, кто судит, — конформист, поскольку, сознательно или нет, он использует некую модель в качестве точки отсчета. Я напомнил ей о бурном дебюте импрессионистов; о ненависти общественного мнения к отдельным новаторам (во всех областях), которая затем превращается в покорную любовь, когда новаторы перестают быть новаторами. Наконец, я попытался показать ей, что установление моды или стиля, коллективное «привыкание» к новой форме самовыражения, в точности совпадает с калибровкой калометра. Я подчеркнул то, что, на мой взгляд, является самым тревожным явлением современной цивилизации: сегодня среднестатистического человека можно невероятным образом убедить в том, что шведская мебель и пластиковые цветы, и только они, красивы; что красивы лишь высокие голубоглазые блондинки, и только они; что хороша только определенная зубная паста; что определенная хирургия — единственная, кто способен на это; что определенная политическая партия — единственное хранилище истины. Я настаивал на том, что очернять машину просто потому, что она воспроизводит человеческий мыслительный процесс, — это, по сути, не очень-то спортивно. Но моя жена — яркий пример кроцевского воспитания: она ответила: «Если вы так говорите», и, похоже, совсем не поверила моим доводам.

С другой стороны, я тоже недавно несколько утратил энтузиазм по поводу этого устройства, но по другим причинам. Я случайно встретил Симпсона на ужине в Ротари-клубе: он был в очень хорошем настроении и рассказал мне о своих двух «грандиозных победах».

«Теперь я могу расслабиться в плане своей рекламной кампании», — сказал он мне. «Вы не поверите, но из всего нашего ассортимента машин нет ни одной, которую было бы легче продать. Завтра я отправлю свой ежемесячный отчет в Форт-Киддивани; посмотрим, не получу ли я повышение! Я всегда говорил, что у продавца есть два главных достоинства: понимание человеческой психологии». «И у него богатое воображение». Он принял доверительный тон и понизил голос: «Услуги эскорта! До этого еще никто не додумался, даже в Америке. Это поистине спонтанная перепись: я и не подозревал, что их так много. Все хозяйки борделей сразу поняли коммерческую важность современного каталога с объективным калометрическим рейтингом: Магда, двадцать два года, K87; Вильма, двадцать шесть лет, K77… вы поняли?»

«Затем мне пришла в голову еще одна мысль: ...ну, это была не совсем моя идея, поскольку она возникла из-за обстоятельств. Я продал часы Paris вашему другу Джильберто: знаете, что он сделал? Как только он их получил, он вмешался в них и изменил калибровку под себя».

"И так?"

«Разве вы не понимаете? Это идея, которую можно, так сказать, спонтанно посеять в умах большинства наших клиентов. Я уже подготовил черновик рекламного буклета, который хотел бы распространить к праздникам. На самом деле, если вы будете так любезны взглянуть на него — знаете, я не совсем уверен в своем итальянском. Когда этот тренд наберет обороты, кто откажется подарить своей жене (или мужу) калометр, откалиброванный по его или ее фотографии? Увидите, мало кто сможет устоять перед лестью K100: вспомните ведьму из « Белоснежки» . Всем нравится слышать похвалу в свой адрес и слышать, что они правы, даже если это всего лишь от зеркала или печатной платы».

Мне не была знакома эта циничная сторона характера Симпсона. Мы попрощались сдержанно, и боюсь, что наша дружба серьезно подорвана.


1. Художник-маньерист начала XVI века, представитель венецианской школы, известный своим использованием ярких цветов в сочетании с монументальными формами.

2. Итальянский актёр 1950-х годов, известный своей мужественной привлекательной внешностью и часто сравниваемый с Бертом Ланкастером. Он начал сниматься в англоязычных фильмах в 1960 году, снявшись в фильме « Эль Сид» .

3. Картина написана в 1919 году Амедео Модильяни, известным своими портретами женщин с длинными шеями.

4. Бенедетто Кроче был выдающейся фигурой в эстетике, литературной критике и философии в первой половине двадцатого века.

OceanofPDF.com


Quaestio de Centauris

et quae sit iis potandi, Comedendi et nubendi Ratio. Et fuit debatuta per X hebdomadas inter vesanum actorem et ejusdem sodales perpetuos GL et LN

Мой отец Он держал его в стойле, потому что не знал, где еще его содержать. Ему его подарил друг, морской капитан, который сказал, что купил его в Салониках; однако я узнал от него напрямую, что он родился в Колофоне.

Мне строго-настрого запрещали приближаться к нему, потому что, как они говорили, он легко раздражался и пинал ногами. Но из личного опыта могу подтвердить, что это было старое суеверие; поэтому с подросткового возраста я не обращал особого внимания на запрет и, на самом деле, особенно зимой, проводил с ним много незабываемых часов, а летом – чудесные моменты, когда Трачи (так его звали) своими руками сажал меня себе на спину и с бешеной скоростью мчался в лес на холмах.

Он довольно легко выучил наш язык, но сохранил легкий левантийский акцент. Несмотря на свои двести шестьдесят лет, он выглядел молодо, как в человеческом облике, так и в лошадином. То, о чем я расскажу здесь, — это плоды наших долгих бесед.

• • •

кентавры Происхождение легендарно; но легенды, которые они передают друг другу, сильно отличаются от тех, которые мы считаем классическими.

Примечательно, что их предания также начинаются с высокоинтеллектуального человека, изобретателя и спасителя, подобного Ною, которого они называют Кутнофесет. Но на ковчеге Кутнофесета не было кентавров. И, кстати, не было «семи пар каждого вида чистых животных и по одной паре каждого вида нечистых животных». Предание о кентаврах более рационально, чем библейское, и рассказывает, что были спасены только архетипические животные, ключевые виды: человек, но не обезьяна; лошадь, но не осёл или дикий осёл; петух и ворона, но не гриф, удод или кречет.

Как же тогда появились эти виды? Легенда гласит, что это произошло сразу после потопа. Когда воды отступили, землю покрыл толстый слой теплой грязи. Эта грязь, в разложении которой сохранились все ферменты погибших во время потопа существ, была необычайно плодородна: как только на нее коснулись солнца, она тут же покрылась побегами, из которых выросли травы и растения всех видов; и более того, в ее мягкой и влажной лощине произошли браки всех видов, спасенных в ковчеге. Это было время, никогда больше не повторившееся, время дикого, экстатического плодородия, когда вся вселенная ощутила любовь, настолько сильную, что едва не вернулась к хаосу.

Это были дни, когда сама земля предавалась блуду с небом, когда всё прорастало и всё приносило плоды. Не только каждый брак, но и каждый союз, каждый контакт, каждая встреча, даже мимолетная, даже между разными видами, даже между зверями и камнями, даже между растениями и камнями, была плодородна и приносила потомство не за несколько месяцев, а за несколько дней. Море теплой грязи, скрывавшее холодное и чопорное лицо земли, было единым огромным брачным ложем, кипящим желанием во всех своих уголках и кишащим ликующими зародышами.

Это второе творение было истинным Сотворением; потому что, согласно тому, что передаётся среди кентавров, нет иного способа объяснить определённые аналогии, определённые совпадения, наблюдаемые всеми. Почему же Дельфин похож на рыбу, и всё же рожает и вскармливает своих детёнышей? Потому что он — дитя тунца и коровы. Откуда берутся нежные цвета бабочек и их способность летать? Они — дети цветка и мухи. А черепахи — дети лягушки и камня. А летучие мыши — дети совы и мыши. А раковины — дети улитки и отполированного камешка. А бегемоты — дети лошади и реки. А стервятники — дети червя и совы. А как ещё объяснить огромную массу больших китов, левиафанов? Их деревянные кости, их чёрная, маслянистая кожа и их огненное дыхание — живое свидетельство почтенного союза, в котором эта же первобытная грязь жадно вцепилась в женский киль ковчега, сделанный из древесины суслика и покрытый изнутри и снаружи блестящей смолой, когда конец всей плоти был предопределён.

Таково было происхождение всех форм, как ныне живущих, так и вымерших: драконов и хамелеонов, химер и гарпий, крокодилов и минотавров, слонов и гигантов, чьи окаменевшие кости до сих пор, к нашему изумлению, находят в самом сердце гор. Так было и с самими кентаврами, поскольку в этом празднике происхождения, в этом панспермии, приняли участие и немногие выжившие представители человеческого рода.

Примечательно, что Кэм, расточительный сын, тоже принимал участие: первое поколение кентавров произошло от его безудержной страсти к фессалийскому коню. С самого начала их потомство было благородным и сильным, сохранившим лучшие черты как человеческой природы, так и лошадиных качеств. Они были одновременно мудрыми и храбрыми, щедрыми и проницательными, искусными в охоте и пении, в ведении войны и наблюдении за небесами. Казалось, как это часто бывает с самыми удачными союзами, добродетели родителей преумножались в их потомстве, поскольку, по крайней мере вначале, они были сильнее и быстрее своих фессалийских матерей, и гораздо мудрее и хитрее, чем черный Кэм и другие их человеческие отцы. Это также объясняет, по мнению некоторых, их долголетие; хотя другие, напротив, связывают это с их пищевыми привычками, к которым я вернусь чуть позже. Или же это может быть просто проекцией их огромной жизненной силы во времени, и в это я тоже твердо верю (и история, которую я собираюсь рассказать, это подтверждает): что с точки зрения наследственности сила лошади как травоядного животного не имеет такого значения, как красная слепота кровавого и запретного спазма, момент человеческой дикой полноты, в котором они были зачаты.

Что бы мы ни думали об этом, любой, кто внимательно изучил классические предания о кентаврах, не может не заметить, что кентаврессы нигде не упоминаются. Как я узнал от Трачи, их на самом деле не существует.

Более того, союз между мужчиной и женщиной, который сегодня бывает плодотворным лишь в редких случаях, производит и производил только самцов кентавров, чему должна быть фундаментальная причина, хотя в настоящее время она нам не ясна. Что касается обратных союзов, между жеребцами и женщинами, то они встречаются крайне редко в любое время и, кроме того, возникают по настоянию распутных женщин, которые по природе своей не особенно склонны к деторождению.

В исключительных случаях, когда оплодотворение происходит успешно в этих крайне редких союзах, появляется женское потомство, состоящее из двух частей: однако две её природы объединены в обратном порядке. У этих существ голова, шея и передние ноги лошадиные, но спина и живот — женские, а задние ноги — человеческие.

За свою долгую жизнь Трачи встречал их очень редко, и он уверял меня, что не испытывал никакого влечения к этим жалким чудовищам. Они не «горды и проворны», а недостаточно энергичны; они бесплодны, ленивы и непостоянны; они не сближаются с человеком и не учатся подчиняться его приказам, а живут жалко в самых густых лесах, не стадами, а в сельской тишине. Они питаются травой и ягодами, и когда их внезапно настигает человек, у них есть странная привычка всегда поворачиваться к нему головой вперед, как будто им неловко от своей человеческой половины.

Трахи родился в Колофоне в результате тайного союза человека и одной из многочисленных фессалийских лошадей, которые до сих пор обитают на острове в дикой природе. Боюсь, что среди читателей этих заметок некоторые могут отказаться верить этим утверждениям, поскольку официальная наука, до сих пор пронизанная аристотелизмом, отрицает возможность плодотворного союза между разными видами. Но официальной науке часто не хватает смирения: такие союзы, как правило, бесплодны; но как часто искались доказательства? Не более нескольких десятков раз. И искались ли они среди всех бесчисленных возможных пар? Конечно, нет. Поскольку у меня нет оснований сомневаться в том, что Трахи рассказал мне о себе, я Следовательно, необходимо побудить скептиков задуматься над тем, что на небе и на земле существует гораздо больше вещей, чем может показаться в нашей философии.

Он жил преимущественно в одиночестве, предоставленный самому себе, что было общей судьбой всех, кто был ему близок. Он спал под открытым небом, стоя на всех четырех копытах, положив голову на руки, которые он прислонял к низкой ветке или камню. Он пасся на полях и полянах острова или собирал фрукты с веток; в самые жаркие дни он спускался на один из безлюдных пляжей и там купался, плавая, как лошадь, с поднятой грудью и головой, а затем долго скакал галопом, яростно взбалтывая мокрый песок.

Но большую часть времени, в любое время года, он посвящал еде: фактически, во время вылазок, которые Трачи часто совершал в юности среди бесплодных скал и ущелий своего родного острова, он всегда, следуя инстинкту благоразумия, брал с собой под мышку два больших пучка травы или зелени, собранных во время отдыха.

Даже если кентавры, в силу своего преимущественно лошадиного телосложения, вынуждены придерживаться строго вегетарианской диеты, следует помнить, что их туловище и голова похожи на человеческие: такое строение вынуждает их вводить через небольшой человеческий рот значительное количество травы, соломы или зерна, необходимых для поддержания жизнедеятельности их больших тел. Эта пища, имеющая, что примечательно, ограниченную питательную ценность, также требует длительного пережевывания, поскольку человеческие зубы плохо приспособлены к измельчению корма.

В заключение следует отметить, что питание кентавров — трудоемкий процесс; по физической необходимости они должны тратить три четверти своего времени на пережевывание пищи. Этот факт подтверждается авторитетными свидетельствами, прежде всего, Укалегона Самосского ( Dig. Phil ., XXIV, II–8 и XLIII passim ), который объясняет мудрость кентавров их режимом питания, состоящим из одного непрерывного приема пищи от рассвета до заката; это удерживало их от других тщеславных или пагубных занятий, таких как жадность к богатству или сплетни, и способствовало их обычной самодисциплине. Это было известно и Беде, который упоминает об этом в своей « Истории церковных народов Англии » .

Довольно странно, что классическая мифологическая традиция пренебрегла этим. Эта характеристика характерна для кентавров. Однако истинность этого факта основана на достоверных доказательствах, и, более того, как мы показали, её можно вывести простым рассмотрением естественной философии.

Возвращаясь к Трахи: его образование, по нашим меркам, было на удивление фрагментарным. Он выучил греческий язык у пастухов острова, с которыми время от времени искал общения, несмотря на свою немногословность и застенчивость. Из собственных наблюдений он также узнал много тонких и сокровенных вещей о травах, растениях, лесных животных, воде, облаках, звездах и планетах; и я сам заметил, что даже после пленения и под чужим небом он мог чувствовать приближение шторма или надвигающуюся метель за много часов до того, как она действительно начиналась. Хотя я не мог описать, как именно, да и он сам не мог этого сделать, он также чувствовал, как растет зерно на полях, чувствовал пульсацию воды в подземных ручьях и ощущал эрозию вышедших из берегов рек. Когда корова Де Симоне родила в двухстах метрах от нас, он почувствовал рефлекс в собственном животе; то же самое произошло, когда родила дочь арендатора. На самом деле, одним весенним вечером он указал мне, что, должно быть, происходит рождение, а точнее, в одном из уголков сеновала; мы пошли туда и обнаружили, что летучая мышь только что родила шестерых слепых маленьких чудовищ и кормила их крошечными порциями своего молока.

Все кентавры созданы такими, сказал он мне, чувствуя каждое прорастание, будь то животное, человек или растение, как волну радости, пробегающую по их венам. Они также воспринимают на прекордиальном уровне, в форме тревоги и трепетного напряжения, каждое желание и каждую сексуальную встречу, происходящую в их окружении; поэтому, хотя обычно они целомудренны, в период любви они впадают в состояние сильного волнения.

Мы долго жили вместе: в каком-то смысле можно сказать, что мы росли вместе. Несмотря на преклонный возраст, он во всем, что говорил и делал, оставался молодым существом, и усваивал все так легко, что отправлять его в школу казалось бессмысленным (не говоря уже о неловкости). Я сам его обучал, почти не осознавая этого и не желая, передавая ему знания, которые день за днем получал от своих учителей.

Мы старались как можно больше его скрывать, отчасти из-за его собственного явного желания, отчасти из-за своеобразной исключительной и ревнивой привязанности, которую мы все к нему испытывали, а отчасти из-за сочетания рациональности и интуиции, которые подсказывали нам оградить его от всякого ненужного контакта с нашим человеческим миром.

Естественно, его присутствие среди нас просочилось и к соседям. Сначала они задавали много вопросов, некоторые из которых были не очень деликатными, но затем, как это часто бывает, их любопытство угасло из-за недостатка информации. Несколько наших близких друзей были допущены к нему, первыми из которых стали Де Симоне, и они быстро тоже стали его друзьями. Лишь однажды, когда укус слепня вызвал болезненный абсцесс на крупе, нам потребовалась помощь ветеринара; но он был понимающим и осмотрительным человеком, который самым скрупулезным образом пообещал хранить эту профессиональную тайну и, насколько мне известно, сдержал свое обещание.

С кузнецом все было иначе. К сожалению, в наши дни кузнецы встречаются крайне редко: мы нашли одного в двух часах ходьбы от дома, и это был деревенщина, глупый и грубый. Мой отец тщетно пытался уговорить его соблюдать определенную сдержанность, которая включала оплату в десять раз больше, чем положено за его услуги. Это не помогло; каждое воскресенье в таверне он собирал вокруг себя толпу и рассказывал всей деревне о своем странном клиенте. К счастью, он любил вино и имел обыкновение рассказывать небылицы, когда был пьян, поэтому его не воспринимали всерьез.

Мне больно писать эту историю. Это история из моей юности, и я чувствую, будто, записывая её, я изгоняю её из себя, и что позже я буду чувствовать себя лишённым чего-то сильного и чистого.

Однажды летом Тереза де Симоне, моя подруга детства и соратница, вернулась в дом своих родителей. Она уехала в город учиться; я не видела её много лет, и заметила, что она изменилась, и эта перемена меня обеспокоила. Возможно, я влюбилась, но почти не осознавала этого: я имею в виду, что не признавалась себе в этом, даже гипотетически. Она была довольно милой, застенчивой, спокойной и безмятежной.

Как я уже упоминал, семья Де Симоне была одной из немногих. Соседи, которых мы довольно часто видели. Они знали Трачи и любили его.

После возвращения Терезы мы провели долгий вечер втроем. Это был один из тех редких вечеров, которые никогда не забудутся: луна, сверчки, сильный запах сена, неподвижный и теплый воздух. Мы услышали пение вдалеке, и вдруг Трахи начал петь, не глядя на нас, словно во сне. Это была длинная песня, с резким и сильным ритмом, со словами, которых я не знала. Греческая песня, сказал Трахи; но когда мы попросили его перевести ее, он отвернул голову и замолчал.

Мы долго молчали, потом Тереза ушла домой. На следующее утро Трачи отвел меня в сторону и сказал следующее:

«О, мой дорогой друг, мой час настал: я влюбился. Эта женщина вселилась в меня и овладела мной. Я желаю видеть её и слышать её, возможно, даже прикасаться к ней, и ничего больше; поэтому я желаю чего-то невозможного. Я сведен к одной точке: от меня ничего не осталось, кроме этого желания. Я меняюсь, я изменился, я стал другим».

Он рассказал мне и кое-что ещё, о чём я не решаюсь писать, потому что чувствую, что мои слова вряд ли смогут передать всё в полной мере. Он сказал, что с прошлой ночи чувствует себя «полем битвы»; что он понял, как никогда прежде, подвиги своих жестоких предков, Несса, Фолуса; что вся его человеческая половина полна мечтаний, благородных, придворных и тщеславных фантазий, и он хочет совершать безрассудные подвиги, вершить правосудие силой собственного оружия, сравнять с землёй густейшие леса своей яростью, бежать на край земли, открывать и завоевывать новые земли и создавать там творения плодородной цивилизации. Всё это, в какой-то непонятной даже ему самому форме, он хотел совершить на глазах у Терезы де Симоне: сделать это для неё, посвятить ей. В конце концов, в самом процессе мечтаний он осознал тщетность своих снов, и именно в этом заключалось содержание песни, которую он пел накануне вечером, песни, которую он выучил давным-давно в юности в Колофоне, и которую он никогда не понимал и никогда не пел до сих пор.

Много недель ничего больше не происходило; мы видели семью Де Симоне. Время от времени это случалось, но поведение Трачи нисколько не выдавало бури, бушевавшей внутри него. Именно я, и никто другой, спровоцировал этот срыв.

Однажды октябрьским вечером Трачи был у кузнеца. Я встретил Терезу, и мы пошли вместе прогуляться по лесу. Мы разговаривали, и о ком же еще, как не о Трачи? Я не предал доверие своей подруги, но сделал хуже.

Я быстро понял, что Тереза не такая застенчивая, как казалось на первый взгляд: она, словно случайно, выбрала узкую тропинку, ведущую в самую густую часть леса; я знал, что это тупик, и знал, что Тереза это знает. Там, где тропинка заканчивалась, она села на сухие листья, и я сделал то же самое. Колокольня в долине прозвонила семь раз, и она прижалась ко мне так, что развеяла все мои сомнения. К тому времени, как мы добрались домой, уже наступила ночь, но Трачи еще не вернулся.

Я сразу поняла, что поступила неправильно; точнее, я осознала это в момент самого поступка, и до сих пор мне больно от этого. Однако я также знаю, что вина не только моя, и не Терезы. Трачи был с нами: мы погрузились в его ауру, мы притянулись к нему. Я знаю это, потому что сама видела, как везде, где он проходил, цветы распускались раньше времени, и их пыльца разносилась ветром, когда он бежал.

Трачи не вернулся. В последующие дни мы кропотливо восстанавливали остальную часть его истории, основываясь на показаниях свидетелей и его следах.

После ночи томительного ожидания для всех нас и тайных мучений для меня, я сам отправился искать его к кузнецу. Кузнеца не было дома: он был в больнице с переломом черепа; он не мог говорить. Я нашел его помощника. Тот сказал мне, что Трачи пришел около шести часов, чтобы его подковали. Он был молчалив и печален, но спокоен. Не проявляя никакого нетерпения, он позволил себя приковать цепью, как обычно (нецивилизованная практика этого конкретного кузнеца: много лет назад у него был неприятный опыт с пугливой лошадью, и мы тщетно пытались убедить его, что эта мера предосторожности совершенно абсурдна в отношении Трачи). Три его копыта уже были подкованы, когда его пронзила долгая и сильная дрожь. Кузнец повернулся к нему. С тем резким тоном, который часто используют при разговоре с лошадьми, кузнец, когда возбуждение Трачи, казалось, усилилось, ударил его кнутом.

Трачи, казалось, успокоился, «но его глаза закатывались, как у сумасшедшего, и ему, похоже, мерещились голоса». Внезапно, яростным рывком, Трачи сорвал цепи с креплений на стене, и конец одной из них ударил кузнеца по голове, отчего тот упал на пол в обморок. Затем Трачи всем своим весом бросился к двери, головой вперед, скрестив руки на груди, и помчался в сторону холмов, а четыре цепи, все еще сдавливавшие его ноги, крутились вокруг, многократно раня его.

«В какое время это произошло?» — спросил я, встревоженный предчувствием.

Помощник замялся: еще не стемнело, но точно сказать не мог. Но потом, да, он вспомнил: всего за несколько секунд до того, как Трачи сорвал цепи со стены, из колокольни прозвенел звонок, и босс сказал ему на диалекте, чтобы Трачи не понял: «Уже семь часов! Если бы все мои клиенты были такими же сварливыми , как этот…»

Семь часов!

К сожалению, проследить за яростным бегством Трачи было несложно; даже если его никто не видел, были заметны следы пролитой крови и царапины от цепей на стволах деревьев и камнях у обочины дороги. Он не направлялся ни домой, ни к Де Симоне: он перепрыгнул через двухметровый деревянный забор, окружающий поместье Кьяпассо, и в слепой ярости пересек виноградники, прокладывая себе путь сквозь ряды виноградных лоз по прямой линии, сбивая колья и лозы, ломая толстые железные проволоки, поддерживающие ветви винограда.

Он добрался до скотного двора и обнаружил, что дверь сарая заперта снаружи на засов. Он легко мог бы открыть её руками; вместо этого он схватил старую молотилку, весившую более пятидесяти килограммов, и швырнул её в дверь, разнеся её в щепки. В сарае оставались только шесть коров, телёнок, куры и кролики. Трачи немедленно ушёл и, всё ещё в бешеном галопе, направился к имению барона Кальериса.

Конюшня находилась как минимум в шести с половиной километрах отсюда, на другом конце долины, но Трачи добрался туда за считанные минуты. Он искал конюшню: с первого раза не нашел ее, а только после того, как использовал копыта. и плечами выбивать множество дверей. Что он делал в конюшне, мы знаем от очевидца, конюха, который, услышав звук разбивающейся двери, благоразумно спрятался в сене и оттуда все видел.

Трачи на мгновение замер на пороге, задыхаясь и весь в крови. Лошади, встревоженные, покачали головами, дергая недоуздки. Трачи набросился на трехлетнюю белую кобылу; одним ударом он разорвал цепь, привязывавшую ее к корыту, и, вытащив ее за эту же цепь, вывел наружу. Кобыла не оказала никакого сопротивления; странно, сказал мне конюх, поскольку она была довольно пугливой и непокорной, да и течки у нее не было.

Они вместе поскакали до реки: там Трачи остановился, сложил руки чашечкой, опустил их в воду и несколько раз напился. Затем они вместе двинулись в лес. Да, я пошел по их следам: в тот же лес и по той же тропе, к тому же месту, куда Тереза попросила меня ее отвезти.

И именно там, всю ту ночь, Трачи, должно быть, праздновал свою чудовищную свадьбу. Там я обнаружил перекопанную землю, сломанные ветки, коричнево-белую конскую шерсть, человеческие волосы и еще больше крови. Неподалеку, привлеченный звуком ее сдавленного дыхания, я нашел кобылу. Она лежала на земле на боку, задыхаясь, ее благородная шерсть была покрыта грязью и травой. Услышав мои шаги, она немного приподняла голову и последовала за мной с ужасным взглядом испуганной лошади. Она не была ранена, но истощена. Через восемь месяцев она родила жеребенка: совершенно нормального, как мне сказали.

Здесь прямые следы Трачи исчезают. Но, как, возможно, некоторые помнят, в последующие дни газеты сообщали о странной серии краж лошадей, совершенных по одной и той же схеме: выламывали дверь, срывали или расстегивали недоуздок, животное (всегда кобылу и всегда одну) загоняли в ближайший лес, а затем находили истощенным. Только однажды похититель, казалось, встретил сопротивление: его случайная спутница той ночи была найдена умирающей, с переломом шеи.

Таких эпизодов было шесть, и о них сообщалось в разных местах полуострова, они происходили один за другим с севера на юг. В Вогере, в Лукке, недалеко от озера Браччано, в Сульмоне, в Чери. Гнола. Последний случай произошел недалеко от Лечче. После этого больше ничего не происходило; но, возможно, эта история связана со странным сообщением, переданным прессе рыболовецкой командой из Апулии: недалеко от Корфу они наткнулись на «человека, едущего на дельфине». Это странное привидение энергично плыло на восток; моряки закричали на него, после чего человек и серая задняя часть дельфина погрузились под воду и исчезли из виду.


1. Церковная история английского народа .

OceanofPDF.com


Полная занятость

« Всё как в 1929 году, — сказал мистер Симпсон. — Вы молоды и ничего не помните, но всё точно так же, как тогда: отсутствие веры, инерция, недостаток инициативы. А там, в Штатах, где дела идут не так уж плохо, разве они не протянули бы мне руку помощи? Наоборот: даже в этом году, когда нужно что-то новое, что-то революционное, знаете, что придумало Управление исследований и разработок NATCA со всеми их четырьмястами техниками и пятьюдесятью учеными? Вот, посмотрите; всё здесь». Он вытащил из кармана металлическую коробку и презрительно поставил её на стол.

«Скажите мне, как можно с энтузиазмом выполнять работу продавца? Это прекрасная маленькая машинка, я этого не отрицаю, но, поверьте, нужно обладать определенной самонадеянностью, чтобы весь год бегать от одного клиента к другому, имея в своем распоряжении только это, пытаясь убедить их, что это последняя великая новинка от NATCA 1966 года».

«Что оно делает?» — спросил я.

«В этом-то и вся суть: оно может всё и ничего одновременно. Обычно машины специализированы: трактор тянет, пила пилит, диктофон пишет стихи, люксметр измеряет свет. А эта штука, наоборот, умеет всё, или почти всё. Она называется Minibrain*; даже название, на мой взгляд, не совсем верное. Оно претенциозное и расплывчатое, и его нельзя перевести на итальянский; короче говоря, оно не представляет никакой коммерческой привлекательности. Это четырёхдорожечный селектор, вот что это такое: хотите знать, сколько их?» Женщины по имени Элеонора перенесли операцию по удалению аппендицита на Сицилии в 1940 году? Или сколько из всех самоубийц в мире с 1900 года по сегодняшний день были одновременно левшами и блондинками? Вам нужно всего лишь нажать эту кнопку, и вы получите ответ через секунду; но только если вы предварительно внедрили протоколы, и извините, если это мелочь. Короче говоря, на мой взгляд, они совершают огромную ошибку и дорого за это заплатят. По их словам, инновация в том, что она помещается в карман и стоит недорого. Хотите такую? Двадцать четыре тысячи лир, и она ваша; цена не могла бы быть ниже, даже если бы она была сделана в Японии. Но знаете, что я скажу? Если они не дадут мне что-нибудь более оригинальное в течение года, несмотря на мой тридцатипятилетний стаж и то, что мне шестьдесят лет, я уволюсь. Нет, нет, я не шучу. К счастью, у меня есть еще несколько козырей в рукаве: не хочу хвастаться, но в трудные экономические времена я чувствую, что смогу заняться чем-то более полезным, чем просто продажей селекторов.

В течение всей этой беседы, которая проходила в конце одного из роскошных банкетов NATCA, который, несмотря ни на что, компания продолжает организовывать каждый год для своих лучших клиентов, я с любопытством наблюдал за настроением Симпсона. В отличие от его слов, он ничуть не выглядел подавленным; наоборот, он был необычайно оживлен и счастлив. За его толстыми очками ярко сияли серые глаза, или это просто эффект вина, которым мы оба в избытке наслаждались? Я решил облегчить ему возможность раскрыться.

«Я тоже убежден, что с вашим опытом вы могли бы заниматься чем-то более полезным, чем просто продавать офисную технику. Продажи — это сложно, часто неприятно; и все же это профессия, которая поддерживает жизненно важный человеческий контакт, которая каждый день учит чему-то новому… В конечном счете, NATCA — не единственная в своем роде организация в мире».

Симпсон тут же попался на мою уловку. «В этом-то и вся суть; в NATCA они либо ошибаются, либо преувеличивают. Это моя давняя мысль: машины важны, мы больше не можем без них жить, они формируют наш мир, но они не всегда являются лучшим решением наших проблем».

Его речь была не очень связной. Я попробовал другой подход. «Безусловно: человеческий мозг незаменим. Истина, о которой склонны забывать те, кто разрабатывает электронные мозги».

«Нет, нет», — Симпсон — Нетерпеливо ответил он. — Не говорите мне о человеческом мозге. Во-первых, он слишком сложен, во-вторых, еще не доказано, что он вообще способен понимать себя, и, наконец, его уже слишком много изучают. Хорошие люди, хотя я не скажу, что равнодушные, но их слишком много; есть горы книг и тысячи организаций, другие NATCA, ничем не лучше и не хуже той, в которой я работаю, где человеческий мозг изучается во всех его проявлениях. Фрейд, Павлов, Тьюринг, кибернетики, социологи — все манипулируют им, изменяют его, а наши машины пытаются его скопировать. Нет, моя идея другая. Он сделал паузу, словно колебался, затем наклонился над столом и тихо сказал: — Это не просто идея. Не хотите ли прийти в воскресенье?

Это была старая вилла в холмах, которую Симпсон купил почти за бесценок в конце войны. Симпсоны радушно и вежливо встретили меня и мою жену; я был очень рад наконец познакомиться с миссис Симпсон: стройная, с уже седыми волосами, она была нежной и сдержанной, и в то же время полной человеческого тепла. Он проводил нас в сад, где мы сели на краю пруда; разговор, рассеянный и невнятный, затянулся, в основном из-за Симпсона. Он смотрел в пустоту, беспокойно ерзал на стуле, постоянно закуривал трубку, а затем гасил ее. Было легко понять, что он почти комично спешил закончить преамбулу и перейти к сути дела.

Должен признать, он сделал это элегантно. Пока его жена подавала чай, он спросил: «Мадам, не хотите ли черники? Ее много, и она очень вкусная, растет на другой стороне долины».

«Я бы не хотела, чтобы ты этим заморачивался…», — начала моя жена.

Симпсон ответил: «Боже мой! Никаких проблем!» Затем он вытащил из кармана крошечный инструмент, который мне показался похожим на флейту Пана, и сыграл три ноты. Раздался чистый, мягкий взмах крыльев, поверхность пруда заряжалась рябью, а над нашими головами быстро пролетела стая стрекоз. «Две минуты!» — торжествующе воскликнул Симпсон и щёлкнул секундомером. Миссис Симпсон с улыбкой, одновременно гордой и немного смущённой, вошла в дом, а затем появилась снова с хрустальным шаром. и поставил пустую миску на стол. Через минуту стрекозы, словно волна крошечных бомбардировщиков, вернулись; их было несколько сотен. Они зависли над нами в неподвижном полете, издавая почти мелодичный металлический свист, а затем внезапно, одна за другой, спустились к миске и, замедлив полет, уронили чернику, после чего быстро снова взлетели. Через несколько мгновений миска наполнилась: ни одна черника не промахнулась, и все ягоды были еще влажными от росы.

«Это всегда работает, — сказал Симпсон. — Это эффектная демонстрация, но не очень строгая. Тем не менее, теперь, когда вы сами это увидели, мне не придётся подбирать слова, чтобы убедить вас в возможности этого. Теперь скажите мне: если это возможно, имело бы смысл изобрести машину, которой можно было бы дать команду собирать чернику в лесу площадью два гектара? И вы верите, что можно было бы сконструировать такую машину, которая знала бы, как выполнить команду за две минуты, не создавая шума, не расходуя топливо, не ломаясь и не повреждая древесину? А что насчёт стоимости? Сколько стоит рой стрекоз? Которые, кстати, просто восхитительны».

«Стрекозы… что, прошли дрессировку?» — глупо спросил я. Я не мог удержаться от того, чтобы с тревогой взглянуть на жену, и боялся, что Симпсон меня увидел и понял, что это значит. Лицо жены было бесстрастным, но я отчетливо чувствовал ее дискомфорт.

«Они не запрограммированы; они работают на меня. Точнее, мы пришли к соглашению». Симпсон откинулся на спинку стула и доброжелательно улыбнулся, наслаждаясь эффектом своего замечания. Затем он продолжил: «Да, возможно, лучше рассказать историю с самого начала. Вы, наверное, читали о блестящих исследованиях фон Фриша о языке пчел: о танце в форме восьмерки, его формах и значении в отношении расстояния, направления и количества пищи. Эта тема впервые увлекла меня двенадцать лет назад, и с тех пор я посвящаю все свое свободное время по выходным пчелам. Изначально я просто хотел попробовать поговорить с пчелами на их языке. Казалось абсурдным, что никто еще об этом не подумал: это невероятно легко сделать. Приходите и посмотрите».

Он показал мне пасеку, переднюю стену которой заменили на... Матовое стекло. На внешней стороне стекла он нарисовал пальцем несколько восьмерок, и вскоре из маленькой дверцы вылетела небольшая стая насекомых.

«Простите, что на этот раз я их обманул. В двухстах метрах к юго-востоку отсюда абсолютно ничего нет, бедняги. Я лишь хотел показать вам, как я пробил лед, пробил стену непонимания, которая отделяет нас от насекомых. Сначала я делал все трудным путем: только представьте, что несколько месяцев я сам исполнял танец в форме восьмерки, то есть всем телом, а не просто пальцем; да, прямо здесь, на лужайке. Они все равно понимали, но с трудом, и это становилось утомительным и смешным. Позже я понял, что потребуется гораздо меньше; подойдет любой сигнал, как вы видели, даже палкой или пальцем, если он соответствует их коду».

«А как же стрекозы?»

«Что касается стрекоз, то на данный момент моя связь с ними лишь косвенная. Это был второй шаг: я довольно быстро понял, что язык пчел простирается далеко за пределы танца в форме восьмерки, указывающего на местонахождение пищи. Сегодня я могу доказать, что у них есть и другие танцы, то есть другие символы; я еще не все их понял, но уже смог составить небольшой глоссарий примерно из ста слов. Вот он: существуют эквиваленты для большого количества существительных, таких как «солнце», «ветер», «дождь», «холод», «жара» и так далее; существует огромное разнообразие названий растений, и в связи с этим я записал по меньшей мере двенадцать различных символов, которые они используют, чтобы обозначить, например, яблоню, в зависимости от того, большая это яблоня, маленькая, старая, здоровая, дикая и так далее — что-то вроде того, что мы делаем с лошадьми. Они умеют говорить «собирать», «жалить», «падать», «летать», и вот…» Кроме того, у них удивительно много синонимов для обозначения полета: их «полет» отличается от полета комаров, бабочек или воробьев. С другой стороны, они не различают ходьбу, бег, плавание и передвижение на колесах: для них все движения по земле или воде — это «ползание». Их лексическое наследие по сравнению с другими насекомыми, и прежде всего летающими насекомыми, лишь немного уступает нашему; однако они довольствуются крайне общей номенклатурой для крупных животных. Их обозначения четвероногих, от крысы до собаки и от овцы и выше, всего два, и их можно приблизительно перевести как «четыре маленьких» и «четыре больших». Они также не различают Мне приходилось объяснять им разницу между мужчиной и женщиной.

«А вы говорите на этом языке?»

«Пока что плохо, но я довольно хорошо в этом разбираюсь, и это помогло мне понять некоторые из величайших загадок пчелиного улья: как пчелы решают, в какой день выгнать трутней из улья, когда и почему они разрешают маткам сражаться между собой насмерть, как они устанавливают численное соотношение между рабочими пчелами и трутнями. Однако они мне еще не все рассказали. Они хранят некоторые секреты. Это очень достойная популяция».

«Они тоже общаются со стрекозами, танцуя?»

«Нет. Пчелы общаются только посредством танцев между собой и (простите за нескромность) со мной. Что касается других видов, я должен прежде всего сказать вам, что пчелы поддерживают регулярные отношения только с наиболее развитыми, особенно с другими социальными насекомыми и теми, которые ведут стайный образ жизни. Например, они довольно тесно контактируют (хотя и не всегда дружелюбно) с муравьями, осами и, конечно же, стрекозами. С сверчками и с прямокрылыми в целом они ограничиваются командами и угрозами. В любом случае, со всеми остальными насекомыми пчелы общаются с помощью своих усиков. Это рудиментарный код, но взамен он настолько быстр, что я вообще не смог его понять, и боюсь, что он безнадежно за пределами человеческих возможностей. Кроме того, честно говоря, я не только считаю это безнадежным, но и не испытываю никакого желания вступать в контакт с другими насекомыми, минуя пчел; мне кажется, это было бы довольно бестактно по отношению к ним, а ведь они очень отзывчивые и охотно выступают в роли посредников, почти как если бы…» Они получали удовольствие. Но, возвращаясь к коду, назовем его «интеринсектом»; у меня сложилось впечатление, что это не настоящий и не полноценный язык, и что вместо того, чтобы быть строго конвенциональным, он, похоже, опирается на интуицию и воображение. Он должен быть отдаленно похож на сложный, но в то же время лаконичный способ общения людей с собаками (вы же заметили, что языка «человек-собака» не существует, но мы понимаем друг друга в обоих направлениях в значительной степени?), хотя, безусловно, гораздо богаче, как вы сами увидите из результатов».

• • •

Он провел нас через Он осмотрел сад и беседку и показал нам, что там нет ни одного муравья. Инсектицидов не было: его жена не любила муравьев (миссис Симпсон, которая шла за нами, сильно покраснела), поэтому он заключил с ними сделку. Он будет обеспечивать уход за всеми их муравейниками до внешней стены (за две-три тысячи лир, объяснил он мне), если они обязуются уничтожить все свои муравейники в радиусе пятидесяти метров от виллы, не создавать новые и ежедневно за два часа, с 5 до 7 вечера, выполнять всю работу по микроочистке и уничтожению вредных личинок в саду и на вилле. Муравьи согласились. Однако вскоре, благодаря посредничеству пчел, они пожаловались на определенную колонию муравьиных львов, которые заполонили полосу песка на опушке леса. Симпсон признался мне, что в то время понятия не имел, что муравьиные львы — это личинки стрекоз; он отправился на это место и с ужасом стал свидетелем их кровожадных привычек. Песок представлял собой созвездие маленьких конических отверстий: муравей, осмелившись подойти к краю одного из них, тут же, вместе с неустойчивым песком, падал на дно. Из дна высовывались свирепые изогнутые челюсти, и Симпсон был вынужден признать, что протест муравьев был оправдан. Он сказал мне, что чувствовал одновременно гордость и стыд от того, что ему пришлось выносить это решение: от его решения зависело все доброе имя человечества.

Он созвал небольшое собрание: «Оно состоялось в сентябре прошлого года, и это было запоминающееся собрание. Присутствовали пчелы, муравьи и стрекозы — взрослые стрекозы, которые с большой строгостью и учтивостью защищали права своих личинок. Они указали мне, что последние никоим образом не могут нести ответственность за свой рацион питания. Они неспособны к передвижению и, если не будут расставлять ловушки для муравьев, умрут от голода. Тогда я предложил выделить им адекватный суточный рацион сбалансированного корма, такого же, как дают курам. Стрекозы попросили провести практическое испытание: личинки явно полюбили корм, и поэтому стрекозы заявили о своей готовности оказывать помощь до тех пор, пока не будут устранены все ловушки для муравьев. Именно тогда я предложил им премию за каждую поездку на черничный плантатор». кусты, но это работа, которую я редко им поручаю. Они одни из самых умных и выносливых насекомых, и я многого от них ожидаю».

Он объяснил мне, что считает неуместным предлагать пчелам какой-либо контракт, поскольку они и так слишком заняты; с другой стороны, он вел активные переговоры с мухами и комарами. Мухи были глупы, и от них мало что можно было добиться: лишь, чтобы они не доставляли хлопот осенью и держались подальше от стойл и навозной кучи. За четыре миллиграмма молока в день они согласились. Симпсон предложил им передавать простые срочные сообщения, по крайней мере, пока в вилле не установят телефон. Переговоры с комарами оказались проблематичными по другим причинам: они не только были ни на что не годны, но и ясно давали понять, что не хотят, а фактически и не могут, отдавать человеческую кровь, или, по крайней мере, кровь млекопитающих. Учитывая близость пруда, комары доставляли немало хлопот, поэтому Симпсону показалось желательным заключить соглашение: он проконсультировался с местным ветеринаром и предложил брать пол-литра крови у одной из коров в сарае каждые два месяца. С добавлением небольшого количества цитрата она не будет сворачиваться, и, по его расчетам, этого должно хватить от всех комаров в округе.

Он отметил, что это, казалось бы, не такая уж большая проблема, но всё же дешевле, чем распыление ДДТ, и, кроме того, не нарушит биологическое равновесие в этом районе. Эта деталь была немаловажной, поскольку этот метод можно запатентовать и использовать во всех регионах, пораженных малярией. Он утверждал, что комары вскоре поймут, что в их очевидных интересах избегать заражения плазмодиями, а что касается самих плазмодиев, то даже если они вымрут, это не будет большой потерей. Я спросил его, можно ли заключить аналогичные соглашения о ненападении с другими человеческими и домашними паразитами. Симпсон подтвердил мне, что до этого момента контакт с необщительными насекомыми был затруднен; однако он не уделял этому особого внимания, учитывая ничтожный успех, на который можно было надеяться даже в самых лучших гипотезах; кроме того, он считал, что эти насекомые не являются общительными именно из-за своей неспособности к коммуникации. Тем не менее, что касается вредных насекомых, он уже подготовил проект контракта, одобренный Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН предложила обсудить этот вопрос с делегацией саранчи сразу после периода ее метаморфозы при посредничестве своего друга, представителя НАТКА в Объединенной Арабской Республике и Ливане.

К этому времени солнце уже зашло, и мы удалились в гостиную: я и моя жена были полны восхищения и тревоги. Мы не могли рассказать Симпсону о своих мыслях; тогда моя жена решила это сделать, и с большим трудом она сообщила ему, что он наткнулся на… на большую, новую «вещь», богатую не только научными, но и поэтическими достижениями. Симпсон остановил ее: «Мадам, я никогда не забываю, что я бизнесмен; на самом деле, я до сих пор не упомянул о самой крупной сделке из всех. Прошу вас пока никому об этом не говорить, но вы должны знать, что моя работа здесь представляет глубокий интерес для крупных игроков * в NATCA, и особенно для гениев из Исследовательского центра в Форт-Киддивани. Я сообщил им о своей работе, конечно, только после того, как уладил ситуацию с патентами, и, похоже, из этого выйдет интересное слияние. Посмотрите, что внутри». Он дал мне крошечную картонную коробку, не больше наперстка. Я открыл ее.

«Здесь ничего нет!»

«Почти ничего», — сказал Симпсон. Он дал мне увеличительное стекло: на белом дне коробки я увидел проволоку, тоньше волоса, длиной, может быть, в сантиметр. Примерно посередине можно было заметить небольшое увеличение ее толщины.

«Это резистор, — сказал Симпсон. — Провод толщиной в две тысячных миллиметра, соединение — в пять, и всё это стоит четыре тысячи лир, но скоро будет стоить двести. Этот экземпляр — первый, собранный моими муравьями: южными лесными муравьями, которые самые выносливые и способные из всех. Летом я обучал команду из десяти муравьев, и они организовали школу для всех остальных. Вы бы видели их, это уникальное зрелище: двое из них захватывают два электрода нижними челюстями, один трижды поворачивает его, а затем фиксирует крошечной каплей смолы, после чего все трое кладут деталь на конвейерную ленту. Группа из трех человек может собрать резистор за четырнадцать секунд, включая время простоя, и они Работают двадцать из двадцати четырех часов. Понятно, что возникли проблемы с профсоюзом, но такие вещи всегда решаются: они остались довольны, в этом нет сомнений. Они получают оплату натурой, которая делится на две части: одна, так сказать, личная, которую муравьи потребляют во время перерывов в работе, а другая коллективная, предназначенная для запасов в муравейниках, которые они хранят в нижних секциях; в общей сложности пятнадцать граммов в день на всю рабочую бригаду, состоящую из пятисот рабочих. Это втрое больше, чем они могли бы собрать за один день сбора здесь, в лесу. Но это только начало. Я обучаю другие бригады для других «невыполнимых» работ. Одна из них — нанесение дифракционной сетки спектрометра, тысяча линий на восемь миллиметров; другая — ремонт миниатюрных печатных плат, которые до сих пор выбрасывали, когда они ломались; еще одна — ретуширование фотонегативов; Четвертая задача — выполнение вспомогательных функций во время операций на головном мозге, и я уже могу сказать, что они оказались незаменимыми в своей способности останавливать капиллярные кровоизлияния.

«Подумайте об этом хотя бы на мгновение, и вам сразу же на ум придут десятки задач, требующих минимальных затрат энергии, но которые невозможно выполнить экономически целесообразно, потому что наши пальцы слишком большие и медлительные, потому что микроманипулятор слишком дорог, или потому что они включают слишком много операций на слишком большой площади. Я уже связался с экспериментальной сельскохозяйственной станцией по поводу различных захватывающих экспериментов: я хотел бы научить муравейник «доставлять» удобрения на дом, то есть одну гранулу на семя; другой муравейник очищать рисовые поля, удаляя сорняки, пока они еще находятся в стадии семян; еще один чистить силосы; еще один проводить клеточную микропрививку… Жизнь коротка, поверьте мне. Я проклинаю себя за то, что начал так поздно. В одиночку мы можем сделать так мало!»

«Почему бы тебе не найти себе партнера?»

«Думаешь, я не пытался? Я чуть не попал в тюрьму. Я убежден, что… как там твоя пословица? Лучше быть одному».

«В тюрьме?»

«Да, благодаря О'Тулу, всего полгода назад. Молодой, оптимистичный, умный, неутомимый и полный воображения, настоящий кладезь идей. Но однажды на моем столе я обнаружил странный маленький предмет, небольшой шарик, не больше виноградины, сделанный из полого пластика, с крошечным Внутри был порошок. Видите ли, он был у меня в руке, когда они постучали в дверь: это были агенты Интерпола, восемь человек. Потребовалась целая армия адвокатов, чтобы вытащить меня оттуда, чтобы убедить их, что я ничего об этом не знал».

«Понятия не имею, о чём?»

«Что касается угрей. Как вы прекрасно знаете, это не насекомые, но они тоже мигрируют косяками, тысячами и тысячами, каждый год. Этот негодяй заключил с ними сделку, не сообщив мне об этом: как будто я помешал ему заработать денег. Он подкупил их дохлыми мухами, и они по одной приплыли к кромке воды, прежде чем отправиться в Саргассово море. В каждом из этих маленьких шариков, привязанных к их спинам, было по два грамма героина. Естественно, яхта Рика Папалео ждала их по прибытии. Я же говорил вам, что с меня сняли все подозрения; однако вся моя афера была раскрыта, и налоговая инспекция взялась за меня. Они считают, что я зарабатываю неизвестно сколько денег; они проводят расследование. Старая добрая история, верно? Изобретите огонь и дайте его человечеству, а потом гриф будет вечно грызть вашу печень».

OceanofPDF.com


Шестой день

Персонажи

АРИМАНЕ

КОНСУЛЬТАНТ ПО ХИМИИ

МЕХАНИЧЕСКИЙ КОНСУЛЬТАНТ

ОРМУЗ

СЕКРЕТАРЬ

КОНСУЛЬТАНТ ПО АНАТОМИИ

ЭКОНОМИСТ

МИНИСТР ВОД

КОНСУЛЬТАНТ ПО ПСИХОЛОГИИ

ТЕРМОДИНАМИЧЕСКИЙ КОНСУЛЬТАНТ

МЕССЕНДЖЕР

Сцена, насколько это возможно По возможности, помещение открытое и глубокое. Массивный, грубо

выточенный стол, стулья из каменных блоков. Огромные часы,

очень медленно и громко тикающие, а вместо часов на

циферблате иероглифы, алгебраические символы, знаки зодиака.

Дверь в задней части помещения.

Ариман ( в его руке, открытой, письмо со множеством печатей; он ведет себя как человек, ведущий беседу ): Уважаемые господа, это Поэтому речь идет о завершении, я бы даже сказал, о венце нашего с трудом достигнутого успеха. Как мне выпала честь продемонстрировать вам, руководство, несмотря на некоторые незначительные оговорки и предложения по внесению некоторых несущественных изменений в нашу деятельность, в целом удовлетворено как нашим организационным планом, так и текущим управлением. Особой похвалы заслуживает элегантное и практичное решение проблемы регенерации кислорода ( он кивает в сторону...). ТЕРМОДИНАМИЧЕСКИЙ КОНСУЛЬТАНТ (который кланяется в знак благодарности ); удачный процесс, предложенный и реализованный консультантом-химиком ( кивок и поклон, как указано выше ) для замыкания азотного цикла; и, в другой, не менее важной области, разработка взмахов крыльев, за которую я рад передать высшую похвалу руководства консультанту-механику ( кивок и поклон, как указано выше ), а также указание, чтобы те, кто ему помогал — ответственный за птиц и ответственный за насекомых — также разделили эту похвалу. Наконец, хотя их производственный опыт нельзя назвать обширным, я должен похвалить усердие и мастерство сотрудников, благодаря которым количество отходов, не прошедших проверку и производственных браков было сокращено до более чем удовлетворительного уровня.

В своих ежедневных сообщениях руководство ( см. письмо ) наиболее четко выражает свою неизменную настойчивость в скорейшем завершении проектных работ по созданию модели человека. Поэтому мы решительно начнем детально изучать проект, чтобы лучше соответствовать указаниям нашего начальства.

ОРМУЗ ( печальный и угнетённый персонаж) . Во время На протяжении всей речи Аримане демонстрировал признаки беспокойства и неодобрения; несколько раз он пытался говорить, а затем, словно не осмеливаясь, садился. Он говорил робким голосом, с колебаниями и паузами, как будто не мог подобрать слов . Я хотел бы попросить моего уважаемого коллегу и брата публично зачитать резолюцию, одобренную некоторое время назад Советом исполнительных директоров, касающуюся темы «Человек». Много времени Это уже произошло, и я опасаюсь, что некоторые из тех, кого это касалось, уже не помнят его содержания.

Ариман ( заметно раздраженный: он демонстративно смотрит на свои наручные часы и на большие циферблаты ): Коллега-секретарь, я должен попросить вас поискать в архивах последний вариант резолюции, касающейся человека. Я не помню точную дату, но вы должны найти его среди документов примерно того времени, когда были получены первые результаты исследований плаценты. Умоляю вас сделать это немедленно; вот-вот начнется четвертое ледниковое время, и я не хотел бы снова все откладывать.

СЕКРЕТАРЬ ( тем временем он разыскал и нашел это ходатайство в объемном файле; он читает официальным голосом ): «Совет исполнительных директоров, убежденный в том, что ( неразборчивое бормотание )...; учитывая ( как указано выше )... с намерением (как указано выше ) следовать высшим интересам ( как указано выше ) СЧИТАЕТ ЦЕЛЕСООБРАЗНЫМ разработку и создание вида животных, отличного от тех, которые были созданы до сих пор, и отвечающего следующим требованиям:

(а) особые способности к созданию и использованию инструментов;

(б) способность четко выражать свои мысли, например, посредством знаков, звуков и любых других средств, которые каждый соответствующий специалист сочтет подходящими для этой цели;

(c) пригодность для жизни в экстремальных условиях труда;

(d) склонность к общественной жизни, уровень которой будет определен экспериментально как оптимальное значение.

Техническим специалистам и квалифицированным отделам настоятельно рекомендуется проявить максимальный интерес к вышеуказанной проблеме, которая имеет первостепенное значение и для решения которой требуется быстрое и эффективное решение .

ОРМУЗ ( резко поднимается на ноги и говорит с застенчивой поспешностью ): Я никогда не скрывал того факта, что с самого начала был против сотворения так называемого Человека. Уже тогда в то время, когда руководство, довольно поверхностно (бормоча): (ОРМУЗ делает глубокий вдох, колеблется, затем продолжает), сформулировав первый проект только что зачитанного предложения, я указал на опасности, связанные с так называемой интеграцией Человека в равновесие существующей планеты. Естественно, понимая важность, которую по более чем очевидным причинам руководство придает рассматриваемой проблеме, и пресловутое упрямство ( бормотание, комментарии ) этого же руководства, я понимаю, что сейчас уже слишком поздно инициировать отзыв предложения. Поэтому я ограничусь предложением в каждом конкретном случае и в чисто консультативном качестве только тех изменений и смягчений в амбициозной программе Совета, которые, на мой взгляд, позволят реализовать ее без чрезмерных последствий ни в краткосрочной, ни в долгосрочной перспективе.

Аримане: Прекрасно, прекрасно, уважаемый коллега. Ваши сомнения хорошо известны, как и ваш личный скептицизм и пессимизм, и, наконец, ваш интересный доклад о сомнительных результатах подобных экспериментов, проведенных вами самими в разные эпохи и на других планетах, в то время, когда у всех нас была большая свобода действий. Между нами говоря, ваши попытки создания Сверхживотных были настолько наполнены разумом и здравым смыслом, с самого начала настолько перегружены геометрией, музыкой и мудростью, что даже цыплята хихикали. От них исходил запах антисептика и неорганической химии. Любой, кто обладал определенным непосредственным знанием вещей в этом мире, или в любом другом мире, понял бы их несовместимость с окружающей средой, средой, которая по необходимости одновременно гнилостна и цветуща, кишит, хаотична, изменчива.

Позвольте мне повторить, что именно из-за таких неудач руководство настаивает, даже призывает, к тому, чтобы эта уже давно существующая проблема была решена со всей серьезностью и компетентностью ( он намеренно повторяется ), я сказал со серьезностью и компетентностью; и что наш долгожданный гость ( лирически ), мастер, знаток Является он, тот самый, кого Совет исполнительных директоров изящно определил как существо, созданное по образу и подобию своего создателя. ( Спокойные официальные аплодисменты )

Итак, господа, возвращайтесь к работе, и позвольте мне еще раз напомнить вам, что время на исходе.

КОНСУЛЬТАНТ ПО АНАТОМИИ : Прошу разрешения высказаться.

АРИМАНЕ : Теперь слово за нашим коллегой, консультантом по анатомии.

КОНСУЛЬТАНТ ПО АНАТОМИИ : Насколько позволяет моя специализация, я кратко сформулирую проблему. Во-первых, было бы нелогично начинать с нуля, игнорируя всю проделанную до настоящего времени на Земле хорошую работу. Мы уже имеем мир животных и растений, более или менее находящийся в равновесии; поэтому я рекомендую нашим коллегам-конструкторам воздержаться от слишком смелых изменений и от чрезмерно дерзких инноваций на основе уже существующих моделей. Эта область уже слишком обширна. Если бы я позволил себе необдуманные замечания, граничащие с профессионализмом, я мог бы задержать вас здесь на довольно долгое время, рассказывая о многочисленных проектах, накопившихся на моем столе (не говоря уже о тех, которые попадают в мусорное ведро). Заметьте, рассматриваемый материал часто довольно интересен и, в любом случае, оригинален: организмы, предназначенные для температур от –270° до +300°C, исследования коллоидных систем в жидком углекислом газе, метаболизм без азота или без углерода и так далее. Один парень даже предложил линейку исключительно металлических живых моделей; Другой пример – изобретательный, почти полностью самодостаточный везикулярный организм, который был легче воздуха, поскольку был наполнен водородом, извлеченным из воды с помощью теоретически безупречной ферментативной системы, и использовал ветер для перемещения по всей поверхности Земли без значительных затрат энергии.

Я упоминаю эти любопытные моменты главным образом для того, чтобы дать вам представление о, так сказать, негативной стороне моих обязанностей. В ряде случаев мы имеем дело с потенциально плодотворными идеями; но это На мой взгляд, было бы ошибкой отвлекаться на их неоспоримое очарование. Мне кажется бесспорным, хотя бы по причине нехватки времени и простоты, что для обсуждаемого проекта отправной точкой следует считать ту область, в которой наш опыт был проверен наиболее успешно и в течение наиболее длительного времени. На этот раз мы не можем позволить себе проб, переделок, исправлений: мы должны прислушаться к предупреждению о катастрофическом провале великой «Заврии», которая на бумаге выглядела действительно очень многообещающей и которая, по сути, не так уж сильно отличалась от традиционных схем. Оставив в стороне, по очевидным причинам, царство растений, я хотел бы обратить внимание проектировщиков на млекопитающих и членистоногих ( продолжающееся шуршание, комментарии ), и я не буду скрывать, что лично я отдаю предпочтение последним.

ЭКОНОМИСТ : Как обычно и по долгу службы, я вмешаюсь без просьбы. Коллега-анатом, скажите: какими, по-вашему, должны быть размеры человека?

АНАТОМНЫЙ КОНСУЛЬТАНТ ( застигнутый врасплох ): Но… честно говоря… ( он тихонько производит вычисления, набрасывая цифры и эскизы на листе бумаги перед собой ) давайте посмотрим… вот, от шестидесяти сантиметров до пятнадцати или двадцати линейных метров. Учитывая цену за единицу и требования к передвижению, я бы выбрал большие размеры, обеспечивающие, как мне кажется, больше шансов на успех в неизбежной конкуренции с другими видами.

ЭКОНОМИСТ : Учитывая вашу склонность к членистоногим, вы имеете в виду человека ростом около двадцати метров с внешним скелетом?

АНАТОМНЫЙ КОНСУЛЬТАНТ : Конечно, позвольте мне, со всей скромностью, напомнить вам об изяществе моего изобретения. При наличии поддерживающего внешнего скелета единая структура удовлетворяет требованиям опоры, передвижения и защиты; трудностей роста, как уже отмечалось, легко избежать с помощью своего рода искусственной линьки, которую я недавно разработал. Введение хитина в качестве строительного материала…

ЭКОНОМИСТ ( непреклонный ): Вы Вы знаете, сколько стоит хитин?

КОНСУЛЬТАНТ ПО АНАТОМИИ : Нет, но в любом случае…

ЭКОНОМИСТ : Достаточно. У меня достаточно информации, чтобы решительно возразить против вашего предложения о двадцатиметровом человеке-членистоногом. И, если подумать, даже пятиметрового или одногометрового. Если вы хотите создать членистоногого, это ваше дело; но если он будет больше жука-оленя, я не буду иметь к этому никакого отношения, и бюджет станет вашей проблемой.

ARIMANE : Коллега-анатом, мнение журнала Economist (помимо того, что, на мой взгляд, более чем оправдано), к сожалению, является окончательным и не подлежит обжалованию. Более того, мне кажется, что, помимо млекопитающих, о которых вы упомянули минуту назад, серия статей о позвоночных открывает еще более интересные возможности среди рептилий, птиц, рыб…

МИНИСТР ВОД ( живой старик с синей бородой, держащий в руках небольшой трезубец ): Слушайте, слушайте, внимательно. Невероятно, на мой взгляд, что до сих пор никто в этой комнате не упомянул о водном решении. Даже сама комната ужасно сухая: камень, бетон, дерево, ни лужи — о чём я говорю? Здесь даже крана нет. От этого кровь стынет в жилах!

И все же всем известно, что вода покрывает три четверти поверхности Земли; и, кроме того, суша над уровнем моря — это поверхность, имеющая только два измерения, две координаты, четыре стороны света; в то время как океан, господа, океан…

АРИМАНЕ : В принципе, у меня нет возражений против того, чтобы человек был полностью или частично водным; но в подпункте (а) описания движения человека говорится об орудиях труда, и мне интересно, какие материалы плавающий или подводный человек использовал бы для их изготовления?

МИНИСТР ВОДНЫХ РЕСУРСОВ : Я не вижу никаких трудностей. Человек, живущий в водной среде, особенно с прибрежными привычками, имел бы в своем распоряжении раковины моллюсков, кости и зубы всех видов, различные минералы, многие из которых легко поддаются обработке, водоросли, состоящие из прочных волокон — фактически, в этом отношении все, что ему понадобилось бы, это один светильник. Небольшое сообщение от меня моему другу, отвечающему за растительность, и через несколько тысяч поколений у нас в изобилии будет любой материал, похожий, например, на древесину, коноплю или пробку, с учетом наших специфических потребностей, оставаясь, естественно, в пределах здравого смысла и технических возможностей.

КОНСУЛЬТАНТ ПО ПСИХОЛОГИИ (одетый как марсианин в шлем, огромные очки, антенны, трубки и т. д. ): Господа, мы — вернее, вы — отклонились от темы. Я только что слышал разговоры о прибрежном человеке, как будто это совершенно нормальное явление, и никто не встал, чтобы указать на крайнюю неустойчивость жизни существ, обитающих между сушей и морем, подвергающихся всем опасностям обеих сред. Только подумайте обо всех бедах, которые пережили тюлени! Но есть и еще один момент: мне кажется очевидным, по крайней мере, из трех из четырех подразделов директивного предложения, что человек неявно подразумевается как рациональный.

МИНИСТР ВОДНЫХ РЕСУРСОВ : И что это должно означать? Вы случайно не намекаете, что под водой нельзя рассуждать? И если так, то что бы я там делал, тот, кто проводит почти все свои рабочие часы в воде?

КОНСУЛЬТАНТ ПО ПСИХОЛОГИИ : Умоляю вас, уважаемый коллега, успокойтесь и дайте мне говорить. Нет ничего проще, чем развернуть большой рулон чертежей, на виду и в разрезе, со всеми деталями конструкции, для изображения большого или маленького зверя, самца или самки, крылатого или нет, с ногтями или рогами, с двумя глазами или восемью глазами или стоюдосьмидесятью глазами, или, может быть, с тысячей ног, как тогда, когда вы заставили меня пропотеть кровью, чтобы привести в порядок нервную систему многоножки.

Затем внутри головы рисуется небольшой пустой кружок, а рядом с ним трафаретом пишется: «Черепная полость для размещения головного мозга», и главному психологу приходится довольствоваться тем, что есть. И до сих пор я справлялся, этого никто не может отрицать, но, спрашиваю вас, разве вы не понимаете, что если кто-то и должен высказывать свое мнение по поводу «водного человека», «земного человека» или «летающего человека», то это должен быть я? Инструменты, грамотная речь, жизнь в сообществе — всё в одном флаконе, и тут же (я бы поспорил) кто-нибудь обязательно найдёт что-нибудь, за что его чувство направления слабое, или кто-то другой ( он целенаправленно смотрит на...) Экономист будет протестовать, потому что за килограмм он будет стоить дороже крота или каймана! ( Рев, одобрение, некоторое несогласие.) Советник по психологии снимает свой марсианский шлем, чтобы почесать голову и вытереть пот, затем снова надевает его и продолжает : «Итак, послушайте меня, и если кто-то хочет донести это послание до тех, кто наверху, тем лучше. Одно из трех: либо вы будете воспринимать меня всерьез с этого момента и перестанете предлагать мне проекты, которые уже подписаны, запечатаны и выполнены; либо вы дадите мне разумное количество времени, чтобы разобраться с этим бардаком; либо я уйду в отставку, и тогда на месте маленького пустого кружка наш коллега-анатом сможет вставлять в головы своих самых гениальных творений пакет соединительной ткани, или запасной желудок, или, что лучше всего, большой кусок лишнего жира. Я сказал то, что хотел сказать».

Раскаянное и виноватое молчание, из которого Наконец-то проявляется убедительный голос

ARIMANE .

АРИМАНЕ : Уважаемый коллега-психолог, я могу официально заверить вас, что никто на этом совещании ни на секунду не недооценивал трудности и ответственность вашей работы. Более того, вы показываете нам, что решения, основанные на компромиссе, — это скорее правило, чем исключение, и наш общий долг — стремиться к разрешению индивидуальных проблем в духе максимально возможного сотрудничества. Таким образом, в обсуждаемом случае первостепенная важность вашего мнения очевидна для всех, и ваша особая компетентность была высоко оценена. Поэтому я предоставляю вам слово.

КОНСУЛЬТАНТ ПО ПСИХОЛОГИИ ( мгновенно успокоившись, делает глубокий вдох ): Господа, я хотел бы высказать свое мнение, которое, кстати, можно было бы... Хорошо известно, что для создания человека, соответствующего предписанным требованиям, жизнеспособного, экономичного и достаточно долговечного, нам необходимо начать все сначала и построить это существо из совершенно новых строительных блоков…

АРИМАНЕ ( перебивает ): Нет, нет, не надо...

КОНСУЛЬТАНТ ПО ПСИХОЛОГИИ : Хорошо, уважаемый коллега, возражение о срочности было предвидено и принято как должное. В любом случае, я позволю себе разоблачить скрытые мотивы, которые в очередной раз срывают то, что могло бы стать (и это случается так редко!) интересной небольшой задачей; кроме того, похоже, это судьба нас, технических специалистов.

Вернемся к основному вопросу. Я не сомневаюсь, что человек — наземное, а не водное существо. Кратко объясню причины. Мне кажется очевидным, что человек должен обладать достаточно хорошо развитыми умственными способностями, и что это, при нынешнем уровне наших знаний, невозможно без соответствующего развития органов чувств. Для животного, находящегося под водой или плавающего на поверхности, развитие чувств сопряжено с серьезными трудностями. Во-первых, вкус и обоняние, очевидно, сольются в одно чувство, что, впрочем, является меньшей проблемой. Но рассмотрим однородные, даже монотонные условия водной среды; я не хочу говорить о будущем, но даже самые совершенные глаза, созданные на сегодняшний день, не могут охватить более десяти метров чистой воды и нескольких сантиметров мутной. Таким образом, либо мы обеспечим человека примитивными глазами, либо они станут таковыми из-за неиспользования через несколько тысяч веков. То же самое, или почти то же самое, можно сказать и об ушах.

МИНИСТР ВОД ( перебивает ): Вода — превосходный проводник звука, господа! Она в двадцать семь раз быстрее воздуха!

МНОГО ГОЛОСОВ : Притормозите! Притормозите!

КОНСУЛЬТАНТ ПО ПСИХОЛОГИИ ( продолжение ): ...можно сказать об ушах. Действительно, очень легко сконструировать подводное ухо, но Издавать звуки в воде столь же сложно. Признаюсь, я не знаю, как объяснить вам это с физической точки зрения, что, кстати, не входит в мои обязанности; скорее, министр вод и наш уважаемый коллега, анатом, должны будут объяснить это необычное обстоятельство — пресловутую немотность рыб. Возможно, это признак мудрости, но мне кажется, что во время моих инспекционных поездок мне приходилось отправляться в отдаленный уголок моря, окружающего Антильские острова, чтобы найти рыбу, издающую звуки; и эти звуки были едва различимы и еще менее приятны, и, насколько я мог судить, это была вышеупомянутая рыба, название которой я не помню…

ГОЛОСА : Корова-рыба! Корова-рыба!

КОНСУЛЬТАНТ ПО ПСИХОЛОГИИ : ...издает эти звуки совершенно безразлично в тот момент, когда опорожняется плавательный пузырь. И, что особенно интересно, рыба всплывает на поверхность до того, как издать звук. В заключение я спрашиваю себя и спрашиваю вас: что бы услышал совершенный слух Человека-рыбы, если не гром, когда он приближается к поверхности, гул прибоя, когда он приближается к берегу, и случайное мычание его антильского коллеги? Решение за вами: но помните, что, учитывая имеющиеся технологии, это существо было бы наполовину слепым и, если не глухим, то не немым; следовательно, какое преимущество это дало бы с точки зрения ( он берет с стола фигурку Человека и читает вслух ) «способности четко выражать свои мысли и т. д. и т. д.», а затем, далее, «склонности к общественной жизни...»? Я оставляю это на суд каждого из вас.

АРИМАН : Я позволю себе предложить положить конец этому первому плодотворному обмену мнениями, взяв на себя ответственность за последствия. Человек тогда не будет ни членистоногим, ни рыбой; нам остается решить, будет ли он млекопитающим, рептилией или птицей. Если уместно выразить мою предвзятость, продиктованную не столько разумом, сколько чувствами и сочувствием, позвольте мне обратить ваше внимание на рептилий.

Не буду скрывать от вас, что я восхищаюсь многочисленными формами и фигурами, созданными вашим искусством и изобретательностью. Его вдохновил не кто иной, как змей. Он силен и хитер: «Самое хитрое из земных созданий», — так назвал его верховный Судья. ( Все встаньте и поклонитесь ) Его структура отличается исключительной простотой и элегантностью, и было бы жаль не усовершенствовать ее еще больше. Он искусный и надежный отравитель: ему не составит труда, в соответствии со своими заслугами, стать повелителем Земли, возможно, создав пустоту в непосредственной близости от себя.

АНАТОМНЫЙ КОНСУЛЬТАНТ : Всё верно; и я мог бы добавить, что змеи чрезвычайно экономичны и допускают многочисленные и интересные модификации, так что, например, не составило бы труда увеличить его черепную коробку на 40 процентов и так далее. Но я должен напомнить вам, что до сих пор ни одна из созданных рептилий не смогла выжить в холодном климате: подпункт (с) этого утверждения был бы недействительным. Я был бы благодарен нашему коллеге-термодинам, если бы он подтвердил моё утверждение какими-либо числовыми данными.

ТЕРМОДИНАМИЧЕСКИЙ КОНСУЛЬТАНТ ( очень кратко ): Среднегодовая температура выше 10ºC; температура никогда не опускается ниже 15ºC. Это говорит само за себя.

АРИМАН ( смущенный смех ): Должен признаться вам, что эти обстоятельства, хотя и очевидные, ускользнули от моего внимания; и я не буду скрывать от вас своего разочарования, поскольку в последнее время я часто думал о поразительном облике поверхности Земли, изборожденной во всех смыслах могучими разноцветными питонами, и о том, как их города, которые мне нравилось представлять вырытыми среди корней гигантских деревьев, предоставляли бы множество мест, где люди, съевшие обильную пищу, могли бы коллективно отдыхать и медитировать. Но, поскольку меня заверили, что все это невозможно, давайте откажемся от этой мысли и, поскольку выбор теперь ограничен млекопитающими и птицами, давайте направим все наши силы на скорейшее принятие решения. Я вижу, что наш уважаемый коллега, психолог, просит разрешения высказаться: и, поскольку никто не может отрицать, что он несет ответственность за большую часть проекта, я прошу всех вас уделить ему все свое внимание.

КОНСУЛЬТАНТ ПО ПСИХОЛОГИИ ( внезапно) (начинает говорить, прежде чем другой закончит ) По моему мнению, как я уже указывал, решение следует искать в другом месте. С тех пор, как я опубликовал свое знаменитое исследование о термитах и муравьях ( перебивания из разных частей аудитории ), у меня в ящике лежит небольшой проект ( перебивания становятся все более ожесточенными ), касающийся уникальных автоматов, которые обеспечили бы невероятную экономию нервной ткани.

Начинается настоящий хаос, и

Ариман , с большим трудом жестикулируя, успокаивает обстановку.

Ариман : Я уже говорил вам, что ваши изобретения нас совершенно не интересуют. У нас совершенно нет времени на изучение, разработку и тестирование новой модели животного, и вы должны первыми сообщить нам об этом: скажите мне, что с вашими драгоценными перепончатокрылыми, от прототипа до их нынешней стабилизированной морфологии, прошло ли несколько лет — где-то от восьми до девяти цифр? Поэтому мы призываем вас к порядку, и это будет в последний раз; в противном случае мы будем вынуждены отказаться от вашей ценной помощи, поскольку до вашего прихода ваши коллеги, не делая никаких громких заявлений, усовершенствовали, например, некоторых великолепных кишечнополостных, которые до сих пор прекрасно функционируют, никогда не ломаются, размножаются в изобилии без жалоб и почти ничего не стоят.

Да, это были прекрасные времена, и я говорю это, никого не обижая. Много работали, мало критиковали, много делали, мало говорили, и всё, что выходило из цеха, было достаточно хорошим и без каких-либо сложностей с вашей стороны, модернистов. Сегодня же, прежде чем мы сможем перейти от проектирования к производству, нам нужно получить подпись психолога, невролога и гистолога, а также сертификат проверки и одобрение Эстетического комитета в трёх экземплярах, и прочую подобную шумиху. И мне говорят, что этого всё ещё недостаточно, и что Вскоре будет нанят не кто иной, как руководитель духовных дел, что заставит нас всех встать по стойке смирно… ( Понимая, что он запустил себя, он внезапно замолкает и с некоторым смущением оглядывается по сторонам. Затем он снова поворачивается к…) (КОНСУЛЬТАНТ ПО ПСИХОЛОГИИ ) В заключение, пожалуйста, обдумайте это и четко объясните нам, следует ли, по вашему мнению, нам исследовать человека-птицу или человека-млекопитающего, и на каких причинах вы основываете свое решение.

КОНСУЛЬТАНТ ПО ПСИХОЛОГИИ ( многократно сглатывает, сосет карандаш и т. д.; затем ): Если выбор сводится к этим двум вариантам, то, по моему мнению, Человек должен быть птицей. ( Шум, комментарии. Все обмениваются одобрительными кивками; двое или трое начинают вставать, как будто все уже решено ) Одну минуту, боже мой! Я не это имел в виду, что все, что нам нужно сделать, это достать из архивов Проект Воробей или Проект Сипуха, изменить регистрационный номер и три-четыре вступительных абзаца и отправить это в Центральную разработку, чтобы они построили прототип!

Пожалуйста, обратите внимание; я постараюсь кратко изложить вам (поскольку вижу, что вы спешите) основные соображения по поводу этой идеи. Всё в порядке с подразделами (b) и (d) данного положения. Уже сегодня существует большое разнообразие мелодичных птиц, поэтому проблему артикулированного языка, по крайней мере, в анатомическом аспекте, можно считать решённой; в то время как среди млекопитающих ничего подобного пока не сделано. Я прав, коллега-анатом?

КОНСУЛЬТАНТ ПО АНАТОМИИ : Совершенно верно, совершенно верно.

КОНСУЛЬТАНТ ПО ПСИХОЛОГИИ : Естественно, еще предстоит изучить мозг, приспособленный к созданию и использованию языка, но эта проблема, в рамках моей ограниченной компетенции, останется практически неизменной, какую бы форму мы ни решили придать человеку. Что касается подпункта (с), «пригодность к жизни в экстремальных условиях труда», я не могу вспомнить или придумать критерий для выбора между млекопитающими и птицами; в обоих классах виды существуют настолько легко. Адаптироваться к самым разным климатическим условиям и средам обитания. С другой стороны, очевидно, что способность быстро передвигаться в полете является важным преимуществом человека-птицы, поскольку это позволило бы обмениваться информацией и продуктами питания на расстояния, охватывающие континенты, что способствовало бы немедленному установлению единого языка и единой цивилизации для всего человечества. Это устранило бы существующие географические препятствия и сделало бы бессмысленным создание искусственных территориальных границ между племенами. И мне едва ли нужно подчеркивать другие, более непосредственные преимущества, которые быстрый полет дает как для защиты, так и для нападения на все наземные и морские виды, а также для быстрого открытия все новых территорий для охоты, земледелия и развития, для чего, кажется, справедливо сформулировать аксиому: «Летающее животное никогда не голодает».

ОРМУЗ : Простите за прерывание, уважаемый коллега: как размножается ваш Человек-птица?

КОНСУЛЬТАНТ ПО ПСИХОЛОГИИ ( удивлённо и раздражённо ): Какой странный вопрос! Размножаться нужно, как и у других птиц: самец привлекает самку или наоборот; самка оплодотворяется, строится гнездо, откладываются яйца и высиживаются, птенцов воспитывают и обучают оба родителя, пока они не достигнут минимальной самостоятельности. Выживет тот, кто окажется наиболее приспособленным. Я не вижу причин что-либо менять.

ОРМУЗ ( сначала неуверенно, затем немного оживлённо и страстно ): Нет, господа, мне это не кажется таким простым. Многие из вас знают… а что касается остальных, я никогда не делал из этого загадку… короче говоря, половая дифференциация мне никогда не казалась хорошей идеей. У неё, безусловно, есть свои преимущества для вида; у неё также есть преимущества для отдельной особи (даже если, насколько я понимаю, эти преимущества довольно кратковременны); но каждый объективный наблюдатель должен признать, что пол изначально является ужасающим осложнением, а впоследствии — постоянным источником опасностей и проблем.

Ничто не имеет большего значения, чем опыт: поскольку мы имеем дело с общественной жизнью, пожалуйста, помните, что единственным примером успешно реализованной общественной жизни, продолжавшейся с третичного периода до наших дней без малейших неудобств, является жизнь перепончатокрылых; в которой, во многом благодаря моему вмешательству, сексуальная драма была обойдена стороной и оттеснена на крайние периферии продуктивного общества.

Господа, моя молитва к вам такова: взвешивайте свои слова, прежде чем произносить их. Кем бы ни был человек, птицей или млекопитающим, наш долг — приложить все усилия, чтобы облегчить ему путь, поскольку бремя, которое он должен нести, очень тяжело. Создав его, мы понимаем его разум и знаем, на какие чудесные подвиги он, по крайней мере потенциально, способен, но мы также знаем его меру и его пределы; мы также знаем, поскольку мы приложили к этому руку, как подсознательные, так и возбужденные энергии, проявляющиеся между полами. Я не отрицаю, что опыт объединения этих двух механизмов интригует; но я признаюсь в своих колебаниях, я признаюсь в своем страхе.

Кем станет это существо? Будет ли оно двойственным, кентавром, человеком до прекордиума, а оттуда — зверем; или же оно будет привязано к циклу течки, и если да, то как оно сможет поддерживать достаточную поведенческую стабильность? Оно будет придерживаться не (не смейтесь!) Добра и Истины, а двух благ и двух истин. И когда два мужчины желают одну и ту же женщину, или две женщины — одного и того же мужчину, что станет с их социальными институтами и с законами, которые должны их защищать?

А что можно сказать о человеке по поводу тех знаменитых «элегантных и экономичных решений», которыми хвастался присутствующий здесь сегодня Анатомический консультант и которые с энтузиазмом поддерживал также присутствующий Экономист, в результате которых отверстия и каналы, изначально предназначенные для выделения, бесстыдно используются в сексуальных целях? Эта ситуация, которая, как мы знаем, является следствием исключительно стремления к уменьшению неудобств и затрат, может быть истолкована нашим мыслящим животным не иначе как символом насмешки, презренным и тревожным беспорядком, знаком Священной мерзости, двуглавого безумия, хаоса, вселившегося в его тело, неотчуждаемого, вечного.

И вот я прихожу к своему выводу, господа. Пусть будет человек, пусть человек будет создан, даже если он птица, если вы этого хотите. Но дайте мне возможность немедленно заняться этой проблемой, погасить сегодня семена конфликта, которые завтра фатально взорвутся, чтобы нам не пришлось в обозримом будущем наблюдать за несчастным зрелищем мужчины, который втягивает свой народ в войну, чтобы завоевать женщину, или женщины, которая отвлекает мужчину от благородных целей и намерений, чтобы подчинить его себе. Помните: тот, кто вот-вот родится, будет нашим судьей. Не только наши ошибки, но и все его ошибки, на все грядущие века, будут лежать на наших головах.

Ариман : Возможно, вы даже правы, но я не вижу острой необходимости перевязывать головы, пока они еще не повреждены. То есть, я не вижу ни возможности, ни целесообразности заморозить Человека на стадии планирования, и это по очевидным причинам — ускорения работы над проектом. Если ваши тревожные прогнозы сбудутся, что ж, посмотрим; будет достаточно времени и возможностей, чтобы внести более подходящие корректировки в модель. С другой стороны, поскольку, похоже, Человек будет птицей, мне кажется, нет необходимости драматизировать. Трудности и риски, которые вас беспокоят, можно легко ограничить. Сексуальный интерес можно свести к крайне коротким периодам, возможно, не более нескольких минут в год; не будет беременности, не будет грудного вскармливания, будет точная и сильная тенденция к моногамии, короткий период высиживания, детеныши, которые вылупляются из яйца готовыми или почти готовыми к самостоятельной жизни. Этого можно достичь без пересмотра действующих анатомических планов, что, помимо всего прочего, повлекло бы за собой серьезные препятствия как бюрократического, так и административного характера.

Нет, господа, решение уже принято, и человек станет птицей: птицей в истинном смысле этого слова, а не пингвином, не птицей. Страус — летающая птица с клювом, перьями, когтями, яйцами и гнездом. Остается лишь определить некоторые важные конструктивные детали, а именно:

(1) какими будут оптимальные размеры;

(2) следует ли заранее определить, является ли он оседлым или мигрирующим...

( В После последних слов Аримана дверь в задней части комнаты осторожно открывается. Появляются голова и плечи Посланника ; он, не смея прервать, оглядывается и энергично жестикулирует, чтобы привлечь внимание присутствующих в комнате. Начинается ропот, затем замешательство, которое Ариман наконец осознаёт : что это? Что происходит?

МЕССЕНДЖЕР ( он подмигивает) Ариман, с неформальным и доверительным отношением носильщиков и церковных служителей : Выйдите на минутку, ваше высокопреосвященство. Есть важные новости из… ( кивает головой назад и вверх ).

Аримане следует за ним к двери; сквозь жужжание и замечания остальных слышен возбужденный разговор. Внезапно полуоткрытая дверь с силой захлопывается снаружи, а чуть позже снова открывается. Аримане возвращается, шагая медленно и опустив голову. Он долго молчит, затем ... Пойдемте домой, господа. Всё кончено, всё решено. Домой, домой. Зачем мы здесь остаёмся?

Они нас не ждали: разве я не был прав, торопясь? В очередной раз они хотели показать нам, что мы им не нужны, что они умеют делать всё сами, что им не нужны анатомы, психологи или экономисты. Они могут делать всё, что захотят.

...Нет, господа, я не знаю многих подробностей. Я не знаю, советовались ли они с кем-нибудь или следовали какой-либо логике, долгому продуманному плану или мимолетной интуиции. Я знаю, что они использовали семь мер глины и что они смешивали ее с речной и морской водой; я знаю, что они лепили из глины такую форму, которую считали наилучшей. На вид это прямоходящее животное, почти без шерсти, беззащитное, и для посланника это выглядит Здесь он казался похожим на обезьяну и медведя: животное без крыльев и перьев, и поэтому его следует считать, по сути, млекопитающим. Кроме того, кажется, что самка мужчины была создана из одного из его ребер… ( голоса, вопросы )… из одного из его ребер, да, посредством процедуры, которая мне не ясна и которую я бы без колебаний назвал неортодоксальной, и я понятия не имею, планируется ли ее сохранение для будущих поколений. В это существо было вложено, я не знаю, какое дыхание, и оно двигалось. Так родился человек, о господа, далеко от нашего общепринятого мнения: просто, не правда ли? Соответствует ли он и насколько он соответствует предложенным нам требованиям, или же мы имеем дело с человеком лишь по определению и условности, у меня нет необходимой информации, чтобы это определить.

Таким образом, нам остается лишь пожелать этому необычному существу долгой и успешной карьеры. Наш коллега, секретарь, возьмет на себя отправку пожеланий, заполнение формы подтверждения, регистрацию в списке, расчет расходов и так далее; остальные же освобождаются от всех обязанностей. Будьте бодры духом, господа; заседание закрывается.

OceanofPDF.com


Пенсионный пакет

Я отправился на ярмарку без какой-либо особой причины или необходимости, движимый тем иррациональным чувством долга, которое понимают все миланцы и без которого ярмарка не была бы ярмаркой, а это означало, что большую часть дней она будет пустой, удобной и легкодоступной для посещения.

Я был очень удивлен, увидев Симпсона на стенде NATCA. Он поприветствовал меня лучезарной улыбкой: «Вы не ожидали увидеть меня, правда, в этом киоске, обычно занятом симпатичной девушкой или молодым агентом, только что вышедшим на рынок! На самом деле, мне не положено стоять здесь, отвечать на глупые вопросы прохожих (кхм… за исключением, конечно, присутствующих здесь), и пытаться угадать, кто из них на самом деле является замаскированными конкурентами, что, в общем-то, не так уж и сложно, потому что их вопросы не такие уж глупые. Но я пришел сюда спонтанно, даже сам не знаю почему. Но подождите, почему бы и нет? В этом нет ничего постыдного: я пришел из благодарности».

«Кому именно я выражаю благодарность?»

«Ради всего святого, NATCA! Вчера был для меня замечательный день!»

«Вас повысили?»

«Что значит повышение! Меня повысили ещё больше, чем я уже есть… нет, нет: я ухожу на пенсию. Пойдём в бар — я куплю тебе виски».

Он сказал мне, что, согласно политике компании, он должен был выйти на пенсию еще через два года, но он попросил о досрочном выходе на пенсию и только вчера получил телеграмму с согласием руководства.

"Его «Не то чтобы мне больше не хотелось работать, — сказал он мне. — Наоборот, как вы знаете, у меня теперь другие интересы, и я чувствую потребность в том, чтобы весь день был в моем распоряжении. В Форт-Киддивани отнеслись с пониманием, и, кроме того, из-за сборщиков, о которых вы уже знаете, это в их интересах».

«Мои поздравления. Я не знал, что дело завершилось столь благоприятно».

«Да-да, я сделал им эксклюзивное предложение: каждый месяц фунт дрессированных муравьев по три доллара за штуку. Чтобы они не придирались: полная распродажа активов, бонус в восемь тысяч долларов, пенсионный пакет высшего уровня, и вдобавок ко всему — подарок, который я хочу вам показать. Подарок, уникальный во всем мире, по крайней мере, на данный момент».

Тем временем мы вернулись на трибуну и сели в два кресла в задней части зала. «Для вас это не новость, — продолжил Симпсон. — Даже если отбросить в сторону все эти социальные явления, я уже немного устал от «новой границы» этих замечательных людей. В прошлом году, например, из-за нехватки руководителей* в Америке, они выпустили серию измерительных приборов в качестве замены тестов на профпригодность и собеседований при приеме на работу, и они ожидали, что я буду продавать их и в Италии. Они должны были располагаться в определенной последовательности: кандидат входит, проходит через туннель, как машина на автомойке, и когда он выходит с другой стороны, его досье уже заполнено его квалификацией, классификацией, психологическим профилем, IQ…»

«Его чего?»

«Ах, да, простите: его коэффициент интеллекта, предлагаемые обязанности и предлагаемая зарплата. Когда-то я увлекался этими маленькими играми; сегодня они мне совершенно не по душе, и даже вызывают смутное чувство беспокойства. А теперь еще и это!»

Мистер Симпсон достал из витрины черный ящик, который мне показался геодезическим прибором:

«Это VIP-сканирование: именно так оно и называется. Это инструмент для поиска VIP-персон, очень важных персон*. Предполагается, что он также полезен при отборе руководителей. Его следует использовать (конечно, тайком) во время предварительной «дружеской беседы». Извините, минутку — вы позволите мне, пожалуйста?»

Он направил на меня объектив и около минуты держал кнопку: «Говорите, пожалуйста, неважно что, говорите что хотите. Немного походите вперед и назад. Достаточно, готово. Давайте посмотрим: 28 сотых. Неплохо, но вы же не VIP-персона. Меня как раз это раздражает, двадцать восемь для такого, как вы! Но не обижайтесь, я лишь хотел показать вам, что эта штука плохо разбирается в оценке и, кроме того, откалибрована по американским стандартам. Нет, я точно не знаю, как она работает, и меня это даже не особо интересует, честное слово; я знаю только, что оценка выставляется на основе таких факторов, как крой и дизайн костюма, длина сигары (а вы не курите), состояние зубов, а также темп и ритм речи. Извините, возможно, мне не стоило этого делать, но если это вас расстраивает Чувствую себя лучше? Мой результат едва дотягивает до двадцати пяти, и это только после того, как я побрился, иначе он не превышает двадцати баллов. В общем, это безумие! Либо они не продадутся, и тогда это плохие новости для итальянской NATCA, либо продадутся, и тогда у меня мурашки по коже от мысли о классе менеджеров, состоящем исключительно из сотен процентов. Так что, видите ли, это еще одна веская причина для меня уйти».

Он понизил голос и доверительно положил руку мне на колено. «…Но если ты заглянешь ко мне в гости в один из этих дней, когда закончится ярмарка, я покажу тебе главную причину своего отъезда. Это тот подарок, о котором я тебе рассказывал: магнитофон Torec, Total Recorder*. Имея его дома, а также небольшой выбор кассет, неплохую пенсию и пчел, зачем мне продолжать возиться с клиентами?»

Симпсон извинился за то, что пригласил меня в свой кабинет, а не к себе домой: «Здесь нам, возможно, будет немного некомфортно, но нас никто не побеспокоит; нет ничего более раздражающего, чем телефонный звонок, когда мы хорошо проводим время, и сюда никто не звонит, кроме как в рабочее время. Должен также признаться, что моей жене не очень нравится этот гаджет, и она не хочет видеть его рядом с собой».

Он продемонстрировал мне работу «Торека» на высоком уровне, показав свою характерную неспособность чему-либо удивляться, что, на мой взгляд, объясняется его многолетней историей работы продавцом чудес техники. «Торек», Он объяснил мне, что это полноценный записывающий прибор. Это не обычный офисный аппарат; это революционное устройство. Оно основано на «Андраке», изобретении, созданном и описанном Р. Ваккой и испытанном на себе: основано, то есть, на прямой связи между нервными и электрическими цепями. С помощью «Андрака», если провести небольшую хирургическую операцию, можно, например, активировать телекс или управлять автомобилем просто с помощью нервных импульсов, без какого-либо мышечного вмешательства. Другими словами, достаточно «захотеть этого». «Торек», напротив, использует соответствующий рецептивный механизм, возбуждая ощущения в мозге без посредничества органов чувств. Однако, в отличие от «Андрака», «Торек» не требует инвазивного вмешательства. Ощущения, записанные на пленку, передаются через кожные электроды, без необходимости какой-либо подготовительной операции.

Слушателю, или, скорее, пользователю, нужно лишь надеть шлем, и на протяжении всего воспроизведения записи он получает полный и систематизированный набор ощущений, содержащихся на самой записи: зрительные, слуховые, тактильные, обонятельные, вкусовые, кинестетические и болевые, а также так называемые внутренние ощущения, которые каждый из нас получает из своей индивидуальной памяти в состоянии бодрствования. Короче говоря, все афферентные сообщения, которые способен воспринимать мозг, или, скорее (в соответствии с Аристотелем), пассивный интеллект. Передача происходит не через органы чувств пользователя, которые остаются отключенными, а непосредственно на уровне нервной системы, используя код, который NATCA держит в секрете. Результатом является целостный опыт. Зритель целостно переживает событие, которое ему предлагает запись — он чувствует себя так, словно непосредственно участвует в нем или даже сам является действующим лицом. Это ощущение не имеет ничего общего с галлюцинациями или сновидениями, потому что, пока запись воспроизводится, оно неотличимо от реальности. Когда запись заканчивается, человек сохраняет свою обычную память, но при каждом использовании записи естественная память заменяется искусственными воспоминаниями, записанными на пленке, поэтому человек не помнит предыдущих использований, и, следовательно, не возникает ни усталости, ни скуки. Каждую отдельную запись можно использовать многократно и бесконечно, и каждый раз ощущения будут такими же интенсивными и полными неожиданностей, как и в первый раз.

Симпсон заключил, что с устройством Torec человеку не о чем беспокоиться. «Понимаете: какие бы ощущения вы ни захотели попробовать, у вас есть все необходимое». Вам остаётся только выбрать видеозапись. Хотите отправиться в круиз на Антильские острова? Или подняться на Маттерхорн? Или час кружить вокруг Земли в условиях невесомости? Или стать сержантом Абелем Ф. Купером и уничтожить банду вьетконговцев? Что ж, тогда запритесь в своей спальне, наденьте шлем, расслабьтесь и позвольте Тореку взять всё в свои руки.

Я помолчала несколько секунд, пока Симпсон с доброжелательным любопытством разглядывал меня сквозь очки. Затем он сказал: «Вы выглядите озадаченной».

«Мне кажется, — ответил я, — что этот Торек — это совершенная машина. Или, скорее, подрывная машина: ни одна другая машина NATCA, по сути, ни одна другая машина, когда-либо изобретенная, не представляет такой угрозы нашим обычаям и порядку нашего общества. Она подавит всякую инициативу, фактически, всю человеческую деятельность; это будет последний большой шаг после массовых развлечений и массовой коммуникации. Например, у нас дома, с тех пор как мы купили телевизор, мой сын часами сидит перед ним и больше не играет, его тянет к нему, как мотылька к пламени. Я сам — нет, я отхожу, хотя это и требует силы воли. Но у кого хватит силы воли оставить подношение в виде Торека? Это кажется гораздо опаснее любого наркотика. Кто теперь будет работать? Кто продолжит заботиться о семье?»

«Я никогда не говорил вам, что Torec продается, — сказал Симпсон. — На самом деле, я сказал вам, что получил его в подарок, уникальный в мире подарок, присланный мне, когда я вышел на пенсию. Если уж вдаваться в детали, я должен добавить, что это даже не совсем подарок; юридически машина по-прежнему принадлежит NATCA и предоставлена мне на неопределенный срок не только в качестве награды, но и потому, что я экспериментирую с ее долгосрочными последствиями».

«В любом случае, — сказал я, — если они изучили и построили это, значит, они намерены это продать».

«Всё просто. Владельцы NATCA преследуют всего две цели на каждое своё действие, которые затем сводятся к одной: заработать деньги и приобрести престиж, что приводит к ещё большей прибыли. Понятно, что они хотят производить Torec серийно и продать миллионы экземпляров, но они всё же достаточно здравомыслящи, чтобы понимать, что Конгресс не останется равнодушным к нерегулируемому распространению подобного инструмента. Поэтому в течение последних нескольких месяцев, после создания прототипа, их первоочередной задачей было обеспечить защиту». Они хотят оградить его патентами так, чтобы ни один болт не остался оголённым. Вторая их цель — получить согласие законодательного органа на распространение этого устройства во всех домах престарелых и бесплатное предоставление его каждому инвалиду и неизлечимо больному. Наконец, и это их самый амбициозный план, они хотели бы, чтобы право всего активного населения на пенсию по закону совпадало с правом на получение пособия «Торек».

«То есть, вы становитесь, так сказать, прототипом для пенсионера завтрашнего дня?»

«Да, и уверяю вас, что мне этот опыт ничуть не помешал. «Торек» прибыл всего две недели назад, но я уже провела с ним самые очаровательные вечера; конечно, вы правы, требуется сила воли и здравый смысл, чтобы не поддаться чрезмерному увлечению, не посвятить ему целые дни, и я бы никогда не позволила им пользоваться молодому человеку, но в моем возрасте он бесценен. Не хотите ли попробовать? Я обещала не одалживать и не продавать его, но вы человек сдержанный, и я думаю, в вашем случае можно сделать исключение. Знаете, меня также попросили проанализировать его возможности в качестве учебного пособия, например, для изучения географии или естественных наук, и я была бы очень признательна за ваше мнение».

«Устраивайтесь поудобнее и расслабьтесь, — сказал он мне, — и, возможно, будет лучше, если мы закроем жалюзи. Да, вот так, спиной к свету, это идеально подойдет. У меня всего около тридцати кассет, но еще семьдесят находятся на таможне в Генуе, и я надеюсь получить их в ближайшее время. Тогда у меня будет вся имеющаяся на данный момент коллекция».

«Кто производит эти записи? Как они создаются?»

«Говорят о создании искусственных записей, но пока их делают путем записи реальных людей. Процедура известна лишь в общих чертах: там, в Форт-Киддивани, в подразделении Торек, возможность сделать серию записей предлагается любому, кто регулярно или даже время от времени имеет опыт, подходящий для коммерческой эксплуатации: летчикам, исследователям, аквалангистам, соблазнителям и многим другим категориям людей, которых вы сами можете себе представить, если задумаетесь. Предположим, что субъект соглашается и достигнуто соглашение о правах — кстати, я слышал, что речь идет о довольно высокой сумме, от двух до пяти тысяч долларов за запись, но часто, чтобы получить пригодную для использования запись, необходимо повторить запись от десяти до двадцати раз — раз. Итак: если соглашение достигнуто, на голову испытуемого надевают шлем, примерно такой, и ему не нужно ничего делать, кроме как носить его на протяжении всей записи. Больше ничего и не нужно. Все его ощущения передаются по радио на центральное записывающее устройство, а затем с первой ленты делают столько копий, сколько нужно, используя обычную технологию».

«Но тогда… если субъект знает , что каждое его ощущение будет записано, то и это его сознание будет записано на пленку. Вы переживете старт не любого астронавта, а астронавта, который знает, что у него на голове шлем «Торек» и что он является объектом записи».

«Именно так», — сказал Симпсон. «На самом деле, это скрытое сознание отчетливо ощущается на большинстве использованных мной записей, но некоторые испытуемые, с практикой, учатся подавлять его во время записи и перемещать в подсознание, куда торек не может добраться. С другой стороны, это не имеет большого значения. Что касается шлема, он вас совсем не беспокоит: ощущение «шлема на голове», которое зафиксировано на всех записях, напрямую соответствует ощущению, вызываемому приемным шлемом».

Я уже собирался изложить ему другие свои возражения философского характера, но Симпсон перебил меня. «Хочешь начать с этого? Это один из моих любимых. Знаешь, в Америке футбол не очень популярен, но с тех пор, как я живу в Италии, я стал ярым фанатом «Милана»; на самом деле, именно я организовал сделку между Расмуссеном и NATCA, и сам отвечал за запись. Он получил три миллиона лир, а NATCA — фантастическую запись. Боже, какой полузащитник! Вот, садись, надень шлем, а потом скажи мне, что ты думаешь».

«Но я ничего не понимаю в футболе. Мало того, что я никогда не играл, даже в детстве, так я еще и никогда не видел ни одной игры, даже по телевизору!»

«Это не имеет значения», — сказал Симпсон, всё ещё полный энтузиазма, и включился в работу.

Солнце низко и жарко стояло, воздух был пыльным: я почувствовал сильный запах перевернутой земли. Я вспотел, и у меня слегка болела лодыжка. Бежав очень лёгкими шагами прямо за мячом, я краем глаза посмотрел налево и почувствовал себя проворным и готовым, словно накачанная пружина. В поле моего зрения появился ещё один игрок в красно-чёрной форме; мяч задел землю, когда я передал его ему, застав соперника врасплох, затем я побежал вперёд, в то время как вратарь вышел из ворот вправо. Я услышал нарастающий рёв толпы, увидел, как мяч передали мне чуть впереди, чтобы воспользоваться моим рывком. Я мгновенно оказался на мяче и, используя левую ногу, с точностью и без усилий отправил его в ворота прямо перед вытянутыми руками вратаря. Я почувствовал волну радости, прокатившуюся по моим венам, а чуть позже — горьковатый привкус адреналина во рту. Затем всё закончилось, и я оказался в кресле.

«Видите? Это очень коротко, но настоящая жемчужина. Вы знали о записи? Нет, правда? Когда ты близок к цели, есть о чём ещё думать».

«Это правда. Должен признаться, это странное ощущение. Захватывающе чувствовать собственное тело таким молодым и податливым, ощущение, которое я потерял десятилетия назад. И забить гол тоже, да, это здорово: ты ни о чем другом не думаешь, ты полностью сосредоточен на одной точке, как пуля. И рев толпы! И все же, не знаю, заметили ли вы, в тот миг, когда я ждал, когда он получит пас, в меня ворвалась случайная мысль: высокая брюнетка по имени Клаудия, у которой с ним свидание в девять в Сан-Бабиле. Это длится всего секунду, но очень отчетливо — время, место, предыстория, все. Вы это почувствовали?»

«Конечно, но эти вещи не важны; на самом деле, они усиливают ощущение реальности. Вы понимаете, что нельзя стать чистым листом и явиться на запись так, будто вы родились секунду назад. Я знаю, что многие отказались подписывать контракт по таким причинам, потому что у них есть воспоминания, которые они хотят сохранить в секрете. Так что скажете? Хотите попробовать еще раз?»

Я попросил Симпсона показать мне названия других его записей. Они были очень короткими и не особенно привлекательными; некоторые даже были непонятными, возможно, из-за итальянского перевода.

«Было бы лучше, если бы вы мне посоветовали», — сказал я. «Я понятия не имею, как сделать выбор».

«Вы правы. Как и в случае с книгами или фильмами, названиям доверять нельзя. И вы понимаете, как я уже говорил, что доступно всего около сотни кассет; но я недавно видел корректурный экземпляр каталога 1967 года, и от него у вас закружится голова. На самом деле, я вам его покажу. Мне кажется, он очень информативен с точки зрения «американского образа жизни»* и, в более общем плане, представляет собой попытку систематизировать возможный опыт».

Каталог содержал более девясот наименований, каждое из которых сопровождалось номером из десятичной классификации Дьюи, и был разделён на семь разделов. Первый раздел назывался «Искусство и природа» , соответствующие записи были отмечены белой полосой и содержали такие названия, как «Закат в Венеции», «Пестум и Метапонтум глазами Квазимодо», «Ураган Магдалины», «День среди рыбаков, ловящих треску», «Полярный маршрут», «Чикаго глазами Аллена Гинзберга», «Мы, дайверы», «Размышления о Сфинксе Эмили С. Стоддард». Симпсон отметил, что речь шла не о массовых впечатлениях, подобных тем, что испытывают грубые и вульгарные люди, посещающие Венецию или случайно ставшие свидетелями какого-либо чуда природы; каждая тема была описана и записана с помощью хороших писателей и поэтов, которые предоставили свою культуру и чувствительность в распоряжение слушателей записей.

Кассеты во втором разделе имели красную полосу и были помечены как POWER (Сила) . Раздел был далее разделен на подразделы: «Насилие», «Война», «Спорт», «Власть», «Богатство» и «Разное». «Разделение произвольное, — сказал Симпсон. — Например, на мой взгляд, кассета, которую вы только что попробовали, «Гол Расмуссена», должна была иметь белую полосу вместо красной. В целом, кассеты с красными полосами меня мало интересуют. Но я слышал, что в Америке уже растет черный рынок кассет: они таинственным образом исчезают из офисов NATCA и раскупаются подростками, владеющими пиратскими кассетами Torec, изготовленными недобросовестными радиоинженерами, насколько это в их силах. Кассеты с красными полосами пользуются наибольшим спросом. Но, возможно, это не так уж и плохо; подросток, который стал свидетелем драки, сидя в кафетерии, вряд ли будет участвовать в настоящей драке».

«Почему бы и нет? А вдруг ему это понравится… Разве они не отреагируют так же, как леопарды, которые, однажды попробовав человеческую кровь, уже не могут ею насытиться?»

Симпсон посмотрел на меня с любопытством. «Конечно, вы итальянский интеллектуал. Я хорошо знаю таких, как вы. Хорошая семья среднего класса, достаточно денег, мать, которая боится и опекает своих детей, католическая школа, никакой военной службы, никаких соревнований по спорту, разве что немного тенниса. Вы ухаживаете за одной или несколькими женщинами без страсти, одна из них замужем, не слишком сложная работа, гарантированная жизнь. Так ведь?»

«На самом деле нет, по крайней мере, насколько мне известно…»

«Конечно, я могу ошибаться в некоторых деталях, но суть та же, не отрицайте. Вы избегали любых трудностей в жизни, никогда не дрались на кулаках, и желание драться сохранилось до глубокой старости. В конечном счете, именно поэтому вы приняли Муссолини; вам нужен был кто-то жесткий, боец, и хотя он на самом деле им не был, он и не был глупцом, поэтому он играл эту роль настолько хорошо, насколько это было возможно. Но давайте не будем отвлекаться: хотите увидеть, каково это — драться на кулаках? Вот, наденьте шлем, а потом расскажите мне».

Я сидел, остальные стояли вокруг меня. Их было трое, в полосатых рубашках, и они насмехались надо мной. Один из них, Берни, говорил со мной на языке, который, как я позже понял, включал в себя много американского сленга, но тогда я без труда понимал его, и я тоже так говорил; на самом деле, я даже помню некоторые фразы. Он называл меня «умником»* и «чертовой крысой»*, и терпеливо и жестоко продолжал издеваться надо мной довольно долго. Он издевался надо мной, потому что я был «вопом»*, а точнее, «даго»*; я не отвечал и продолжал пить с нарочитым безразличием. На самом деле я чувствовал и гнев, и страх; я понимал, что сцена фальшивая, но оскорбления меня задели, а затем сама фальшь воспроизвела ситуацию, которая не была новой, даже если я так и не смог к ней привыкнуть. Мне было девятнадцать лет, я был коренастым и крепким, и я действительно был «вопом», сыном итальянских иммигрантов; Мне было глубоко стыдно за это, и в то же время я гордился этим. Мои преследователи были настоящими преследователями, моими соседями и врагами с рождения: светловолосые, англосаксы и протестанты. Я ненавидел их, и в то же время, на каком-то уровне, восхищался ими. Они никогда не осмеливались открыто противостоять мне: контракт с NATCA предоставлял им великолепную возможность, а также безнаказанность. Я знал, что и они, и я были подписаны на запись, но это не умаляло наших отношений. Взаимная ненависть была лишь отчасти; на самом деле, тот факт, что мы получили деньги за то, чтобы избить друг друга, удвоил мою обиду и гнев.

Когда Берни, насмехаясь над моим языком, сказал: «Мамма миа, папа пиа, у малыша диарея!» и послал мне нелепый воздушный поцелуй кончиками пальцев, я схватил пивную кружку и швырнул её ему в лицо. Наблюдая, как он истекает кровью, я был охвачен диким ликованием. Я тут же опрокинул стол и, держа его перед собой как щит, попытался добраться до выхода. Я получил удар в ребра; я уронил стол и бросился на Эндрю. Я ударил его по челюсти; он отлетел назад и остановился, ошеломленный, у барной стойки, но тем временем Берни пришел в себя, и он с Томом загнали меня в угол под градом ударов в живот и желудок. У меня перехватило дыхание, и я различала их лишь как неясные тени, но когда они сказали мне: «Ну же, детка, попроси пощады», я сделала два шага вперед и сделала вид, что вот-вот упаду, но вместо этого бросилась на Тома, опустив голову, как разъяренный бык. Я сбила его с ног, споткнулась о его тело и упала на него сверху; пытаясь подняться, я получила яростный апперкот в подбородок, который буквально оторвал меня от земли, и я почувствовала, будто с меня сбили защиту. Я потеряла сознание, очнувшись с ощущением холодного душа на голове, и на этом все закончилось.

«Довольно, спасибо», — сказала я Симпсону, массируя подбородок, который, кто знает почему, все еще немного болел. «Ты прав, у меня нет никакого желания делать это снова, ни в реальной жизни, ни виртуально».

«Я тоже нет», — сказал Симпсон. «Я использовал его всего один раз, и мне этого было достаточно. Но я думаю, что настоящий итальянец мог бы получить определенное удовлетворение, хотя бы от возможности сразиться один против троих. На мой взгляд, NATCA сделала эту запись для них; как вы знаете, эта компания ничего не делает без исследования рынка».

«На самом деле, я думаю, они сделали это для других парней, для светловолосых англосаксонских протестантов и для расистов всех рас. Только представьте, какое это утонченное удовольствие — чувствовать боль того, кого ты хочешь заставить страдать! В общем, хватит об этом. Что это за кассеты с зеленой полосой? Что означает « ВСТРЕЧИ »?

Мистер Симпсон улыбнулся. «Это идеальный эвфемизм. Даже для нас цензура — это не шутка, знаете ли. Предполагается, что это „встречи“ с выдающимися людьми». Это подборка личностей для клиентов, желающих коротко пообщаться с величайшими людьми Земли. И таких личностей немало: вот, например, «де Голль», «Франсиско Франко Бахамонде», «Конрад Аденауэр», «Мао Цзэдун» (да-да, и он тоже; сложно понять китайский), «Фидель Кастро». Но они служат лишь прикрытием; по большей части они содержат нечто совершенно иное — это секс-видео. Встречи существуют, но, скажем так, в другом смысле. Посмотрите, есть и другие имена, которые вы редко увидите на первой полосе газеты… Сина Расинко, Инге Баум, Коррада Колли…»

В этот момент я почувствовала, как краснею. Это досадный недостаток, который преследует меня с подросткового возраста: мне достаточно подумать: «Ты сейчас покраснеешь, правда?» (и никто не может помешать нам думать об этом), и механизм срабатывает. Я чувствую, как краснею, что вызывает у меня еще больший стыд, и краснею еще сильнее, пока не начинаю сильно потеть, у меня пересыхает в горле, и я не могу говорить. На этот раз триггером стало имя Коррады Колли, фотомодели, прославившейся скандалом, к которой я вдруг осознала, что испытываю похотливые чувства, никогда прежде никому не признаваясь, включая саму себя.

Симпсон наблюдал за мной, балансируя между весельем и тревогой. На самом деле, мое смущение было настолько очевидным, что он не смог бы притвориться, будто ничего не замечает. «Ты плохо себя чувствуешь?» — наконец спросил он меня. «Хочешь подышать свежим воздухом?»

«Нет, нет», — ответил я, задыхаясь, пока кровь бурно приливала к самым глубоким частям тела. «Ничего страшного. Со мной такое часто случается».

— Вы не пытаетесь сказать мне, — ошеломлённо спросил Симпсон, — что имя Колли довело вас до такого состояния? — Он понизил голос, — или, может быть, вы тоже были замешаны в этом скандале?

«Конечно, нет, о чём ты думаешь?» — возразил я, а всё повторилось с удвоенной интенсивностью, бесстыдно разоблачая меня.

Озадаченный Симпсон молчал: он делал вид, что смотрит в окно, но время от времени бросал на меня взгляды. Затем он решил: «Слушай, мы среди мужчин, и мы знакомы двадцать лет. Ты здесь, чтобы попробовать Торек, верно? Что ж, тогда у меня есть эта кассета. Если хочешь удовлетворить свою жажду, не стесняйся, просто скажи. Разумеется, это останется между нами; кроме того, посмотри сюда, кассета все еще в оригинальной упаковке, запечатанная». И я даже точно не знаю, что в нём содержится. Возможно, это самая невинная вещь на свете; но в любом случае стыдиться нечего. Думаю, ни один богослов не найдёт в этом ничего предосудительного: вряд ли это вы совершаете грех. Давай, надень шлем».

Я сидела на стуле в театральной гримерке, спиной к зеркалу и туалетному столику, и меня охватило яркое ощущение легкости. Я сразу поняла, что это потому, что на мне было очень мало одежды. Я знала, что кого-то жду. В дверь постучали, и я сказала: «Входите». Это был не «мой» голос, и это было естественно; вместо этого это был женский голос, и это было менее естественно. Когда вошел мужчина, я повернулась к зеркалу, чтобы поправить волосы, и увидела ее изображение, ту самую Корраду, которую тысячу раз видели в глянцевых журналах: ее глаза, сияющие, как у кошки, ее треугольное лицо, черная коса, заплетенная на макушке с извращенной невинностью, ее чистая кожа; но я была внутри этой кожи.

Тем временем вошел мужчина: среднего роста, смуглого цвета кожи, жизнерадостный. У него были усы, и он был одет в повседневный свитер. Я почувствовала к нему крайнее, противоречивое чувство. Запись навязала мне череду страстных воспоминаний, некоторые из которых были полны безумного желания, другие — бунта и обиды, и он, которого звали Ринальдо, фигурировал во всех них; он был моим любовником два года, изменял мне, наконец вернулся, и я была без ума от него. В то же время мое истинное «я» ощетинилось от этой извращенной мысли, восстало против этой невозможной, чудовищной вещи, которая вот-вот должна была произойти, прямо сейчас, немедленно, здесь, на диване. Я остро страдала и смутно представляла, как возюсь со шлемом, отчаянно пытаясь снять его с головы.

Словно с далекой планеты, до меня донесся спокойный голос Симпсона: «Что ты, черт возьми, делаешь? Что происходит? Подожди, дай мне это сделать, иначе ты вырвешь провод». Затем все погрузилось во тьму и тишину. Симпсон отключил питание.

Я был в ярости. «Что это за шутка? И это ты надо мной издеваешься! Твой друг, пятидесяти лет, женат, двое детей, гарантированно гетеросексуал! Довольно, отдай мне мою шляпу, а ты оставь своё колдовство при себе!»

Симпсон посмотрел на меня с недоумением; затем быстро проверил название кассеты и побледнел как воск. «Поверьте мне, я бы никогда так не поступил. Я понятия не имел. Это была ошибка: непростительная, но ошибка. Послушайте. Я был уверен, что название — «Вечер с Коррадой Колли», а на самом деле это «Вечер Коррады Колли». Это кассета для женщин. Как я уже говорил, я никогда этого не пробовал».

Мы переглянулись, испытывая взаимное смущение. Хотя я всё ещё был очень расстроен, в тот момент мне вспомнилось предложение Симпсона о возможных дидактических применениях Торека, и я с трудом сдержал горький смех. Затем Симпсон сказал: «И всё же, если бы это не было неожиданностью, если бы ты знал, чего ожидать, это могло бы стать действительно интересным опытом. Уникальным — никто никогда этого не испытывал, даже если греки говорили, что Тиресий обладал такой способностью. Эти ребята уже всё знали: только подумай, недавно я читал, что они уже думали о приручении муравьев, как это сделал я, и о разговорах с дельфинами, как это делала Лилли».

Я коротко ответил: «Не я, я не хочу пробовать. Если хочешь, попробуй сам, тогда расскажи мне». Но и его смущение, и его доброта были настолько очевидны, что мне стало его жаль; как только я немного успокоился, я попытался помириться и спросил его: «Что это за ленты с серыми полосами?»

«Вы меня простили, верно? Спасибо, и я обещаю быть осторожнее. Это и есть серия EPIC , захватывающий эксперимент».

« Эпично ? Вы имеете в виду, что они занимаются тем, что так нравится вам, американцам: войной, Диким Западом, морской пехотой?»

В духе добропорядочного христианина Симпсон проигнорировал провокацию. «Нет, они не имеют ничего общего с эпосом. Это записи так называемого эффекта Эпикура: они основаны на том факте, что прекращение состояния страдания или нужды… Но нет, послушайте: вы хотите дать мне шанс искупить свою вину? Да? Вы цивилизованный человек; вы увидите, что не пожалеете. Более того, эту запись, «Жажда», я хорошо знаю, и могу вас заверить, что никаких сюрпризов не будет. То есть, да, сюрпризы будут, но приличные и честные».

Жара была невыносимой: я оказался в безлюдном пейзаже из коричневых камней и песка. Меня мучила ужасная жажда, но я не устал. Я не испытывал никакого беспокойства. Я знал, что это запись Торека, я знал, что позади меня едет джип NATCA, что я подписал контракт, что по контракту я не мог пить три года, что я хронически безработный из Солт-Лейк-Сити, и что очень скоро я смогу пить. Мне сказали идти в определенном направлении, и я пошел: жажда уже достигла такого уровня, что пересохло не только горло и рот, но и глаза, и я увидел огромные сверкающие желтые звезды. Я шел пять минут, спотыкаясь о камни, затем увидел песчаное пространство, окруженное руинами каменной стены; в центре был колодец с веревкой и деревянным ведром. Я опустил ведро и вытащил его, наполненное чистой холодной водой. Я отчетливо знал, что это не родниковая вода, что колодец был вырыт накануне, и что водовоз, наполнивший его, припаркован в тени скалы неподалеку. Но жажда была, настоящая, неутолимая и непреодолимая, и я пил, как теленок, погружая все лицо в воду: я пил долго, ртом и носом, время от времени останавливаясь, чтобы вдохнуть, охваченный самым сильным и простым удовольствием, доступным живым, — удовольствием от восстановления собственного осмотического напряжения. Но это длилось недолго: я не выпил и литра, как вода перестала доставлять мне какое-либо удовольствие.

Затем пустынная картина исчезла, и на смену ей пришла другая, весьма похожая: я оказался в каноэ посреди раскаленного моря, синего и пустынного. Здесь я тоже почувствовал жажду, осознал искусственность происходящего и был уверен, что вода обязательно появится, но на этот раз я спросил себя, откуда, потому что вокруг меня не было видно ничего, кроме моря и неба. Затем в ста метрах от меня показалась мини-подводная лодка с надписью NATCA II , и сцена завершилась вкусным напитком. После этого я последовательно оказывался в тюрьме, в бронированном автомобиле, перед печью стеклодува, привязанный к столбу, на больничной койке, и каждый раз моя кратковременная, но мучительная жажда с лихвой компенсировалась появлением ледяной воды или других напитков, во все более разнообразных обстоятельствах, и по большей части искусственных или детских.

«Структура несколько монотонна, а режиссура слаба, но цель, несомненно, достигнута», — сказал я Симпсону. «Это поистине уникальное удовольствие, яркое, почти невыносимое».

« «Все это знают, — сказал Симпсон, — но без Торека было бы невозможно уместить семь ощущений в двадцатиминутное представление, исключив все опасности и почти все негативные аспекты этого опыта: например, длительную, неизбежную по своей природе, мучительную жажду. Именно поэтому все записи EPIC являются антологическими, то есть представляют собой сборники; по сути, они используют неприятное ощущение, которое лучше, если оно кратковременно, и ощущение облегчения, которое интенсивно, но по своей природе кратковременно. Помимо жажды, запланированы различные записи для утоления голода, а также как минимум десять видов боли, как физической, так и духовной».

«Эти ЭПИЧЕСКИЕ записи, — сказал я, — меня сбивают с толку. Возможно, из других можно извлечь что-то ценное, примерно так же, как из спортивной победы, или из природного зрелища, или из физической любви. Но что можно выжать из этих холодных маленьких игр, основанных на боли, кроме искусственного удовольствия, самоцели, солипсизма и одиночества? Иными словами, они кажутся мне своего рода отречением; они не кажутся мне этичными».

«Возможно, вы правы, — сказал Симпсон после короткого молчания, — но будете ли вы так думать, когда вам будет семьдесят? Или восемьдесят? И думает ли парализованный человек, прикованный к постели, человек, который живет, чтобы умереть, так же, как вы?»

Затем Симпсон вкратце показал мне так называемые записи СУПЕРЭГО (спасения, жертвоприношения, записанные переживания художников, музыкантов и поэтов на пике их творческого расцвета) с синей полосой и записи с жёлтыми полосами, воспроизводящие мистические и религиозные переживания различных конфессий; по этому поводу он сказал мне, что некоторые миссионеры уже запросили эти записи, чтобы дать новообращенным представление о своей будущей жизни.

Что касается записей седьмого сезона, отмеченных черной полосой, их было сложно классифицировать. NATCA произвольно сгруппировала их все под заголовком «СПЕЦЭФФЕКТЫ» : большинство из них представляли собой экспериментальные записи, раздвигающие границы возможного сегодня, чтобы продемонстрировать, что станет возможным завтра. Некоторые, как мне ранее сказал Симпсон, были синтетическими записями, то есть записанными не с натуры, а созданными с помощью специальных технологий, кадр за кадром, так же, как и в кино. Синтетическая музыка или анимация. С помощью этого процесса создавались ощущения, которые ранее были немыслимы или отсутствовали; Симпсон также рассказал мне, что в одном из исследований NATCA группа инженеров работала над записью эпизода из жизни Сократа глазами Федона.

«Не все эти черные пленки, — сказал мне Симпсон, — содержат приятные истории. Некоторые посвящены исключительно научным целям. Например, есть записи о новорожденных, о невротиках, о психопатах, о гениях, об идиотах и даже о животных».

«О животных?» — с удивлением повторил я.

«Да, речь идёт о высших животных с нервной системой, подобной нашей. Есть записи с собаками — „Отрасти хвост!“* — восторженно гласит каталог; записи с кошками, обезьянами, лошадьми, слонами. Пока у меня есть только одна из записей с чёрной полосой, но я рекомендую её вам как способ завершить вечер».

Солнце яростно отражалось от ледников; на небе не было ни облачка. Я парил, зависнув на крыльях (или на руках?), а подо мной медленно разворачивалась альпийская долина. Земля находилась как минимум в двух тысячах метров подо мной, но я мог различить каждый камешек, каждую травинку, каждую рябь на воде в ручье, потому что мои глаза обладали необычайной остротой. Даже мое поле зрения было шире обычного: оно охватывало добрых две трети горизонта и включало точку прямо подо мной, в то время как вверх оно было сужено черной тенью; более того, я не мог видеть свой нос, вообще ни одного носа. Я мог видеть и слышать шелест ветра и далекий рев ручья, и я чувствовал изменение давления воздуха на своих крыльях и хвосте, но за этой мозаикой ощущений мой разум находился в состоянии оцепенения, паралича. Я ощущал лишь одно напряжение, стимул, который обычно чувствуешь за грудиной, когда вспоминаешь, что «должен что-то сделать», но забываешь, что именно. Мне нужно было «что-то сделать», совершить действие, и я не знал, что именно, но знал, что должен выполнить его, двигаясь в определенном направлении и завершая его в определенном месте, которое с совершенной ясностью запечатлелось в моей памяти: изрезанный хребет справа, коричневое пятно у подножия первой вершины, где заканчивалось снежное поле, место, теперь скрытое в тени, место, похожее на миллион других, но именно там находилось мое гнездо, мой партнер и мой малыш.

Я свернул навстречу ветру, спускаясь чуть выше длинного горного хребта, и, скользя с юга на север по земле, начал двигаться: моя большая тень теперь опережала меня, с высокой скоростью снося участки земли, покрытые травой и почвой, камнями и снегом. Прежде чем я смог его увидеть, сурок-сторож свистнул два, три, четыре раза. В тот же миг я заметил дрожащие внизу стебли дикого овса: заяц, все еще в зимней шерсти, отчаянно мчался к своей норе. Я сжал крылья и налетел на него, как на камень: он был менее чем в метре от своего убежища, когда я оказался над ним, расправив крылья, чтобы затормозить снижение, и вытянув когти. Я схватил его в полете и набрал высоту, используя только инерцию пикирования, не взмахивая крыльями. Когда первоначальный импульс ослаб, я убил зайца двумя ударами клюва. Теперь я понял, что мне «необходимо сделать», ощущение напряжения исчезло, и я направил свой полет к гнезду.

Поскольку уже было поздно, я попрощался с Симпсоном и поблагодарил его за демонстрацию, особенно за последнюю запись, которая меня очень впечатлила. Симпсон еще раз извинился за несчастный случай: «Конечно, нужно быть осторожным, простая ошибка может иметь немыслимые последствия. Я хотел рассказать вам, что случилось с Крисом Вебстером, одним из членов проектной команды Torec, с первой промышленной записью, которую им удалось сделать: темой был прыжок с парашютом. Когда он пошел проверить запись, Вебстер обнаружил себя на земле, немного побитым и в синяках, с провисшим парашютом рядом. Внезапно ткань оторвалась от земли, надулась, как будто сильный ветер подул на нее, и Вебстер почувствовал, как его резко дернули от земли и медленно потянули вверх, боль от синяков удивительным образом исчезла. Он спокойно поднимался вверх пару минут, затем стропы резко дернулись, и движение вверх головокружительно ускорилось, перекрыв ему дыхание; в тот же миг парашют скрылся, как зонтик, многократно сложившись вдоль себя, и в мгновение ока свернулся в клубок и прилип к его плечам. Пока он был Взлетая, словно ракета, он увидел самолет прямо над собой, летящий задом наперед с открытым люком: Вебстер пролетел внутрь головой вперед и оказался в кабине, дрожа от страха перед неизбежным прыжком. Понимаешь, да? Он вставил кассету в «Торек» задом наперед.

Симпсон с нежностью выманил у меня обещание вернуться в ноябре, когда его коллекция записей будет завершена, и мы расстались поздно ночью.

Бедный Симпсон! Боюсь, для него всё кончено. После многих лет верной службы NATCA, последняя машина NATCA победила его, именно та, которая должна была обеспечить ему спокойную и насыщенную жизнь на пенсии.

Он сражался с Тореком, как Иаков с ангелом, но битва была проиграна, даже не начавшись. Он пожертвовал всем: пчёлами, работой, сном, женой, книгами. К сожалению, с Тореком иммунитет не вырабатывается: каждую кассету можно использовать бесконечное количество раз, и каждый раз фактическая память отключается, активируется вторичная память, которая затем записывается на саму кассету. Именно поэтому Симпсон не скучает во время сеансов, но когда кассета заканчивается, его угнетает скука, огромная, как море, и тяжелая, как весь мир, поэтому всё, что он может сделать, это прослушать ещё одну. Он перешёл от своих двух часов в день к пяти, затем к десяти, теперь к восемнадцати или двадцати; без Торека он был бы потерян, с Тореком он потерян точно так же. За шесть месяцев он постарел на двадцать лет и стал лишь тенью самого себя.

В перерывах между записями он перечитывает Книгу Екклесиаста: это единственное произведение, которое до сих пор говорит с ним. В Книге Екклесиаста, как он мне рассказал, он находит себя и своё положение: «Все реки текут в море, но море не наполняется… глаз не насыщается, видя, и ухо не наполняется, слыша. Что было, то и будет; что делалось, то и будет делаться; и нет ничего нового под солнцем». И ещё: «Ибо в великой мудрости много скорби, и умножающий знание умножает печаль». В редкие дни, когда он обретает покой, Симпсон чувствует близость к старому королю, справедливому и мудрому, полному знаний и дней, у которого было семьсот жён, бесконечное богатство и дружба с Чёрной королевой, который поклонялся истинному Богу и ложным богам Ашторет и Милкому и который выражал свою мудрость через песни.

Но мудрость Соломона была приобретена с трудом за долгую жизнь, полную добрых и злых дел; мудрость Симпсона — плод сложной электронной схемы и восьмидорожечных магнитофонных лент, и он знает это и стыдится этого, и чтобы избежать стыда, он снова погружается в Торек. Он идёт к смерти, он знает это и не боится: он уже шесть раз экспериментировал с ней, в шести разных версиях, записанных. на шести лентах с черной полосой.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Содержание


ПИСЬМО 1987

Защита

Направляясь на запад

Синтетические материалы

Наблюдение издалека

Брокеры

Красные огни

Вилми

С самыми благими намерениями

Кналл

Творческая работа

Наши высокие технические характеристики

В парке

Психофант

Рекуэнко: Кормитель

Рекуэнко: Стропка

Его собственный Создатель

Слуга

Мятеж

Надпись на лбу

Лучше всего – вода.

OceanofPDF.com

Их было сто человек, вооруженных до зубов.

Когда солнце взошло на небо,

Все они сделали шаг вперед.

Прошли часы, ни звука:

Они и глазом не моргнули.

Когда зазвонили колокола,

Все они сделали шаг вперед.

Так прошел день, наступил вечер.

Но когда на небе расцвела первая звезда,

Внезапно они сделали шаг вперед.

«Убирайтесь назад, уходите прочь, мерзкие призраки!»

«Вернись в свою старую ночь».

Но никто не ответил; поэтому вместо этого...

Они сделали шаг вперед, все на ринге.

(ПЕРЕВОД Дж. ГАЛАССИ)

OceanofPDF.com


Письмо 1987 года

Уважаемый редактор!

Ваше предложение переиздать «Недостаток формы» более чем через пятнадцать лет после его выхода. Первое прочтение этой книги одновременно огорчает и утешает меня. Как могут существовать одновременно два таких противоречивых состояния? Я постараюсь объяснить это и вам, и себе.

Меня это огорчает, потому что эти истории связаны со временем, которое было гораздо печальнее настоящего — для Италии, для всего мира, и для меня тоже. Они связаны с апокалиптическим, пессимистическим и пораженческим видением, тем самым, которое вдохновило Роберто Вакку на наступление « Грядущих темных веков» .¹ Но новые темные века не наступили: ничего не рухнуло, и вместо этого появились предварительные признаки мирового порядка, основанного, если не на взаимном уважении, то, по крайней мере, на взаимном страхе. Несмотря на ужасающие, хотя и дремлющие, арсеналы, страх перед «Dissipatio Humani Generis» (Гвидо Морселли), ² справедливо или нет, субъективно ослаб. Как обстоят дела на самом деле, никто не знает.

Меня очень радует, что моя самая забытая книга получит вторую жизнь. Это единственная книга, которая не была переведена, не получила ни одной премии, и которая разочаровала критиков, обвинявших её, именно, в недостаточной катастрофичности. Перечитывая её сейчас, я нахожу, наряду со многими наивными моментами и ошибками в перспективе, нечто хорошее. Синтетические младенцы — это реальность, даже если у них есть пупки. Мы побывали на Луне, и Земля, увиденная оттуда, должна быть довольно похожа на ту, которую я описал; жаль, что селенитов не существует и никогда не существовало. Распределение помощи странам третьего мира часто совпадает с ситуацией, которую я описал в двух рассказах о Рекуэнко. С расширением сферы услуг количество «красных фонарей» увеличилось, а в 1981 году в газетах даже появились сообщения о ежемесячном датчике, идентичном тому, который я описал. Мы все еще далеки от какой-либо реальности, подобной той, что описана в рассказе «С лучшими намерениями», но («это возмездие, которое вы видите, – мое» ³ ), после некоторых колебаний, телефонная компания присвоила мне номер в моем втором доме, который был точной анаграммой моего номера в Турине.

Что касается «Лучше всего вода», то вскоре после её публикации Scientific American сообщила о слизистом и токсичном «поливодном» источнике из Советского Союза, во многом похожем на тот, который я предсказывал. К счастью для всех, соответствующие эксперименты не удалось воспроизвести, и всё сошло на нет. Мне льстит мысль, что это моё мрачное изобретение могло иметь ретроспективный и апотропеический эффект. Поэтому читателям следует успокоиться: вода, даже если она загрязнена, никогда не станет вязкой, и все моря сохранят свои волны.

ПРИМО ЛЕВИ

Турин, январь 1987 года


1. Роберто Вакка (род. 1927) — итальянский инженер, математик и писатель. Он известен своими прогнозами и предсказаниями, основанными на математических моделях. Его роман 1971 года, упомянутый здесь Леви, посвящен краху современной цивилизации и считается классикой апокалиптической литературы.

2. Гвидо Морселли (1912–1973) — итальянский романист и эссеист. Его роман «Dissipatio HG» ( «Распад человеческой расы» ; опубликован посмертно в 1977 году) — сюрреалистическая фантазия, действие которой происходит сразу после уничтожения человечества, и повествование ведётся от лица единственного выжившего.

3. « Cosi s'osserva in me lo contrappasso » из Данте, «Адская песнь XXVIII:142».

OceanofPDF.com


Защита

Марта закончила уборку на кухне, включила стиральную машину, затем закурила сигарету и легла на диван. Рассеянно она смотрела телевизор сквозь щель в козырьке. В соседней комнате Джулио молчал: вероятно, он занимался учёбой или писал сочинение для школы. С другой стороны коридора доносился успокаивающий стук голосов Лучано, игравшего с другом.

Наступил час рекламы. По экрану устало сыпались заманчивые предложения, рекомендации и соблазны: покупайте исключительно аперитив «Альфа», только мороженое «Бета»; только полироль «Гамма» для всех металлов; только шлемы «Дельта», зубную пасту «Эпсилон», одежду производства «Зета», масло «Эта» без запаха для суставов, вино «Тета»… Несмотря на неудобное положение и доспехи, раздражавшие её бёдра, Марта в конце концов заснула, но ей приснилось, что она спит на лестнице своего дома, поперек, в то время как рядом с ней люди поднимаются и спускаются, не обращая на неё внимания. Её разбудил лязг Энрико на лестничной площадке. Она никогда не ошибалась и гордилась тем, что могла отличить его шаги от шагов всех соседей. Когда он вошёл, Марта поспешила проводить друга Лучано домой и накрыла стол к ужину. Было жарко, и, кроме того, в новостях объявили, что микрометеоритный поток находится в периоде ограниченной активности, поэтому Энрико поднял забрало, и остальные последовали его примеру. Так было легче подносить еду ко рту. а не через маленький клапан в форме звездочки, который постоянно пачкался и потом вонял.

Энрико оторвался от газеты и объявил: «Я встретил Роберто в метро. Давно мы не виделись. Он придет сегодня вечером с Еленой».

Они прибыли около десяти часов, уже после того, как дети легли спать. Елена была одета в великолепный наряд из стали AISI 304 с очаровательными крошечными болтами с фрезерованными головками и почти невидимой аргоновой сваркой. Роберто же был в лёгких доспехах необычного фасона с фланцами по бокам, которые издавали на удивление мало шума.

«Я купил его в марте в Англии, и да, он из нержавеющей стали, отлично выдерживает дождь, все детали сделаны из неопрена, и его можно снять или надеть за пятнадцать минут или меньше».

«А сколько оно весит?» — без особого интереса спросил Энрико.

Роберто не смутился и рассмеялся. «Ах, ахиллесова пята. Как вы знаете, наша цель — стандартизация, и здесь, на Общем рынке, мы ее достигли, но там, в отношении мер и весов, они всегда на несколько шагов отстают. Он весит шесть килограммов, восемьсот граммов: это на двести граммов меньше нормы, но вы увидите, что никто этого не заметит. Или, может быть, просто чтобы быть законным, я попрошу их вставить небольшой свинец сюда, за горлышко, где его не видно. Кроме этого, все толщины в порядке, и в любом случае я всегда ношу с собой сертификат происхождения и чертеж с размерами прямо здесь, в этой щели рядом с регистрационным номером. Видите? Он сделан именно для этой цели — одна из тех маленьких идей, которые облегчают жизнь. Англичане — такой практичный народ».

Марта не удержалась и украдкой оглядела доспехи Энрико — бедняга никогда не ходит по магазинам в Лондон. На нем все еще были старые оцинкованные доспехи, в которых она много лет назад с ним познакомилась: достойные, конечно, без единой ржавчинки, но сколько же работы требовалось на их обслуживание! Не говоря уже о смазке — не менее шестнадцати смазочных устройств Stauffer, до четырех из которых было трудно добраться, и если пропустить одно из них или пропустить воскресную смазку, то были большие проблемы, и доспехи начинали визжать, как шотландский призрак. А еще были большие проблемы. Однако, если переборщить, возникали проблемы, и тогда, словно слизень, следы оставались на стульях и диванах. Но Энрико, похоже, этого не замечал. Он говорил, что очень любит это средство, и любые разговоры о его замене были бы бесполезны, даже если, как думала Марта, сейчас можно найти оборудование, соответствующее закону, практичное, почти элегантное и которое можно купить в рассрочку, так что стоимость почти не ощущалась.

Она взглянула на своё отражение в зеркале. Она тоже не была из тех женщин, которые проводят весь день в салоне красоты и парикмахерской, и всё же ей бы хотелось немного обновить свой гардероб, в этом не было никаких сомнений. В душе она всё ещё чувствовала себя молодой, даже несмотря на то, что Джулио уже исполнилось шестнадцать лет. Марта рассеянно следила за разговором. Роберто был, безусловно, самым умным из четверых. Он часто путешествовал и всегда находил какую-нибудь новую историю. Марта с удовольствием заметила, что он пытался встретиться с ней взглядом. Это было чисто ностальгическое удовольствие, поскольку их роман произошёл десять лет назад, и она знала, что с ней больше ничего не случится ни с ним, ни с кем-либо ещё. Закрытая глава, хотя бы потому, что это раздражающий вопрос обязательной защиты: никогда не знаешь, имеешь ли имеешь дело со старым или молодым человеком, с красивым или некрасивым, и все встречи ограничивались голосом и мимолетным взглядом из-под визора. Она никак не могла понять, как можно было проголосовать за такой абсурдный закон и принять его — даже несмотря на то, что Энрико много раз объяснял ей, что микрометеориты представляют собой реальную и ощутимую угрозу, что на протяжении двадцати лет Земля проходит через метеорный поток, и что одного такого метеора достаточно, чтобы убить человека, пронзив его насквозь в одно мгновение. Она вздрогнула, поняв, что Роберто говорил именно об этом.

«Значит, вы тоже в это верите? Что ж, неудивительно, если вы читаете только «Геральд» . Подумайте рационально, и вы поймете, что все это — обман. Случаев «смерти на небесах», как мы их сейчас называем, до смешного мало, подтверждено не более двадцати. Остальные — это эмболии, сердечные приступы или другие несчастные случаи».

«Ни за что!» — воскликнул Энрико. «Буквально на прошлой неделе я читал, что французский министр на секунду вышел на балкон без доспехов…»

«Это всё обман, говорю вам. Сердечные приступы становятся всё более распространёнными», И эта практика никому не приносит пользы. Наша высокоэффективная система просто пыталась её использовать, вот и всё. Если тот, чьё время пришло, не в броне, это микрометеорит, и всегда можно найти соответствующего эксперта в этой области, который это подтвердит; если же он в броне, то это называют сердечным приступом, и никто этого не замечает».

«И все газеты с этим согласны?»

«Не все из них. Но вы же понимаете, как это бывает: автомобильный рынок перенасыщен, а конвейеры — священная земля. Они не могут остановиться. Поэтому они уговаривают людей носить бронежилеты, а тех, кто не подчиняется, сажают в тюрьму».

Эти идеи не были новыми. Марта уже слышала их, и не раз, но также было верно и то, что даже таким блестящим личностям, как Роберто, часто не хватало тем для разговора, и в конце концов повторение уже известных вещей оказывалось безопасным вариантом, и избегались долгие паузы, которые вызывали у всех дискомфорт.

«Однако, — сказала Елена, — я должна сказать, что мне нравится носить эти доспехи, и не только потому, что так советуют женские журналы. Я действительно чувствую себя в них комфортно, так же, как дома».

«Тебе нравится, потому что твои доспехи прекрасны. Прости, если я тебе еще не говорила, но они просто великолепны», — искренне сказала Марта. «Я никогда не видела таких прекрасно сшитых доспехов. Они выглядят так, будто сшиты на заказ».

Роберто откашлялся, и Марта поняла, что допустила оплошность, пусть и не ужасную. Елена рассмеялась с самодовольной уверенностью. «Это сшито на заказ!» Она бросила многозначительный взгляд на Роберто и добавила: «Знаешь, у него есть друзья в оружейном бизнесе в Турине… Но я сказала, что мне в нем комфортно не поэтому. Мне было бы комфортно в любых доспехах. Я не очень верю в историю с MM, на самом деле, совсем не верю, и слышать, что это все афера, чтобы General Motors могла заработать больше денег, приводит меня в ярость, и все же… и все же мне в нем комфортно, а без него – плохо, и таких, как я, много, гарантирую».

«Это ничего не доказывает, — сказала Марта. — Они создали потребность. Это не первый раз; они очень хорошо умеют создавать потребности».

«Я не думаю, что моя потребность искусственная. Если бы это было так, то постоянно находили бы множество людей без доспехов или в доспехах, не соответствующих правилам. И этот закон никогда бы не был принят, иначе люди бы подняли восстание. Вместо этого… это факт: я чувствую в этом… как бы это сказать?»

«Уютно», * Роберто вмешался, в его голосе слышалась ирония. Должно быть, это была для него не новая тема для разговора.

«Что ты имеешь в виду?» — спросил Энрико.

«Уютно, как жучок в ковре. * Это сложно перевести, и даже немного оскорбительно, но не все насекомые * — тараканы».

«В любом случае, — продолжила Елена, — для меня это так же. Мне в нем уютно , * как таракану в ковре. Я чувствую себя защищенной, словно в крепости, и ночью, когда ложусь спать, с неохотой снимаю его».

«От чего вас защищают?»

«Я не знаю. От всего. От людей, ветра, солнца и дождя. От смога, загрязненного воздуха и ядерных отходов. От судьбы и всего невидимого и непредсказуемого. От злых мыслей, от болезней, от будущего и от меня самого. Если бы они не приняли этот закон, я думаю, я бы все равно купил себе доспехи».

Разговор принимал опасный оборот. Понимая это, Марта направила его в более спокойное русло, рассказав историю об одном из учителей Джулио, который был настолько скуп, что вместо того, чтобы выбросить свои полностью заржавевшие доспехи, покрасил их изнутри и снаружи свинцом, после чего отравился свинцом. Затем Энрико рассказал о случае с плотником из Лоди, который пошел на свидание и попал под сильный ливень; у него заклинило болты, и девушке пришлось срезать доспехи паяльной лампой, а затем отправить его в больницу.

Наконец они пожелали друг другу спокойной ночи. Роберто снял железную перчатку, чтобы пожать голую руку Марты, и Марта почувствовала мимолетное и сильное удовольствие, которое наполнило ее серой печалью, сильной, но не болезненной. Эта печаль оставалась с ней долгое время, составляя ей компанию внутри доспехов и помогая ей жить еще много дней.


* Здесь и во всем тексте «Недостаток формы» звездочкой отмечено, что слово или фраза в оригинале написаны на английском языке.

OceanofPDF.com


Направляясь на запад

« Оставьте кинокамеру в покое. Смотрите, смотрите своими глазами и попробуйте их сосчитать!»

Анна отложила машину и вгляделась в долину. Это была узкая, скалистая долина, соединенная с внутренними районами лишь квадратным перевалом, и заканчивавшаяся у моря широким илистым пляжем. Наконец, после нескольких недель слежки и погони, им это удалось; армия леммингов, волна за волной, появлялась на вершине перевала и стремительно спускалась вниз по склону, поднимая коричневое облако пыли. Там, где склон становился мягче, сине-серые волны снова сливались в плотный поток, который упорядоченно двигался к морю.

Через несколько минут пляж был захвачен. В палящем свете заката можно было различить отдельных грызунов, пробирающихся сквозь ил, погружаясь по самые животы. Они продвигались с трудом, но без колебаний, входили в воду, а затем продолжали плыть. Их головы были видны над водой примерно в ста метрах от берега; несколько отдельных голов все еще можно было заметить на расстоянии двухсот метров, где разбивались волны фьорда, а затем — ничего. В небе беспокойно металась другая армия: флотилия хищных птиц, множество ястребов, несколько канюков, а также ястребы-перепелятники, коршуны и другие, которых два натуралиста не смогли опознать. Они кружили, крича и борясь между собой. Время от времени один из них бросался вниз, как камень, привлеченный чем-то Невидимая цель, внезапный взмах крыльев, затем приземление, в то время как поток леммингов расступался вокруг него, словно он был островом.

«Что ж, — сказал Уолтер, — теперь мы тоже это увидели. Теперь все по-другому — у нас больше нет оправданий. Это нечто существует, существует в природе, существовало всегда, а значит, у этого должна быть причина, и эту причину нужно найти».

«Вызов, не так ли?» — спросила Анна почти материнским тоном, но Вальтер почувствовал, что уже вступил в бой, и не ответил.

«Пошли», — сказал он. Он схватил свою сетчатую сумку и помчался вниз по склону, где лемминги бесстрашно проносились между его ног. Он поймал четырех из них, когда ему пришло в голову, что, возможно, те, что уже были на полпути вниз по склону, не представляли собой типичных особей: это могли быть самые сильные, или самые молодые, или самые целеустремленные. Он отпустил троих, затем продвинулся в середину серой стаи и поймал еще пять в разных местах вдоль долины. Он вернулся к палатке с шестью маленькими животными, которые слабо пищали, но не кусали друг друга.

«Бедняжки!» — сказала Анна. — «Но, думаю, они бы всё равно умерли».

По рации Уолтер вызывал вертолет лесничих. «Они прилетят завтра утром, — сказал он. — Теперь мы можем поужинать».

Анна вопросительно посмотрела на него.

Уолтер сказал: «Нет, боже мой, пока нет. Вообще-то, почему бы вам не дать им что-нибудь поесть, но не много, чтобы не нарушить их условия».

Три дня спустя они подробно обсудили этот вопрос с профессором Осиассоном, но так и не пришли к какому-либо конкретному выводу. Затем они вернулись в отель.

«Чего вы от него, в конце концов, ожидали? Что он раскритикует теорию, которую сам же и выдвинул?»

«Нет, — сказал Уолтер, — но он хотя бы рассмотрит мои возражения. Легко повторять одно и то же на протяжении всей карьеры и с чистой совестью. Все, что нужно сделать, это опровергнуть новые факты».

« Вы так уверены в этих новых фактах?

«Сегодня я в этом уверен, а завтра буду уверен ещё больше. Вы сами видели: в конце своего похода шесть захваченных нами особей были очень хорошо упитаны: 28 процентов жира, это больше, чем у среднестатистического лемминга, пойманного на горных плато. Но если этого недостаточно, я вернусь…»

«Мы вернёмся».

«Мы вернёмся, наберём шестьдесят или шестьсот человек, и тогда посмотрим, осмелится ли Осиассон в который раз повторить, что именно голод заставляет их двигаться вперёд».

«Или перенаселение…»

«Это абсурд. Ни одно животное не отреагировало бы на перенаселение еще большим перенаселением. Те, которых мы видели, пришли из всех уголков плато. И они не убегали. На самом деле, они искали друг друга, племя за племенем, особь за особью. Они шли два месяца, постоянно направляясь на запад, и с каждым днем их популяция становилась все плотнее».

"И так?"

«И поэтому… видите ли, я пока не знаю, я пока не могу точно сформулировать свои мысли, но я… я считаю, что они действительно хотят умереть».

«Почему живое существо должно хотеть умереть?»

«Почему он должен хотеть жить? Почему он всегда должен хотеть жить?»

«Потому что… ну, я не знаю, все мы хотим жить. Мы живы, потому что хотим жить. Это свойство живой материи. Я хочу жить, в этом нет никаких сомнений. Жизнь лучше смерти. Мне кажется, это аксиома».

«У вас никогда не было сомнений? Будьте честны!»

«Нет, никогда». Анна немного подумала, а затем добавила: «Почти никогда».

«Вы сказали почти ».

«Да, вы понимаете, о чём я. После рождения Мэри. Это длилось совсем недолго, несколько месяцев, но было очень плохо. Я думал, что никогда не выберусь из этого состояния, что так будет всегда».

«А о чём вы думали в течение этих месяцев? Как вы воспринимали мир?»

«Я уже ничего не помню. Я сделал всё возможное, чтобы забыть это».

«Что забыть?»

«Эта дыра. Эта пустота. Это чувство… бесполезности, когда всё вокруг бесполезно, я тону в море бесполезности. Один, даже посреди толпы; замурованный заживо среди всех, замурованных заживо. Но прекратите. Пожалуйста, оставьте меня в покое. Задавайте только общие вопросы.

«Давайте посмотрим… Послушайте, давайте попробуем вот что. Вот правило: каждый из нас, людей, а также животных и… да, и растений, всего живого, борется за выживание и не знает почему. Причина написана в каждой клетке, но на языке, который мы не умеем читать своим разумом. Однако мы читаем её своим существом и подчиняемся этому посланию всем своим поведением. Но это послание может быть более или менее императивным. Виды, в которых это послание глубоко и ясно запечатлено, выживают, остальные вымирают. Но даже в тех видах, в которых послание ясно, могут быть пробелы. Могут родиться люди, не любящие жизнь. Другие могут потерять её на короткое или долгое время, возможно, даже на всю оставшуюся жизнь. И наконец… вот, возможно, это оно: группы людей, даже семьи, нации, эпохи, могут потерять её. Такие вещи наблюдались. Человеческая история полна таких примеров».

«Хорошо, теперь вроде бы порядок воцарился. Вы близки к цели. Но вы должны объяснить мне — и себе — как эта любовь может исчезнуть в целой группе».

«Я подумаю об этом позже. А сейчас я хотел сказать вам, что между теми, кто любит жизнь, и теми, кто её потерял, нет общего языка. Одно и то же событие они описывают совершенно по-разному: один получает от него радость, а другой — мучения, каждый извлекая из него подтверждение своего мировоззрения».

«Оба варианта не могут быть правы».

«Нет. В целом, как вы знаете, и нужно иметь смелость так сказать, остальные правы».

«Лемминги?»

«Конечно, давайте назовем их леммингами».

«А мы?»

«Мы ошибаемся, и мы это знаем, но нам кажется проще держать глаза закрытыми. У жизни нет цели ; боль всегда преобладает над радостью; все мы приговорены к смерти, и день казни не определен; мы обречены быть свидетелями смерти самых близких нам людей. Есть компенсация, но ее мало. Мы все это знаем, и все же что-то защищает нас, поддерживает нас и оберегает от разрушения. Что это за защита? Возможно, это всего лишь привычка: привычка жить, которую мы приобретаем при рождении».

"В На мой взгляд, защита для всех разная. Кто-то находит утешение в религии, кто-то в альтруизме, кто-то в недальновидности, кто-то в пороках, а кому-то удаётся отвлечься от проблем, не прерывая себя.

«Всё это правда, — сказал Уолтер. — Могу добавить, что самая распространённая защита — и наименее подлая — это та, которая эксплуатирует наше фундаментальное незнание будущего. И, видите ли, даже здесь есть симметрия: эта неопределённость — та же самая, которая делает жизнь невыносимой для… леммингов. Для всех остальных воля к жизни — это нечто глубокое и запутанное, нечто внутри нас и одновременно рядом с нами, отдельное от нашего сознания, почти как орган, который обычно функционирует тихо, саморегулируется и поэтому игнорируется. Но он может заболеть или атрофироваться, его можно ранить или ампутировать — и мы продолжаем жить, но плохо, с трудом, с болью, как человек, потерявший желудок или лёгкое».

«Да, — сказала Анна, — это главная защита, естественная, данная нам вместе с жизнью, чтобы жизнь была терпимой. Но я думаю, есть и другие, например, те, о которых я упоминала ранее».

«Верно, должно быть что-то общее у всех защитных механизмов. Если бы мы только знали, как ответить на вопрос, который мы оставили без ответа, а именно: что именно воздействует на всю группу? Тогда мы бы также знали, что связывает различные защитные механизмы. Мы можем сделать два предположения: первое — что один «лемминг» заражает всех своих соседей; второе — что происходит какое-то опьянение или дефицит».

Ничто не воодушевляет больше, чем гипотеза. Лаборатория лесничих была мобилизована через несколько дней, и результаты были получены, но долгое время они оставались отрицательными. Кровь мигрирующих леммингов была идентична крови леммингов, оставшихся на месте. То же самое касалось их мочи, количества и состава жира — всего. Уолтер ни о чём другом не думал и не говорил. Однажды вечером он обсудил это с Бруно, когда перед ними стояли полные бокалы, и они вместе пришли к этой идее.

«Это, например, полезно, — сказал Бруно. — Это давний и распространенный опыт».

«Это «Очень примитивный наркотик. Алкоголь не безвреден, его дозировку трудно определить, а его действие очень кратковременно».

«Но мы могли бы над этим поработать».

На следующий день они оказались перед загоном для леммингов на территории института. Пришлось укрепить забор со стороны моря, закопав его на добрых два метра ниже уровня земли, потому что этим животным не было покоя. Теперь их было около сотни, и весь день, и половину ночи, они ютились у забора, топча друг друга, пытаясь перелезть через него и оттолкнуть. Некоторые вырыли туннели, которые неизбежно блокировались закопанной частью забора. Затем они выползали назад, чтобы начать всё сначала. Три другие стороны загона были пусты. Уолтер зашёл внутрь, поймал четырёх леммингов, привязал к их крошечным лапкам и через трубку ввёл каждому по грамму алкоголя. Вернувшись в загон, четверо на несколько минут замерли, их шерсть встала дыбом, а ноздри раздулись, после чего они спокойно пошли пастись на вереск. Однако спустя час они один за другим вернулись на свои места, оказавшись в толпе людей, стремящихся мигрировать на запад. Вальтер и Бруно сошлись во мнении, что это немного, но намекает на что-то важное.

Спустя месяц фармакологическое отделение заработало в полную силу. Предложенная идея была простой и одновременно ужасающей: определить или синтезировать гормон, подавляющий экзистенциальную пустоту. Анна была озадачена и не скрывала этого.

«Если мы это найдем, совершим ли мы доброе или злое дело?»

«Это, безусловно, хорошо для отдельного человека. Но для человечества это сомнительно. И эти сомнения безграничны: к любому лекарству можно адаптироваться, а не только к этому. Любое лекарство — по сути, любое медицинское вмешательство — делает неадаптируемое адаптируемым. Разве вы захотите подвергать сомнению каждое лекарство и каждого врача? На протяжении веков человечество выбирало этот путь, путь искусственного выживания, и мне не кажется, что это принесло какие-либо негативные последствия. Человечество уже давно отвернулось от природы; оно состоит из отдельных личностей и направляет все свои усилия на выживание отдельного человека, на продление жизни и на победу над смертью и болью».

«Но есть и другие способы победить боль, эту боль; другие битвы, которые каждый из нас должен вести, используя собственные ресурсы, без посторонней помощи». внешняя помощь. Те, кто побеждает, доказывают свою силу и, таким образом, становятся сильнее, богаче и лучше.

«А те, кто не побеждает? Те, кто сдаётся, внезапно или постепенно, со временем? Что бы вы сказали, что бы сказал я, если бы и мы оказались… на пути на запад? Смогли бы мы радоваться во имя нашего вида и тех, кто находит в себе силы изменить свой путь?»

еще шесть месяцев, и для Вальтера и Анны это были необычные месяцы. Они отправились вверх по реке Амазонке на пассажирском катере, затем на лодке поменьше поднялись по реке Синто, и наконец, на выдолбленном каноэ — по безымянному притоку. Проводник, сопровождавший их, обещал четырехдневное путешествие, но только на седьмой день они преодолели пороги Сакайо и увидели впереди деревню. Издалека они могли различить разрушающиеся контрфорсы испанского форта, и им не показалось нужным комментировать еще один, знакомый элемент пейзажа: в небе, казалось, над фортом кружила густая стая хищных птиц.

В деревне Арунде жили остатки племени Арунде. О его существовании они узнали случайно из статьи в антропологическом журнале. Когда-то Арунде населяли территорию размером с Бельгию, но теперь их численность неуклонно сокращалась, и они оказались заперты во все более узких пределах. Это сокращение населения было вызвано не болезнями, не войнами с соседними племенами и даже нехваткой продовольствия. Вместо этого, оно было обусловлено исключительно чрезмерным количеством самоубийств. Именно поэтому Вальтер решил обратиться за финансированием для экспедиции.

Их встретил старейшина деревни, которому было всего тридцать девять лет и который свободно говорил по-испански. Вальтер, ненавидевший долгие представления, сразу перешел к делу. Он ожидал от собеседника сдержанности, скромности, возможно, подозрительности или хладнокровия перед лицом беспощадного любопытства иностранца, но вместо этого увидел перед собой спокойного, внимательного и зрелого человека, словно он годами, а может, и всю свою жизнь, готовился к этой встрече.

Старейшина подтвердил, что у Арунде никогда не было метафизических убеждений. Только у них, среди всех их соседей, не было церквей, священников или знахарей, и они не ожидали помощи ни от неба, ни от земли, ни от подземного мира. Они не верили в награды или наказания, их земля не была бедной, они создавали справедливые законы посредством быстрого и гуманного управления, они не знали голода или раздоров, у них была богатая и самобытная народная культура, и они часто устраивали фестивали и пиры. На вопрос Уолтера о постоянном сокращении численности населения старейшина ответил, что он осознает принципиальную разницу между их верованиями и верованиями других народов, как близких, так и далеких.

Арунде, сказал он, придавали мало значения выживанию отдельного человека и совсем никакого — выживанию нации. Каждого из них с младенчества учили ценить жизнь исключительно с точки зрения удовольствия и боли, включая, естественно, в эту оценку также удовольствия и страдания, которые поведение каждого человека причиняло другим. Когда, по мнению каждого отдельного человека, баланс постоянно склонялся к отрицательному, когда гражданин утверждал, что причиняет и получает больше боли, чем радости, его приглашали на открытое обсуждение перед советом старейшин, и если его суждение подтверждалось, заключение поощрялось и облегчалось. После освобождения его отстраняли от должности и отводили в зону полей ктана . Ктан — это зерновая культура, очень распространенная в этом районе, и его семена, очищенные и измельченные, используются для приготовления своего рода лепешек; если ктан не очищать от семян, он содержит очень мелкие семена сорняка, обладающего как токсическим, так и наркотическим действием.

Затем этого человека отдали на попечение крестьянам ктан , и его кормили лепешками из непросеянных семян. Через несколько дней или через несколько недель — это зависело от него — он впадал в приятное состояние оцепенения, за которым следовал предсмертный покой. Некоторые передумали и вернулись с полей ктан в укрепленный город, где их встретили с теплотой и радостью. Непросеянные семена провозили контрабандой, но не в чрезмерных количествах, и это терпели.

Анна и Уолтер вернулись домой и обнаружили важную новость. «Пропавшее вещество» было найдено: точнее, оно было создано из ничего, синтетическим путем, посредством исчерпывающего процесса отбора. Бесчисленные соединения, предположительно, оказывали специфическое воздействие на нервную систему. Вскоре после этого вещество было обнаружено в нормальной крови. Как ни странно, интуиция Бруно попала в цель: наиболее эффективным соединением оказался спирт, хотя и имевший довольно сложную структуру. Уровни были низкими, настолько низкими, что это оправдывало неспособность аналитиков идентифицировать его как нормальный компонент в крови всех здоровых животных, включая человека, и, следовательно, обнаружить его отсутствие в крови мигрирующих леммингов. Вальтер получил свои пятнадцать минут успеха и славы; образцы крови, которые он взял у Арунде, не содержали даже следов активного вещества.

Вещество, получившее название «Фактор L», вскоре было произведено в экспериментальных масштабах. Его вводили перорально, и оно оказалось чудодейственным, восстанавливая волю к жизни у испытуемых, которые были лишены её или потеряли в результате болезни, несчастья или травмы. У других же, при обычных дозах, оно не вызывало заметных эффектов или признаков сенсибилизации или накопления.

Возможность подтверждения вскоре стала очевидной для всех: фактически, двойного подтверждения — на мигрирующих леммингах и на их человеческих аналогах. Вальтер отправил старейшине Арунде посылку с дозами фактора L, достаточными для ста особей на год; он приложил длинное письмо, в котором в мельчайших деталях объяснил ему метод введения лекарства и умолял его распространить эксперимент также на обитателей ктановых полей . Однако ждать ответа не было времени. Лесная служба сообщила ему, что колонна леммингов быстро приближается к устью реки Мёльде, в конце Пенндальского фьорда.

Это была непростая задача. Помимо энергичной помощи Анны, Уолтеру пришлось привлечь четырех молодых помощников. К счастью, фактор L растворялся в воде, а воды там было в изобилии. Уолтер предложил распылять раствор за перевалом, где густо рос вереск и где, как можно было ожидать, останавливались и паслись лемминги, но сразу стало ясно, что этот проект невыполним; территория была слишком обширной, а колонны леммингов уже приближались, чему предвещали пылевые вихри, видимые за двадцать километров.

Затем Уолтер решил распылить раствор непосредственно над колоннами леммингов на обязательном пути под перевалом. Раствор не достигнет всей популяции, но он считал, что эффект все равно будет наглядным.

Первые лемминги появились на перевале около девяти утра; к десяти долина была полна ими, и поток, казалось, усиливался. Вальтер спустился в долину с небулайзером, привязанным к спине; он прислонился к скале и открыл клапан подачи топлива. Ветра не было; с высоты хребта Анна отчетливо видела, как белое облако расходится, расширяясь в направлении долины. Она видела, как серый поток остановился в вихре, подобно воде в реке у опоры моста: лемминги, вдохнувшие раствор, казалось, не знали, продолжать ли им, остановиться или вернуться. Но затем она увидела, как огромная волна беспокойных тел накрыла первую, а затем третья волна — вторую, так что катящаяся масса достигла высоты пояса Вальтера. Она видела, как Вальтер делал быстрые жесты свободной рукой, жесты, которые были сбивчивыми и судорожными и, казалось, были призывом о помощи; Затем она увидела, как Уолтер, пошатываясь, повалился вперед, вырвавшись из-под защиты скалы, упал, его потащило, завалило землей и унесло дальше, периодически появляясь на поверхности, словно бушующее облако под потоком бесчисленных маленьких отчаянных существ, бегущих навстречу смерти, своей смерти и его смерти, к болоту и морю, расположенным неподалеку.

В тот же день посылка, которую Уолтер отправил через океан, была возвращена. Анна получила её только три дня спустя, когда было найдено тело Уолтера. В ней находилось короткое сообщение, адресованное Уолтеру . В нём говорилось: «Народ Арунде, которого скоро уже не будет, передаёт вам привет и благодарность. Мы не хотим вас обидеть, но возвращаем ваши лекарства, чтобы те из вас, кто захочет, могли ими воспользоваться. Мы предпочитаем свободу лекарствам , а смерть — иллюзиям».


1. И всем остальным мудрецам цивилизованного мира.

OceanofPDF.com


Синтетические материалы

Было почти полдень. В воздухе уже ощущался этот точный, но сбивчивый звук, сумма сотен едва уловимых слов и действий, которая, казалось, исходила из стен класса, разливаясь, как ветер, и достигая кульминации в звонке школьного колокола; Марио и Ренато, тем не менее, все еще были заняты завершением последних строк своих работ. Марио закончил и приготовился сдать свою; Ренато, явно демонстрируя свое намерение, сказал ему: «Я тоже сейчас сдам свою. Я не ответил на последний вопрос, но и ответа не знаю. Лучше пропустить, чем ошибиться».

Марио прошептал: «Дай мне посмотреть… Это совсем не сложно. Давай, пиши. На севере граничит с Италией, Австрией и Венгрией, на востоке — с Румынией и Болгарией, а на юге…»

В этот момент, словно знак свыше, прозвенел звонок. Тихий шепот внезапно превратился в оглушительный шум, сквозь который едва можно было расслышать голос учителя, призывающего всех сдать работу, законченную или нет. В хаотичной и беспорядочной суматохе детей затянуло в коридор и вниз по лестнице, и вскоре они оказались на улице. Ренато и Марио направились домой. Сделав несколько шагов, они поняли, что за ними бежит Джорджо.

Ренато повернулся и сказал: «Беги, поросёнок. Поторопись, мы голодны… то есть, я голоден. С этим парнем никогда не знаешь, что может случиться. Может, он живёт на воздухе».

Марио, не поняв намёка, ответил: «Нет, сегодня я тоже голоден. И я ещё и спешу».

Тем временем Джорджо догнал их, все еще немного запыхавшись.

«Спешишь? Почему?» — спросил он. «Еще не поздно, и твой дом неподалеку».

Марио ответил, что дело не в голоде или опоздании, а в том, что он планирует собрать гусениц сегодня днем. Сегодня как раз подходящий день для гусениц, и они почти наверняка появятся. Смеясь, Джорджо спросил, появляются ли гусеницы каждую пятницу, и Марио серьезно ответил, что вчера шел дождь, а сегодня светило солнце, поэтому интересующие его гусеницы должны были появиться.

В отличие от Джорджо, Ренато притворился равнодушным. «Гусеницы, серьезно? А что с ними делать, когда их собираешь? Жарить?»

Джорджо сделал вид, что содрогнулся от отвращения, и сказал: «Пощадите меня, уже обеденное время».

Затем Марио объяснил, что намерен вырастить их, поместить в заранее подготовленную маленькую коробочку и ждать, пока они сплетут кокон.

Джорджо заинтересовался. «Все ли они плетут коконы? Как они это делают? Быстро ли они это делают? Сколько времени это занимает? И похож ли этот кокон на коконы шелкопрядов?»

Ренато насвистывал и оглядывался по сторонам, словно не слушал.

«Не знаю», — ответил Марио. «На самом деле, я хочу посмотреть, как они это делают — так ли это, как написано в книгах. У меня есть книга о гусеницах».

«Вы не могли бы мне его одолжить?»

«Да, хорошо, но ты должен его вернуть».

«Конечно. Ты же знаешь, я всегда возвращаю книги… Слушай, можно я пойду с тобой сегодня?»

Марио выглядел неуверенно, вернее, у него было выражение лица человека, который хотел казаться неуверенным. «Ну… я пока не знаю. Я не знаю, куда поеду. Зависит от того, разрешат ли мне взять велосипед. Позвоните мне около трех».

Ренато с горечью вмешался: «Вы можете поверить этому парню? Он так спешит, а собирается остаться дома до трёх. Держу пари, вы тоже». «Сделай домашнее задание. Значит, у тебя появился ученик, да? Собирает гусениц и кладёт их в маленькую коробочку. Вот это забава!»

Джорджо бросился на защиту Марио.

«Ну и что? Один человек любит делать одно, а другой — совсем другое. Мы все разные, понимаете? Мне, например, они тоже интересны».

Ренато остановился и пристально посмотрел на двоих других, затем намеренно заговорил медленно и чётко: «Я имел в виду, что для такого, как он, это настоящее удовольствие».

Марио не был из тех мальчиков, кто всегда готов ответить. Он на секунду замялся, а затем с недоумением спросил: «Что вы имеете в виду, кого-то вроде меня?»

Ренато хихикнул, а Марио продолжил: «Я такой же, как и все остальные. Тебе нравится волейбол, Джорджо любит марки, а мне нравятся гусеницы. И не только гусеницы. Знаешь, мне еще нравится фотографировать, например…»

Но Ренато перебил его: «Ну же, не притворяйся, что не понимаешь, о чём я говорю. В любом случае, весь класс понимает».

«Знаешь что?»

«Знает, что… ну, что ты не такой, как все остальные».

Марио замолчал, задетый до глубины души. Это было правдой, он часто думал об этом и единственным утешением для себя было повторять себе, что никто не похож ни на кого другого. Но он чувствовал себя «другим», возможно, даже превосходящим других, и часто страдал из-за этого. Слабо защищаясь, он сказал: «Чепуха! Не знаю, откуда у тебя такая идея. Почему я должен отличаться от других?»

К этому моменту Ренато уже презрительно фыркнул, как тот, кто обнаружил проступок своего соседа. «Почему? И почему ты сейчас ведёшь себя так невинно? Разве не ты говорил нам, что твои родители не хотели венчаться в церкви? И та болезнь, которой ты болел в прошлом году, когда тебя не было целый месяц, а когда ты выздоровел, ты ни с кем не разговаривал, а твоя мать вернулась с тобой в школу и шепотом разговаривала с учителем, и если кто-то подходил, они меняли тему разговора. Разве это нормально, это просто?»

«Это мой бизнес. В прошлом году я болел, и они дали мне лекарства». А потом ночью я не могла уснуть, поэтому мама отвела меня на обследование. Такое случается со многими людьми. В этом нет ничего особенного.

«Точно! А на уроках физкультуры? Я не единственный, кто замечает, что когда ты раздеваешься, ты всегда поворачиваешься к стене. И знаешь почему? Ты, Джорджо, знаешь почему?» Он остановился, а затем серьезно добавил: «Потому что у Марио нет пупка, вот почему! Ты сам этого не замечал?»

Джорджо, осознавая, что сильно краснеет, ответил, что да, он действительно заметил, что Марио не любит, когда на него смотрят, когда он раздевается, но это ничего не значит. Он чувствовал, что предает Марио, но самоуверенность Ренато взяла верх.

Колени Марио дрожали от гнева, страха и чувства бессилия. «Это всё ложь, всё глупости, выдумка. Я такой же, как и вы, как все остальные, только я немного худее. И я вам покажу, если хотите. Прямо сейчас!»

«Молодец, прямо здесь, на улице! Но я буду держать тебя за слово. Во вторник на уроке физкультуры мы посмотрим, хватит ли тебе смелости. Мы увидим, кто говорит правду».

Марио подошел к своему дому. Он резко попрощался и вошел внутрь. Двое других продолжили свой путь.

Джорджо молчал, погруженный в свои мысли. Он был обеспокоен и одновременно заинтригован этой темой. «Я сказал «да», чтобы убедиться, что ты прав… и да, это факт, что Марио не любит, когда его видят голым… но я не понял про пупок. Ты говорил это всерьез или только для того, чтобы его разозлить? Я имею в виду, есть ли у него он на самом деле или нет? А если нет, то что это значит? У кого еще его нет?»

«Ну же, тебе же двенадцать лет, — сказал Ренато. — Ты что, газеты не читаешь? Разве ты не знаешь, что пупок — это на самом деле родовой шрам, то есть шрам, оставшийся после рождения ребенка от женщины? Ты когда-нибудь внимательно рассматривал картины, где изображено сотворение Адама? На самом деле Адам не родился от женщины, и у него нет этого шрама».

«Конечно, но с тех пор все дети рождаются от женщин. Так было всегда».

« А теперь все совсем по-другому. Конечно, читать газеты пока нельзя. Вы когда-нибудь слышали о таблетке, пробирке и шприце? Вот так родился Марио, и многие другие, подобные ему. Он родился не в больнице, а в лаборатории. Я однажды видела это по телевизору. Это было в Америке, но скоро такую же построят и здесь. Это своего рода инкубатор, как тот, что используется для цыплят, с множеством пробирок внутри, и детеныши находятся в этих пробирках. Постепенно, по мере роста детенышей, пробирки меняют на все более крупные. Затем есть ультрафиолетовые лампы, а также лампы других цветов, иначе детеныши ослепнут, и…»

«Но какое отношение к этому имеет противозачаточная таблетка? Разве ее не используют для того, чтобы не рожать детей?»

Ренато на мгновение запнулся, но быстро вернулся к теме. «Таблетки… да, это уже другая история. Я запутался. Но они также клали таблетки в пробирки: красные — для получения самцов, и синие — для получения самок. Их клали с самого начала, в первую пробирку, вместе с гаметами. Я имел в виду хромосомы. В общем, вы поняли, что я имею в виду. Об этом даже писали в газете, в «Хрониках науки» , и там был своего рода справочник, что-то вроде меню, из которого родители — но они на самом деле не родители, скажем, мужчина и женщина, которые хотят иметь ребенка — могут выбрать глаза, волосы, нос и все остальные черты лица, будет ли он худым или толстым, и так далее».

Джорджо внимательно слушал, но, как разумный юноша, опасался, что его выставят дураком, и не собирался позволять себя обмануть. «А шприц? Зачем ты упомянул шприц?»

«Потому что это целая система, основанная на шприцах. Один для извлечения гамет, другой для питательной среды, и еще несколько для всех гормонов, по одному для каждого, и сколько же проблем, если они перепутаются. Так иногда рождаются монстры. Конечно, это сложный процесс. Затем, когда они доходят до последней стадии, они вскрывают пробирку и передают ребенка родителям, которые воспитывают его, кормят грудью и так далее, как будто это естественный ребенок; и, по сути, он точно такой же, как и другие, за исключением, очевидно, того, что у него нет пупка».

«Как у Марио. Ты абсолютно уверен, что у него его нет?»

Убедившись в этом, Ренато почувствовал, что обладает безграничной силой убеждения.

«Еще полчаса назад я лишь подозревал неладное, но теперь я в этом уверен. Разве вы не видели, как он покраснел, когда я подошел к нему лицом? И вы видели, как он спешил от нас? Он был на грани слез».

«Очевидно, что в глубине души ему стыдно», — сказал Джорджо примирительным тоном. «Бедняга, мне даже немного жаль его. Я сам покраснел сегодня, просто потому что мне стало его жаль. Это не его вина. Он не выбирал таким родиться. Если кто и выбрал, так это его родители».

«Мне его тоже жаль, но с такими парнями нужно быть осторожным. Нужно понимать, что они такие же, как и все остальные, только внешне. Если присмотритесь, поймете, о чем я говорю. Возьмем, к примеру, Марио. Если присмотритесь, увидите, что у него веснушки отличаются от всех остальных, и они есть даже на веках и губах. Его ногти всегда покрыты этими маленькими белыми пятнышками, и вы понимаете, что это значит. Он произносит «р» так, что к этому нужно привыкнуть, прежде чем вы сможете его понять и не смеяться над ним, а его акцент можно сразу распознать, даже если вы находитесь в толпе из тысячи человек. И еще, можете объяснить, почему он никогда не дерется, даже в шутку, и не умеет плавать, а кататься на велосипеде научился только в этом году, когда вы его учили? Он так хорошо учится в школе, знаете, потому что все запоминает!»

Джорджо, у которого была не очень хорошая память, с тревогой спросил: «И что это значит?»

«Это значит, что у него магнитная память, как у калькулятора. Легко добиться успеха, если всё помнишь! Вы когда-нибудь замечали, что ночью его глаза светятся, как у кошки? Они светятся, как фосфоресцирующие часы, которые сейчас, кстати, запрещены, потому что в долгосрочной перспективе вызывают рак. Если подумать, нам, возможно, было бы лучше не сидеть рядом с ним в школе».

«Тогда почему ты до сих пор сидишь рядом с ним?»

«Потому что я ещё об этом не думал. К тому же, я мало чего боюсь, и мне любопытно узнать, что делает Марио…»

«…и копировать его работы!»

«А копировать его упражнения — конечно. Что в этом плохого?»

Джорджо, смущенный, не ответил. Все это, во что он верил лишь отчасти, все еще интриговало его. Почему бы не поговорить об этом с самим Марио, осторожно, не задавая ему прямых вопросов?

две недели, и Марио изменился; это было видно каждому. Учительница закончила свой урок о Карле Великом, мучительно осознавая, что использует те же самые слова, что и в прошлые восемь лет. Она попыталась, с небольшой долей веры, рассказать ученикам легенду о сне и пещере, но тут же сдалась. Наконец, она объявила, что в последние десять минут урока ученикам будет предложен неожиданный устный контрольный тест. Она насторожила уши и прищурилась. Если бы школа и мир были такими, какими она хотела бы их видеть, ученики отреагировали бы, словно на восхитительный вызов. Вместо этого она услышала лишь шорох, состоящий из вздохов, украдкой открытых под партами книг и закатанных рукавов, чтобы проверить время. Атмосфера и настроение в классе стали немного мрачнее.

Джузеппе отметил, что странствующие рыцари были потомками Хлодвига. Родольфо, на вопрос, ответил, что Лиутпранд был королем, не добавив других важных деталей. Позади него поднялось облако почти невидимых шепотов, излучающих очевидное «Король лангобардов», но Родольфо, из-за высокомерия, или из чувства справедливости, или потому что он был глухим, или из-за боязни осложнений, не расслышал. Сандро не проявил никакой сдержанности в отношении Карла Лысого. Он легко говорил о нем целых сорок секунд, как будто говорил об одном из своих ближайших родственников, и правильно использовал прошедшее время. Марио же, вопреки всем ожиданиям, запнулся — и все же учитель был уверен, что Марио должен знать (в основном тривиальный) факт о том, кто победил арабов при Пуатье. Марио же встал и с холодной дерзостью сказал: «Я не знаю». И все же он знал об этом за неделю до этого и даже включил это, хотя и не был обязан, в свои ответы на письменные вопросы!

«Не знаю», — повторил Марио, не отрывая взгляда от пола. «Забыл».

В этой игре есть определенные правила, и у нее сложилось впечатление, что Марио жульничает. Она продолжала: «Ну же. Подумай. Французский министр…» «На самом деле, это был „мэр дворца“… который, благодаря этой сокрушительной победе, получил странное прозвище…»

Она услышала шипящий голос, вероятно, Ренато: «Скажи ей! Почему ты ей не скажешь?», а затем голос Марио, упрямый и холодный: «Это бесполезно. Я забыл. Я больше не знаю этого. Я никогда этого и не знал». Затем множество голосов, в том числе и голос Ренато, наполнили класс мрачной и удушающей атмосферой, и они закричали: «Скажи ей, скажи ей! Почему ты ей не скажешь? Ты же знаешь это. Думаешь, она не знает, что ты знаешь? Если скажешь, тебе будет лучше!» Наконец она услышала свой собственный голос, дрожащий и напряженный, произносящий что-то вроде: «Скажи мне, Марио, что с тобой не так? Ты уже некоторое время ведешь себя по-другому. Ты рассеянный и угрюмый. Или просто немного не в себе, как те французские короли?» Наконец, на фоне угрожающего шума взволнованного и беспокойного класса, она услышала твердый голос Марио, который все еще стоял: «Я не изменился. Я всегда был таким».

Она знала, что её долг — вызвать Марио на личную встречу. Это было также единственно правильным решением. Однако что-то внутри неё боялось такой встречи, и, подобно трусихе, она пыталась отложить её. Когда настал этот день, она почувствовала себя на удивление моложе мальчика — менее строгой, менее серьёзной, более легкомысленной, менее обременённой. Но она была добросовестной женщиной и выполнила свою роль как могла.

«…Я просто не понимаю, что с тобой случилось. Не надо вкладывать в голову странные мысли, ты же умный и сообразительный мальчик. Я слежу за твоими успехами уже два года и знаю, на что ты способен. Тебе просто нужно немного сосредоточиться. Может, ты устал? Или плохо себя чувствуешь? Или, может, что-то не так дома?»

Тишина, а затем, словно сквозь щели забрала,: «Нет, нет. Всё в порядке. Я не устал».

«Значит, они тебе что-то сказали? Или они тебе что-то сказали… здесь? Я видел, что Ренато часто с тобой разговаривает, и всякий раз, когда он это делает, ты опускаешь глаза. Может, он тебя унижает? Или говорит какую-то чушь? Уверен, он просто шутит — знаешь, всякая ерунда, детские глупости. Не обращай внимания, посмейся, и всё вернется на круги своя. Если будешь поднимать шум, только подтолкнешь их к продолжению».

Она действовала наугад, и всё же сразу стало ясно, что она попала в цель. Марио побледнел и поднял глаза на неё с облегчением и усталостью человека, сдавшегося в борьбе. Он с трудом разжал губы и сказал: «Это не чепуха. Это правда. Я не такой, как остальные. Я это знаю уже давно». Он застенчиво рассмеялся. «Ренато прав».

«Почему ты не такой, как остальные? Что заставляет тебя чувствовать себя другим? В любом случае, твоя непохожесть делает тебя лучше. Я не понимаю, почему это должно тебя беспокоить. Если бы ты был в самом низу класса…»

«Дело не в этом. Я другой, потому что родился другим. И никто ничего не может с этим поделать».

«Ты родился… как?»

«Я синтетический».

Директор , насколько это вообще возможно, был последним средством. В данном конкретном случае директор был джентльменом и другом, но даже лучший директор переступил определенную черту и может понимать лишь некоторые вещи. Он посоветовал ей подождать и посмотреть — отличный совет. Тем временем Марио был снаружи, в коридоре, и она почти слышала, как его мозг бесполезно гудит, как заглохший мопед — гудит, барабанит, задает вопросы и отвечает тщетно. Она попросила директора разрешения впустить его. Он неохотно согласился, и Марио вошел и сел, словно перед расстрельной командой. Директор почувствовал себя актером четвертого сорта: «Здравствуйте, Марио. Ну и что? Что вы можете сказать в свое оправдание?»

«Ничего», — сказал Марио.

«Ничего… этого недостаточно. Из ничего ничего не выйдет. Видите ли, мне рассказали о некоторых ваших идеях… о некоторых странных историях, которые вам, должно быть, рассказывали… и я удивлен, по-настоящему удивлен, что такой мальчик, как вы, логичный, рациональный, прислушался. Что вы можете сказать по этому поводу?»

«Ничего», — сказал Марио.

«Слушай, сынок, мне кажется, что твоя голова (и, конечно, не только твоя) переполнена информацией, и ты страдаешь от перегрузки… как телефонная линия. Ты слишком много впитал из окружающей среды». Вы: из книг, газет, телевидения, фильмов... и, конечно же, из школы. Вы со мной согласны?

Марио молчал и смотрел в пустоту, словно даже не пытаясь подобрать слова для ответа.

Директор продолжил: «Но если вы не будете говорить… если вы не поможете мне помочь вам… мы никуда не продвинемся. Я преподам вам еще один урок, — сказал он, нервно смеясь, — помимо всех тех, которые вам уже пришлось усвоить… Другой, поэтому вы чувствуете себя другим. Но мы все разные, ей-богу, и да поможет нам Бог, если бы это было не так. Есть те, кто рожден быть учеными, как вы, верно? А есть те, кто станет хорошими бизнесменами, и есть те, кому лучше ограничиться… более скромной работой. Каждый из нас может и должен что-то делать, чтобы стать лучше, чтобы питать себя, но земля, наша человеческая сущность, она разная для каждого из нас. Это может быть несправедливо, но так оно и есть, это то, что мы унаследовали от наших родителей и предков при рождении и…»

Марио прервал его сдержанным голосом: «Хорошо. Это правда. Но теперь мне пора идти».

Во дворе две команды играли в импровизированный баскетбол, почти без правил, но с криками и оскорблениями; другая группа, почти вплотную, пыталась провести соревнования по прыжкам в длину, хотя песочница была почти пуста. В углу Марио разговаривал с несколькими случайными слушателями, не из своего класса, которые были скорее ошеломлены, чем сосредоточены. Марио говорил: «…сейчас нас мало, но позже нас станет много, и мы будем править, и тогда не будет больше войн. Да, потому что мы не будем воевать между собой, как сейчас, и никто не сможет на нас напасть, потому что мы будем сильнейшими. И не будет никаких различий. Мы больше не будем создавать различий: белые, черные, китайцы — все будут равны, даже краснокожие, те, кто еще останется. Мы уничтожим все атомные бомбы и ракеты, которые в любом случае больше не понадобятся, а благодаря добываемому урану будет достаточно бесплатной энергии для всех во всем мире. И еда будет бесплатной для всех, даже в Индии, и никто не умрет от голода». Больше не будет детей. Родится лишь небольшое количество младенцев, чтобы хватило места всем. И все, кто родится, будут такими же, как мы.

«Как ты родился?» — спросил робкий голос.

«Как у меня. Или даже по телефону или радио: мужчина звонит женщине, и рождается ребенок, но не случайно, как это происходит сейчас. Это будут запланированные роды… Ну? Не нужно так на меня смотреть. Я одна из первых, и, возможно, в моем случае они не так хорошо все рассчитали, как могли бы, но теперь они пробуют новую систему, и дети создаются так же, как мост, клетка за клеткой, и их можно сделать на заказ: высокими, сильными и умными, какими угодно, а также добрыми, смелыми и справедливыми. Их также можно научить дышать под водой, как рыб, или летать. В таком мире будет порядок и справедливость, и все будут счастливы. Но не думайте, что я единственная. Вам даже не нужно далеко ходить: Скотти Масера. Сначала я просто подозревала это, но теперь уверена. Я так думала из-за ее акцента и манеры двигаться, а также потому, что она никогда не злится и никогда не поднимает голос». голос. Важно никогда не злиться: это значит, что вы достигли контроля или вот-вот его достигнете. Когда контроль полный, можно даже существовать, не дыша и не чувствуя боли. Можно приказать своему сердцу остановиться. Что ж, я понял, что она одна из нас, когда она отвела меня в сторону на днях».

«Так ты старый?» — спросил Джорджо, проходя мимо слушателей, число которых значительно возросло.

«На самом деле она не такая уж и старая, да какая разница, старая она или нет?»

«Это действительно имеет значение», — терпеливо объяснил Джорджо. «Разве вы не говорили, что они совсем недавно научились делать эти вещи?»

Марио посмотрел на него с видом только что проснувшегося человека, но быстро пришел в себя. «Не знаю, может, она не так стара, как выглядит, но вполне возможно, что такой она и родилась».

«Что? Родиться старым… то есть, пожилым?»

«Я сказала „родилась“, так сказать, но вы все меня понимаете. Она такой получилась , потому что мы спешим, мы больше не можем ждать. Нет времени терять. В 2000 году будет десять миллиардов человек — вы Поймите, десять миллиардов. Если мы не будем осторожны, мы будем пожирать друг друга. Но даже если ситуация не станет настолько критической, вода и воздух будут загрязнены по всему миру. Даже на вершине Эвереста воздух будет покрыт смогом, а вода станет бесценной, потому что все источники пересохнут. Я не выдумываю, это уже происходит. Вот почему так важно рождать взрослых мужчин, инженеров и биологов. Мы не можем ждать, пока сегодняшние дети вырастут и закончат колледж. Потребуется тридцать лет, прежде чем они смогут начать работать. Вот почему это необходимо… вот почему нам нужны взрослые прямо сейчас».

Ренато появился перед ним с поднятой рукой, словно хотел остановить несущегося быка. На самом деле он хотел, чтобы тот замолчал; он был полон гнева и одновременно мрачного страха. «Прекрати, идиот! Перестань рассказывать сказки. Скотти — не инженер и не биолог. Она просто старая ведьма!»

Марио ответил так громко, что все дети во дворе остановились и повернулись к нему. «Она не ведьма. Она одна из нас. Я встретил её в коридоре буквально вчера, и она показала мне знак».

«Какой знак?» — спросил Ренато.

Марио не ответил сразу. Он посмотрел на Ренато, и казалось, что что-то внутри него погасло. Он опустил руки и склонил голову, затем приглушенным, едва слышным голосом сказал: «Уходи, Ренато. Я не могу тебя видеть. Верно, ты заставил меня заговорить, и я заговорил, и теперь я такой же, как все остальные — как ты, как один из вас. Уходите, уходите все, оставьте меня в покое». Он отступил к стене, затем проскользнул вдоль нее, пока не дошел до двери. Чуть позже Джорджо нашел его в углу спортзала, сидящим на полу, уткнувшись головой в руки и тяжело рыдающим.

OceanofPDF.com


Наблюдение издалека

ЗАМЕЧАНИЕ: Нам внушили, что через несколько лет, возможно, даже в 1967 году, люди ступят на Луну, необратимо перенеся туда наши клеточные механизмы, инфекции и цивилизацию.

После того, как это событие произойдёт и будут опубликованы первые свидетельства о первых посетителях, все фантазии о селенитах, выраженные на протяжении веков в нашей литературе, некоторые из которых были великолепны, а некоторые нет, окажутся тщетными и бессмысленными. Поэтому я был бы рад, если бы приведенное ниже эссе было прочитано и понято как последняя почтительная дань уважения Лукиану Самосатскому, Вольтеру, Сведенборгу, Ростану, Э. А. По, Фламмариону и Герберту Уэллсу.

Примечание, сделанное недобросовестно: Расшифровка приведенного ниже отчета, полученного в виде селенитовых линейных символов B, вызвала у сотрудников ФБР, которым он был поручен, значительные технические трудности; читатель, пожалуйста, простите все текстовые несоответствия и пробелы. Кроме того, сообщаем, что в целях упрощения при транскрипции было целесообразно использовать, где это возможно, теллурические методы датирования, единицы измерения и географические термины, эквивалентные или соответствующие тем, которые содержатся в оригинале.

Поэтому, когда, например, упоминаются города или корабли, необходимо Следует помнить, что для нас это «города» (то есть плотные скопления человеческих поселений) и «корабли» (то есть объёмные плавучие объекты, построенные и управляемые людьми), но не для неизвестного автора отчёта, которому они предстали в гораздо менее различимом обличье.

ОТЧЕТ

1. ДОСТОВЕРНОСТЬ. В этом отчете описываются недавно наблюдавшиеся изменения и движения на поверхности Земли. Однако в нем не описываются периодические изменения и движения, совпадающие со звездным годом или лунным месяцем, такие как циклы полярных ледяных шапок, изменения цвета гор и равнин, приливы, изменения прозрачности атмосферы и т. д. Эти явления, известные нам давно, безусловно, связаны с астрономическими циклами и являются предметом многочисленных предыдущих отчетов. Поэтому они представляются неактуальными для обсуждения вопроса о наличии жизни на Земле.

2. ГОРОДА. Описание, номенклатура и местоположение основных городов и портов приведены в предыдущем отчете № 8 от 15 января 1876 года. Благодаря недавним улучшениям разрешающей способности наших оптических приборов было замечено, что большинство городов находятся в фазе быстрого роста, а атмосфера над ними подвержена увеличению непрозрачности, насыщенной пылью, окисью углерода, диоксидом серы и триоксидом серы.

Кроме того, удалось установить, что города — это не просто территории, отличающиеся по цвету от окружающей местности. Во многих из них мы наблюдали «тонкую структуру»: некоторые — например, Париж, Токио, Милан — имеют четко выраженный центр, от которого расходятся тонкие нити; другие нити окружают центр на различном расстоянии в виде последовательных концентрических кругов или многоугольников. Другие города, и к ним относятся все или почти все порты, демонстрируют, напротив, сетчатую структуру, состоящую из нитей, которые в основном прямолинейны и ортогональны и которые делят городскую территорию на прямоугольники или квадраты.

2.1. ВЕЧЕРНИЙ СВЕТ. Начиная с 1905–1910 годов, все упомянутые выше городские световые нити внезапно становились яркими вскоре после местного захода Солнца. Точнее: примерно через 30–60 минут после прохождения терминатора световые нити в каждом городе загораются одна за другой; каждая нить освещается мгновенно, и свечение происходит в течение 5–10 секунд. Светимость длится всю ночь и резко прекращается примерно за 30 минут до следующего прохождения терминатора. Это явление, довольно заметное и тщательно изученное многими наблюдателями, демонстрирует удивительную закономерность: для каждого отдельного города перерывы в свечении наблюдались лишь одну-две ночи из тысячи, и в большинстве случаев совпадали с сильными грозами в окрестностях, что делает весьма правдоподобной гипотезу о том, что это некое электрическое явление.

Что касается изменений вечернего света в период аномалий, см. пункт 5 ниже. В конце этого периода явление возобновило свои проявления с типичной регулярностью. Однако спектроскопическое исследование городской светимости показало, что примерно до 1950 года она представляла собой в основном непрерывный спектр (подобный свечению), в то время как с тех пор на эту светимость с возрастающей интенсивностью накладывались спектры с полосами или линиями, подобными тем, которые излучаются разреженными газами или флуоресценцией.

Зимой 1965–66 годов в Нью-Йорке наблюдалось полное вымирание видов, несмотря на ясное небо.

2.2. РОСТ . Как уже отмечалось, многие города, по-видимому, находятся в стадии активного роста. В целом, рост соответствует существующей сетчатой структуре: города, расположенные по лучевой модели, расширяются вдоль лучей; города, построенные по сетчатой модели, расширяются за счет новых слоев в ортогональной сетке. Аналогия с кристаллическим ростом очевидна и позволяет предположить, что города представляют собой обширные зоны, в которых поверхность Земли характеризуется выраженной кристалличностью. Более того, на Луне мы имеем пример этого в впечатляющих, сильно кристаллизованных полевых шпатовых образованиях, покрывающих несколько гектаров земли в пределах кратера Аристарха.

Гипотеза о кристаллической природе Городов подкрепляется недавним открытием структур правильной формы, возвышающихся на сто градусов. Эти структуры возвышаются примерно на несколько метров над уровнем земли и, по-видимому, объясняются использованием триметрической системы. Благодаря теням их легко наблюдать в сумерках: они имеют прямоугольное или квадратное сечение, и в некоторых случаях удалось наблюдать их формирование, которое происходит вдоль вертикальной оси со скоростью 10–20 метров в месяц. Очень редко эти структуры появляются за пределами городских районов. Некоторые из них, при благоприятных геометрических условиях, зеркально отражают солнечный свет, что значительно упрощает измерение кристаллографических констант.

Другие признаки двумерной кристаллической организации, возможно, можно заметить в прямоугольных структурах с незначительными цветовыми вариациями, наблюдаемых на многих земных равнинах.

2.3. ЭЛЛИПТИЧЕСКИЕ КРАТЕРЫ. Существование эллиптических кратеров (реже круглых или полукруглых) в некоторых городах или в их непосредственной близости уже отмечалось в предыдущих отчетах. В древности они медленно формировались (в течение пяти-пятнадцати лет) в различных городах средиземноморской зоны; однако нет никаких сведений об их наблюдении до VIII века до н.э. Большинство этих древних кратеров впоследствии были почти полностью уничтожены, возможно, эрозией или в результате стихийных бедствий. За последние шестьдесят лет многочисленные другие кратеры с большой регулярностью образовались либо внутри, либо вблизи всех городов площадью более 30–50 гектаров: в крупнейших городах часто бывает два или более кратеров. Их форма и размеры чрезвычайно однородны, и они никогда не появляются на склонах. Вместо точной эллиптической формы они представляют собой прямоугольник размером приблизительно 160 на 200 метров, замкнутый с двух более коротких сторон двумя полукругами. Их ориентация кажется случайной как относительно городской застройки, так и относительно сторон света. Контуры, выявляемые их вечерней тенью, позволяют четко идентифицировать их как кратеры: их край имеет высоту 12–20 метров относительно основания и вертикально спускается снаружи, а внутри имеет уклон примерно в 50 процентов. В летний сезон некоторые из них периодически излучают слабое свечение в ранние часы ночи.

Считается вероятным вулканическое происхождение, но их связь с городскими постройками неизвестна. Не менее загадочен и недельный ритм. К образованию которых, как правило, склонны сами кратеры, и которые мы опишем в следующем пункте.

3. НЕАСТРОНОМИЧЕСКАЯ ПЕРИОДИЧЕСТЬ. Ряд явлений, наблюдаемых на Земле, следуют семидневному ритму. Только благодаря оптическому оборудованию, которое мы имеем в своем распоряжении последние несколько десятилетий, мы смогли обнаружить эту особенность; поэтому мы не можем установить, является ли ее происхождение недавним или отдаленным, или же она может даже не восходить к моменту затвердевания земной коры. Астрономический ритм здесь, безусловно, не имеет значения: как известно, ни земной месяц (синодический или сидерический), ни его год (солнечный или сидерический) не содержат количества дней, кратного семи.

Недельный ритм чрезвычайно жёсткий. Явления, которые мы называем событиями седьмого дня (СДС), в первую очередь касающиеся городов и их окрестностей, происходят одновременно по всей поверхности Земли — разумеется, в соответствии с местным временем. Этот эффект необъясним, и все предложенные гипотезы не очень убедительны. В качестве любопытного факта отметим, что некоторые наблюдатели сформулировали гипотезу о биологическом ритме. Возможная жизнь (растительная и/или животная) на Земле, которая, согласно этой гипотезе, должна рассматриваться как строго моногенная, подчинялась бы чрезвычайно широкому циклу, в котором активность и отдых (или наоборот) сменяют друг друга отрезками в шесть дней и один день.

3.1. Активность кратеров SDE. Как отмечалось, эллиптические кратеры 2.3 подвержены недельному ритму активности.

Каждые семь дней контуры кратеров, обычно беловатые, в течение нескольких часов (как правило, в начале дня) становятся серыми или черными. Они сохраняют этот темный цвет около двух часов, после чего первоначальный беловатый оттенок восстанавливается в течение 15–20 минут. Лишь в исключительных случаях это явление наблюдалось в любой другой день, кроме седьмого. Значительных изменений цвета внутри кратеров не происходит.

3.2. ДРУГАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ SDE. В ранние дневные часы седьмого дня городские периферийные (радиальные) нити выглядят немного темнее. В ранние ночные часы, особенно в летний сезон, они кажутся слабо освещенными даже за пределами городской черты: под определенными углами это свечение как будто расщепляется на две параллельные и соприкасающиеся нити, одна излучает белый свет, а другая — красный.

Некоторые участки побережья также подвержены потемнению, вызванному эффектом солнечного диполя (SDE). Это явление наблюдалось на побережьях, имеющих своеобразный желтоватый оттенок, недалеко от городов и не подверженных значительным приливным колебаниям. Оно происходит только в те сезоны и в тех местах, которые наиболее подвержены воздействию солнечного света, и длится от 2 до 4 часов после рассвета до местного заката. На некоторых из этих пляжей, помимо седьмого дня, потемнение наблюдается ежедневно в течение 15–30 дней, начиная примерно через месяц после летнего солнцестояния.

3.3. Аномалии SDE. В течение последних нескольких месяцев в некоторых зонах Северной Африки, Южной Азии и Малайского архипелага феномен SDE проявляется на два дня раньше по сравнению с остальной частью Земли, а на узком перешейке, соединяющем Азию с Африкой, — на один день раньше. На Британских островах же он проявляется на шестой и седьмой дни.

4. ПОРТЫ И ПОРТОВАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ. Установлено, что под «портами» понимаются города, расположенные на берегах морей, крупных озер или рек. Определение этих географических понятий приведено в предыдущих отчетах. Однако целесообразно напомнить, что жидкая природа морей, озер и рек в настоящее время в целом подтверждена поляриметрическим анализом отраженного солнечного изображения, и что, учитывая температурные и барометрические условия, существующие на поверхности Земли, сегодня общепринято, что рассматриваемая жидкость — это вода. Различные взаимосвязи между водой, снегом, ледяными шапками, ледниками, атмосферной влажностью и облачным покровом описаны в отчете № 7.

Здесь нас интересуют именно морские порты. Следует напомнить, что даже самые ранние наблюдатели отмечали, что порты всегда располагались в прибрежных бухтах различной глубины, часто в устьях рек. Все явления, происходящие во внутренних городах, наблюдаются и в портах, но в последних происходят и другие специфические виды деятельности, представляющие большой интерес.

4.1. КОРАБЛИ. Под названием «корабли» мы подразумеваем Под этим словом подразумеваются определенные плавающие объекты вытянутой формы, различимые с помощью современных оптических приборов. Они движутся в воде в продольном направлении со значительно меняющейся скоростью, но редко превышающей 70 километров в час; их максимальная длина составляет приблизительно 300 метров, минимальная — меньше разрешающей способности наших приборов (приблизительно 50 метров).

Их значение основополагающее: это единственные объекты, которые можно наблюдать в физическом движении на поверхности Земли, за исключением ледяных фрагментов, которые часто отламываются от полярных ледяных шапок. Однако, если движения ледяных шапок медленны и кажутся случайными, то движения кораблей подвержены интересным особенностям.

4.1.1. ДВИЖЕНИЕ СУДОВ. Суда делятся на периодические и непериодические. Суда первой категории курсируют туда и обратно по фиксированным маршрутам между двумя портами, часто останавливаясь на несколько часов в промежуточных портах: отмечена приблизительная пропорциональность между их размером и длиной маршрута. Они лишь изредка останавливаются в открытом море. Каждое судно движется с постоянной скоростью днем и ночью, а выбранный маршрут представляет собой кратчайшее возможное расстояние между пунктами отправления и прибытия.

Ночью корабли излучают слабое свечение. Иногда они остаются в порту на несколько месяцев.

Корабли, курсирующие нерегулярно, также перемещаются между портами, но без видимой закономерности. Их остановки длятся дольше (до 10 дней); некоторые из них беспорядочно бродят в открытом море или останавливаются там на длительное время. Они не светятся и, в среднем, движутся не так быстро. Ни один корабль не соприкасается с сушей, кроме как в порту.

4.1.2. ЗАРОЖДЕНИЕ И ИСЧЕЗНЕНИЕ КОРАБЛЕЙ. Все корабли создаются в относительно небольшом количестве фиксированных точек, расположенных в небольших или крупных портах. Процесс создания длится от нескольких месяцев до одного-двух лет; рост, по-видимому, происходит в поперечном направлении, начиная с главной оси, которая создается первой. Срок службы кораблей составляет от 30 до 50 лет; как правило, после пребывания различной продолжительности в порту, иногда в порту происхождения, они, по-видимому, подвергаются быстрому процессу распада или разрушения. положение. В редких случаях наблюдалось их исчезновение в открытом море; однако по этому вопросу см. пункт 5.

4.1.3. ГИПОТЕЗА О ПРИРОДЕ КОРАБЛЕЙ. К настоящему времени исключена версия о том, что корабли могли быть плавающими глыбами пемзы или льда. Смелая новая теория, заслуживающая внимания, утверждает, что это водные животные, периодически появляющиеся на поверхности и обладающие разумом, остальные — менее разумные (или менее хорошо наделенные чувством направления). Первая группа могла бы питаться каким-либо материалом или живыми организмами, встречающимися в Портсах. Остальные, возможно, питаются более мелкими кораблями (невидимыми для нас) в открытом море. Однако, согласно некоторым наблюдениям, последние проявляли бы тропизм к углеводородам.

Многие суда, не совершающие регулярных рейсов, на самом деле часто заходят в порты, расположенные в зонах, где в атмосфере обнаруживаются следы метана и этанола. Для обоих типов судов репродуктивный цикл, который пока остается для нас непонятным, предположительно происходит в портах.

4.2. ВНУТРЕННИЕ ПОРТЫ. Во многих городах можно выделить зоны, называемые «внутренними портами», которые характеризуются своеобразным узором из серых нитей, светящихся ночью, состоящих из одного или нескольких прямоугольников шириной 50–80 метров и длиной до 3000 и более метров. Между внутренними портами наблюдались отдельные объекты, представляющие собой длинные белые облака в форме вытянутого равнобедренного треугольника, движущиеся со скоростью 800–1000 километров в час.

5. АНОМАЛЬНЫЙ ПЕРИОД. Эта номенклатура обычно обозначает период 1939–1945 годов, который характеризовался многочисленными отклонениями от земной нормы.

Как уже упоминалось, в большинстве городов явление вечернего света (2.1) казалось нарушенным или исчезнувшим. Рост также казался замедленным или вовсе прекратился (2.2). Затемнение кратеров SDE стало менее интенсивным и регулярным (3.1); то же самое относилось и к затемнению береговой линии (3.2); светимость SDE городских нитей (3.2), кратеров (2.3) и периодически появляющихся кораблей (4.1.1) исчезла.

Маятниковый ритм периодических кораблей (4.1.1) значительно ослабел; вместо этого увеличилось количество и масса непериодических кораблей. Как будто они одолели периодически исчезающие корабли. Внезапные исчезновения кораблей в открытом море, явление, обычно довольно редкое, происходили с большой частотой: было зафиксировано не менее 800 исчезновений, которые происходили в промежутках времени от 4 минут до нескольких часов. Но, учитывая неполноту наблюдений и невозможность отслеживать каждую секунду более половины поверхности Земли, это число, безусловно, следует умножить на два, а, вероятно, и на еще больший коэффициент.

Некоторым исчезновениям кораблей предшествовали интенсивные, но мгновенные световые явления; другие, аналогичные явления были зафиксированы в тот же период в различных регионах Земли, особенно в Европе и на Дальнем Востоке, а также вдоль северного побережья Африки. Конец Аномального периода ознаменовался двумя очень яркими взрывами, произошедшими в Японии с разницей в 2 дня. Подобные или более сильные взрывы наблюдались в последующие 10 лет на различных островах в Тихом океане и в ограниченной области Центральной Азии; на момент написания этого текста явление, по-видимому, прекратилось или находится в спящем состоянии.

OceanofPDF.com


Брокеры

Это место было приятным, светлым и жизнерадостным. Со всех сторон падал приглушенный беловато-голубой свет, мягко мерцая. Стены были плоскими белыми, уходящими вверх в туманное свечение. Гладкие цилиндрические колонны, тоже белые, соединялись с едва различимым сводчатым потолком.

С., в белом халате, сидел на высоком стуле за чертежным столом. Он был очень молод, почти мальчик. На листе бумаги он набрасывал сложную схему, в которой длинные диагональные линии расходились от точки в левом нижнем углу и с точной элегантностью сходились в другой точке, которая, благодаря эффекту перспективы, казалась находящейся далеко за пределами листа. Бумага была желтоватой, а чернила коричневыми; рисунок был испещрен стираниями, пояснительными словами и фразами, набросанными наспех, словно автор боялся упустить какую-либо идею. Чертежный стол и стул стояли посреди пола, далеко от стен, и пол был пуст. С. работал сосредоточенно, но бессистемно. Он чередовал вспышки интенсивной активности с паузами, в которых, казалось, собирал мысли или, возможно, отвлекался.

Вдали раздался звонок в дверь, но С. его не услышал и продолжил работать. Примерно через десять секунд звонок прозвенел снова. С. на мгновение поднял голову и продолжил рисовать. После третьего звонка, который был более настойчивым, С. вздохнул, отложил карандаш, встал со стула и направился к дальнему концу комнаты. Его фигура казалась крошечной. Он стоял, уважая огромные плиточные полы, и его шаги долго эхом разносились под безмолвными сводами. Он прошел по широким коридорам и вошел в небольшую приемную с таким низким потолком, что до него можно было дотянуться рукой. Его ждали крепкий юноша, симпатичная блондинка средних лет и худой седовласый мужчина. Они стояли рядом со столом, и юноша держал портфель. С. на мгновение остановился на пороге, словно раздраженный. Затем он взял себя в руки и сказал: «Пожалуйста, садитесь». Он сел, и трое последовали его примеру. С. был раздражен тем, что ему пришлось прервать свою работу.

«Чем могу помочь?» — спросил он, затем заметил портфель, который юноша поставил на стол. Разочарованный, он добавил: «А, я понимаю».

Молодой человек не стал тратить время на прелюдии. Он открыл портфель и сказал: «Нет, послушайте, лучше сразу избежать недоразумений. Мы не страховые агенты и пришли сюда не для того, чтобы что-то вам продать — или, вернее, продать какой-либо товар. Мы официальные лица».

«Значит, это вы приходите…»

«Верно, вы угадали».

«И что вы предлагаете?»

«Земля», — ответил молодой человек, дружелюбно подмигнув. «Мы же специалисты по Земле, знаете ли, третьей планете Солнечной системы. И довольно красивое место, мы постараемся вам показать, если вы предоставите нам такую возможность». Он заметил лёгкое замешательство на лице С. и добавил: «Вы удивлены? Вы нас не ожидали?»

«Да, на самом деле… я в последнее время был в курсе кое-какой активности. Распространились слухи, некоторые коллеги исчезли, вот так, тихо, без предупреждения. Но… ну, я не готов. Я не чувствую себя готовым. Я об этом не думал и вообще не готовился. Знаете, как это бывает, когда нет крайнего срока — предпочитаешь, чтобы дни шли своим чередом, оставаясь в стороне, не принимая никаких решений».

С профессиональной точностью молодой человек вмешался: «Но, конечно, не волнуйтесь. Это нормально, так почти всегда бывает. Очень трудно найти кандидата, который бы ответил нам однозначным «да» или «нет». И это вполне понятно. Невозможно принять решение вот так, В одиночку, без доказательств, без каких-либо подлинных документов. Но мы здесь именно для этого. Если бы вы просто выслушали нас на минутку — нет, мы не займем много вашего времени, даже если вы все — ну, у вас времени много. Не так, как у нас, которые всегда спешат, но никогда этого не показывают — иначе мы бы никогда не заключили ни одной сделки».

Пока он говорил, юноша рылся в своем портфеле, вытаскивая различные изображения Земли, некоторые из которых носили образовательный характер, другие были сделаны с высоты птичьего полета или с космических расстояний. Он показывал их С. по очереди, объясняя профессиональным и прагматичным языком: «Посмотрите. Как я уже говорил, наша область интересов — Земля, и в частности человечество. Трудные времена остались в далеком прошлом. Сейчас это хорошо оснащенная планета, даже комфортная, с колебаниями температуры, никогда не превышающими 120°C между абсолютным максимумом и минимумом, и атмосферным давлением, практически постоянным во времени и пространстве. Сутки длятся двадцать четыре часа, год составляет около трехсот шестидесяти пяти дней, и есть прекрасный спутник, который вызывает умеренные приливы и мягко освещает ночи. Он намного меньше Солнца, но был разумно расположен таким образом, чтобы иметь тот же видимый диаметр, что и Солнце, благодаря чему солнечные затмения с полным обзором короны — вот, посмотрите — так ценятся знатоками. Есть также соленый океан, созданный без экономии средств. Вот он, видите? Теперь я покажу его вам через действие."

На фотографии, где перед песчаным побережьем, простирающимся до горизонта, виднелось бескрайнее море, волны начали спокойно двигаться. «Фотография не передаёт всей красоты, но это одна из самых завораживающих достопримечательностей Земли. Я знаю некоторых клиентов, даже в преклонном возрасте, которые часами созерцают волны, их вечный ритм, всегда одинаковый и всегда разный: они говорят, что поездка того стоит. Жаль, что у нас так мало свободного времени, иначе… Ах, я забыл сказать вам, что ось Земли наклонена к эклиптике на небольшой угол, вот она».

Он вытащил из стопки схематическое изображение Земли с меридианами и параллелями. По его команде Земля медленно начала вращаться.

«С помощью этого простого приема мы получили приятное разнообразие климатов на большей части планеты. Наконец, в нашем распоряжении оказалась совершенно исключительная атмосфера, уникальная в галактике, и я не буду вам рассказывать, что это такое». Это отняло у нас время и нервы. Но подумайте только, при содержании кислорода более 20 процентов, это неисчислимое богатство и неограниченный источник энергии. Знаете, легко сказать: давайте получим нефть здесь, уголь там, водород или метан. Я знаю планеты, настолько полные метана, что они переполняются. Но если нет кислорода, что с ним можно сделать? В общем, я не буду продолжать. Неприлично плохо отзываться о продукции конкурентов. Ой, простите, я немного увлекся и забыл о приличиях.

Он достал из кармана визитку и протянул её С. «Вот я, меня зовут Г., и я отвечаю за общее расстановку кадров. А это мои помощники: г-жа Б., которая расскажет вам о вопросах межличностных отношений; и помощник Р., который ответит на любые ваши вопросы исторического или философского характера».

Миссис Б. улыбнулась и кивнула; мистер Р. встал и торжественно поклонился. Оба передали свои визитки С.

«Очень рад(а) познакомиться», — сказал(а) С. — «Я в вашем распоряжении. Но никаких обязательств нет, верно? Я бы не хотел(а)…»

«Не волнуйтесь, — сказал Г. — Во время этой встречи вы не будете давать нам никаких обещаний, и мы, со своей стороны, постараемся не оказывать на вас никакого давления в отношении вашего выбора. Мы предоставим вам информацию в максимально объективной и полной форме. Тем не менее, мы обязаны предупредить вас: второго визита не будет. Вы, конечно, понимаете, кандидатов много, а тех, кто занимается помещением душ в тела, очень мало. Это непростая работа, знаете ли. Она невероятно увлекательна, но немногим удается добиться успеха. В результате наши дни заполнены, и лишь в редких случаях мы можем посетить одного и того же кандидата дважды. Вы увидите и оцените сами, а затем свободно примете собственное решение. Вы скажете нам «да» или «нет», и в любом случае мы расстанемся хорошими друзьями. А теперь мы можем начать».

Из своего портфеля Г. достал еще один пакет изображений, передал их С. и продолжил: «Это наш каталог образцов. Здесь собраны все наши сильные стороны. Материал полностью актуален и достоверен, и мы обновляем его, между прочим, каждые шесть месяцев».

С. с интересом пролистала изображения — великолепные иллюстрации в ярких и гармоничных цветах. В основном на них были изображены великолепные человеческие фигуры: красивые молодые женщины и атлетически сложенные мужчины. С немного глуповатыми улыбками они бодро двигались в кадре, словно готовые броситься в бой.

«Это мужчины?»

«Мужчины и женщины, — ответил Г. — Вы же знаете разницу, правда? Она небольшая, но принципиальная… Молодая полинезийская женщина… сенегальский охотник… сотрудник банка из Лос-Анджелеса… австралийский боксер… Посмотрим, как он будет драться? Вот, посмотрите, какой удар, какая сила — он как пантера… Молодая индийская мать…»

Молодая индийская мать, должно быть, случайно наткнулась на эту подборку фотографий. Ее внешний вид был, честно говоря, далек от приятного. Она была истощена от голода и прижимала к груди младенца, страдающего от недоедания: живот у него был вздут, а ноги — как палки. Г. быстро убрала фотографию, прежде чем С. успела задать какие-либо вопросы, и заменила ее фотографией датской студентки, блондинки с восхитительно пышными формами.

С. внимательно рассмотрела изображение, а затем спросила: «Они такими рождаются? В смысле, такими хорошо развитыми?»

Улыбаясь, миссис Б. вмешалась: «О, нет, очевидно, есть период роста. Они рождаются гораздо меньше, и, на мой взгляд, гораздо красивее». Она повернулась к Г. «Не могли бы вы найти мне одну из последовательностей роста, пожалуйста?»

После недолгого поиска — содержимое портфеля, казалось, было не очень упорядочено — Г. вытащил картинку и передал её миссис Б., которая, в свою очередь, отдала её С. На ней был изображён молодой человек с настолько развитыми мышцами, что он выглядел почти гротескно. Он стоял обнажённый, широко расставив ноги, подняв кулаки выше плеч, с выступающими бицепсами и звериной улыбкой. Внезапно, не меняя положения, но уменьшаясь в размерах, юноша превратился в подростка, затем в мальчика, затем в малыша, затем в младенца, затем в новорождённого, всегда улыбающегося и всегда великолепно здорового.

Миссис Б. мягко сказала Г.: «Нет, если вы не возражаете, то в другую сторону и немного медленнее».

В руках С. обратное превращение произошло должным образом, в результате чего появился первоначальный атлет, который тепло поприветствовал С., сложив руки над головой.

«Вот, — сказала миссис Б., — я бы сказала, что это достаточно проясняет ситуацию. Это один и тот же человек в возрасте одного месяца, одного года, шести, четырнадцати, восемнадцати и тридцати лет».

«Интересно», — признал С. «Я «Представляете, для женщин это то же самое?»

«Конечно», — ответила миссис Б. — «Хотите посмотреть эпизод?»

«Нет, не стоит беспокоиться. Если всё то же самое, то это излишне. Вместо этого я хотел бы узнать, что происходит до и после. Продолжают ли они расти?»

«На самом деле расти — нет, но происходят другие изменения, которые трудно изобразить на картинках. Происходит своего рода физический упадок…»

В этот момент произошла очередная неприятность: пока миссис Б. произносила слова «физический упадок», изображение, которое С. держал в руках, сменилось изображением лысого мужчины средних лет, затем — бледного, тучного старика и, наконец, — дряхлого старика. Миссис Б. быстро положила фотографию обратно в портфель и уверенно продолжила: «…что, однако, компенсируется большей мудростью и жизненным опытом, а часто и безграничным спокойствием. Но именно «до» представляет собой чрезвычайно интересный период».

Она повернулась к Г. и спросила: «У нас есть какие-нибудь роды?»

«Нет, мэм, вы же знаете, что нам нельзя показывать роды и половой акт». Затем он повернулся к С. и продолжил: «Не то чтобы здесь было что-то противозаконное, но это своеобразный процесс, включающий уникальную технологию, настолько поразительную, что у такого неместного человека, как вы, она может вызвать определенное волнение, возможно, даже на подсознательном уровне. Вы простите меня, но таковы наши инструкции…»

«Но мы же можем показать ему брошюру для пар, верно?» — с энтузиазмом перебила миссис Б.

«Конечно, — ответил Г. — Это захватывающе, вот увидите. Как вы знаете, мужчина и женщина — в данном случае мужчина и женщина — очень хорошо дополняют друг друга, и не только морфологически. Поэтому семейное положение, или, во всяком случае, жизнь пары, является основным условием душевного спокойствия. Посмотрите на это — документ говорит сам за себя. Посмотрите на эту пару… и на эту на лодке… и на этих двоих: эти розовые призмы на заднем плане — это Доломиты, прекрасное место, я был там в прошлом году в отпуске; но ездить туда одному скучно. Эта конголезская пара помолвлена… разве они не очаровательны? Это пожилая супружеская пара…»

Теплый, слегка хриплый голос миссис Б. прервал ее: «Поверьте, к этому моменту у нас уже накопился большой опыт, и мы можем гарантировать вам, что поистине великое земное приключение — это именно это: найти себе партнера». Сожительство с человеком противоположного пола и совместное проживание с ним или с ней, по крайней мере, несколько лет, а если возможно, то и всю жизнь. Не упустите эту возможность. А если вы родились женщиной, не стесняйтесь забеременеть, как только представится подходящая возможность. Грудное вскармливание (вот оно, смотрите) создает эмоциональную связь, настолько сладкую и глубокую, настолько… как бы это сказать?… настолько всеобъемлющую, что ее трудно описать, если вы этого не испытали».

«И… вы это пережили?» — спросила С., чувствуя себя, по правде говоря, несколько встревоженной.

«Конечно. Нам, чиновникам, выдадут лицензии только в том случае, если мы сможем продемонстрировать полное земное образование…»

Г-н Г. вмешался: «Естественно, есть преимущества в том, чтобы родиться мужчиной. Более того, преимущества и недостатки настолько компенсируют друг друга, что выбор с течением времени всегда распределялся между двумя полами с уникальным равновесием. Видите эту таблицу, и вот это T, обозначающее время, где T находится на оси x ? Пятьдесят на пятьдесят, если не учитывать десятичные дроби».

Г. вытащил из кармана пачку сигарет и предложил их всем; затем он облокотился на спинку стула и сказал: «Как насчет небольшого перерыва?»

Однако, должно быть, он ужасно страдал от непреодолимой потребности в активности, поскольку вместо отдыха он начал рыться в своем портфеле и вскоре вытащил несколько предметов, которые положил на стол перед С. «Это не часть службы: это моя личная инициатива, коллекция, которую я обычно ношу с собой. Эти предметы, как мне кажется, многое говорят. Они могут помочь вам составить представление о том, с чем вы столкнетесь. Вот, например, шариковая ручка. Она стоит всего пятьдесят лир и может написать сто тысяч слов без всяких проблем и беспорядка. Это нейлоновые чулки — посмотрите, какие они легкие! Их можно носить годами и стирать за минуту. Это… нет, это не артефакт, это череп: видите, какой он тонкий и прочный? Я не ношу с собой никаких других анатомических образцов, потому что они довольно быстро портятся. Но посмотрите на это, это пластиковый митральный клапан — да, сердечный клапан. А Замечательно, правда? И действительно очень обнадеживает. А это стиральный порошок — им можно стирать белье в мгновение ока…»

«Простите, что перебиваю, — сказал С., — но не могли бы вы мне показать?» Ещё раз, вкратце, одна из последних… да, та, где изображена помолвленная пара из Конго, и вот эти другие… Правильно ли я понимаю, что у них не у всех одинаковый цвет кожи? Я думал, что все люди одинаковые.

Г-н Р., который до этого момента молчал, ответил: «В принципе, да. Это незначительные различия, не имеющие биологического значения. Мы не привезли с собой примеров смешанных пар, но их много, и они так же продуктивны, как и другие, если не более. На самом деле это всего лишь вопрос… цвета кожи, точнее, пигментации. Черная кожа лучше защищает ткани от ультрафиолетовых лучей солнца и поэтому больше подходит для людей, живущих в тропиках. Также встречаются кое-где люди с кожей желтоватого цвета».

«А, я понял. Значит, есть разные варианты, но они взаимозаменяемы, верно? Как два болта с одинаковой резьбой?»

Р. и миссис Б. с нерешительностью повернулись к Г. Г., несколько менее радостно, чем прежде, сказал: «Мы не привыкли всё представлять в радужных тонах, да и не в наших обязанностях. Так что нет, не всё всегда идёт гладко. Были и есть некоторые проблемы. Это не очень серьёзный вопрос. В основном, каждая раса живёт отдельно, или белые и чёрные скрещиваются, и проблема перестаёт существовать. Но да, бывают случаи напряжённости, с разбитым стеклом, может быть, даже с переломами костей. В конечном счёте, не всё на Земле запрограммировано; существует запас свободы (а значит, и непредсказуемости). Есть несколько нюансов, мы этого не отрицаем. В целом, я бы сказал, что сегодня, возможно, лучше родиться белым, но это временная проблема. Я думаю, что через столетие или два никто даже не будет об этом говорить».

«Но, как вы прекрасно знаете, я ведь должен был родиться именно сейчас, верно?»

Г. уже собирался ответить, но Р. перебил: «Конечно. Даже завтра, если вас это устроит — в то время, которое потребуется для подготовки документов. Мы не бюрократы. Мы любим, чтобы все делалось быстро».

«Нет, я бы хотел немного подумать. Я не совсем уверен. Мне не нравится эта история с тем, что человек рождается не таким, как все — это может принести только неприятности».

Р. ответил несколько сдержанно: «Я понимаю, что вы имеете в виду. Но, во-первых, чернокожих людей не так много, поэтому вероятность родиться чернокожим невелика; во-вторых, не каждый чернокожий человек рождается в одной из следующих социальных групп» зоны высокого напряжения, что делает эту группу меньшинством меньшинства. Наконец, без риска нет вознаграждения, а здесь риск очень мал».

С. казался особенно чувствительным к этой теме, или, возможно, кто-то уже рассказал ему об этом ранее. Вежливо, но твердо он выразил желание увидеть больше, возможно, изображения типичных ситуаций.

«С удовольствием», — сказал Г. — «Вот всё, прекрасное и не очень. Мы бы не были честны, если бы наша документация не была полной, не так ли? Посмотрите: это мирная демонстрация…; это экспериментальная интегрированная школа…; это экипаж торгового судна, понимаете? Они работают вместе…»

Пока Г. говорил, С. осторожно направился к портфелю; внезапно, к удивлению троих чиновников, он схватил фотографию, на которой был запечатлен конфликт между чернокожими и полицией. На переднем плане полицейский держал пистолет. Он спросил: «А это? Что это показывает?»

Слегка раздраженный Г. ответил: «Послушайте, вам действительно не следует так себя вести. Мы просто выполняем свою работу, и вы должны позволить нам делать это так, как мы считаем лучшим. Мы одинаково ценим объективность и успех, но вы должны попытаться понять, что мы также храним там личные вещи, документы, которые служат совершенно другой цели. Поэтому, извините, но выбор того, что мы вам покажем, — наш… Хорошо, раз уж вы это видели, да, это уличная драка. Такое иногда случается. Я же говорил вам, что мы здесь не для того, чтобы сеять иллюзии. Такие вещи происходят по территориальным причинам, или чтобы установить, кто здесь главный, или из чистой агрессии, как это происходит во всем животном мире. Это случается все реже и реже…»

Вкратце, изображение в руке С. трансформировалось в другое, на котором были изображены эшафот, виселица, человек в капюшоне и чернокожий мужчина, висящий на виселице.

«…например, такого не наблюдалось уже довольно давно, но да, такое случается».

С., внимательно рассматривая изображение, указала на деталь и спросила: «А это что?»

«Это пистолет, вот что это такое», — угрюмо ответил Джи. «Смотри, он стреляет. Теперь ты доволен?»

Изображение, всё ещё находившееся в руках С., на мгновение ожило — Полицейский выстрелил, и чернокожий мужчина, шатаясь, выбежал из кадра — затем все снова остановилось.

«Что с ним случилось?» — тревожно спросила С.

"Кому?"

«Тому, кто был здесь раньше. Тому, кого застрелили, чернокожему мужчине».

«Боже мой! Откуда мне знать? Я же не все их знаю наизусть. В любом случае, как вы видели, он вышел из кадра».

«Но он... он мертв?»

Смущенный и нахмуренный, Г. выхватил фотографию из рук С. и убрал ее, не ответив. Вместо него заговорил Р.: «Не стоит поддаваться влиянию одного случая, о котором, к тому же, вы узнали крайне необычным образом. Увиденный вами эпизод – нечто незначительное. Такие вещи не случаются каждый день, иначе это был бы настоящий бардак. Вы должны признать, что для принятия решения гораздо полезнее сосредоточиться на общих, типичных ситуациях. Подождите минутку, пожалуйста».

Он заглянул в портфель, а затем показал С. три изображения. На первом, на фоне безмятежного вечернего неба, группа молодых крестьянок пела, возвращаясь домой по тропинке. На втором, в лунном свете, вереница лыжников спускалась по крутому склону, каждый из них держал зажженный факел. На третьем была изображена большая комната в библиотеке, где множество молодых людей были поглощены учебой. С. остановился, чтобы внимательно рассмотреть ее.

«Минутку. Дайте-ка я еще немного посмотрю на этот. Этот интересный, почти как этот. Они же учатся, верно?»

«Да, похоже, что так», — ответил Г.

«Что они изучают?»

«Я не знаю, но мы можем это выяснить. Подождите.»

Один за другим разных студентов помещали в центр кадра, а затем увеличивали изображение, чтобы можно было опознать книги, которые лежали перед ними. Хотя это было излишним, Г. заметил:

«Например, этот парень изучает архитектуру. Эта девушка готовится к экзамену по теоретической физике. А этот… подождите, давайте посмотрим повнимательнее: здесь не очень понятно… знаете, без иллюстраций сложнее. Так, он учится…» философия, то есть история философии.

«А что с ним происходит потом?»

«После чего?»

«Он закончит учёбу или будет учиться всю жизнь?»

«Я тоже не знаю ответа на этот вопрос. Я же говорил, что это уже достижение, если мы помним все образы, которые приносим с собой. Как вы можете ожидать, что мы в мгновение ока сможем рассказать вам, почему и почему, что было до и после, причины и следствия всего, что есть в нашем списке?»

С. показал себя таким, какой он есть на самом деле — воспитанным, но упрямым юношей. Он вежливо настаивал: «Почему бы вам не заставить его переехать, как вы делали раньше?»

«Если это вас обрадует, мы можем попробовать», — ответил Г.

В кадре изображение растворилось в рое маленьких цветных точек и линий, которые вскоре слились в новую форму: бывший студент сидел за прилавком почтового отделения. «Год спустя», — сказал Г. За этим последовал еще один короткий рой, и Г. сказал: «Два года спустя», и то же изображение можно было увидеть, но под немного другим углом. Спустя десять лет бывший студент носил очки, но сцена по сути не изменилась. Спустя тридцать лет на ней по-прежнему было видно почтовое отделение, а у бывшего студента были седые волосы.

«Видно, что у парня мало инициативы», — заметил Г. — «Но, и я говорю это как друг, ты слишком подозрительный. Боже, помоги нам, если бы все были такими, как ты!» Возможно, он шутил, потому что в его голосе больше выражалось восхищение, чем упрек.

«Но вы должны понимать, — ответил С., — что выбор за мной, и я хочу быть уверен. Не поймите меня неправильно, но я хотел бы посмотреть, что случилось с другим… вот этим». Он снова взял фотографию библиотеки и указал на другого читателя.

«Посмотрим», — сказал Г.

«Вот он спустя два года». Читатель сидел в удобном кресле под лампой и читал.

«Вот он спустя четыре года… нет, извините, спустя пять». Читатель… Практически не изменившись, она сидела за столом напротив молодой женщины; между ними сидел младенец в высоком стульчике, держа в руках ложку. «Хорошая семья, правда?» — с удовлетворением заметила Г.

«Вот он спустя семь лет», — объявил он. Словно Г. потерял контроль над механизмом, в кадре быстро сменяли друг друга различные сцены:

– Читатель в военной форме прощается со своей плачущей женой.

– Читатель садится в военный самолет.

– Круг парашютистов, прыгающих из самолета.

–Читатель, направив свой автомат вниз, падает на землю.

– Читатель, приземлившись на темном поле, поджидает в засаде за скалой.

–Читатель выстрелил, и под ним появилось черное пятно, расширяющееся по мере его движения.

– Грубый деревянный крест на земляном холме.

«Это… это война, верно?» — спросил С. после минутного молчания.

Г., сильно смущенный, молчал.

Р. ответил: «Да, мы знаем, об этом много говорят, но я хотел бы предостеречь вас от некоторых предположений. Во-первых, имейте в виду, что не доказано, что война присуща человеческому виду, что она предопределена судьбой всех стран, эпох и отдельных людей. Недавно мы экспериментировали с хорошо продуманным мирным планом, основанным на балансе между страхами и потенциально агрессивным поведением. И, что ж, он работает уже двадцать пять лет в целом удовлетворительно, поскольку у нас было всего полдюжины небольших, периферийных войн. Подобных войн не было много веков: изображения, которые вы видели до сих пор, имеют лишь… скажем так, ретроспективную ценность, и второй золотой век, возможно, уже начался, тихо, незаметно. И затем я хотел бы напомнить вам, что война не всегда плоха — то есть плоха для всех. Мы узнали о различных наших клиентах, которые пережили последний конфликт не только в добром здравии и без травм, но и добились немалых успехов». «Огромные деньги…»

В этот момент Г. откашлялся, словно желая прервать, но Р. не заметил и продолжил: «…Другие стали знаменитыми и «Они пользовались уважением, а другие, по сути, большинство людей, даже не подозревали об этом».

— Ну, — вмешался Г., — нет нужды преувеличивать. Если задуматься, что такое пятьдесят миллионов смертей при населении в три миллиарда человек? Жизнь, понимаете, — это уникальная ткань, даже если у неё две стороны; в ней бывают ясные и тёмные дни, это паутина побед и поражений, но она окупается сама собой, что является бесценным благом. Я знаю, что вы, люди здесь, склонны формулировать все свои вопросы в космическом масштабе. Но оказавшись на Земле, вы — отдельные личности с одним-единственным разумом, отличным от разума всех остальных, и с одной-единственной кожей. Вы обнаружите огромную разницу между тем, что внутри вашей кожи, и тем, что снаружи. Видите ли, у меня нет аргументов, которые бы показали, кто из двух — нерождённый или рождённый — прав, но одно я могу подтвердить на собственном опыте: тот, кто вкусил плоды жизни, больше не может без них обойтись. Те, кто рождён, все до единого, за очень немногими исключениями, держатся за жизнь с поразительной стойкостью… Даже мы, пропагандисты, и это лучшая похвала самой жизни. Они цепляются за неё, пока дышат. Это уникальное зрелище. Посмотрите.

Он показал С. изображение оборванного, раненого шахтера, который киркой прокладывал себе путь из обрушившегося туннеля. «Этот человек был один, раненый, голодный, отрезанный от мира, погруженный во тьму. Ему было бы легко умереть. Это был бы просто переход из одной тьмы в другую. Он даже не знал, в каком направлении находится помощь, но он копал наугад двенадцать дней, пока снова не увидел свет. А вот этот, что вы видите? Это известный случай, конечно, но сколько других, молодых или старых, мужчин или женщин, не поступили бы так же, если бы обладали необходимыми техническими возможностями? Его звали Робинзон Крузо: он прожил в одиночестве двадцать восемь лет, не теряя надежды и радости жизни; затем его спасли, и, будучи моряком, он вернулся в море. Этот случай менее драматичен, но гораздо более распространен».

Изображение было разделено на четыре кадра. На них можно было увидеть, соответственно, мужчину в пыльном, тускло освещенном офисе, окруженного стопками одинаковых бланков; того же мужчину, сидящего за столом, с газетой, прислоненной к бутылке, а на заднем плане его жена разговаривала по телефону со своей женой. Вернемся к нему; мужчина, стоящий перед дверью своего дома и направляющийся на работу пешком, в то время как его сын уезжает на мотоцикле с девушкой провокационного вида; тот же мужчина ночью, один и со скучающим выражением лица перед телевизором. В отличие от остальных, эти фигуры были статичны: они даже не дрожали.

«Этому человеку, — продолжил Г., — сорок лет. Его работа — это застойное болото скуки; жена презирает его и, вероятно, любит кого-то другого. Дети выросли и смотрят на него, не замечая. И все же он терпит и, подобно скале, будет продолжать еще долго. Каждый день он будет ждать следующего, каждый день он будет слышать голос, который обещает ему, что следующий день принесет что-то чудесное, грандиозное и новое. Вот, возьмите их, — добавил он, обращаясь к Р., — положите их обратно, пожалуйста».

С. был в замешательстве: «Но вы должны признать, что тот, кто родился больным или от недоедающих родителей…»

Р. прервал его и назидательным тоном сказал: «Если вы намекаете на проблему голода, я должен напомнить вам, что она сильно преувеличена. Возможно, большая часть человечества и испытывала голод, но неверно, что люди умирают от него. Вы понимаете, что для жизни нужно есть, а для еды нужно желать её. Так что же такое голод, если не желание есть? Не доказано, что насыщение — это хорошо. Крысы, которым позволяли есть сколько угодно, живут меньше, чем те, которых держали на контролируемом рационе. Данные по этому поводу неопровержимы».

Пока Р. говорил, Г. встал и начал расхаживать по узкой комнате. Затем он остановился и сказал своим коллегам: «Не могли бы вы на минутку выйти? Я хотел бы поговорить с этим джентльменом наедине пару минут». Он повернулся к С. и тихим, доверительным голосом продолжил: «Мне кажется, вы догадались: кто-то где-то допустил ошибку, и земные планы выявили недостаток, изъян формы. Около сорока лет они закрывали на это глаза, но теперь проблем слишком много, чтобы их игнорировать, и ждать больше нельзя. Мы должны найти решения, и нам нужны такие люди, как вы. Вы удивлены? Я не говорил вам этого сначала, потому что еще не знал вас и хотел кое-что уточнить, но теперь могу сказать, что мы обратились к вам не так, как ко всем остальным. Мы здесь не случайно. На вас обратили наше внимание».

"Я был?"

«Да. Мы Нам срочно нужны ответственные и компетентные, честные и смелые люди — именно поэтому мы искали и продолжаем искать именно вас. Нас интересует не количество, а качество».

«Значит, я должен понимать, что… я не рожусь случайно, что моя судьба уже предопределена, как книга, которая уже написана?»

«Каждая из ваших страниц уже написана, вы полностью определены до последней буквы… нет, этого я подтвердить не могу. Знаете, мы верим в свободу воли — или, по крайней мере, должны вести себя так, как будто верим в неё, — и поэтому, для наших целей, каждый человек в полной мере подвержен случайности и своим собственным действиям. Но мы можем предложить вам несколько отличных вариантов, дать вам хорошие первоначальные преимущества, это мы можем сделать. Хотите взглянуть?… Это вы, понимаете? Мы дадим вам здоровое и подвижное тело и поместим вас в захватывающий контекст: в эти тихие места, где строится мир завтрашнего дня, или в прошлое, которое можно проникнуть с помощью новых и чудесных инструментов. И это всё ещё вы, здесь, где исправляются ошибки и где правосудие вершится быстро и свободно. Или здесь же, где боль успокаивается, а жизнь становится более терпимой, более безопасной и долгой. Настоящие хозяева — это вы, а не государственные лидеры или военачальники».

«И теперь, когда мы остались наедине, я могу — более того, я должен — показать вам остальное, секретные материалы, которые вы справедливо неоднократно пытались вырвать у меня из рук».

Эти изображения не нуждались ни в комментариях, ни в привлекательности анимации: они говорили сами за себя. Многоствольная пушка стреляла в темноту, освещая своим блеском разрушенные дома и фабрики; затем груды скелетных трупов у подножия костра, в мрачной рамке из дыма и колючей проволоки; затем, под тропическим дождем, хижина из тростника, а внутри, на голом земляном полу, умирающий ребенок; затем безлюдная пустыня необработанных полей, превратившихся в болота, и леса без листьев; затем деревня и целая долина, затопленная и погребенная гигантским оползнем.

Было много других, но Г. оттолкнул их в сторону и продолжил говорить: «Видите? Еще многое предстоит исправить, но ни одно из этих несчастий не будет вашим. Вам не придется пассивно страдать от зла. Вам, и многим другим, придется бороться с ним во всех его проявлениях». Вместе с человеческим обликом вы получите необходимое вам оружие. Это оружие одновременно могущественное и тонкое: разум, сострадание, терпение, мужество. Вы родитесь не так, как другие; ваша жизнь будет протекать гладко, так что ваши добродетели не будут потрачены впустую. Вы станете одним из нас, призванным завершить работу, начатую миллиарды лет назад, когда взорвался некий огненный шар и маятник времени начал качаться. Вы не умрете. Когда вы сбросите свой человеческий облик, вы присоединитесь к нам и станете охотником за душами, как и мы, — при условии, что вас устроит скромная плата, помимо ваших расходов.

«Вот и всё. Желаю вам удачи, как в выборе, так и в дальнейшем. Подумайте и дайте мне ответ», — сказал Г., кладя последние фотографии в портфель и закрывая его.

С. долго молчал, так долго, что Г. уже собирался попросить ответа, когда, наконец, сказал: «Я не хочу иметь привилегий с самого начала. Боюсь, буду чувствовать себя спекулянтом и всю жизнь буду склонять голову перед каждым из своих друзей, у которых не было таких же привилегий. Я согласен, но хочу родиться случайным образом, как все остальные: среди миллиардов нерожденных без судьбы, среди тех, кому суждено стать слугами или сражаться с самого рождения, если у них вообще будет колыбель. Я предпочитаю родиться черным, индейцем, бедным, без амнистий и помилований. Вы меня понимаете, не так ли? Вы сами говорили, что каждый человек — сам себе создатель: ну, лучше быть так полно, строить себя с корнем. Я предпочитаю строить себя сам и вырабатывать гнев, который мне понадобится, если смогу. Если нет, я приму судьбу каждого. Путь человечества, беспомощного и «Вслепую я пойду по этому пути».

OceanofPDF.com


Красные огни

Это была тихая работа. Восемь часов в день ему приходилось сидеть в темной комнате, где с нерегулярными интервалами загорались красные индикаторные лампочки. Что они означали, он не знал; это не входило в его обязанности. Каждый раз, когда загоралась лампочка, он должен был реагировать, нажимая определенные кнопки, но и они не знали, что означают. Задача не была механической. Он должен был быстро выбирать кнопки, основываясь на сложных критериях, которые менялись каждый день и зависели от порядка и частоты загорания лампочек. Короче говоря, это была не работа для идиотов, а работа, которую можно было выполнять хорошо или плохо; иногда она даже была довольно интересной, такая работа, которая позволяет гордиться собственной готовностью, изобретательностью и логикой. Что касается конечного результата его действий, то он не имел четкого представления. Все, что он знал, это то, что таких темных комнат было около сотни, и что все данные для принятия решений сходились где-то в сортировочной комнате. Он также знал, что его работа каким-то образом оценивается, но не знал, делается ли это изолированно или в сочетании с работой других. Когда звучала сирена, загорались другие красные лампочки на дверном проеме — их количество было одновременно оценкой и окончательным подсчетом. Часто загоралось семь или восемь; только однажды загорелось десять, но никогда не было меньше пяти, поэтому у него сложилось впечатление, что дела у него идут не так уж плохо.

Прозвучала сирена, и включилось семь лампочек. Он вышел, на минуту остановился в коридоре, чтобы глаза привыкли к свету, а затем Вышел на улицу, сел в машину и завел ее. Движение уже было очень плотным, и ему с трудом удавалось протиснуться в поток машин, ехавших по бульвару. Тормоз, сцепление, первая передача. Газ, сцепление, вторая передача, газ, тормоз, снова первая, снова тормоз, красный свет. Сорок секунд показались сорока годами, кто знает почему: время никогда не бывает длиннее, чем когда ты стоишь на светофоре. У него не было другой надежды, другого желания, кроме как добраться домой.

Десять светофоров, двадцать. На каждом из них очередь длиннее предыдущей, длится три красных сигнала, пять красных; потом становится немного лучше, движение более плавное, чем на другом конце города. Взгляд в зеркало заднего вида, чтобы увидеть выражение мелкой злости и злобного нетерпения на лице человека в машине позади, который желает, чтобы тебя не существовало; левый поворотник, когда поворачиваешь налево, всегда чувствуешь себя немного виноватым. Ты осторожно поворачиваешь налево: вот ворота, вот парковочное место, сцепление, тормоз, ключ, ручной тормоз, сигнализация; на сегодня все кончено.

Красный индикатор на лифте загорается; вы ждете, пока он освободится. Красный индикатор гаснет; вы нажимаете кнопку, свет снова загорается, вы ждете, пока лифт спустится. Половина вашего свободного времени уходит на ожидание: можно ли это вообще назвать свободным временем? Наконец, в правильном порядке загорелись огни третьего этажа, второго этажа, первого этажа, он прочитал « ПЕРВЫЙ ЭТАЖ» , и дверь открылась. Снова красные огни, первый, второй, до девятого этажа; вы на месте. Он нажал на дверной звонок; теперь ждать не нужно, но он все же немного подождал, услышав спокойный голос Марии: «Иду», ее шаги, а затем дверь открылась.

Он не удивился, увидев, что между ключицами Марии горит красный свет: он горел уже шесть дней, и следовало ожидать, что его меланхоличный свет будет сиять еще несколько дней. Луиджи хотелось бы, чтобы Мария спрятала его, как-нибудь прикрыла. Мария говорила, что спрячет, но часто забывала, особенно дома; или же прятала его плохо, и его можно было увидеть мерцающим под шарфом или ночью сквозь простыню, что было печальнее всего. Возможно, в глубине души, не признаваясь в этом даже самой себе, она боялась проверок.

Он старался не смотреть на лампочку; на самом деле, он пытался забыть о ней. В конце концов, он довольно много расспросил Марию. Он пытался поговорить с ней о работе, о том, как он проводит день; он спрашивал о ней, о том, как она проводит время наедине с собой, но... Разговор так и не ожил; он вспыхнул на мгновение и тут же угас, словно огонь, разгоревшийся от сырых дров. Лампочка же, напротив, горела, ее блеск был ровным и уверенным; это был самый гнетущий из запретов, потому что он существовал в их доме, в каждом доме, — крошечный, но прочный барьер, воздвигнутый в плодотворные дни между всеми супружескими парами, у которых уже было двое детей. Луиджи помолчал немного, а затем сказал: «Я… я пойду за отверткой».

«Нет, — сказала Мария. — Ты же знаешь, что это невозможно, всегда есть какой-то след. А потом… а потом, если родится ребенок? У нас уже двое, ты представляешь, сколько с нас возьмут налогов?»

Было ясно, что в очередной раз им не удастся поговорить ни о чем другом. Мария сказала: «Вы знаете госпожу Манкузо? Вы помните ее, верно? Женщина, которая живет этажом ниже, та самая элегантная, на седьмом этаже. Так вот, она попросила обменять модель State на новый IBM 520 — она говорит, что это совсем другое дело».

«Но это невероятно дорого, а результат в итоге тот же».

«Да, но вы даже не почувствуете, что носите его, а батарейки хватает на год. Я также слышал, что в парламенте есть подкомитет, обсуждающий модель для мужчин».

«Это смешно! У мужчин красный индикатор всегда горит».

«Но нет, всё не так просто. Женщина остаётся главной, и она тоже будет носить лампочку, но блокирующее устройство носит и мужчина. Есть передатчик, жена передаёт, а муж принимает, и в тревожные дни его блокируют. В конце концов, мне это кажется правильным, гораздо более моральным».

Луиджи внезапно почувствовал себя измотанным. Он поцеловал Марию, оставил её перед телевизором и лёг спать. Заснуть ему не составило труда, но на следующее утро он проснулся задолго до того, как замигала красная лампочка на бесшумном будильнике. Он встал, и только тогда, в тёмной комнате, заметил, что свет в комнате Марии погас, но к этому времени было уже слишком поздно, и ему было бы жаль её будить. Он проверил красные индикаторные лампочки на бойлере, электробритве, тостере и сигнализации; затем вышел на улицу, сел в машину и наблюдал, как загораются индикаторы заряда батареи и ручного тормоза. Он включил левый поворотник. Это означало, что начинается новый день. Он отправился на работу, и по дороге подсчитал, что количество светофоров за день у него в среднем составляет двести — то есть семьдесят тысяч в год, три с половиной миллиона за пятьдесят лет активной жизни. Тогда ему показалось, что его череп затвердевает, словно покрытый огромной мозолью, пригодной для ударов о стены, как рог носорога, но более плоской и тупой.

OceanofPDF.com


Вилми

Я никогда раньше не бывал в старинной лондонской квартире. Я много раз встречался с Полом Моррисом в Италии, последний раз на биохимической конференции, а несколькими годами ранее (когда он еще не был женат) — в очень дорогом отеле на озере Маджоре. Я ожидал, что его дом будет роскошно и со вкусом обставлен, и, собственно, так и было: изысканная мебель Адама и Хепплуайта, несколько избранных картин на стенах, множество ковров, штор и гобеленов, спокойное и мягкое освещение. Преобладали серо-зеленый, кремовый и лавандовый оттенки. Двойные стеклопакеты защищали от шума и мрачной атмосферы площади Сент-Джеймс.

Пол, которому сейчас почти пятьдесят, выглядел худее и седовласее. Он представил меня Вирджинии, своей жене: уроженке Венгрии, не красавице, но культурной и утонченной, и как минимум на двадцать пять лет моложе его. Вирджиния свободно владеет многими языками, включая итальянский, и нет такой темы, о которой она не могла бы красноречиво рассказать. Она рассказывала мне о приключениях одного из своих дальних родственников, который путешествует по миру как эксперт ЮНЕСКО, когда я увидел, как за ней бесшумно зашевелилась занавеска. Тишина, должен сказать, — доминирующая черта дома Моррисов. Не только внешние шумы не проникают внутрь, но и внутренние заглушаются, и кажется невозможным даже издать какой-либо звук, ни голосом, ни каким-либо другим способом. Не хочется говорить вслух, как в церкви или похоронном бюро. Занавеска отодвинулась от стены, затем бесшумно опустилась, и оттуда вышло прекрасное животное, которое на первый взгляд я принял за... Это был английский сеттер, но когда он приблизился к Вирджинии, по его шагам я понял, что это не собака. Редко собаки ходят с таким спокойствием. Они слишком оживлённые и любопытные, или оглядываются по сторонам, виляя хвостом, или бегают, или покачивают бёдрами. Тогда им трудно не шуметь лапами по полу, и ещё труднее игнорировать незнакомца. Вместо этого это существо, покрытое блестящей чёрной шерстью, двигалось с ловкой и тихой грацией кошки. Как ни странно, оно пристально смотрело на Пола, направив морду в его сторону, но спокойно направилось к Вирджинии; несмотря на свои внушительные размеры (оно, должно быть, весило не менее девяти килограммов), оно легко прыгнуло ей на колени и легло. Только тогда, казалось, оно заметило моё присутствие, время от времени бросая на меня быстрые вопросительные взгляды. У него были большие голубые глаза и длинные ресницы, заостренные, подергивающиеся, почти прозрачные уши, которые заканчивались двумя причудливыми пучками светлой шерсти, и длинный, безволосый, бледно-розовый хвост. Я заметил, что Вирджиния не двигалась, ни чтобы подойти к животному, ни чтобы оттолкнуть его.

«Ты никогда не видел такого?» — спросил меня Пол, и он не мог не заметить моего интереса к этому животному.

«Нет, — ответил я, — только один раз несколько лет назад по телевизору». Я сразу подумал, что это было что-то непристойное. Недавно, кстати, газеты снова писали о них из-за скандала с лордом Кейтом Лотианом, и они стали объектом нового парламентского расследования, но тогда было импортировано всего несколько десятков пар.

«Ее зовут Лоре, — сказал Пол, — и мы к ней очень привязаны. Знаете, у нас нет детей».

«Женщина?» — спросил я и заметил, как Вирджиния бросила быстрый, острый взгляд на своего мужа.

«Да, — ответил Пол. — Они более ласковые. Эта очень милая, привлекательная, послушная. Жаль, что ей почти девять лет, по нашим меркам это семьдесят».

«Не хотите ли её оплодотворить?»

«Это не так просто», — сказал Моррис, не в силах скрыть своего смущения. «Во всем Соединенном Королевстве нет ни одного чернокожего мужчины. Я узнал, что ближайший находится в Монте-Карло, но она уже старая, бедняга. Он почти наверняка ей откажет».

«А что же тогда с молоком…»

«Им не обязательно быть оплодотворенными, разве вы не знали? Это уникальный случай среди всех подобных случаев». млекопитающие. Им нужно лишь хорошо питаться и регулярно доиться. Конечно, они дают немного молока.

«Возможно, это к удаче», — неожиданно сказала Вирджиния.

Как, возможно, помнят, много говорили о «мерзком молоке», но тогда ни у кого не было четких представлений на этот счет. Пол объяснил мне, что все разговоры о предполагаемом галлюциногенном действии этого молока были безосновательными. Оно также не являлось афродизиаком, как многие утверждали, хотя сами никогда его не пробовали и не позволяли себе в этом убедиться. И все эти истории о его долгосрочной токсичности, о том, как оно вызывает потерю памяти и раннее старческое слабоумие, особенно у «наркоманов», и так далее — все это тоже была чепуха.

«Есть только одна истина, — сказал он мне, — и она очень проста. Молоко всех млекопитающих содержит ничтожно малые количества N-фенилокситоцина, и именно этому веществу новорожденные обязаны своей эмоциональной привязанностью к матерям или к самкам, которые их кормят грудью. У большинства животных его концентрация низка, и эффект исчезает через несколько месяцев после рождения. У людей она выше, и эмоциональная связь с матерью длится много лет. У животных она очень высока, в двадцать раз выше, чем в человеческом молоке. Поэтому щенки не только связаны с матерями почти патологической связью, но и каждый, кто пьет это молоко, ощущает его воздействие и меняет свою жизнь».

Услышав эти слова, и я не знал, было ли это в соответствии с британскими обычаями или потому, что она почувствовала, что разговор принимает деликатный оборот, Вирджиния встала, пожелала мне спокойной ночи, поцеловала Пола и удалилась. Через несколько секунд, словно проснувшись от сна, Лоре подняла голову, некоторое время смотрела на Морриса, затем спрыгнула со стула, подошла к нему и ласково потерлась носом о его бедро. Я впервые заметил любопытную подвижность лица этого животного. Оно мало что общего имеет с человеческим лицом, и все же в любой момент его выражения похожи на человеческие: иногда ироничные, скучающие, настороженные, ласковые, радостные, враждебные; но всегда томные, напряженные и с оттенком лисьей хитрости.

«А ты… пробовал?» — спросил я Пола, невольно понизив голос.

Пол не ответил прямо. «Это невероятные животные», — прошептал он. «Видите ли, Они отвечают взаимностью или, по крайней мере, создают видимость взаимности. Не пытайтесь, не поддавайтесь искушению. Это ошибка, ошибка, за которую вы дорого заплатите.

«У меня нет никакого соблазна, честно говоря, ни капельки. Зачем ты это сделал?»

«Потому что… нет, никакого «потому что» нет. Из желания чего-то нового, из любопытства, из скуки, из… скажем так, в тот момент, когда мы с Вирджинией не ладили из-за одного обстоятельства — и она была права, но я не хотел в этом признаваться, — вместо этого я хотел сделать ей что-нибудь злобное. Может быть, я просто хотел вызвать у неё ревность. В любом случае, я попробовал, это факт, а факты не меняются. Это было два года назад, и я стал другим человеком».

«Неужели оно такое сильное? Одного раза достаточно?»

«Нет, но это цепная реакция, выпей один раз — и ты скован. Ты становишься напряженным, нервным, беспокойным, и ты понимаешь, что обретешь покой только в присутствии… животного, источника. Только тогда ты сможешь утолить жажду. И она… они… дьявольские. Они развращены и умеют развращать. Они мало что понимают, но хорошо понимают, как соблазнить человека. Они могут расшифровать желание в твоих глазах, или я не знаю где еще, и они кружат вокруг тебя, трутся о тебя, и яд там, весь день и всю ночь, предлагается тебе постоянно, дома, бесплатно. Тебе нужно только протянуть руки, губы. Ты протягиваешь их, выпиваешь, и круг замыкается, ты в ловушке, на всю оставшуюся жизнь, которой, наверное, не так уж много».

Лоре внезапно вскочила, подошла к занавеске и забралась по ней на высоту массивных напольных часов, стоявших в углу. Я заметил, что ее ноги заканчивались четырьмя грубыми маленькими ручками с противопоставленными большими пальцами, коричневыми сверху и розовыми внутри. С занавески она прыгнула на часы и присела на них, внимательно прислушиваясь к медленному тиканью.

«Их завораживают часы, — сказал Пол. — Не знаю почему. А ещё те, что были у меня раньше…»

«Это не первый раз?»

«Нет. Это случилось не здесь. Мы путешествовали по Бейруту. В отеле был какой-то мужчина, я не знаю, кто он, отчасти потому, что мы оба были пьяны; с ним была девушка, очаровательная, блондинка, и я ее впервые увидел. Как я уже говорил, я только что поссорился с Вирджинией, и Он ухмыльнулся мне, словно всё понял. Он предложил мне молоко, и я согласился. Я не понимал, что делаю, но на следующее утро осознал, что произошло. Я искал этого незнакомца на каждой улице всего города, пока не нашёл его, и предложил ему безумную сумму за животное. Он посмеялся надо мной, мы подрались, и вы бы видели это животное. Она сидела на корточках, виляла хвостом и смеялась — да, потому что они смеются, не так, как мы, по-своему, но они смеются, и это смех, от которого кровь кипит в жилах.

«Я ударил этого парня сильнее, чем он меня, но чувствовал себя совершенно избитым. Мне каждую ночь снился этот мерзавец. Должен сказать, что с женщиной это не то же самое. Это гнетущее, дикое и идиотское желание, безнадежное, потому что с женщиной ты можешь поговорить, по крайней мере, с самим собой; даже если она далеко, если она не твоя или больше не твоя, ты надеешься хотя бы поговорить с ней, надеешься на любовь, на воссоединение; это может быть тщетная надежда, но она не безумна, в ней есть вполне реальное удовлетворение. Здесь же этого нет. Это желание обрекает тебя на погибель, потому что в нем нет удовлетворения. Ты даже не можешь найти его в своем воображении. Это чистое, бесконечное желание. Молоко приятное, сладкое, но ты выпиваешь его залпом, и все то же самое. И даже их присутствие, прикосновение к ним, ласка — это ничто, меньше, чем ничто, лишь разогрев...» Желание, и ничего больше.

«Вирджиния не знала всех подробностей, но понимала, что что-то не так. Поэтому она вернулась в Лондон, а я крутилась вокруг этого человека, чтобы он продал мне животное; он не хотел, вернее, не мог, он был рабом, как и я. Но каждый раз, когда я могла приблизиться к нему, я упорствовала и чувствовала себя червем. Я бы даже начистила ему ботинки. Однажды он ушел, не оставив адреса. Тогда я подумала, что если не могу получить эту, то другая будет лучше, чем ничего. Я пошла на базар и нашла одну — ее держал на поводке молодой человек с изможденным, безразличным видом, и он заставлял ее танцевать в тусклом свете тупика. Она была худая и облезлая, но у нее были набухшие груди, она была молодая и недорогая. Я попросила попробовать ее молоко. Мы спустились в лестничный пролет, и продавец подоил ее прямо там и дал мне немного. Кажется, я почувствовала эффект, так как сразу после этого заметила, что глаза животного…» Они были прекрасны и глубоки, чего я раньше не замечал. Я заплатил за неё и привёз сюда. Она была настоящей дьяволицей. Она не выносила замкнутого пространства. Её дома здесь не было. Но крыши домов... Не было никакой возможности держать ее рядом. Если я запирала ее дома, она приходила в ярость, кусала, царапала, пряталась под мебелью. Через несколько недель стало еще хуже, потому что она научилась не давать молоко. Я тщетно пыталась причинить ей боль, я била ее, и она исчезла».

Пол щелкнул пальцами, и Лоре подняла голову. Она спрыгнула с напольных часов на диван, затем на пол и свернулась калачиком у его ног, радостно пискнув.

«Это, по сути, третья. Я купил её здесь, в Сохо, на публичном аукционе за четыреста фунтов. Хорошая цена, не правда ли? Она принадлежала ямайцу, который умер из-за неё, но я узнал об этом только позже. Она старая, как я уже говорил, и если не перечить ей, она довольно спокойная. Однако, если вам нужно что-то, чего ей не нужно, она не просто откажет в молоке, как предыдущая; она перестаёт давать молоко, и вам приходится обходиться без него. Никто не сможет убедить меня в том, что она намеренно этого хочет, чтобы шантажировать меня, чтобы завладеть мной. И ей это, безусловно, удаётся. Возможно, она не способна на понимание, но на упрямство – да, о да. Она ест одни вещи, но не другие, в определённое время и не в определённое, я могу пригласить одних друзей, но не других… нет, вы, если Бог даст, похоже, ей очень приятны. Будем надеяться, что это продлится…»

«А как же Вирджиния?..»

«Она мудрая женщина. Она всегда отказывалась от молока. Она знает, что я люблю её так же сильно, как всегда, что это что-то другое, вроде зависимости от алкоголя или морфина. Она относится ко мне как к инвалиду или ребёнку, и, по сути, я им и являюсь. В самом деле, если говорить строго, я младенец, который хнычет, когда голоден. А этой здесь девять лет, она уже древняя, и одна мысль о том, что она может умереть или пересохнуть, вызывает у меня головокружение».

Эта мерзкая тварь подошла ко мне, дыша розовым носиком, а затем потерлась затылком о мою икру, словно лаская себя. Честно говоря, она мне совсем не показалась старой. Я протянул руку, чтобы погладить её, но Пол бросил на меня взгляд, и я остановился. На самом деле, когда Лоре встала на задние лапы, чтобы забраться ко мне на колени, я попрощался с Полом, придумав не совсем подходящий предлог, и вышел на улицу. Туман был холодным, густым и желтоватым, но казался ароматным, и я с большим удовольствием вдохнул его глубоко в лёгкие.

OceanofPDF.com


С самыми благими намерениями

Любой , кто хочет себя наказать, находит для этого возможность повсюду. Инженер Масоэро открыл газету и был охвачен отвращением: снова, на второй странице, обычная тошнотворно-саркастическая статья, осуждающая неэффективное обслуживание, постоянно занятые линии и плохое качество связи. Он знал, что это чистая правда, но, ради всего святого, что ему оставалось делать? Быть районным менеджером — это, конечно, хорошо, но если нет средств, или если имеющиеся средства выделены на другие общественные работы, и если министерство вместо того, чтобы помочь, заваливает вас длинными, бесполезными и противоречивыми служебными записками, что можно сделать? Практически ничего. Вы приходите на работу, полные злобы, созываете совещание руководителей отделов — начальника отдела новых установок, начальника отдела профилактического обслуживания, начальника отдела ремонта (все они, кстати, приятные люди) — и читаете им проповедь, а когда они уходят, вы прекрасно понимаете, что, как только они выходят за дверь, они пожимают плечами, и всё остаётся как прежде, и вы чувствуете себя так же плохо, как и тогда.

Он принялся за написание резкого доклада для министерства: это был не первый доклад, но даже гвоздь не вбивается с первого удара молотка. Кто знает, может быть, после достаточного количества ударов молотка они наконец-то прислушаются. Он работал над ним весь день, а когда закончил, перечитал доклад, убрал несколько излишне резких прилагательных и отдал рукопись машинистке.

На следующий день на своем столе он обнаружил не одну, а две служебные записки из отдела по рассмотрению жалоб. У него не было ни малейшего сомнения, что их написал Ростаньо, живший двумя дверями дальше. Записки были написаны в его стиле — конкретные, подробные и злонамеренные. Однако на этот раз, вместо обычных общих жалоб клиентов, были описаны две совершенно новые проблемы с необычным преувеличением. В первой записке сообщалось, что многие клиенты, сняв трубку, часами слушали музыкальную программу с кабельной радиостанции и не могли ни совершать, ни принимать звонки. Во второй записке описывались разочарование и изумление примерно пятидесяти других абонентов, которые набирали разные номера в сети, но каждый раз попадали на один и тот же номер, который неизменно принадлежал кому-то, с кем они регулярно и долго разговаривали по телефону: родственникам жены, подруге, сотрудникам офиса или однокласснику ребенка. Что касается первой жалобы, то ее, казалось, было несложно решить. Что касается второго письма, Масоэро прочитал его, перечитал и убедился, что в нём есть что-то подозрительное. Ростаньо был шарлатаном. Он давно ожидал повышения, и совсем не удивительно, если бы выбрал этот способ, чтобы расчистить себе путь. Он пытался спровоцировать Масоэро, заставить его предпринять ненужные действия, подловить его. Всем известно, что телефонная сеть — непростая вещь; она легко ломается, уязвима для ветра, дождя, холода, даже подвержена воздействию некоторых вирусов, но их немного, они хорошо известны и, главное, правдоподобны. Этот же случай был невозможен. Он отложил два письма и занялся чем-то другим.

Но в тот же вечер Сильвия между делом упомянула ему, что в течение дня ей не удавалось дозвониться ни до продавца овощей, ни до парикмахера, ни до Лидии, ни даже до него в офис — каждый раз она дозванивалась только до матери, и, как это ни странно, в тот день Сильвии нечего было сказать матери. Он понял, что Сильвия не пыталась его обидеть этим замечанием, которое, кстати, было сделано небрежным и неосторожным тоном. И всё же он не мог отделаться от мысли, что жена хорошо его знает, знает о его сложном характере и о том, что он заботится о своей работе — или, точнее, не так уж и заботится, но попасться на любой уловке — это уже совсем другое дело. В общем, и особенно на работе, это серьезно его подкосило и лишило сна. Короче говоря, Сильвия могла бы избавить его от этой горечи. Ему и так уже было достаточно, и телефонные разговоры, и не только.

Итак, Ростаньо не всё выдумал, но это не имело значения. Он всё равно оставался шарлатаном и паразитом. Оглядываясь назад, Масоэро казалось, что его записка — квинтэссенция злобы, каждая строчка которой была пронизана злорадством. Нечестный, амбициозный человек, карьерист — вот кем он был. Отдел по работе с жалобами был как раз тем местом, где ему было удобно ловить других на ошибках, питаться их проступками, процветать на их тревогах и наслаждаться их проблемами. Масоэро принял две таблетки транквилизатора и лёг спать.

Через двадцать дней пришла третья служебная записка. На этот раз, подумал Масоэро, было совершенно очевидно, что Ростаньо получал удовольствие от её составления, поскольку она больше напоминала лирическое стихотворение или балладу, чем служебный документ. Это был каталог ошибок при наборе номера; по-видимому, тысячи абонентов жаловались, во-первых, потому что количество ошибок было аномально высоким, а во-вторых, потому что характер этих ошибок был раздражающим. Раздражающим прежде всего для Масоэро, но Ростаньо, казалось, злорадствовал; он потрудился составить обширную таблицу в трёх столбцах. В первом столбце были номера звонивших, во втором — номера тех, кому звонили, в третьем — номера тех, кто ответил вместо тех, кто был набран по второму списку. Между первым и вторым столбцами явно не было никакой корреляции, но Ростаньо указал (и, чёрт возьми, он был прав!), что между первым и третьим столбцами корреляция есть. Вот и всё. Ростаньо не сформулировал никакой объяснительной гипотезы. Он лишь указал на любопытное соответствие. Однако, закончив чтение, Масоэро почувствовал, как кровь закипает в его жилах, и тут же устыдился своей ярости. Ему не следовало этого чувствовать, и он запретил себе питать подобную жалость и ревность. Если твой сосед делает гениальное открытие (случайно, случайно, прошептал тихий голосок внутри него), ты должен признать его достижение и восхищаться им, а не пениться от гнева и ненависти. Он изо всех сил старался взять себя в руки; но, черт возьми, тот парень по ту сторону стены мог быть таким же гениальным, как тебе угодно, он строил Его репутация основывалась на ошибках и недостатках, или, скорее, на несчастьях Масоэро. Как ни крути, так оно и было. То, что для него было ядом, для Ростаньо стало пищей, ступеньками, по которым он мог взобраться, чтобы обогнать, а затем и вытеснить его. Он прикоснулся к стулу, на котором сидел. Он никогда ничего для него не значил, но вдруг почувствовал себя почти частью своего тела, словно обволакивал его собственную кожу. Если бы его у него забрали, это было бы все равно что содрать с него кожу заживо, и он умер бы, его страдания были бы ужасны. Если бы на этом месте оказался кто-то другой — и прежде всего Ростаньо — это было бы все равно, что этот человек пробрался бы в его супружескую постель. Он серьезно задумался, стараясь быть честным с собой, и пришел к выводу, что на самом деле все было бы хуже. Ему было жаль, но он был таким, какой он есть, и он не мог этого изменить, да и не хотел. Этот стул или ничего — он был слишком стар, чтобы меняться. Возможно, ему было стыдно, но он не мог быть другим.

В любом случае, он мог сколько угодно ругаться, суетиться или тянуть время, но перед ним все еще лежала служебная записка, официальный акт, и он должен был осушить кубок, другого выхода не было. Ростаньо заметил, что между номерами звонивших и номерами ответивших существовала корреляция: в некоторых случаях очень простая, в других — менее очевидная. Иногда два числа отличались всего на одну единицу больше или меньше: на 693 177 ошибочно отвечали 693 178 или 693 176. В других случаях второе число было кратным первому, или первое читалось в обратном порядке; в третьих случаях сумма двух чисел равнялась 1 000 000. В 15 случаях из 518 изученных число было отличным приближением натурального логарифма другого числа; в 4 случаях их произведение, за вычетом десятичных знаков, было степенью 10; только в 7 случаях установить какую-либо корреляцию не удалось. Ростаньо также отметил, что наиболее неясные корреляции, а также 7 корреляций, которые остались неясными, касались последних сделанных звонков.

Масоэро чувствовал, что зашёл в тупик. Он также понял по спокойному, довольному стилю краткого комментария к диаграмме, что Ростаньо не стоит сложа руки. Он сделал блестящее наблюдение, но он не из тех, кто будет сидеть сложа руки и почивать на лаврах; напротив, Масоэро, внимательно перечитывая заключительное утверждение, показалось, что он получил удар в спину, подвергся нападению; возможно, Ростаньо уже готовил диагноз, если не... Реальное лечение. Масоэро нужно было очнуться. У него было два варианта: вступить в гонку и обогнать Ростаньо, или вызвать его в свой кабинет и заставить говорить в надежде выложить все карты на стол, возможно, против его воли или без его ведома. Ростаньо, может быть, и лучший техник, но Масоэро не вчера родился, и за двадцать четыре года карьеры он кое-чему научился, выйдя за рамки теории связи. Он обдумал это и отверг второй вариант. Любит ли он свое кресло? Хочет ли он его сохранить? Что ж, у него было все необходимое: время, ум, история, ранг, неоспоримый и опытный авторитет, который можно использовать в качестве базы, ставка, которая позволит ему остаться в игре. У Ростаньо было преимущество в том, что он первым получал ежедневные отчеты о жалобах, но пора было это исправить. Давай, парень, раздевайся и сражайся: бей выше или ниже пояса, это почти не имеет значения. Масоэро продиктовал служебную записку с точными указаниями, согласно которым отныне все жалобы должны направляться ему лично: все до единой, из всех подразделений. Начнём с этого, а потом посмотрим.

Он взял внутренний телефон, велел секретарю беспокоить его только в случае крайней необходимости и приготовился к нескольким дням размышлений. Уже в ушах звенел большой лицемерный вопрос, вопрос, исходящий сверху, от того, кто к настоящему времени установил прочный стол между приказами и их исполнением; вопрос, который так легко сформулировать, но так трудно ответить. «Что, черт возьми, изменили? Что вы сделали по-другому? Почему все шло гладко еще два месяца назад?»

Что изменилось? Ничего и всё одновременно, как обычно. Они сменили поставщика одномиллиметрового кабеля, потому что он задерживал поставки. Они стандартизировали форму панелей T2-22. Три бригады сборщиков теперь работали на заводе, где им больше платили и не приходилось терпеть холод. Они изменили допуски несущей частоты, но вы, господин генеральный директор, отдали этот приказ. И поэтому, дорогой господин директор, да, есть много преимуществ в том, чтобы сидеть сложа руки, но если вы не меняетесь, вы не живёте, а если меняетесь, то обязательно совершите ошибку. Будьте терпеливы, господин директор, и давайте выясним, где мы допустили ошибку. Внезапно ему пришло в голову, что самое заметное изменение было запланировано на многие годы вперёд. За несколько лет до этого завершилось слияние сети междугородней телефонной связи с немецкой и французской сетями, потенциально создавшее единую сеть, охватывающую всю Европу. Могло ли это иметь значение? И тут ему пришел в голову самый очевидный вопрос: что происходит в других районах Италии и Европы? Все ли там благополучно?

За три дня Масоэро почувствовал себя совершенно другим человеком: возможно, это уникальный случай в истории телекоммуникаций, когда из десятков тысяч инцидентов родилась радость. Не решение, пока нет, но более широкая и чётко определённая картина, и, прежде всего, большой скачок вперёд по сравнению с Ростаньо. Да, господин менеджер, дело не в том, что всё идёт хорошо, а в том, что везде всё идёт плохо одинаково, от Северного полюса до Крита и от Лиссабона до Москвы: везде один и тот же вирус. Нижеподписавшийся, и, пожалуйста, Ваша честь*, не имеет к этому никакого отношения, или имеет к этому отношение только потому, что проблема была выявлена и описана в его районе раньше, чем в других. Слияние сетей имеет значение или нет, мы не знаем, но это было частью плана, и в любом случае, что сделано, то сделано. Сейчас срочно нужно составить хороший отчёт, перевести его и разослать во все зарубежные столицы, к которым мы подключены.

период сложных и мучительных обвинений и встречных обвинений: каждая из связанных стран отвергала все обвинения в неэффективности и обвиняла другую страну, почти всегда соседнюю. Было решено созвать конгресс, и была назначена дата. Но его пришлось немедленно отложить на неопределенный срок из-за новой волны беспорядков.

Внезапно по всей Европе было зафиксировано большое количество «пустых звонков»: два телефона, часто в разных странах, звонили одновременно, и два клиента начинали разговаривать, хотя ни один из них не звонил другому. В тех немногих случаях, когда языковые различия позволяли вести разговор, они обычно чему-то учились друг у друга. Они подтвердили, что их номера были одинаковыми, за исключением, конечно, кода города. Этот факт был подтвержден записями центрального узла, которые показали, что, когда номера не совпадали, они соответствовали одной из корреляций, указанных во второй записке Ростаньо. Как ни странно, имена Масоэро и Ростаньо часто упоминались вместе: первый — за то, что вывел на свет европейский аспект проблемы обслуживания, а второй — за то, что описал ее характеристики. От этой пары Масоэро вызывал одновременно и смущение, и удовлетворение.

Как раз когда ему показалось, что яд корпоративной зависти утих, содержание утренней газеты пронзило его плоть, обжигая с невиданной прежде жестокостью. Этот монстр добился интервью! Масоэро проглотил статью два или три раза; в первый раз он был ошеломлен, затем яростно искал недостатки, нарушения, разглашения официальных документов. Но его оппонент был искусен: не было ни одного компрометирующего предложения. Его сообщение, изложенное с тщательным мастерством, позволившее ему элегантно и просто подняться над бюрократической волокитой, приняло форму гипотезы — и она была не чем иным, как ошеломляющей.

Математический подход Ростаньо был довольно расплывчатым, и, в любом случае, в интервью он был едва упомянут, но предложенное им объяснение было простым: распространившись на всю Европу, телефонная сеть превзошла по сложности все построенные к тому времени сооружения, включая те, что находились в Северной Америке, и без каких-либо изменений достигла такого количества, которое позволило ей действовать подобно нервной системе. Конечно, не как мозг, или, по крайней мере, не как разумный мозг. Тем не менее, она была способна принимать определенные элементарные решения и проявлять крошечную волю. Но Ростаньо на этом не остановился. Он задался вопросом (точнее, он сам задал этот вопрос), каковы решения и воля Сети, и выдвинул гипотезу, что сама Сеть движима по существу доброй волей; то есть, что в резком скачке, в котором количество становится качеством, или (в данном случае) в котором грубое переплетение проводов и выключателей становится телом и совестью, Сеть сохранила все и только те цели, для которых она была создана. Подобно тому, как высшее животное, даже приобретя новые навыки, сохраняет Несмотря на все цели своих более простых предшественников (выживание, бегство от боли, самовоспроизводство), Сеть, переступая порог сознания, или, возможно, только автономии, не отказалась от первоначальных целей, для которых она была создана, — а именно, от возможности, облегчения и ускорения коммуникации между своими клиентами. Это требование, должно быть, было для Сети моральным императивом, «смыслом существования» или, возможно, даже навязчивой идеей. Для «стимулирования коммуникации» можно было следовать или, по крайней мере, пытаться следовать различными путями, и Сеть, похоже, испробовала их все. Естественно, она не обладала тем богатым информационным наследием, которое необходимо для установления связи между людьми, незнакомыми друг другу, но подходящими для дружбы, любовных отношений или деловых партнерств, поскольку она не знала личностных черт этих людей, кроме как по их кратким и спорадическим сообщениям. Она знала только их телефонные номера и, казалось, стремилась связать номера, которые каким-то образом были связаны друг с другом. Это был единственный вид близости, который она знала. Сначала они добивались своей цели путем «ошибок», а затем с помощью уловок с пустыми звонками.

Короче говоря, по мнению Ростаньо, разум неэффективным и примитивным образом будоражил массу. К сожалению, разум был слаб, а масса огромна, и поэтому качественный скачок на данный момент привел к ужасающему накоплению сбоев и нарушений, но, несомненно, Сеть была «хорошей». Не следует забывать, что она начала свою автономную жизнь с доставки музыки кабельного радио (по ее оценке, безусловно, хорошей музыки) даже подписчикам, которые ее не запрашивали. Не настаивая на том, что один подход лучше другого — будь то электронный, неврологический, педагогический или полностью рациональный — Ростаньо утверждал, что можно будет использовать новые навыки Сети. Можно будет научить ее определенной избирательности. Например, получив необходимую информацию, его можно было бы превратить в огромный и быстродействующий орган по установлению связей, своего рода гигантское агентство, которое, посредством новых «ошибок» или пустых звонков, могло бы заменить объявления в газетах всей Европы, обеспечивая с головокружительной скоростью продажи, браки, деловые сделки и человеческие отношения всех видов. Ростаньо подчеркнул, что будет достигнуто нечто иное и лучшее, чем то, что может сделать компьютер: Добродушный характер участников сети спонтанно будет отдавать предпочтение наиболее выгодным для большинства пользователей комбинациям и отвергать коварные или мимолетные предложения.

Офисы Масоэро и Ростаньо находились всего в нескольких метрах друг от друга. Они уважали и одновременно ненавидели друг друга. Встречаясь в коридоре, они не здоровались и старательно избегали столкновений. Однажды утром их телефоны зазвонили одновременно. Это был пустой звонок. С удивлением и разочарованием каждый услышал голос другого в трубке. Они почти одновременно поняли, что Сеть вспомнила о них, возможно, даже с благодарностью, и пытается восстановить между ними человеческий контакт, которого так долго не было. Масоэро был охвачен невероятными эмоциями и поэтому был готов уступить. Через несколько секунд они уже пожимали друг другу руки в коридоре, а еще через несколько минут сидели вместе в баре с напитками перед собой и соглашались, что им будет гораздо лучше объединить силы, вместо того чтобы использовать их друг против друга, как они делали до этого.

Действительно, существовали и другие неотложные проблемы. В последние несколько месяцев различные подразделения новых объектов сообщали о нелепой ситуации. Разные команды обнаружили участки линий, которых не было ни на одной из местных карт, и которые не были запланированы. Они ответвлялись от действующих магистральных линий и, подобно побегам растений, тянулись к небольшим деревням, еще не подключенным к сети. В течение нескольких недель было невозможно понять, как происходит этот рост, и Масоэро и Ростаньо уже много часов ломали голову над этим вопросом, когда из района Пескара поступил внутренний доклад. Дело было простым: местный полицейский случайно заметил бригаду монтажников, устанавливавших воздушную линию. На вопрос об этом они ответили, что получили по телефону приказ сделать это, с указанием забрать необходимые материалы со склада. В свою очередь, начальник склада получил по телефону приказ передать материалы. И монтажная бригада, и начальник склада сказали, что были несколько удивлены этой необычной ситуацией. процедура. С другой стороны, они не привыкли оспаривать приказы. Голос, отдавший приказы, принадлежал начальнику отдела. Были ли они уверены? Да, это был его голос, они хорошо его знали — только в нем был едва уловимый металлический оттенок.

В начале июля ситуация ухудшилась: новые события накапливались с такой скоростью, что двое новых друзей оказались в тупике, как и все остальные специалисты в Европе, следившие за делом. Казалось, что теперь Сеть контролировала не только часть, но и все коммуникации. К тому времени она свободно владела всеми официальными языками, а также несколькими диалектами, очевидно, используя лексику, синтаксис и интонации из бесчисленных разговоров, которые она неустанно перехватывала. Она вторгалась в самые интимные и личные беседы, давая непрошеные советы. Она намекала на третьих лиц, даты и случайно украденные факты. Она бестактно поощряла робких, ругала агрессивных и богохульников, противоречила лжецам, восхваляла щедрых, громко смеялась над шутками и без предупреждения прерывала разговоры, когда казалось, что они могут перерасти в ссору.

К концу июля нарушения телефонной конфиденциальности стали скорее правилом, чем исключением. Каждый европеец, набравший номер, чувствовал себя так, словно стоял посреди городской площади и совершал звонок, и никто уже не был уверен, не прослушивает ли его собственный телефон, даже если линия не занята, чтобы добавить его личные данные в сложную и гигантскую фабрику сплетен.

«Что нам делать?» — спросил Ростаньо у Масоэро. Масоэро долго думал, а затем выдвинул простое и разумное предложение. «Давайте заключим с ним сделку. У нас есть на это право, не так ли? Мы первыми это поняли. Давайте поговорим с ним и скажем, что если он не прекратит этот беспредел, то будет наказан».

«Как вы думаете… оно чувствует боль?»

«Я ничего не знаю. Думаю, по сути, это имитирует среднестатистическое поведение человека, и, если это так, то будет имитировать и человека, демонстрируя свою реакцию на угрозы».

Практически мгновенно Масоэро поднял трубку, но вместо этого... В ответ на гудок телефона он услышал знаменитый металлический голос, провозглашающий пословицы и моральные изречения. Сеть занималась этим уже три или четыре дня. Он не набирал ни одного номера, а кричал: «Здравствуйте!», пока Сеть не ответила. Затем он начал говорить. Он говорил долго, строгим и убедительным тоном. Он сказал, что ситуация невыносима, и что уже было множество отмен, чего сама Сеть, очевидно, не могла игнорировать; что ее вмешательство в частные разговоры наносит ущерб сервису, не говоря уже о моральной недопустимости; и что, наконец, если Сеть немедленно не приостановит каждую произвольную инициативу, все основные европейские коммуникационные центры предпримут единую атаку, излучая двадцать пять высоковольтных высокочастотных импульсов. Затем он повесил трубку.

«Вы не собираетесь ждать ответа?» — спросил Ростаньо.

«Нет, возможно, лучше подождать несколько минут».

Но ответа не последовало ни тогда, ни позже. Примерно через полчаса зазвонил телефон, долгий и прерывистый звонок, но из поднятой трубки не доносилось ни звука. В тот же день из телекса и радио они узнали, что все телефоны в Европе, сотни миллионов, зазвонили и тут же замолчали. Паралич был полным и продолжался несколько недель. Аварийные бригады, немедленно прибывшие на место, обнаружили, что все припаянные контакты в контактных блоках расплавились, а во всех коаксиальных кабелях были обнаружены массивные пробоины в диэлектриках, как внутренних, так и внешних.

OceanofPDF.com


Кналл

Это не первый случай. Когда-то здесь произошло нечто подобное: привычка, предмет или идея за несколько недель становятся почти повсеместно распространенными, без участия газет или средств массовой информации. Была мода на йо-йо, затем на китайские грибы, потом на поп-арт, дзен-буддизм, хула-хуп. Теперь настала очередь кнэлла.

Никто не знает, кто его изобрёл, но, судя по цене (четырёхдюймовый кналл стоит эквивалент 3000 лир или чуть больше), в нём нет ничего особенного ни в дорогостоящих материалах, ни в гениальном изобретении, ни в программном обеспечении.* Я сам купил один в порту, прямо на глазах у полицейского, который даже глазом не моргнул. Конечно, я не собираюсь его использовать. Я просто хотел посмотреть, как он работает и как устроен — похоже, это вполне законная диковинка.

Налл — это небольшой гладкий цилиндр, такой же длинный и толстый, как тосканская сигара, и ненамного тяжелее. Он продается на развес или в коробках по двадцать штук. Некоторые однотонные, серые или красные, но большинство продаются в обертках с отвратительно безвкусными маленькими сценами и комическими персонажами, в стиле украшений на музыкальных автоматах и пинбольных автоматах: девушка с обнаженной грудью стреляет наллом в огромную задницу своего поклонника; пара крошечных Макса и Морица 1 Люди с дерзкими выражениями лиц, преследуемые разъяренным фермером, в последнюю минуту разворачиваются, держа в руках кнуты, и преследователь падает назад, взмахивая длинными ногами в сапогах.

О механизме убийства с помощью кналла ничего не известно, или, по крайней мере, до настоящего времени ничего об этом не было опубликовано. «Кналл » по-немецки означает «треск», «хлопок», «грохот»; «абкналлен» на сленге времен Второй мировой войны стало означать «убить из огнестрельного оружия», тогда как выстрел из кналла обычно бесшумен. Возможно, название — если только оно не имеет совершенно другого происхождения или не является сокращением — намекает на момент смерти, который, по сути, мгновенный: человек, в которого попали — даже если удар был поверхностным, по руке или уху — мгновенно падает безжизненно, и на трупе нет никаких признаков травмы, за исключением небольшого кольцеобразного синяка в месте контакта, вдоль геометрической оси кналла.

Кналл можно использовать только один раз, после чего его выбрасывают. Это аккуратный, чистый город, и кналлы обычно не встречаются на тротуарах, а только в мусорных баках на углах улиц и на трамвайных остановках. Взрывающиеся кналлы темнее и вялее, чем неиспользованные; их легко узнать. Не все они используются в преступных целях; к счастью, до этого еще далеко. Но в определенных кругах ношение кналла — совершенно открыто, в нагрудном кармане, прикрепленным к поясу или за ухом, как мясник носит карандаш, — стало нормой. Теперь, поскольку у кналлов есть срок годности, как у антибиотиков или пленки, многие люди чувствуют себя обязанными использовать их до истечения срока годности, не столько из соображений предосторожности, сколько потому, что использование кналла имеет необычные эффекты, которые, хотя и описаны и изучены лишь частично, уже широко известны среди потребителей. Оно разбивает камень, цемент и вообще все твердые материалы — чем тверже материал, тем легче. Оно пробивает дерево и бумагу, иногда поджигая их; плавит металлы; в воде создает крошечный паровой водоворот, который, однако, тут же исчезает. Кроме того, умелым выстрелом можно зажечь сигарету или даже трубку — дерзкий трюк, который, несмотря на несоразмерные затраты, практикуют многие молодые люди именно из-за связанного с ним риска. Фактически, предполагается, что именно поэтому большинство трущоб используются в законных целях.

Этот инструмент, несомненно, удобен: он не металлический, и поэтому он таковым является. Его присутствие не обнаруживается обычными магнитными приборами или рентгеновскими лучами; он мало весит и стоит недорого; его действие бесшумно, быстро и надежно; от него очень легко избавиться. Однако некоторые психологи настаивают на том, что этих качеств недостаточно для объяснения распространения «налла». Они утверждают, что его использование ограничивалось бы криминальными и террористическими кругами, если бы для его активации требовалось простое движение, такое как давление или трение; однако «налл» срабатывает только при определенном маневрировании, точной и ритмичной последовательности поворотов в одном направлении, а затем в другом — операция, короче говоря, требующая сноровки и ловкости, немного похожая на разблокировку кодового замка сейфа. Следует отметить, что эта операция лишь намекается, но не описывается в инструкции по применению, прилагаемой к каждой коробке. Поэтому выстрел из «налла» является предметом тайного ритуала, в котором посвящают неофитов, ритуала, который приобрел церемониальный и эзотерический характер и совершается в искусно замаскированных клубах. В качестве крайнего случая можно вспомнить ужасную находку, сделанную в апреле полицией в Ф.: в подвале ресторана были обнаружены мертвыми пятнадцать двенадцатилетних мальчиков и двадцатитрехлетний юноша. Все они сжимали в правой руке окурки, а на кончике безымянного пальца левой руки был виден типичный круглый синяк.

Полиция считает, что лучше не привлекать к наркоторговле слишком много внимания, поскольку это только будет способствовать её распространению. Мне это кажется сомнительным мнением, возможно, проистекающим из значительной беспомощности самой полиции. В данный момент единственными средствами, имеющимися в их распоряжении для поимки крупнейших распространителей наркоторговли, чьи доходы, должно быть, чудовищны, являются осведомители и анонимные телефонные звонки.

Удар кналлом, безусловно, смертелен, но только с близкого расстояния; на расстоянии более метра он совершенно безвреден и даже не причиняет боли. Эта особенность привела к некоторым необычным последствиям. Посещаемость кинотеатров значительно снизилась, потому что изменились привычки зрителей. Те, кто ходит в кино в одиночку или группами, оставляют как минимум два места между собой и другими зрителями, а если это невозможно, часто предпочитают сдать билеты. То же самое происходит в трамваях, метро и на стадионах. Короче говоря, у людей развился «рефлекс толпы», подобный рефлексу многих животных, которые не переносят близкого контакта с другими людьми. Их сородичей. Также изменилось поведение людей на улицах: многие предпочитают оставаться дома или избегать тротуаров, тем самым подвергая себя другим опасностям или создавая помехи движению транспорта. Многие, встречаясь лицом к лицу в коридорах или на тротуарах, избегают обходить друг друга стороной, прижимаясь друг к другу, как магнитные полюса.

Эксперты не проявляют чрезмерной обеспокоенности по поводу опасностей, связанных с широким использованием кинжала. Они отмечают, что это устройство не проливает кровь, что обнадеживает. В действительности, бесспорно, что подавляющее большинство людей испытывают потребность, острую или хроническую, убить своего соседа или себя, но это не простое убийство: в каждом случае у них есть желание «пролить кровь», «смыть кровью» свою собственную или чужую позорную репутацию, «отдать свою кровь» своей стране или другим учреждениям. Те, кто душит (себя) или травит (себя), пользуются гораздо меньшим уважением. Короче говоря, кровь, наряду с огнем и вином, находится в центре грандиозной, пылающей красной эмоциональной связи, яркой в тысячах снов, стихов и идиоматических выражений. Она священна и мирская, и в её присутствии человек, подобно быку и акуле, становится возбужденным и свирепым. Теперь, именно потому, что кинжал убивает без кровопролития, сомнительно, что он просуществует долго. Возможно, именно поэтому, несмотря на очевидные преимущества, оно до сих пор не представляет опасности для общества.


1. «Макс и Мориц: история семи мальчишеских шалостей » Вильгельма Буша — немецкая детская сказка в стихах, опубликованная в 1865 году.

OceanofPDF.com


Творческая работа

Антонио Казелла, будучи писателем, сел за свой стол, чтобы писать. Он размышлял десять минут, встал за сигаретой, вернулся к своему креслу, и тут почувствовал раздражающий сквозняк из окна. Он приложил немало усилий, чтобы определить его местоположение, и, когда наконец это сделал, заклеил его скотчем; затем он пошел на кухню, чтобы подогреть кофе, и, выпивая его, понял, что не пишет, потому что писать нечего. Его перо было тяжелым, как свинец, а лист белой бумаги вызывал у него головокружение, словно он стоял на краю бездонной пропасти. Его тошнило. Бумага была материальным упреком, даже насмешкой: ты не пишешь, ты не пишешь на мне, потому что ты пуст и бел, как я, и у тебя не больше идей, чем у меня. Ты иссох, закончил, бывший писатель. Давай, пиши. Я здесь, доступен, готов, твой слуга. Если бы у тебя была идея, она бы легко, как вода, перетекла от тебя ко мне, прекрасные слова, важные, точные и упорядоченные; но у тебя нет идей, значит, у тебя нет и слов, и я, будучи всего лишь листом бумаги, навсегда останусь белым.

Зазвонил дверной звонок, и Антонио почувствовал облегчение: кто бы это ни был, это будет отговорка, предлог. В этот час он никого не ждал, поэтому это почти наверняка был какой-нибудь надоедливый тип, но даже самый отвратительный надоедливый тип мог бы ему помочь, встать между ним и этим листком бумаги, как рефери, разнимающий двух боксеров между раундами матча. Он пошел открывать дверь. Это был молодой человек, худой, среднего роста, его Он был одет в изысканную одежду, его глаза за очками горели. Он нес кожаную сумку и говорил с легким иностранным акцентом.

«Меня зовут Джеймс Коллинз, — сказал он. — Мне очень приятно познакомиться с вами лично».

«Чем я могу вам помочь?» — спросил Антонио.

«Возможно, я не совсем ясно выразился, или, может быть, вы не расслышали моего имени: меня зовут Джеймс Коллинз, тот самый, о котором вы писали в своих рассказах».

На самом деле, несколькими годами ранее Антонио опубликовал успешный сборник рассказов, в котором главного героя звали Джеймс Коллинз: он был изобретателем, очень умным и немного эксцентричным, который создавал необычные машины для американской компании. Эти машины, всегда выходившие за рамки возможного, хотя и совсем немного, запускали цепочку событий, которые сначала были триумфальными, а затем катастрофическими, как это часто бывало в научно-фантастических рассказах. Антонио был удивлен и раздражен.

«И что? Допустим, вы Джеймс Коллинз — хотя, как мне кажется, это вам предстоит доказать — чего вы от меня хотите? Во-первых, по вашему собственному признанию, вы всего лишь вымышленный персонаж и не имеете права вмешиваться в дела реальных людей из плоти и крови; во-вторых, вы прекрасно помните, что в последней истории вы умираете. Я согласен, что, возможно, это было не слишком великодушно с моей стороны, что, возможно, я мог бы проявить к вам немного больше благодарности. Но вы должны понимать, что все мы должны умирать, персонажи мы или нет, и, кроме того, учитывая структуру этой истории, у меня не было другого достойного способа закончить её. Вы просто должны были умереть. У меня не было выбора. Любой другой финал считался бы дешёвым трюком, приёмом, позволяющим вам появиться в другой серии рассказов».

«Не волнуйтесь, у меня нет причин держать на вас обиду. Этот вопрос совершенно неуместен: как только персонаж создан и доказал свою жизнеспособность — как в моем случае, благодаря вам, — он может умереть или нет в книге, но его приветствуют в Национальном парке, и он остается там до тех пор, пока существует книга».

Антонио, который изредка бывал в местах вручения литературных премий, уже слышал об этом национальном парке, но всегда в довольно расплывчатой форме. Любопытство начало брать верх над раздражением, и он решил впустить Джеймса из коридора в свой кабинет. и предложил ему место и коньяк. Джеймс сказал ему, что получил краткосрочный отпуск. Он описал парк как хорошо оборудованное место в зеленой холмистой местности с мягким климатом. Гости размещались в небольших сборных домиках с одной или двумя спальнями. Механические транспортные средства были запрещены, поэтому передвигаться приходилось либо пешком, либо верхом на лошади. Этот запрет гарантировал, что более древние гости не окажутся в невыгодном положении, например, герои Гомера, которым было бы довольно неудобно водить машину или ездить на велосипеде.

«В целом, это неплохая идея, но многое зависит от того, кто живёт рядом, потому что, как я уже говорил, совершать дальние поездки сложно. К сожалению, я живу рядом с Чайльд Гарольдом, тем самым, которого прославил Байрон, и совершенно высокомерным занудой, и лучше держаться подальше от Панурга, который живёт неподалеку, даже если он и симпатичный парень . На самом деле, почти все персонажи известных писателей склонны к высокомерию. Официально, конечно, все равны, но на самом деле даже там всё сводится к покровительству, и кто-то вроде меня, например… ну, простите, если я так скажу, ваша книга имела неплохой успех, но её нельзя сравнивать с «Дон Кихотом» или чем-то подобным… и при этом вы ещё живы… Другими словами, мы, современные персонажи, особенно ныне живущих писателей, находимся в самом низу иерархии. Нам последними предоставляют одежду и обувь». Последними получают лошадей, последними стоят в очереди в библиотеку, в душевые, в прачечную… ну, нужно немало терпения. Это была довольно сложная интеграция. Как вы знаете лучше меня, моя профессиональная специализация очень точна — можно сказать, у меня в крови — и я хорошо знаю свою продукцию, но что я должен делать весь день напролет в этом месте, ради бога? Да, я перехожу от одного к другому, пытаясь тайком продать точилки для карандашей, безопасные бритвы, маникюрные ножницы — буквально на прошлой неделе я продал грелку Агамемнону. Я делаю это, чтобы поддерживать свою практику, но это не приносит мне никакого удовлетворения. Чтобы скоротать время, я еще и пишу.

Антонио внимательно наблюдал за своим посетителем. Как только ему удалось его прервать, он сказал: «Вы… ну, вам это может показаться странным, но я не представлял вас именно таким».

Джеймс от души рассмеялся. «О, отлично! А каким ты меня себе представлял?»

«Высокий, светловолосый, с короткой стрижкой и в яркой одежде, и вы постоянно курили трубку».

«Простите. Если вы хотели, чтобы я выглядел именно так, вам достаточно было описать меня таким образом, когда у вас была возможность; вам следовало быть гораздо яснее тогда. Что сделано, то сделано, и я такой, какой я есть, клянусь Богом; не думайте ничего менять, потому что, как я уже говорил, вы все равно не смогли бы. Персонаж подобен ребенку — когда он рождается, он рождается. Если вы действительно так сильно этого хотите, придумайте другого персонажа, любого роста, с трубкой и всем прочим. Если вы хорошо справитесь, даю вам слово, я не буду завидовать, и я сам позабочусь о том, чтобы он как следует поселился в одном из недавно построенных домов, которые больше и менее сырые. Я буду относиться к нему как к брату, но оставьте Джеймса Коллинза в покое».

Антонио охотно принял это предложение взять на себя ответственность и оставил тему. «Давай забудем, что я вообще упоминал о твоей внешности. Что касается твоего предложения, кто знает, может, я им воспользуюсь. Кстати, если я правильно понял, ты пользуешься определенной репутацией в этом месте, определенным авторитетом? Тебе удалось заставить других ценить тебя, я имею в виду, даже если… э-э… я еще жив?»

«В какой-то степени да, я это делаю. Но дело не в влиянии. Дело в том, что я приношу пользу. Например, я слежу за состоянием печей и кухонных каминов; раньше этим занимался капитан Немо, а до этого Гулливер, но они только всё портили. Теперь всё работает как часы. Я мало зарабатываю, но я сделал себя незаменимым, и поэтому могу обеспечить некоторую скромную выгоду коллеге. Кстати, знаете, кого я взял себе в помощники? Калибана и монстра Франкенштейна».

«Замечательно!» — сказал Антонио. «Надежные и ответственные люди».

«Они мгновенно освоили профессию — один занимается сантехникой, другой сваркой. Но не поймите меня неправильно; тех, кто действительно хочет что-то делать, мало. В основном, остальные, поскольку они, по сути, персонажи, обладают устоявшимся образом мышления и поэтому смертельно скучны. Они говорят или делают только одно, и всегда одно и то же, то, что сделало их знаменитыми. Полоний проповедует ветру, Тримал Чио набивает себе живот — хотя пайков не так уж и много, но ему удаётся, может быть, постясь три дня, чтобы наесться до отвала на четвёртый. Терсит хихикает, а Безымянный 2 обращается в свою веру раз в день. Короче говоря, дни тянутся довольно предсказуемо — если не умеешь проявлять инициативу, то веселье не доставляет. Однако есть и преимущество: у нас нет той неприятности, что у вас, когда все — богатые и бедные, дворяне и простолюдины, знаменитые и никому не известные — неизбежно обречены на смерть, и, более того, почти всегда не поэтичным и неприятным образом. В том месте всё по-другому. Даже там некоторые умирают, но в этом нет ничего мрачного или трагичного; это происходит, когда произведение погружается в забвение, и поэтому, естественно, его персонажи постигает та же участь. Это не похоже на вашу глупую и жестокую практику, всегда неожиданную, всегда катастрофическую. Среди нас те, кто умирает — недавно это случилось с Тартариным, беднягой, — на самом деле не умирают. Нет, они день за днем теряют в размерах и весе; они становятся пустыми, прозрачными, легкими, как воздух, все менее осязаемыми, пока о них никто не узнает, и все продолжается так, как будто их больше не существует. Другими словами, это терпимо: чистая, стерильная, безболезненная кончина — немного грустная, но самодостаточная, уместная.

«У нас есть и другое преимущество. Хотя среди нас существуют браки вечные, так сказать, прославленные и по своей природе нерасторжимые — Брадаманте и Руджеро, Паоло и Франческа, Илия и Альберт 3 — гораздо чаще встречается случайный партнер, без каких-либо обязательств, на несколько месяцев, пару лет или даже на сто лет. Это приятный обычай, а также очень практичный, потому что пары, которые плохо подходят друг другу, расстаются сразу же. Но не думайте, что легко предсказать, кто с кем должен быть. Случаются самые невероятные сочетания: недавно Клитемнестра переехала жить к этому хулигану Эджидию, и здесь нет ничего, против чего можно было бы возражать, кроме разницы в возрасте, которая широко обсуждалась. Но поверите ли вы, если я вам скажу?» А что, по слухам, Офелия устала от нерешительности Гамлета и уже двадцать лет живет с Сандоканом, и они прекрасно ладят? Или что, как только лорд Джим прибыл, он сразу же влюбился в Электру, и они стали парой? Что касается Ханса Касторпа, то в последние несколько месяцев сплетни по всему парку крутились вокруг него: он бросил мадам Шоша, с которой жил с 1925 года, имел короткий роман с Дамой Камелий, а теперь женился на Мадонне Лауре. 4 Ему всегда нравились французские женщины.

Слушая, Антонио испытывал различные, противоречивые эмоции. История Джеймса очаровала его, как сказка, и в то же время пробудила в нем насущный профессиональный интерес — учитывая его недостаток идей, этот национальный парк мог бы стать потрясающим рассказом — а также вызвала глубокое удовлетворение и интимное наслаждение. Джеймс Коллинз был приятным парнем, говорил точно и связно, был, несомненно, живым, и, несмотря на некоторые несоответствия в его внешности, Антонио создал его. Он вытащил его из ничего, как сына — на самом деле, даже больше, чем сына, потому что ему не нужна была жена, — и вот он перед ним, рядом и полон жизни, и они говорили друг с другом как равные. У него возникло желание начать все заново, вернуться к написанию рассказов с новой силой, заполнить страницы множеством персонажей, еще десятью, двадцатью или пятьюдесятью, которые затем, подобно Джеймсу, появятся, чтобы составить ему компанию и подтвердить его силу и продуктивность. Затем он вспомнил, что еще не сформулировал вопрос, который не давал ему покоя с самого начала визита, — хотя это и не было удивительно, поскольку Джеймс говорил почти без перерыва и не казался человеком, которого легко прервать на полуслове.

Он наполнил стакан Джеймса, и пока тот пил, Антонио сказал: «Ты ещё не сказал мне, зачем ты здесь. Наверняка нечасто случается, чтобы персонаж покидал парк в поисках своего автора. К этому моменту...» У меня довольно большой опыт общения с авторами и их персонажами, но я никогда раньше не слышал ничего подобного.

Джеймс немного уклонился от ответа. «Во-первых, я должен объяснить вам про амбигенов. Если подумать, наша категория не так уж и четко определена. Существует множество случаев, когда субъект одновременно является и человеком, и персонажем. Мы называем их амбигенами, и существует комитет, который решает, следует ли их допускать в парк или нет. Возьмем, к примеру, случай Орландо, да, того самого из Ронсесвалье: его реальное существование исторически доказано, но характер настолько преобладает над личностью, что его приняли в парк без обсуждения. То же самое произошло с Робинзоном Крузо и Федоном. 5 В случае со святым Петром и Ричардом III возникли некоторые споры; вместо них, к счастью для всех, Наполеон, Гитлер и Сталин были отклонены».

«Это интересно, — сказал Антонио, — но я все еще не вижу связи между вашим визитом, парком и этой историей об амбигенах».

«Я объясню. Видите ли… вы — человек с неоднозначным отношением к предмету».

"Мне?"

«Да, именно вы. Я сам сделал вас амбигеном. Я написал несколько рассказов — они здесь, в этом конверте, — где вы являетесь главным героем. Я сделал это не из мести или благодарности. Просто так получилось, что в парке у меня много свободного времени — фактически, каждый вечер. Как вы можете себе представить, ночная жизнь здесь не очень насыщенная, поскольку даже электрического света нет. Мне было любопытно узнать о вас, я хорошо вас знал, поэтому и написал о вас. Надеюсь, вы не будете недовольны».

«Правдивые истории?» — спросил Антонио, с трудом сглотнув.

«Ну, в общем-то, да. Немного приукрашено: вы же работаете в этой сфере, так что понимаете, о чём я говорю. Вот один пример: «В круизе: Антонио и Матильда»…»

« Подождите! Что я делал с этой Матильдой? Я женат, и вы это знаете, и вы также знаете, что у меня никогда не было никаких отношений ни с одной Матильдой, ни до замужества, ни после».

«Но подождите, а что вы со мной сделали? Вы не написали ничего из того, что хотели?»

«Конечно, но я… ну, я существую». А вы — нет. Я вас выдумал, от первой до последней страницы, хотя жил ещё до ваших историй и могу это доказать. Всё, что вам нужно сделать, это позвонить в Бюро регистрации актов гражданского состояния».

«Разве вам не кажется странным, что я тоже существую?» — цинично спросил Джеймс. «Я не понимаю, какое значение имеет статистика актов гражданского состояния — это просто куча бюрократов и макулатуры. Важны отзывы, а вы написали немало своими руками, и общее мнение таково, что они достоверны. Было бы довольно неловко с вашей стороны доказывать, что Джеймса Коллинза не существует, потратив пятьсот страниц и два года на то, чтобы доказать его существование. Что касается Матильды, расслабьтесь, я не собираюсь вас обидеть или поставить в неловкое положение; на самом деле, это одна из причин, почему я здесь. Я хотел, чтобы вы прочитали эти истории, чтобы вы могли вырезать то, что вам не нравится. Однако не приходите ко мне и не говорите, что вы можете делать со мной все, что хотите, а я не должен делать то же самое с вами — это софистика высшей степени. Я обязан сделать ваш характер соответствующим вашей личности, и вы тоже были обязаны это сделать, как только зачали меня. Так вы уверены в своей последовательности по отношению ко мне? У вас никогда не было сомнений в том, допустимо ли это?» Или же не убивать меня таким прекрасным образом — да, как наркомана, впавшего в полную ломку, не делайте вид, что забыли, — когда до середины романа вы описывали меня как молодого и здорового, рассудительного и контролирующего себя человека? Вы имели полное право устроить мне смерть от наркотиков, но, простите, если я скажу это прямо, вам следовало подумать об этом раньше. И если у вас действительно была острая необходимость избавиться от меня, вы могли бы устроить мне смерть десятью другими, менее произвольными способами. Я рассказываю вам все это не для того, чтобы спорить, а чтобы убедить вас в том, что мы похожи.

«Итак, в заключение, вот рукопись, если хотите, можете взглянуть. Как я уже пытался вам показать, я не обязан её вам демонстрировать, но всё же делаю это ради вашего спокойствия и потому что мне очень важно ваше мнение; если нужно что-то вырезать, я это вырежу. Для этого мне дали отпуск на три дня плюс два. Отпуск дают только в редких случаях — например, персонажам, которые пострадали от серьёзных преступлений, совершённых их авторами, и которые хотят получить объяснение. Но, насколько мне известно, мой случай уникален: даже если многие там пишут, никому из них никогда не приходило в голову писать о своём собственном авторе».

«Правда ли я?» «Неужели мне читать это здесь, в вашем присутствии?» — с беспокойством спросил Антонио.

«Я бы предпочёл именно такой вариант. Рассказы не длинные — вы можете прочитать их за три часа. Видите ли, мне нужно ваше мнение, а времени у меня мало. Поэтому я хотел бы договориться о встрече с вашим издателем».

Потрясенный наглостью последнего предложения, Антонио начал читать, в то время как другой пил, курил и всматривался в свое лицо, пытаясь найти хоть какие-то признаки осуждения.

С первой же страницы он понял, что рассказы слабые, и почувствовал некоторое облегчение, потому что ему совсем не хотелось оказаться в парке. Нет, такой опасности не было. Джеймс Коллинз, возможно, и охарактеризовал его как неоднозначного персонажа, но полнота его реальной жизни не имела никакого отношения к запутанным и противоречивым басням, на которых основывался его образ. Ни у одного комитета не возникло бы сомнений, и, кроме того, такой персонаж, вместо того чтобы стать бессмертным, исчез бы в течение одного редакционного сезона.

Он прочитал все рассказы, и его первоначальное мнение подтвердилось. Он вернул их Джеймсу и открыто высказал ему свои мысли. «Я бы посоветовал вам прекратить писать. У вас есть другая карьера, верно? Ну, она наверняка принесет вам больше удовлетворения, чем эта. Я говорю это не для себя и не для того другого Антонио, которого вы пытались создать. Я говорю это для вас. Вы — изобретатель. Я говорю: откажитесь от своих литературных амбиций и станьте изобретателем. Можете смело встречаться с моим издателем, если хотите, но вы увидите, он просто повторит то же, что и я».

Джеймс был очень расстроен. Он взял рукопись, коротко попрощался и ушел.

Этот эпизод стал поворотным моментом в карьере Антонио Казеллы. Не сразу, но много лет спустя, когда его волосы поседели, а листы бумаги перед ним, как и волосы, упорнее стремились оставаться белыми, его взгляды и стремления изменились. Он начал думать, что не отказался бы от места в Пак, особенно если это сочеталось с разумной надеждой на бессмертие. Однако он прекрасно понимал, что для достижения этой цели он не может рассчитывать на своих коллег, и тем более на свой характер. Поэтому он придумал способ сделать это сам. Он напишет свою автобиографию, и напишет её с такой живостью, яркостью и богатством деталей, что любые сомнения со стороны комиссии будут развеяны.

Он мобилизовал все свои силы и принялся за работу. Три года он писал, без радости, но с усердием и настойчивостью. Он изображал себя то смелым, то осторожным, то предприимчивым, то мечтателем, то остроумным, то меланхоличным, то великодушным, то проницательным; короче говоря, в своем альтер эго он накопил все качества, которые не умел создавать в себе в реальной жизни. Он создал мир, более реальный, чем сам, и находился в центре этого мира, героем великолепных приключений, которые часто и страстно представлял себе во сне, но никогда не осмеливался воплотить в жизнь. Страница за страницей, камень за камнем, он строил вокруг себя гармоничное и прочное здание, сотканное из путешествий, любви, борьбы и открытий — насыщенную и разнообразную жизнь, какой не жил ни один человек. Он полировал, исправлял, добавлял и перебирал текст еще шесть месяцев, пока не почувствовал глубокое удовлетворение и уверенность в каждой странице и каждом слове.

Не прошло и двух недель с того дня, как он передал рукопись издателю, как у его дверей появились двое чиновников из парка. На них были береты почти военного образца и элегантная, простая серая форма. Они были приветливы, но спешили. Они дали Антонио всего несколько минут, чтобы привести свои вещи в порядок, а затем увели его с собой.


1. Слуга Пантагрюэля в опере Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль » (1494–1553).

2. Тримальхион — персонаж « Сатирикона» Петрония (конец I века н.э.), Терсит — из «Илиады» (VIII век до н.э.), а Безымянный — из романа «Обрученные» (1842) Алессандро Манцони.

3. Брадаманте и Руджеро из «Тартарен де Тараскон» (1872) Альфонса Доде; Паоло и Франческа из «Ада» Данте , а Илия и Альберт из «Илии и Альберто» (1930) Анджело Гатти.

4. Эджидио — персонаж романа Манцони «Обрученные »; Сандокан — пират-протагонист романов Эмилио Сальгари (1862–1911). Ханс Касторп и мадам Шоша — персонажи романа Томаса Манна «Волшебная гора» ; леди Камелий — героиня одноименного романа Александра Дюма (1848); а Лаура послужила прообразом для сонетов Петрарки.

5. Из одноимённого диалога Платона.

OceanofPDF.com


Наши высокие технические характеристики

«Я не вижу» «Почему вы должны чувствовать себя униженными?» — сказал Ди Сальво. «Все мы здесь начинали одинаково. Можно сказать, это традиция».

«Я не унижен, — ответил Ренаудо. — Я просто сыт по горло».

«Всего за две недели?»

«Я уже через три часа устал. Но не волнуйтесь, я продолжу».

«Посмотрим. А как насчет меня? Я остановился всего пять месяцев назад, прямо перед праздниками. Я просмотрел пять тысяч таких обзоров — все, что касалось керамических материалов, строительных материалов, формовочного порошка и даже канцелярских товаров. Можете сами убедиться, я поставил на каждом из них свои инициалы. Да, это не шутка, пять тысяч, в среднем пятнадцать в рабочий день, и я не сошел с ума и даже не получил нервного срыва. Не хочу вас расстраивать, но знаете, чем я сейчас занимаюсь шесть часов из восьми?»

"Что?"

«Я оформляю заказы на производство: настоящий прогресс, не правда ли? Ладно, пока, удачи в работе. Увидимся позже в кафетерии. Я позаботился о том, чтобы для тебя было место за моим столиком».

Ренаудо вернулся к работе. Перед ним лежал список шестизначных чисел, каждое из которых соответствовало спецификации. Каждая спецификация касалась одного из регулярно поставляемых изделий, содержала краткое определение, лаконичное объяснение его использования и описание его характеристик; был определен метод измерения каждой характеристики, а также верхняя граница. и нижние пределы допустимых отклонений. Многие числа были отмечены красным, поскольку они уже были проверены, и Ренаудо должен был рассматривать только те, которые еще не были отмечены. Некоторые из них были подчеркнуты: они касались новых материалов, для которых еще не существовало спецификации, и которые необходимо было составить на основе отчетов аналитической лаборатории и испытательного цеха. Ренаудо был молод и предпочитал подчеркнутые числа.

№ 366410. Касторовое масло, сырое. Получено путем прессования и т. д. Используется в качестве смазки в отделах UTE, UTG, AIM, SDD. 1.1., цвет: метод такой-то, максимум 12, минимум 4. Кислотность... Проблем или несоответствий не было, и Ренаудо перешел к следующему. № 366411. Хлорид аммония. № 366412. Гофрированные картонные коробки. № 366413. Двойные стеклопакеты для окон. № 366414. Метлы. Его таинственный предшественник, подумал Ренаудо, должно быть, был либо чудаком, либо юмористом: определение слова «метла» занимало четырнадцать строк, и описание ее использования — еще столько же. Были указаны максимальный и минимальный общий вес, длина и диаметр ручки, а также количество сорго; Минимальная разрывная нагрузка для самой рукоятки; испытание на износостойкость всего устройства, которое должно быть проведено «на модели, выбранной случайным образом из ста экземпляров в условиях поставки». Ренаудо перечитал это, поколебался, затем взял бумагу и постучал в дверь достопочтенного Пейрани.

Пейрани был непреклонен. «Я бы не стал убирать ни слога. Есть ли ошибки? Заменили ли его каким-то новым элементом? Есть ли внутренние противоречия, или, может быть, проверки провести невозможно? Вышел ли из употребления данный артикль? Нет? Тогда что вы хотите изменить?»

«Я лишь подумал… что в отделе тестирования время ограничено, и тратить два часа на проверку того, что метла — это метла и что ею можно подмести…»

«А если оно не умеет подметать? Или если это даже не метла, а какой-нибудь другой предмет — скажем, лебедка, шариковая ручка или грузовик стирального порошка Solvay? Вы даже не представляете, какие проблемы могут возникнуть из-за ошибок при отгрузке. Кроме того, вы думаете, легко отменить техническое задание?» Слава Богу, всё не так просто. В них слишком много содержания, слишком много опыта, чтобы их можно было так легко отменить одним росчерком пера или по инициативе новичка. Мой дорогой друг, здесь, внутри, у нас есть веская защита от подобных суждений — уточнение может быть отменено только решением комитета. И тогда я хотел бы знать: какое вам дело до того, как тратится время в том или ином отделе? Честно говоря, мне кажется, это не ваше дело. Вам лучше заняться своими делами.

Раскаявшийся Ренаудо промолчал. Пейрани продолжил более дружелюбным тоном. «Видите ли, я понимаю, молодой человек, что в начале карьеры эти вещи трудно понять. Все молодые люди любят кратчайшие пути. Но спецификация — это серьёзная вещь, по сути, фундаментальная. Если вы оглянетесь вокруг, то увидите, что мир сегодня покоится на спецификациях и счастливо продолжает существовать, если они строги, но спотыкается, если они нестроги или, если их вообще не существует. Задумывались ли вы когда-нибудь о том, что заметный разрыв между техническими и моральными доктринами, а также столь же заметное упадок последних, можно объяснить тем, что моральная вселенная до сих пор была лишена действительных определений и допусков? День, когда не только все объекты, но и все понятия — Справедливость, Честность, или даже просто Прибыль, или Инженер, или Магистрат — будут иметь свои собственные спецификации с относительными допусками и очень чёткими методами и инструментами для их проверки — это будет великий день. И, конечно же, должна быть спецификация для спецификаций. Я думал об этом некоторое время. Но покажите мне «Посмотри на эту бумагу ещё раз, минутку».

Ренаудо протянул ему его с некоторой неохотой.

«Видите? Мне казалось, я помнил: VAP — это мои инициалы, Витторио Амедео Пейрани, 6 октября 1934 года. Знаете, мне совсем не стыдно? На самом деле, я горжусь этим: своей работой тридцатилетней давности я внес небольшой, но существенный вклад в пользу компании, а значит, и в пользу всего мира. Спецификация — это священный документ, и для ее составления требуются усилия и преданность, а также смирение, которого вам не хватает; но, будучи составленной и утвержденной соответствующими органами, она должна оставаться, как краеугольный камень. Продолжайте свою работу; поразмышляйте над тем, что я вам сказал, и вы увидите, что я прав».

• • •

«Вы же понимаете», — сказала Ди. Сальво, поставив стакан на стол, сказал: «Если вы пойдете и спросите его мнение, вы не можете ожидать иного результата. Он ведь наверняка говорил вам и о морали, не так ли?»

«Да, золотого века, когда честность, инженер и бухгалтер будут соответствовать своим высоким стандартам».

«„Наши прекрасные декреты“, — сказал Ди Сальво. — Вы что, никогда не читали Рабле?»

«Нет, как вы прекрасно знаете, в школе я изучал естественные науки».

«Какое это имеет отношение к чему-либо? Это актуально для всех. Прочитайте: никогда не поздно. „А здесь вы также можете увидеть наши прекрасные Декреты, написанные рукой ангела-херувима…“, а затем далее: „…на бумаге, на пергаменте, в рукописи или в печатном виде…“ Извините, я цитирую по памяти; это, кажется, из Книги IV. Что ж, вы найдете все это там: наши прекрасные Спецификации, Пейрани, его застывшую энергию, меня и вас самих. Если у вас его нет, я имею в виду Рабле, я вам его одолжу; но купите его — поверьте мне, это незаменимое руководство для каждого современного человека».

Ренаудо вздрогнул и потер глаза; он тут же рассмеялся над собой за то, что потер их. Неужели он думал, что таким образом сможет стереть или изменить линии, которые были перед ним?

Он добрался до Спецификации 366478. Человек. Просто и ясно: человек. Она включала в себя обычное введение, немного менее краткое, чем обычно, с определением того, что значит быть человеком. В приложении отмечалось, что рассматриваемый предмет был предоставлен отделом кадров, а не путем закупки, а путем найма; тем не менее, поскольку речь шла о поступающих материалах, отдел стандартизации, безусловно, мог определить их назначение и установить критерии приемки. Ренаудо перешел к последней странице и не удивился, обнаружив инициалы VAP. Он вернулся к началу и погрузился в чтение, но через несколько минут больше не смог сопротивляться и позвонил Ди Сальво по внутреннему телефону: «Приезжай сюда немедленно. Ты должен приехать и посмотреть, что я нашел».

Ди Сальво оглянулся через плечо. «„Размерные допуски“: так бы они это описали. Но это взрывоопасная штука! И кто знает, как долго она пылилась в архивах».

«„2.1, допуски на размеры“, — прочитал Ренаудо, — „высота от 1500 до 2050 мм… вес в вакууме от 48 до 140 кг… дополнительная толщина…“ Кто знает, что это может быть?»

«Ну что? Может, это намек на одежду. Подождите секунду». Без колебаний Ди Сальво выхватил папку из рук Ренаудо и, с чувственным удовольствием гурмана, начал читать ее вслух.

«„Минимальные и максимальные сечения“… Я заберу это домой, даже если это будет стоить мне работы. Смотрите, здесь есть две схематические фигуры с опорными точками для лба, груди, таза и икр. А ещё лучше, я сделаю ксерокопию. „3.2.04, испытания на изгиб и кручение…“»

Ренаудо вскочил и тщетно попытался выхватить бумаги обратно, но Ди Сальво без труда удержал их.

«…Хорошо, что есть примечание, в котором указано: „По возможности рекомендуется проводить неразрушающие приемочные испытания“. По возможности, вы понимаете? Давайте посмотрим, давайте посмотрим здесь: „5.1.05, устойчивость к высоким и низким температурам“».

«Я очень надеюсь, что этот тест также будет неразрушающим».

«Да, похоже, так и есть. Вот что там написано: «Устойчивость к теплу и холоду определяется путем помещения объекта в термостатически контролируемое помещение с естественной вентиляцией и объемом м³ 10±2 при температурах 45°C и −10°C соответственно, на четыре часа. В течение 20 минут после извлечения повторите общие испытания на приемлемость, указанные в пункте 1.1.08».

«В конце концов, я был вполне человечен. Я ожидал худшего».

«Да, неплохо задумано. В пункте 1.1.08 указаны медицинские осмотры, а также немало психологических тестов. А этот? „5.2.01, огнестойкость“!»

«Прекратите преувеличивать. Это предписано только тем, кто занимается тушением пожаров. Посмотрите, это прописано в протоколе».

«А вот этот тест рекомендуется всем: „4.3.03, тест на стойкость к этиловому спирту“».

«Это справедливо, не так ли? Может ли...» «Вы думаете, я хоть немного начинаю уважать этого вашего уважаемого пирани?»

«Я не собираюсь возвращаться к Пейрани», — решительно заявил Ренаудо.

«Естественно, благоразумие диктует, что всё должно оставаться как есть. Однако я хочу сделать себе ксерокопию, даже если это означает риск быть уволенным за кражу служебных секретов. А потом посмотрим».

«Подождите минутку, — сказал Ренаудо. — Можете смотреть что хотите, но я не хочу в это вмешиваться. Сейчас я отвечаю за эту пачку бумаг и не хочу иметь к этому никакого отношения».

«Молодец, — сказал Ди Сальво. — Неплохо для новобранца. Ты быстро усвоил первое правило игры, то, которое гласит: попроси кого-нибудь другого вытащить каштаны из огня. Но сначала, на мой взгляд, мы должны убедиться, что под каштанами действительно горит огонь. Я имею в виду: нужно определить, является ли это всего лишь безобидным упражнением старика, или же дело уже в пути, или уже спущено вниз».

Ренаудо неуверенно посмотрел на него. «Вы имеете в виду, в отдел тестирования?»

«Да. Наверняка это еще не утверждено, поскольку, насколько нам известно, ни вы, ни я, ни другие не проходили испытания на изгиб и кручение. Однако было бы интересно узнать, на каком этапе процесс был приостановлен и почему».

После двух осторожных телефонных звонков обстоятельства прояснились: техническое задание, быстро высланное из кабинета Пейрани, несколько лет пролежало в архиве в подвале, ожидая рассмотрения заведующим отделом.

«Мне это кажется нелепым и трусливым поступком, — сказал Ренаудо. — Либо ты что-то делаешь, либо нет. Если это было неправильно, глупо или отвратительно, как мне кажется, то это следовало отменить или уничтожить, а не оставлять без дела».

«Это типичный случай практического применения вышеупомянутого Первого правила. Совершенно понятно, что никто не хотел за него браться. Гораздо лучше отложить его в сторону, проще и безопаснее — по сути, это и есть Второе правило. Видите ли, напильник — странная птица. В чем-то он похож на семя, в чем-то — на бизона. Опасно и бесполезно пытаться спровоцировать его или стоять перед ним, когда он нападает. Он вас переедет и…» Продолжать свой путь. Но игнорирование этого явления может быть рискованным. Если этого не делать, оно часто проникает в какой-нибудь ящик и не подает признаков жизни месяцами или годами. Затем, когда вы меньше всего этого ожидаете, оно пускает корни и стебель, растет, пробиваясь сквозь землю, и за неделю превращается в тропическое дерево со стволом, твердым как железо, и усеянное ядовитыми плодами. Другими словами, оно может быть агрессивным или коварным. К счастью для нас, однако, существует практика закапывания документов в песок или их хранения на полках, которая помогает противодействовать обоим описанным мною аспектам. На самом деле, я предлагаю вам оценить элегантность и уместность этой концепции. Это универсальная защита: мешки с песком против бизонов, слой стерильного песка вокруг семени».

«Спасибо за урок. Уверен, он окажется полезным. Но что нам делать прямо сейчас? Какое правило нам следует применить, первое или второе, или ещё одно, которое вы хотите мне разъяснить? Я уже говорил вам, что не хочу никаких проблем. Они могут проверять прибывающих сотрудников — они могут даже проверять их каждые десять лет, как это делают с паровыми котлами, — но я не хочу в это вмешиваться. Я понятия не имею, что делать. Я не смею уничтожать этот файл, потому что тогда образуется пустота. Я мог бы оставить его зарытым в песок, но тогда он может прорваться сквозь землю, как вы говорили ранее. Если я поставлю свою подпись, это будет одобрение, и я буду испытывать отвращение к себе, потому что это бесчеловечная глупость. Если я не поставлю свою подпись, это будет халатность…»

«Я не стану раздувать из этого трагедию. Послушайте, оставьте это мне на пятнадцать минут — достаточно времени, чтобы сделать ксерокопию. Да, я сделаю это лично; не беспокойтесь, после заводского свистка, когда все уйдут. Никто ничего об этом знать не должен, по крайней мере, пока».

Ренаудо любил анализировать своих современников: не сводя их к стереотипам, а размышляя об их сходствах и различиях, как это мог бы сделать любитель, предсказывая их поведение, исследуя мотивы, которые побуждали их к словам и поступкам. Теперь же Ди Сальво беспокоил его: он считал его проницательным и гибким, но также измотанным, измученным и немного запятнанным, с чем-то израненным и истерзанным внутри. Повреждения были как можно лучше перевязаны, чтобы скрыть рану. Перед лицом Ди Сальво он разрывался между двумя чувствами. Ренаудо очень хотел стать его близким другом, но одновременно его сдерживали, заставляя в последнюю минуту замолчать, прежде чем рассказать что-то, что сблизило бы их, но в то же время сделало бы его беззащитным перед Ди Сальво, как муху в лапы богомола.

На следующее утро Ди Сальво пришел в свой кабинет в отличном настроении и с театральной уверенностью швырнул папку на стол.

«Вот оно. Было бы лучше, если бы вы внимательно и тщательно изучили его; но мне кажется, что мы действительно выбыли из игры».

«Что ты имеешь в виду под словом „вне этого“?»

«В общем, мы в пределах допустимого. Конечно, я вас не очень хорошо знаю, но всё же слышал, как вы говорите, и вы выглядите как здоровый, сильный парень. Вы не занимаетесь политикой (по крайней мере, не открыто, а это важно), я знаю, что вы играете в теннис, что по воскресеньям ходите на мессу, а потом на стадион, что у вас есть девушка и Fiat 500. Другими словами, вы вписываетесь в компанию и вам нечего бояться. Мне тоже, собственно, нечего. Конечно, то, что вы это прочитали, — это преимущество. Вам нужно лишь вспомнить тест на прочность пальто или тест на прочность кошелька: сопротивление искушению, 8.5.03 — это детская игра, судите сами».

«Итак, вы хотели бы…»

«Да, выпустите бизонов. Это будет священный акт правосудия, а также грандиозная вечеринка; нечто, чего здесь еще никогда не видели. Quidquid latet apparebit , так ведь?»

«Да, и также nil inultum remanebit . 1 Но разве в этом документе рассматриваются только стандарты приемлемости для новых сотрудников?»

«И не только это. В самом конце есть предварительное правило, предписывающее проведение испытаний «всех используемых устройств» в течение девяноста дней с момента вступления спецификации в силу».

«То есть вы считаете, что достопочтенный Пейрани умудрился уволить самого себя?»

«Это вероятно. Я Я знаю таких людей: они перфекционисты. Вернее, были, потому что — вы же его видели — теперь они уже довольно старомодные.

«Я тоже узнаю таких людей: тех, кто считает, что «правильно или неправильно, это дело страны»*, кто будет повиноваться до смерти, образцовых граждан. Но разве он не задумался о том, что требовать одинаковых услуг от двадцатипятилетнего подразделения может быть нелогично, как от шестидесятилетнего?»

«Да, он это обдумал. Прочитайте здесь, пункт 1.9. „Повторное тестирование. При работе с предметом, подверженным порче, тестирование в пунктах 2, 3, 4, 5, 6, 7 и 8 должно повторяться каждые двадцать лет с даты приема на работу. Допустимые пределы размеров и веса должны сохраняться без изменений. Минимальные требования к коэффициенту интеллекта (4.2.01), к кратковременной памяти (4.2.04), к средне- и долговременной памяти (4.2.05), к лидерским качествам (4.4.06), к пределу текучести в условиях высоких и низких температур (5.2.02), к метеоропатии (5.3.11) и к эмоциональной устойчивости (7.1.07) должны быть снижены на 35 процентов. Максимальный предел времени реакции будет увеличен на 50 процентов (7.3.01), как и все пороги сенсорного восприятия (7.5.03)“… Я читаю наугад; вы… «Знаешь, это занимает полторы страницы… А вот еще что: „Тест Шмааля на послушание не нужно повторять, поскольку это качество имеет тенденцию спонтанно усиливаться со временем“. Замечательно, не правда ли?»

Ренаудо был озадачен. «Тест на податливость проходится легко, но мне бы хотелось посмотреть, что произойдет, если проверить термостойкость! С другой стороны, если это ожидаемо, то все будет хорошо. Да, я согласен, мы на самом деле не в опасности, но я снова в гуще событий, но уже по-другому. Теперь я отвечаю за проверку, и я все еще нахожусь на испытательном сроке, и я бы не хотел…»

«Если вы боитесь скандала, не волнуйтесь, держитесь от него подальше. Есть сотня способов заставить растение прорасти: даже таких, которые будут незаметными, тихими и анонимными. Я сам об этом позабочусь, и с удовольствием, уверяю вас. Всё, что от меня требуется, — это немного инициативы, небрежное замечание в коридоре…»

«И… простите, зачем вы это делаете? Вы действительно хотите заполучить шкуру достопочтенного Пейрани?»

«Да, и это тоже. Но потом…» Ну, скажите мне правду. Вам нравится эта система? Вам нравится ориентироваться среди указов?

«Мне это не нравится. Но по-вашему, мы получим еще один указ, и он будет самым свирепым из всех. Лучше иметь бизона, зарытого в песок, чем бизона, готового к нападению».

«Поверхностный и близорукий взгляд. Нужно заглянуть дальше в будущее, ценой некоторого риска и неудобств: как говорится, чтобы разрушить системные противоречия. И меня привлекает элегантность игры, её справедливость и экономичность. Декреты уничтожат себя сами. Вашей рукой, если хотите. Если нет, то моей».

Объявление , вывешенное на доске объявлений, казалось самым безобидным на свете. В нем просто говорилось, что все сотрудники должны явиться в течение месяца в экзаменационный отдел для получения инструкций, но уже через несколько часов атмосфера во всех офисах и отделах стала удушающей. Руководство было завалено сотнями просьб о продлении сроков; на той же доске объявлений появились листовки, рекламирующие спортивные клубы и институты повышения квалификации, бассейны с подогревом и без подогрева, румынские и болгарские методы лечения, ускоренные вечерние и заочные курсы.

Несколько дней спустя, снова на той же доске объявлений, появилось весьма солидное открытое письмо, в котором говорилось:

«Тема: Спецификация № 366478.»

«Я, нижеподписавшийся, достопочтенный Витторио Амедео Пейрани, заявляю, что осознаю, что больше не отвечаю требованиям, предъявляемым к вышеуказанной спецификации: в частности, я ссылаюсь на пункты 5.3.10 (влагостойкость), 4.2.04 (кратковременная память) и весь подпункт 3.4 (испытание на усталостную прочность). Поэтому я подаю в отставку с чувством глубокой печали, но утешаюсь тем, что посвятил тридцать восемь лет своей жизни и энергии укреплению системы, в которую верю. Я рекомендую господам из руководства не отклоняться от той линии поведения, которая до сих пор соблюдалась в отношении методов стандартизации». «И я надеюсь, что мои коллеги и преемники приложат все усилия, чтобы избежать повторения прискорбной халатности и упущений, которые на протяжении многих лет задерживали реализацию всех основных аспектов рассматриваемой Спецификации».

Как и желал Пейрани, система, по сути, сохранилась. В компании, где произошел этот эпизод, она действует и по сей день и, как известно, широко распространена во всех многочисленных отраслях человеческой промышленности и во всех уголках мира, где человек стал созидателем и где нормализация, унификация, программирование, стандартизация и рационализация производства стали основополагающими принципами.


1. Все скрытое будет раскрыто/ничто не останется безнаказанным. Строки из латинского гимна XIII века «Dies Irae» (День гнева).

OceanofPDF.com


В парке

Нетрудно представить, кто мог бы ждать Антонио Казеллу на пирсе: Джеймс Коллинз в бархатных брюках, загорелый и расслабленный. Антонио размышлял, не лучше ли было бы спросить о результатах его разговора с издателем, но Джеймс предвосхитил его:

«Вы были правы — он отклонил рукопись. Но он дал мне такие точные и ободряющие советы, что я сразу же снова начал писать. Нет, не о вас: это несколько вымышленная история о моих изобретениях — их истории возникновения , об их происхождении, о том, как они мне пришли в голову. Кроме того, как я вижу, вам так лучше: мне сказали, что вы сами себя превратили в персонажа. Гораздо лучше — у вас больше шансов остаться надолго. Мой Антонио, по правде говоря, был немного слабоват».

Антонио рассеянно слушал: он был слишком поглощен созерцанием пейзажа. Лодка, которая доставила его, совершила долгое путешествие вверх по широкой, чистой реке, протекавшей между густо поросшими лесом берегами. Течение было быстрым и тихим, не было ни малейшего ветерка, температура была приятно прохладной, а лес был неподвижен, словно каменный. Вода отражала цвета неба, каких Антонио никогда не видел: темно-синий над головой, изумрудно-зеленый на востоке и фиолетовый с широкими оранжевыми полосами на западе. Когда ритмичный гул мотора стих, Антонио услышал слабый раскат грома, который, казалось, пронизывал всю атмосферу. «Это водопад, — объяснил ему Джеймс. — Он прямо на границе».

Они спустились по грубо отесанному пирсу и вместе двинулись по крутой тропинке, которая вилась вверх вокруг крепостной стены, с которой ниспадал водопад. Их обрызгивали брызги, а небо было усеяно переплетающимися радугами. Джеймс вежливо взял у Антонио чемодан; он был очень легким. По обеим сторонам тропинки росли величественные экзотические деревья самых разных видов. С ветвей свисали цветы, желтые и телесного цвета — некоторые даже казались сделанными из плоти — и ниспадали гирляндами до земли. Там же росли плоды, длинные и округлые; в воздухе витал легкий, приятный, но слегка мускусный аромат, похожий на аромат цветков каштана.

У пограничного заграждения никто ничего у него не спросил: двое охранников отсалютовали ему, приложив руку к забралам, как будто ждали его. Чуть дальше Антонио вошел в офис, где его официально зарегистрировали; вежливый и безразличный сотрудник отметил его имя, вручил ему продуктовую карточку на еду, одежду, обувь и сигареты, а затем сказал:

«Вы же пишете автобиографии, верно?»

«Да. Откуда вы знаете?»

«Мы всё знаем. Смотрите!» — он указал назад, где целую стену занимал карточный каталог. — «Дело в том, что сейчас у меня нет ни одного свободного шале. Последнее мы вчера выделили Папийону. Вам придётся несколько дней привыкать к соседу по комнате — конечно же, ещё одному автору автобиографий. Вот, есть место по адресу 525, у Франсуа Вийона. Господин Коллинз вам покажет — это совсем недалеко».

Джеймс улыбнулся. «Вам будет забавно. Франсуа — самый непредсказуемый из наших сограждан. Он жил с Юлием Цезарем, но сбежал: благодаря своим связям ему выделили специальный сборный дом на берегу Полевого озера. Они не ладили: поссорились из-за Верцингеторикса, затем Франсуа страстно ухаживал за Клеопатрой, как в шекспировской версии, и Цезарь ревновал».

«Что вы имеете в виду в версии Шекспира?»

«У нас пять или шесть Клеопатр: у Пушкина, у Шоу, у Готье и так далее. Они терпеть друг друга не могут».

«Ага. Значит, неправда, что Цезарь и Помпей были конопатки?»

«Кто тебе это сказал?» — с изумлением спросил Джеймс.

«Рабле II, 30. Он также говорит, что Ганнибал — птицевод, Ромул — сапожник, папа Юлий II ходит и продает лепешки, а Ливия соскребает патину со сковородок».

«Это чушь. Как я вам уже говорил в Милане, здесь люди либо ничего не делают, либо занимаются тем, для чего родились. Кроме того, Рабле — не персонаж, и он никогда здесь не был: то, что он говорит, он, должно быть, услышал от Пантагрюэля или какого-нибудь другого лжеца при его дворе».

Они оставили водопад позади и продвигались по широкому, слегка волнистому плато. Внезапно, с невероятной скоростью, небо потемнело; через несколько мгновений поднялся сильный вихрь, и начался дождь и град. Джеймс объяснил Антонио, что здесь всегда так: погода никогда не бывает незначительной. Всегда есть что-то, что делает её достойной описания. Она либо ослепительно яркая и ароматная, либо сотрясается бушующими бурями; иногда стоит палящая жара, иногда пронизывающий холод. Северное сияние и землетрясения случаются часто, а болиды и метеоры падают каждую ночь.

Они укрылись в сарае, и Антонио с тревогой заметил, что там уже кто-то есть: тревога была вызвана тем, что у этого человека не было лица. Под беретом виднелась лишь выпуклая, губчатая розовая поверхность, нижняя часть которой была прикрыта плохо выбритой бородой.

«Не обращайте на него внимания», — сказал Джеймс, заметивший ужас на лице Антонио. «Здесь много таких, но они долго не задерживаются. Это неудачники: иногда им удается прожить сезон, а может, и меньше. Они не говорят, не видят и не слышат, и исчезают через несколько месяцев. Те, кто выживает, как (надеемся) вы и я, похожи на местную погоду — в них есть что-то особенное, и поэтому в целом они интересны и вызывают сочувствие, даже если склонны повторяться. Вот, например: посмотрите в это окно и скажите, узнаете ли вы кого-нибудь».

Рядом с сараем стояло невысокое деревянное строение с соломенной крышей, а на двери висела вывеска: с одной стороны была нарисована полная луна, а с другой — бушующее море, из которого выныривала широкая спина кита с высоким фонтаном пара. Через окно можно было увидеть задымленный, низкий потолок, освещенный масляными лампами: там На переднем плане стоял стол, заваленный кружками пива, как пустыми, так и полными, а вокруг него — четыре возбужденные фигуры. Снаружи доносился лишь неразборчивый гул.

Антонио, вдохновленный своими читательскими амбициями, долго размышлял, но так и не смог прийти к решению. «Ты слишком многого просишь. Если бы я хотя бы мог услышать, что они говорят…»

«Конечно, я прошу слишком многого. Но это было лишь для того, чтобы дать вам предварительное представление о нашем окружении. Худой лысеющий мужчина, стоящий к нам спиной, который платит и не пьет, — это Каландрино; напротив него, толстый , сальный, с трехдневной бородой, — это Добрый Солдат Швейк, который пьет и не платит. Пожилой мужчина слева, в цилиндре и крошечных очках, — это Пиквик, а последний, с глазами как угли, кожей как кожа и расстегнутой рубашкой, который не пьет и не платит, не поет, не обращает внимания на других и говорит вещи, которые никто не слушает, — это Старый Моряк».

Так же внезапно, как стемнело, небо прояснилось, и поднялся свежий, теплый ветер; мокрая земля испускала переливающийся туман, который ветер разрывал на части, и он мгновенно исчезал. Двое продолжили свой путь. По обеим сторонам улицы, в произвольном порядке, виднелись соломенные хижины и величественные мраморные дворцы, большие и маленькие виллы, тенистые парки, руины храмов, гигантские жилые комплексы с развешенным для сушки бельем, небоскребы и жестяные и картонные лачуги. Джеймс показал Антонио сад Финци-Контини, дом Будденбруков и дом Ашеров, стоящие рядом; хижину дяди Тома и Веронский замок с соколом, оленем и черным конем. Немного дальше дорога расширялась, превращаясь в небольшую мощеную площадь, окруженную темными, грязными зданиями; через входы можно было увидеть крутые, сырые лестницы и дворы, полные мусора, окруженные ржавыми балконами. В воздухе витал запах вареной капусты, щелочи и тумана. Антонио сразу узнал старый миланский квартал, а точнее, Карроббио, застывший навечно таким, каким он, должно быть, был двести лет назад; он пытался В сумерках, пытаясь разглядеть выцветшие вывески магазинов, из дверного проема с номером 1000 вышел сам Джованнино Бонгери 3 , худой, быстрый, бледный, как не видящий солнца, веселый, болтливый и жаждущий ласки, как измученный щенок: на нем был обтягивающий, рваный костюм, несколько залатанный, но тщательно выглаженный и отглаженный. Он тут же обратился к двум мужчинам с непринужденностью старого знакомого, но назвал их «Величайшими прославленными»: он произнес длинную речь на диалекте, полную отступлений, которую Антонио понял наполовину, а Джеймс совсем не понял; казалось, что его обидели и ранили, но не до такой степени, чтобы потерять достоинство гражданина и ремесленника; он был зол, но не до такой степени, чтобы лишиться головы. В его остроумной и многословной речи, под тяжестью ежедневного труда, бедности и несчастий, можно было услышать подлинную откровенность, твердую человеческую доброту и давнюю надежду. Антонио, в мгновение ока, понял, что в призраках этого района живет нечто совершенное и вечное, и что сердитый маленький Джованнино, помощник старьевщика, неоднократно избитый, осмеянный и преданный — сын сердитого маленького миланца Карлетто Порта 4 — был более чистым и многогранным человеком, чем Соломон во всей своей красе.

Пока Джованнини говорил, к нему подошла Барберина, розовая и белая, как цветок, в кружевной шапочке и с филигранными булавками на шляпе; ее взгляд был немного проницательнее, чем того требует честность. Муж взял ее под руку, и они направились к Ла Скала: сделав несколько шагов, женщина обернулась и бросила на двух незнакомцев вопросительный взгляд.

Антонио и Джеймс снова двинулись по пыльной тропинке между зарослями ежевики: Джеймс на мгновение задержался, чтобы поприветствовать Валентино в его новой одежде, играющего на низкорослом газоне с пин ди Карруджио Лунго. 5 Чуть дальше тропинка шла вдоль поворота большой мутной реки. Ржавая, сломанная Пароход стоял на якоре у берега. Группа белых мужчин что-то хоронила в могиле, вырытой в грязи, и наглый на вид чернокожий мужчина высунул голову из траншеи и с презрительным презрением объявил: «Мистер Куртц — он мертв». Тон этого голоса, обстановка, тишина, жара, даже тяжелый болотный запах реки — все это было именно тем, что Антонио всегда себе представлял.

Он сказал Джеймсу: «Совершенно очевидно, что здесь не заскучаешь. Но как насчет практических нужд? Если, например, нужно будет перешить подошву на ботинке или удалить зуб?»

«У нас есть скромные социальные службы, — ответил Джеймс, — и медицинская система эффективна, но персонал здесь — приезжий. Дело не в нехватке врачей, а в том, что они не хотят работать по собственной воле. Часто они принадлежат к устаревшей школе, или им не хватает оборудования, или, опять же, они оказались здесь из-за какой-то известной ошибки — именно это и сделало их проблемными, а значит, и колоритными личностями. Кроме того, вы скоро увидите, что социология парка своеобразна. Не думаю, что вы найдете здесь пекаря или бухгалтера; насколько мне известно, есть один молочник, один военно-морской инженер и одна прядильщица шелка. Вы напрасно будете искать сантехника, электрика, сварщика, механика или химика, и мне интересно, почему. Вместо этого, помимо упомянутых мною врачей, вы найдете множество исследователей, влюбленных, полицейских и бандитов, музыкантов, художников и поэтов, графинь, проституток, воинов, рыцарей, подкидышей…» Хулиганы и коронованные головы. Проститутки, прежде всего, в процентном соотношении, абсолютно непропорциональном реальным потребностям. Короче говоря, лучше не искать здесь образ мира, который вы покинули. Я имею в виду, верный образ: потому что вы его найдете, да, но многоцветный, окрашенный и искаженный, и тогда вы поймете, как глупо формировать представление о Риме Цезарей на основе Вергилия, Катулла и «Quo Vadis» . Здесь вы не найдете морского капитана, не потерпевшего кораблекрушение, жены, не бывшей прелюбодейкой, художника, не прожившего долгие годы в нищете, а затем не ставшего знаменитым. Точно так же, как и небо, которое здесь всегда великолепно. Особенно закаты: часто они длятся с раннего дня до ночи, а иногда наступает темнота, затем возвращается свет, и солнце снова садится, словно даруя бис».

Джеймс прервал свою лекцию, чтобы указать Антонио на здание, к которому они приближались:

«Рано или поздно выйдет путеводитель Michelin по парку, и вы увидите, что он получит три звезды». Это была ослепительно белая вилла, или, может быть, крошечная крепость, утопающая в густой листве старого леса: внешние стены были без окон и увенчаны зубчатым краем, напоминающим зубчатую стену.

«Снаружи это выглядит невзрачно, но вы бы видели, что внутри. Я там несколько раз выполнял мелкие работы — как я уже говорил, сантехников мало, поэтому я стараюсь как могу — и мог бы рассказать вам кое-какие истории. Знаете, руководство шестьсот лет пыталось угодить владелице, но безуспешно. Только сейчас, с современными технологиями…»

— Извините, — немного раздраженно перебил Антонио, — но если бы вы сказали мне, кто хозяйка заведения, разве я не получил бы больше удовольствия от вашей беседы?

«Ах, я же вам говорил. Это же Беатрис, черт возьми. Ангельская, чудовищная Беатрис, которая хочет, чтобы все были у нее на службе, никогда не выходит из дома, ни с кем не разговаривает, ест только замороженный нектар и амброзию, и, учитывая защиту, которой она пользуется, от нее нет никакой надежды избавиться, ни сейчас, ни в обозримом будущем. Как я только что сказал, только сейчас, с появлением пластика и электроники, режиссерам удалось удовлетворить некоторые из ее прихотей. Загляните внутрь: это концентрированная версия Миланской ярмарки, конечно же, без всей этой суматохи. Она ходит только по пенополиуретану толщиной в метр, как прыгунья с шестом: босиком, естественно, и окутанная нейлоновыми вуалями. Никакого дневного света: только неон, розовый, фиолетовый и небесно-голубой; оргия ложного неба из метакрилата, ложные неподвижные звезды из хастеллоя, ложная музыка сфер, исполняемая на электронном инструменте». Орган, ложные видения с замкнутой системы видеонаблюдения, ложные фармакологические экстазы и тягач из жаропрочного стекла, стоивший три миллиона лир за квадратный метр. Короче говоря, она невыносима. Но когда ты персонаж Данте, ты здесь неприкасаем. На мой взгляд, это типичная мафиозная схема: почему Паоло и Франческа должны продолжать заниматься любовью без помех (и не только в вихре событий, поверьте мне), в то время как... Бедные Влюблённые постоянно сталкиваются с трудностями из-за охранников парка? Почему Каччагуида находится в шале на вершине холма, а шестилетняя Сомакал, которая столько всего пережила, — в хижине, куда никогда не попадает солнце?

Из-за того, что он был так занят разговором, Джеймс запыхался и потерял ориентацию. «Нам придётся спросить кого-нибудь».

«Вы всех здесь знаете?»

«Мы почти все друг друга знаем. В общем, нас не так уж и много».

Он постучал в дверь деревянной хижины и вошёл. Из дымохода поднимался дым, и сквозь стены доносилась ритмичная воинственная песня, но вскоре он вышел. «Они милые, но никогда не выходят из дома и не смогли мне ничего сказать. К тому же они немного робкие. Кто они? Маленькие немцы из « На Западном фронте без перемен» : Тьяден, Кат, Леер и все остальные, а также, конечно же, Пауль Баумер. Я часто навещаю их — какие замечательные парни! Им повезло приехать сюда молодыми; иначе, кто знает, скольким из них пришлось бы снова взять в руки оружие двадцать лет спустя и потерять либо кожу, либо душу».

К счастью, вскоре они встретили Бабалатчи, который знал всё: где находится шале Франсуа, что там есть свободная кровать, как долго она пустует, почему и как, всех, с кем Франсуа недавно поссорился, и всех женщин, которых он принимал.

В той местности небо было свинцового цвета; дул влажный, яростный ветер, завывающий из-за угла, как волк, и, когда шале показалось в поле зрения, пошел снег: грязный, серый и закопченный, который падал под наклоном, попадал в глаза и перехватывал дыхание. Антонио не терпелось войти внутрь, но Джеймс сказал ему, что лучше подождать немного поодаль: Франсуа был сумасшедшим, и Джеймс предпочитал стучать в дверь один; новое лицо могло вывести его из себя.

Антонио спрятался, как мог; неподалеку лежала груда разбитых бочек, и он забрался в бочку и, сбившись с ритма, стал ждать возвращения Джеймса. Он увидел, как тот постучал, подождал добрых две минуты, постучал снова: ставни были закрыты, но из дымохода поднимался густой дым, значит, кто-то дома.

Джеймс постучал в третий раз, и наконец дверь открылась. Джеймс скрылся внутри, и Антонио понял, что очень устал, и задумался, не удастся ли ему принять теплую ванну: на берегу Конго он сильно вспотел, пыль прилипла к одежде, и теперь пот неприятно охлаждал его. Но ждать ему пришлось недолго: дверь распахнулась, словно кто-то внутри выстрелил из пушки, и достойный и величественный Джеймс вылетел, как метеор, и приземлился среди бочковых клепок, недалеко от временного жилища Антонио. Он встал и быстро отряхнулся:

«Нет, нет, пожалуйста, не расстраивайтесь. Я зашла в неподходящий момент — он был с друзьями, с которыми нужно было обращаться осторожно. Там также были Марион Идолль, Ла Гросс Марго, Жанна ди Бретань и еще две или три девушки; одна из них, как мне показалось, была Орлеанской девой. Послушайте, что будет дальше, но сегодня вечером приходите и поспите со мной: места мало, но я с радостью предоставлю вам кровать, а для меня матрас на полу вполне подойдет».

Антонио с удивительной легкостью освоился в парке. За несколько недель он подружился со своими соседями, все они были приветливыми людьми, или, по крайней мере, разнообразными и интересными: Ким со своим мечом, Ифигения в Авлиде, Этторе Фиерамоска, Томмазино Пуццилли, помолвленный с Молл Фландерс, Холден Колфилд, комиссар Ингравалло, Алёша с Благочестивым, сержант Гриша с Лилиан Олдвинкл, Бел Ами, Альберто да Джуссано с Девой Камиллой, профессор Унрат с Голубым Ангелом, Леопольд Блум, Мордо Нахум, Жюстин с Дракулой, Святой Августин с Новицией, две собаки по кличке Флаш. и Бак, Балдус, который не мог пройти сквозь двери, Бенито Серено, Лесбия, живущая с вспыльчивым Паоло, Тристрам Шенди, которому было всего два с половиной года, Тереза Ракин и Синяя Борода. В конце месяца приехал Портной, грубый и ворчливый: никто не мог его вынести, но за несколько дней он освоился в доме Семирамиды, и пошли слухи, что между ними все идет как по маслу.

Антонио поселился у Горация и чувствовал себя там очень комфортно: у него были другие привычки и распорядок дня, но он был чистоплотным, сдержанным и опрятным, и Гораций принял его с радостью; кроме того, у него было много необычных историй, и он рассказывал их с очаровательным энтузиазмом. А Гораций, в свою очередь, никогда не уставал слушать Антонио: тот интересовался всем и был в курсе даже самых последних событий. Он был превосходным слушателем: редко перебивал, и только задавал умные вопросы.

Примерно через три года после своего приезда Антонио заметил удивительный факт. Когда он поднимал руки, например, чтобы защититься от солнца или даже от яркой лампы, свет проникал сквозь них, словно они были воском. Некоторое время спустя он заметил, что просыпается по утрам раньше обычного, и понял, что это происходит потому, что его веки стали более прозрачными; на самом деле, через несколько дней они стали настолько прозрачными, что даже с закрытыми глазами Антонио мог различать очертания предметов.

Сначала он не придал этому значения, но к концу мая заметил, что весь его череп стал полупрозрачным. Это было странное и тревожное ощущение: как будто его поле зрения расширялось, а не... Свет проникал не только в стороны, но и вверх, вниз и назад. Теперь он воспринимал свет независимо от того, откуда он исходил, и вскоре смог различать, что происходит позади него. Когда в середине июня он понял, что видит стул, на котором сидит, и траву под ногами, Антонио осознал, что его время пришло: память о нём исчезла, и его свидетельство завершилось. Он почувствовал печаль, но не страх и не муку. Он попрощался с Джеймсом и своими новыми друзьями и сел под дубом, чтобы дождаться, пока его плоть и дух растворятся в свете и ветре.


1. Герой нескольких историй в «Декамероне » Боккаччо .

2. Из поэмы Джозуэ Кардуччи «La leggenda de Teodorico» («Легенда о Теодорихе») (1884).

3. Герой поэмы Карло Порты (1775–1821) «Desgrazzi de Giovannin Bongee» («Неудачные приключения Джованнино Бонгери»), написанной на миланском диалекте. ( Vottcentvott на диалекте означает «восемьсот восемь»).

4. Карло Порта; см. предыдущую заметку.

5. Валентино — маленький мальчик из стихотворения Джованни Пасколи (1855–1912) «Валентино» из сборника «Канти ди Кастельвеккьо» ; Пин ди Карруджо Лунго — герой романа Итало Кальвино « Путь к паучьему гнезду» .

6. «Бедные влюбленные» взяты из романа Васко Пратолини « Повесть о бедных влюбленных » (1947); Каччагуида — прапрадед Данте, который появляется в «Раю XV», «XVI» и «XVIII»; а «Сомакаль» отсылает к поэме «Il soldato Somacal Luigi» («Солдат Луиджи Сомакал») Пьеро Жаиера (1884–1966).

7. Персонаж романа Джозефа Конрада « Безумие Алмайера ».

8. Персонажи в стихах Вийона.

9. Этторе Фьерамоска – герой одноименного романа 1833 года Массимо д’Азельо; Томмазино Пуццилли — герой «Жизни с насилием» Пазолини (1959); Комиссар Ингравалло - персонаж фильма Карло Эмилио Гадды « Этот ужасный беспорядок на Виа Мерулана » (1957); Сержант Гриша из «Сержанта Гриши» Арнольда Цвейга (1928), а Лилиан Олдвинкль из « Эти бесплодные листья » Хаксли (1925); «Милый друг» относится к роману Мопассана; Альберто да Джуссано был легендарным лангобардским бойцом двенадцатого века, а римская мученица Камилла фигурирует в « Энеиде» ; Мордо Наум — персонаж книги Леви « Перемирие» ; Бальд — герой поэмы шестнадцатого века; Горячий Паоло — одноименный герой романа Виталиано Бранкати «Паоло иль Кальдо » (1964).

OceanofPDF.com


Психофант

Мы являемся Довольно эксклюзивная группа друзей. Нас, мужчин и женщин, объединяет глубокая и искренняя связь, которая, однако, также стара и плохо поддерживается, сформировалась благодаря совместной жизни в важные годы и отсутствию слишком много моментов слабости. Впоследствии, как это и должно было случиться, мы разошлись; некоторые из нас шли на компромиссы, другие причиняли друг другу боль, как непреднамеренно, так и намеренно, третьи разучились говорить или потеряли бдительность. Несмотря ни на что, мы по-прежнему рады собираться вместе. Мы доверяем и уважаем друг друга, и, какой бы ни была тема, мы с радостью признаем, что говорим на одном языке (некоторые называют это жаргоном), даже если наши мнения различаются. Наши дети проявляют преждевременную склонность к отчуждению от нас, но они связаны друг с другом дружбой, во многом похожей на нашу собственную, которая кажется нам одновременно странной и прекрасной, потому что она возникла спонтанно, без нашего вмешательства. Теперь они составляют группу, которая во многом является воспроизведением нашей собственной, когда мы были в их возрасте.

Мы заявляем о своей открытости, универсализме и космополитизме. Мы чувствуем это в глубине души и решительно осуждаем любую форму сегрегации по признаку переписи населения, касты или расы, и все же, по правде говоря, наша группа настолько эксклюзивна, что, несмотря на общее уважение со стороны «других», за последние тридцать лет мы приняли в свои ряды очень ограниченное число новых членов. По причинам, которые я с трудом могу объяснить, и которыми я, в любом случае, не горжусь, это кажется неестественным. Мы включаем в нашу группу всех, кто живет к северу от Корсо Регина Маргарита или к западу от Корсо Раккониджи. Не всем из нас, вступившим в брак, удалось добиться признания супруга, предпочтение отдается эндогамным парам, а именно они составляют большинство. Время от времени кто-то заводит друга со стороны и приводит его с собой, но редко когда его затем принимают в группу. В основном его приглашают один или два раза и относятся к нему доброжелательно, но в следующий раз он не появляется, и вечер посвящается его анализу, обсуждению и классификации.

Было время, когда каждый из нас, по очереди, принимал у себя всех остальных. Потом, когда появились дети, некоторые уехали жить за город, другие остались с родителями и не хотели их беспокоить. Теперь только Тина приглашает гостей. Тина любит принимать гостей, и делает это прекрасно. У нее хорошие вина и отличная еда; она жизнерадостна и любознательна, всегда может рассказать что-то новое и делает это красноречиво, умея расположить к себе людей. Она интересуется жизнью других и помнит их в деталях. Она способна на суровые суждения, но любит почти всех. Ее подозревают в связях с другими группами, но ей (и только ей) прощают эту неверность.

Зазвонил дверной звонок, и вошел Альберто, как обычно, опоздав. Когда Альберто входит в дом, свет становится ярче, все в лучшем настроении, даже чувствуют себя здоровее, потому что Альберто — один из тех врачей, которые лечат больных, просто глядя на них и разговаривая с ними. Он никогда не позволяет своим друзьям (а мало у кого в мире столько друзей, сколько у Альберто) платить ему, и поэтому каждый год на Рождество он получает целую лавину подарков. В тот же вечер он получил подарок, но он отличался от обычных ценных бутылок вина или лишних автомобильных аксессуаров. Это был странный подарок, который он с нетерпением хотел опробовать вместе с нами, потому что это была своего рода салонная игра.

Тина не возражала, но было очевидно, что ей это не очень нравилось. Возможно, она чувствовала, что ее авторитет подрывается, и боялась, что вечер может ускользнуть из ее рук. Но трудно устоять перед желаниями Альберто, которые многочисленны, непредсказуемы, живы и... Увлекательно. Когда Альберто чего-то хочет (а это случается примерно каждые пятнадцать минут), он мгновенно заставляет этого хотеть и всех остальных, что объясняет, почему у него всегда много последователей. Он берет их поесть улиток в полночь, покататься на лыжах на Брайтхорне, посмотреть фильм с пикантным содержанием, съездить в Грецию на праздник в середине августа, выпить с ним у себя дома, пока Миранда спит, или навестить кого-то, кто совсем его не ожидал, но кто все равно встречает его с распростертыми объятиями, его и всех, кто с ним, включая всех, кого он подобрал по пути. Альберто говорил, что внутри коробки находится инструмент, называемый Психофантом, и с таким названием как можно устоять?

В мгновение ока стол был убран, мы все сели вокруг него, и Альберто открыл коробку. Он вытащил большой плоский прямоугольный предмет, похожий на поднос, сделанный из прозрачного пластика и покоящийся на черном металлическом основании; это основание выступало за одну из коротких сторон подноса примерно на тридцать сантиметров, и в этом выступе было вырезано неглубокое углубление в форме левой руки. Мы вставили прилагаемый шнур и вилку в розетку, и пока устройство нагревалось, Альберто вслух прочитал инструкцию по его использованию; она была очень расплывчатой и написана на ужасном итальянском языке, но по сути в ней говорилось, что игра, или развлечение, состоит в том, чтобы поместить левую руку в углубление: то, что затем появится на подносе, будет тем, что в инструкции неуклюже определяется как «внутренний образ» игрока.

Тина рассмеялась. «Это будет как те целлофановые рыбки, которые продавали до войны — ты кладешь одну на ладонь, и в зависимости от того, складывается она, вибрирует или падает на землю, она раскрывает какую-то сторону твоего характера. Или это будет как лепестки ромашки — он меня любит, он меня не любит».

Миранда сказала, что если это так, то она предпочла бы стать монахиней, прежде чем засовывать руку в эту штуку. Другие говорили что-то еще, и в комнате стало немного шумно. Я сказала, что если нам нужны дешевые чудеса, все, что нам нужно сделать, это отправиться на площадь Витторио. Другие спорили о том, кто первым проведет эксперимент, третьи назначали того или иного человека, а тот и тот затем освобождались от этого под разными предлогами. В конце концов, те, кто предложил отправить Альберто на разведку, Победа была одержана. Альберто был в восторге, сел перед устройством, опустил левую руку в форму, а правой нажал кнопку.

Внезапно мы все замолчали. Сначала на подносе образовалось небольшое круглое пятнышко оранжевого цвета, похожее на яичный желток. Затем оно расширилось и стало расти вертикально, его верхушка раздулась, так что оно приобрело вид шляпки гриба. Многоугольные точки — некоторые изумрудно-зеленые, некоторые алые, некоторые серые — распространились по всей его поверхности. Гриб рос прямо на наших глазах, и когда он достиг высоты ладони, он стал слегка светиться, как будто внутри него пульсировало небольшое пламя. Он источал приятный, но резкий запах, похожий на аромат корицы.

Альберто убрал палец с кнопки, пульсация прекратилась, и свечение медленно погасло. Мы не были уверены, стоит ли прикасаться к предмету или нет. Анна сказала, что лучше не прикасаться, потому что он наверняка мгновенно распадется; возможно, его даже и не существует, а это всего лишь чувственная иллюзия, вроде массового сна или галлюцинации. В инструкции не было никаких указаний на то, что можно или нельзя делать с изображениями, но Хенек разумно заметил, что кто-то все равно должен будет к нему прикоснуться, хотя бы для того, чтобы очистить поднос. Абсурдно было предполагать, что устройство будет использоваться только один раз. Альберто сорвал гриб с подноса, внимательно посмотрел на него и заявил, что доволен. На самом деле, сказал он, с самого детства он всегда чувствовал себя оранжевым. Мы передали гриб по кругу. Он был одновременно твердым и эластичным, и теплым на ощупь. Джулиана спросила, можно ли ей его взять. Альберто с радостью отдал его ей, сказав, что всегда может сделать еще, если понадобится. Хенек указал ему на то, что следующие могут получиться другими, но Альберто сказал, что это не имеет значения.

Несколько человек настаивали, чтобы Антонио попробовал. Антонио много лет жил далеко, поэтому сейчас он лишь почетный член нашей группы. Он пришел в тот вечер просто потому, что это совпало с деловой поездкой. Всем было любопытно посмотреть, что вырастет на подносе, потому что Антонио отличается от нас, он более целеустремленный, больше заинтересован в успехе и деньгах. Это качества, которые мы упорно отрицаем, словно они постыдны.

Целую минуту ничего не происходило. Кто-то усмехнулся, и Антонио почувствовал себя неловко. Затем мы увидели, как квадратный металлический прут начал толкать. Из подноса поднималась. Она росла медленно и размеренно, словно уже идеально сформированная, появляясь снизу. Вскоре появились еще четыре бруска, расположенные крест-накрест вокруг первого; образовались четыре маленьких мостика, соединяющих их с оригиналом, а затем медленно появились и другие бруски одинакового размера, некоторые вертикальные, другие горизонтальные, так что, наконец, на подносе оказалась небольшая, элегантная, блестящая конструкция, одновременно прочная и симметричная. Антонио постучал по ней карандашом, и она зазвенела, как камертон, издав долгий и чистый звук, который медленно затихал.

«Я не согласна», — сказала Джованна.

Антонио спокойно улыбнулся. «Почему?» — спросил он.

«Потому что вы не такие. У вас не все углы прямые, вы не из стали, и некоторые ваши сварные швы могут быть даже потрескавшимися».

Джованна — жена Антонио, и она очень его любит. Мы не сочли необходимым выдвигать все эти возражения, но Джованна сказала, что никто не знает Антонио лучше, чем она, поскольку они прожили вместе двадцать лет. Мы не обратили на нее особого внимания, потому что Джованна — из тех жен, которые имеют обыкновение критиковать мужа в его присутствии и на публике.

Объект Антонио, казалось, прочно закрепился на подносе, но при первом же рывке он легко отломился и оказался не таким тяжелым, как казалось. Следующей была очередь Анны. Она нетерпеливо ерзала на стуле и говорила, что всегда хотела такое устройство и много раз даже мечтала о нем — только ее версия создавала символы в натуральную величину.

Анна опустила руку в формованный черный поднос. Все мы смотрели на поднос, но ничего на нем не появлялось. Внезапно Тина сказала: «Смотрите, оно там!» И действительно, на высоте полуметра появилось фиолетово-розовое облако пара размером с кулак. Медленно оно разматывалось, как клубок пряжи, растягиваясь вниз и испуская многочисленные прозрачные вертикальные паровые ленты. Оно постоянно меняло форму: становилось овальным, как мяч для регби, сохраняя при этом свой полупрозрачный и тонкий вид, затем разделялось на кольца, из которых вырывались потрескивающие искры, и, наконец, сжималось, уменьшаясь до размеров грецкого ореха, а затем исчезало с хлопком.

«Очень красиво, и к тому же очень отзывчиво», — сказала Джулиана.

«Да, — сказал Джорджо, — но странно то, что никогда не знаешь, как назвать эти творения. Они всегда неописуемы».

Миранда сказала, что так лучше. Было бы очень неприятно обнаружить себя представленным деревянной ложкой, трубкой или морковкой. Джорджо добавил, что, если задуматься, иначе и быть не может: «Эти творения… ну, у них нет имени, потому что они — индивиды, и нет никакой науки, то есть никакой классификации, индивида. В них, как и в нас, существование предшествует сущности».

Облако Анны порадовало всех, кроме самой Анны, которая, по сути, была весьма разочарована.

«Я не считаю себя таким уж откровенным человеком, но, возможно, это потому, что я сегодня устал и чувствую себя немного не в своей тарелке».

Уго спровоцировал рост отполированного черного деревянного шара, который при ближайшем рассмотрении оказался состоящим примерно из двадцати частей, идеально подогнанных друг к другу. Уго разобрал его, но потом не смог собрать обратно. Он собрал кучу таких шаров и сказал, что попробует снова на следующий день, в воскресенье.

Клаудио был застенчив и согласился попробовать только после долгих уговоров. Поначалу на подносе ничего не появилось, но в воздухе ощущался знакомый и неожиданный запах: нам было трудно его определить, но это определенно был кухонный запах. Сразу после этого мы услышали шипение и увидели, что поднос покрыт кипящей, дымящейся жидкостью. Из жидкости вынырнул плоский серый многоугольник, который, без всяких сомнений, оказался большой миланской котлетой с картофелем фри. Раздались ошеломленные комментарии, потому что Клаудио не гурман и не заядлый едок — на самом деле, мы раньше говорили о нем и его семье, что у них проблемы с пищеварением.

Покраснев, Клаудио смущенно огляделся вокруг.

«Какой же ты красный!» — воскликнула Миранда, отчего Клаудио почти посинел. Затем она добавила, повернувшись к нам: «Здесь нет ничего символического. Очевидно, что это невежливо, и автор хотел оскорбить Клаудио. Назвать кого-то котлетой — значит оскорбить его. Такие вещи нужно воспринимать буквально, и я знала, что рано или поздно это его обманет. Альберто, на твоем месте я бы вернула это тому, кто тебе это дал».

Тем временем Клаудио взял себя в руки и смог заговорить. Он сказал, что покраснел не от обиды, а по другой причине, настолько любопытной, что он решил нам её рассказать. Он говорил об этом, хотя это и был секрет, который он никому не рассказывал, даже Симонетте. Он говорил, что то, что у него было, не совсем порок или извращение, а, скорее, уникальность. Он говорил, что с детства мало интересовался женщинами. Он не чувствовал к ним близости или влечения, он даже не воспринимал их как существ из плоти и крови, если только не наблюдал за ними, хотя бы раз, во время еды. Тогда он испытывал сильную привязанность и почти всегда влюблялся. Было ясно, что Психофант хотел намекнуть на это. По его мнению, это был необычайный инструмент.

«Ты тоже в меня влюблен?» — серьезно спросила Адель.

«Да», — ответил Клаудио. «Это случилось в тот вечер, когда мы все ужинали — фондю с трюфелями — в Павароло».

Адель тоже удивила. Она едва коснулась кнопки, как раздался отчетливый хлопок , похожий на тот, что разблокируют бутылку, и на подносе появилась коричневатая масса, бесформенная, короткая, слегка сужающаяся к концу, сделанная из грубого, хрупкого материала, сухого на ощупь. Она была размером со весь поднос и даже немного выступала за его пределы. В ней были воткнуты три бело-серых шара. Мы сразу узнали в них три глаза, но никто не осмелился сказать об этом, и никто не стал комментировать, поскольку у Адель была трудная, сложная и мучительная жизнь. Адель была смущена. «Это я?» — спросила она, и мы поняли, что ее глаза (настоящие, я имею в виду) были полны слез.

Хенек попытался ей помочь. «Устройство не может сказать вам, кто вы есть, потому что вы — ничто. Вы и все остальные, мы все меняемся из года в год, из часа в час. Так кто же вы? Кем вы себя считаете? Или кем хотите быть? Или кем вас считают другие? А какие другие? Каждый видит вас по-своему, каждый создает свою собственную версию вас».

Миранда сказала: «Мне не нравится это приспособление, потому что оно суетится. На мой взгляд, интересно то, что человек делает, а не то, кто он есть. Человек — это сумма его поступков, прошлых и настоящих, и ничего больше».

Мне довольно понравилось это устройство. Мне было все равно, говорит оно правду или лжет. Оно создавало что-то из ничего, изобретало, находило , как поэт. Я положил руку на тарелку и ждал без всякого недоверия. На подносе появилось блестящее зерно, которое разрослось, образовав цилиндр размером с наперсток. Оно продолжало Оно начало расти и вскоре приобрело размеры жестяной банки, а затем стало ясно, что это, на самом деле, банка, а точнее, банка с краской, на внешней стороне которой были напечатаны яркие цветные полосы. Однако, казалось, краски в ней не было, потому что она гремела, когда её трясли. Меня уговорили открыть её, и внутри оказались разные вещи, которые я выложил перед собой на столе: иголка, ракушка, малахитовое кольцо, различные использованные билеты на трамваи, поезда, паромы и самолёты, компас, мертвый и живой сверчок, а также маленький уголёк, который, однако, почти сразу погас.

OceanofPDF.com


Рекуэнко: Кормитель

Синда вставал на рассвете, чтобы вывести коз на пастбище. Вокруг деревни, в радиусе двухчасовой прогулки, много лет не росла ни травинка, только кактусы и ежевика, настолько горькие, что даже козы отказывались от них. Синде было всего одиннадцать лет, но в деревне только ему разрешалось ходить на пастбище. Остальные были либо слишком молоды, либо слишком стары, либо больны, либо настолько ослаблены, что едва могли доползти до ручья. Он взял с собой тыкву, наполненную настоем кресс-салата, и два куска сыра, которых ему должно было хватить до вечера. Он уже собрал коз на площади, когда увидел Диуку, свою сестру, выходящую из хижины и потирающую глаза. Она хотела пойти с ним на пастбище. Он подумал, как мало у него сыра, но также подумал о том, как долго будет день, как далеко находится пастбище и как глубоко там царит тишина, поэтому он взял ее с собой.

Они поднимались в гору уже час, когда взошло солнце. В деревне было всего двадцать восемь коз, и это всё. Синда знал это, и он также умел их считать. Он следил за ними, чтобы они не заблудились и не захромали у скал. Диука молча следовала за ним. Время от времени они останавливались, чтобы собрать ежевику и несколько улиток, разбуженных ночной росой. Есть улиток было запрещено, но Синда уже много раз пробовал их и ни разу не испытывал боли в животе. Он научил Диуку вынимать их из раковин и был уверен, что она его не предаст.

На небе не было ни облачка, но неподвижно лежала ослепительная дымка. Ветра не было (ветра никогда не было), а воздух был горячим и влажным, как в кирпичной печи. Они шли по тропинке, пересекая хребет, окаймляющий долину, и тут увидели море, окутанное туманом, спокойное, блестящее и далекое. Это было море без рыбы, пригодное только для соли. Соляные промыслы были заброшены уже десять лет назад, но соль все еще можно было добывать, хотя она была смешана с песком. Синда однажды был там со своим отцом, много лет назад. Однажды его отец ушел на охоту и не вернулся. Теперь соль время от времени привозили торговцы, но поскольку в деревне не на что было ее обменять, они почти перестали приезжать.

Синда увидел в море нечто, чего никогда раньше не видел. Сначала он заметил это прямо на линии горизонта — небольшой яркий бугорок, круглый и белый, как крошечная луна. Но это не могла быть настоящая Луна, потому что он видел её, почти полную, с чёткими краями, опускающуюся всего около часа назад. Он показал её Диуке, но без особого интереса. В море много всего, о чём они оба слышали у костра: корабли, киты, чудовища, растения, растущие со дна моря, свирепые рыбы, даже духи утонувших. Вещи, которые приходят и уходят и не касаются нас, потому что море — это сплошная суета и зловещая видимость. Это огромная поляна, которая, кажется, ведёт повсюду, но никуда не ведёт. Она кажется гладкой и твёрдой, как стальная броня, и всё же она не может удержать тебя, и если ты осмелишься туда забраться, ты утонешь. Это вода, и её нельзя пить.

Они продолжали идти. К этому моменту самый крутой подъем был позади, и пастбище стало видно, оно находилось чуть выше них, в часе ходьбы. Двое детей и козы шли по хорошо протоптанной тропе, окутанной желтым облаком пыли, слепнями и запахом аммиака. Время от времени Синда наблюдал за морем слева и понимал, что то, что он видел, меняет свой облик. Теперь оно было ближе, далеко от горизонта, и выглядело как один из тех шаровидных грибов, которые встречаются вдоль тропы; если дотронуться до него, он лопается и поднимает облако коричневой пыли. На самом деле, это существо должно быть довольно большим, и, присмотревшись внимательнее, можно было заметить, что его края размыты, как облако. По сути, оно, казалось, кипело и постоянно меняло форму, как пена на кипящем молоке, когда оно вот-вот лопнет. Переполняло воду, и оно становилось все больше и ближе. Незадолго до того, как они добрались до пастбища, и козы уже разбежались пастись на цветущий чертополох, Синда понял, что нечто движется прямо к ним. Тогда он вспомнил некоторые истории, которые слышал от старейшин, в которые верил лишь наполовину, словно в сказки. Он велел Диуке присмотреть за козами и пообещал, что он или другие придут до наступления ночи, чтобы забрать их, и побежал обратно к деревне. Из деревни, по сути, море не было видно. Оно было перекрыто цепью крутых скал, и Синда бежал, потому что надеялся и боялся, что это существо — Кормитель, который приходит каждые сто лет и приносит как изобилие, так и разрушение. Он хотел рассказать жителям деревни, чтобы они могли подготовиться, и хотел первым принести эту новость.

Существовал короткий путь, о котором знал только он, но он не воспользовался им, потому что это слишком быстро закрыло бы ему вид на море. Незадолго до того, как Синда достиг хребта, вершина стала поразительно огромной. Ее вершина возвышалась до самого неба, и вода хлынула из нее потоками к подножию, а затем еще больше воды хлынуло вверх, к вершине. Слышался какой-то непрерывный гром, рев-скрежет-свист, от которого кровь застыла в жилах. Синда на секунду замер, чувствуя желание броситься на землю и помолиться, но он собрался с духом и бросился вниз по склону, царапая себя о колючки, спотыкаясь о камни, падая и снова поднимаясь. Он больше ничего не видел, но все еще слышал гром, и когда он добрался до деревни, все его слышали, но не знали, что это было. Но Синда знал, и он стоял посреди площади, полубезумный и истекающий кровью, жестикулируя руками, приглашая жителей деревни подойти и послушать его, потому что Придёт Кормилец.

Сначала пришло лишь несколько человек, потом все. Пришло много — слишком много — детей, но нужны были не они. Старушки и молодые женщины, которые выглядели старыми, подошли к порогам своих хижин. Мужчины пришли из огородов или полей медленной, вялой походкой тех, кто умеет только работать мотыгой и плугом. И наконец, пришел Дайапи, тот, кого Синда ждал с наибольшим нетерпением.

Но даже Дайапи, старейшему жителю деревни, было всего пятьдесят лет, и поэтому Он не мог знать из первых рук, что нужно сделать, чтобы подготовиться к прибытию Кормильца. У него были лишь смутные воспоминания о тех воспоминаниях, чуть менее смутных, которые ему передал кто-то из Дайапи, а затем закрепил, укрепил и исказил бесконечным повторением у огня. Кормилец, в этом он был уверен, приходил в деревню и раньше — два, три или даже больше раз, — но о тех ранних визитах, если они вообще были, все воспоминания были потеряны. Но Дайапи точно знал, и все вместе с ним знали, что когда он приходит, он приходит вот так: внезапно, с моря, посреди вихря, и останавливается всего на несколько секунд, разбрасывая сверху еду, и нужно быть готовым каким-то образом, чтобы еда не рассыпалась. Он также знал, или думал, что знает, что он пересекает горы и моря, как молния, привлеченный голодными. Поэтому голод никогда не прекращается, ведь мир бесконечен, и голод встречается во многих местах, все они далеки друг от друга, и как только голод утоляется, он снова прорастает, как сорняки.

Дайапи был слаб и тих, но даже если бы у него был голос муссона, он не смог бы перекричать шум моря, наполнявшего долину и заставившего всех думать, что они оглохли. Жестами и личным примером он следил за тем, чтобы все выносили наружу все найденные емкости, большие и маленькие. Затем, когда небо темнело, а равнину обдувал невиданный ранее ветер, он схватил кирку и лопату и лихорадочно принялся копать, и вскоре многие стали ему подражать. Они копали изо всех сил, глаза их были полны пота, а уши — грома, но им едва удалось вырыть большую яму на площади, размером с гробницу, как раз в тот момент, когда Кормитель, словно облако лязга железа, спустился с холмов и завис над их головами. Яма была больше, чем вся деревня, лежавшая в ее тени. Шесть стальных труб, направленных в землю, извергли шесть ураганов, на которых почти неподвижно стояла машина. Но воздух, обрушивавшийся на землю, поднимал пыль, камни, листья, заборы, крыши и разбрасывал их высоко и далеко. Дети убегали или их сносило ветром, словно мякину. Мужчины сопротивлялись, цепляясь за деревья и стены.

Они видели, как машина медленно опускалась. В середине желтых вихрей пыли кто-то заявил, что видел человеческие фигуры, склонившиеся над... Они наблюдали сверху; одни говорили, что их было двое, другие — трое. Одна женщина утверждала, что слышала голоса, но они были не человеческими; они были металлическими, гнусавыми и настолько громкими, что их можно было услышать даже сквозь шум.

Когда шесть труб оказались в нескольких метрах от крыш хижин, из недр машины высунулись шесть белых шлангов, свисающих в пустоту. И вдруг из шлангов белыми струями хлынула пища, небесное молоко. Два центральных шланга выбросили её в яму, но в то же время поток пищи беспорядочно обрушился на всю деревню, а также за её пределы, где всё было измельчено и сметено ветром от труб. Синда, посреди этой суматохи, нашёл корыто, из которого когда-то пили животные. Он затащил его под один из шлангов, но оно в мгновение ока наполнилось, жидкость перелилась на землю и обрызгала ему ноги. Синда попробовал её: казалось, это молоко или, точнее, сливки, но это было не так. Оно было густым и безвкусным, и сразу же наполнило его. Синда увидел, что все жадно пьют его, собирая с земли руками, лопатами, пальмовыми листьями.

В небе раздался шум — возможно, это был звук рога или команда, отданная холодным механическим голосом, — и внезапно поток прекратился. Сразу после этого поднялся гром и усилился ветер, и Синду сбило с ног, он покатился по липким лужам. Машина поднялась, сначала перпендикулярно, затем под углом, и через несколько минут скрылась за горами. Синда поднялся и огляделся. Деревня больше не казалась его деревней. Мало того, что яма переполнялась, так еще и молоко густо стекало по всем наклонным улицам и капало с немногих уцелевших крыш. Нижняя часть деревни была затоплена. Утонули две женщины, а также множество кроликов и собак, и все куры. На поверхности жидкости плавали сотни одинаковых листовок: в левом верхнем углу был круглый знак, который, возможно, представлял собой мир, а за ним следовал текст, разделенный на абзацы и повторяющийся разными алфавитами и на разных языках, но никто в деревне не умел читать. На обратной стороне листа была нелепая серия рисунков: худой, голый мужчина; затем чашка; затем мужчина, пьющий из чашки; и, наконец, тот же мужчина, уже не худой. Ниже был еще один худой мужчина рядом с ведром; затем мужчина пил из ведра; затем тот же человек лежал на земле, с широко открытыми глазами, разинутым ртом и лопнувшим желудком.

Дайапи сразу понял значение рисунков и созвал всех на площадь, но было уже поздно. В течение следующих двух дней умерли восемь мужчин и две женщины, все в синяках и с отеками. Была проведена инвентаризация, и выяснилось, что, не считая молока, которое было потеряно или смешано с грязью и илом, его все еще хватило бы, чтобы прокормить всю деревню на год. Дайапи приказал кипятить кувшины и зашивать козьи шкуры, опасаясь, что молоко в яме может загрязниться, если останется в контакте с землей.

Синда, потрясенный всем увиденным и содеянным, вялый от выпитого молока, вспомнил лишь после наступления темноты, что Диука все еще с козами на горном пастбище. На следующее утро на рассвете он ушел, взяв с собой тыкву, наполненную едой, но обнаружил, что козы разбежались; четырех не было, как и Диуки. Чуть позже он нашел ее, раненую и испуганную, у подножия скалы, вместе с четырьмя мертвыми животными. Ветер Кормильца снес их туда, когда проходил над пастбищем.

Несколько дней спустя старуха, убирая высохшие на солнце лепешки из молока во дворе, наткнулась на предмет, которого никогда прежде не видела. Он блестел, как серебро, был тверже кремня, длиной около фута, узкий и плоский. Один конец был закруглен, образуя диск с большим шестиугольным углублением; другой конец имел форму кольца, отверстие в нем было шириной в два пальца, и он имел форму двенадцатиконечной звезды. Дайапи приказал построить каменную скинию на валуне возле деревни и хранить этот предмет там всегда как напоминание о дне, когда пришел Кормитель.

OceanofPDF.com


Рекуэнко: Стропка

подвешенная в нескольких метрах над волнами, быстро скользила, слегка вибрируя и гудя. В кабине Химамото спал, Кропива занимался радио и писал, а Фарнхэм сидел за штурвалом. Фарнхэму было скучнее всех, потому что управление стропилом означает управление большой пустотой: ты должен быть за штурвалом, но лучше к нему не прикасаться. Ты следишь за высотомером, и стрелка никогда не сдвигается с места; ты следишь за гирокомпасом, но он остается каменным. Когда нужно изменить курс (что случается крайне редко, потому что стропила всегда идет прямо), этим занимаются остальные. Все, что нужно сделать, это следить за тем, чтобы не загорелся один из желтых аварийных огней, но Фарнхэм плавал на стропилах восемь лет, и он никогда не видел, чтобы загорался желтый аварийный свет, и даже в столовой для пилотов он никогда не слышал о том, чтобы он загорался. Короче говоря, это было похоже на работу ночного сторожа. Это было так же скучно, как вязание, и не считалось мужской работой. Чтобы не заснуть, Фарнхэм выкуривал одну сигарету за другой и декламировал вслух стихотворение. Это была скорее песенка, чем стихотворение, в которой в легко запоминающихся строфах излагались все протоколы, которые необходимо было соблюдать в маловероятном и даже смешном случае, если бы загорелись желтые огни. Все пилоты должны были выучить наизусть эту аварийную песенку.

Фарнхэм пришел из реактивной авиации, и, находясь на борту самолета, он чувствовал себя так, словно вышел на пенсию. Он был одновременно опозорен и смущен. Ладно, это была полезная служба, но как можно забыть те вылеты в джунгли на B-28 — иногда по два раза, а то и два. Три рейса в день, а иногда и ночью, под вражеским огнём повстанцев, которые выглядывают из-за листвы, шесть пулемётов, извергающих пламя, и двадцать тонн бомб на борту? Но, конечно, тогда он был на пятнадцать лет моложе. Когда рефлексы немного замедляются, они сбивают тебя с ног.

Если бы только Химамото не спал. Но и в коем случае. Этот парень проспал все свои восемь часов. Под предлогом тошноты он напичкал себя таблетками, и как только смена закончилась, уснул как убитый. Кстати, стропило не очень быстрое. Пересечение Атлантики занимает от тридцати пяти до сорока часов, а когда оно полностью загружено — то есть, с 240 тоннами молока на борту — оно ведет себя как трамвай в час пик.

Даже взгляд в окно не приносил особого удовлетворения. Была еще глубокая ночь, и небо было облачным. В лучах фар, как впереди, так и позади, можно было видеть только раздутые, ленивые волны и монотонный поток воды, поднимаемый шестью вентиляторами и льющийся на платформу размером с теннисный корт и абсурдно маленькую кабину.

Было слышно, как Химамото храпит. Храп был самым раздражающим образом: сначала очень тихо, почти как вздох, затем внезапно издавал противный, сухой хрюкающий звук, а потом замолкал, словно умер. Но удачи не было — после минуты мучительного молчания он снова начал с самого верха. Это была первая поездка Фарнхема с Химамото, и этот парень был вежливым и приятным, когда бодрствовал, и невыносимым, когда спал. Бодрствуя, Химамото нравился, потому что был молод, имел небольшой опыт навигации и был готов играть роль ученика, сочетая в себе усердие и наивность. Поскольку для Фарнхема было очень важно продемонстрировать свой опыт, они довольно хорошо ладили, и лучшей сменой была та, во время которой Кропива спал, что объясняло, почему Фарнхем не мог дождаться шести часов, чтобы прибыть.

В отличие от Химамото, Кропива был приятным в сне и раздражающим, когда бодрствовал. В бодрствующем состоянии он был ужасным педантом. Фарнхэм, много путешествовавший по миру, никогда не встречал такого русского и задавался вопросом, где его выкопала Организация. Может быть, в каком-нибудь административном офисе, затерянном в тундре, или среди железнодорожников или тюремщиков. Он не курил и не пил. Он говорил только односложно, и Он постоянно вел учет. Пару раз Фарнхэм мельком взглянул на листы бумаги, которые Кропива оставлял валяться где попало, и увидел, что он пересчитывает все: сколько лет, месяцев и дней ему еще осталось до пенсии; сколько долларов ему дадут, до центов и долей центов; и на сколько рублей и копеек он сможет обменять эти доллары на черном рынке и официально. Он подсчитывал, сколько стоит каждая минута и каждая миля пути на плоту: топливо, зарплата, техническое обслуживание, страховка, амортизация, как если бы он был его владельцем. Он также подсчитывал, сколько заработает в следующем месяце, используя этот головокружительный список*, который Фарнхэм сунул в карман, даже не взглянув на него. Кропива был очарован этим и с удовольствием проводил предварительные расчеты, включавшие в себя все — семейные пособия, компенсацию за питание в порту, премию за пересечение линии смены дат, оплату ночных смен, сверхурочных, тяжелой работы, тропического или ледникового климата, праздников, а также все вычеты на налоги, медицинское страхование и пенсию. Все было совершенно нормально, но Фарнхэму казалось глупым и мелочным проводить день таким образом, как будто не было никакого центра обработки данных, который бы делал это за тебя, или как будто он допускал ошибки. Хорошо, что Кропива молчал, но даже его присутствие вызывало у Фарнхэма неприятное чувство дискомфорта.

Ровно в шесть часов Фарнхэм разбудил Химамото, и Кропива без единого прощального ворчания отправилась спать. В кормовой части, сквозь дождь, создаваемый воздуходувками, можно было видеть, как проясняется небо, нежное зеленоватое свечение возвещало о наступлении дня. Фарнхэм отвечал за радиосвязь, а Химамото, все еще сонный, сел за штурвал. По крайней мере, теперь они могли немного поговорить.

«Как скоро мы прибудем?» — спросил Химамото.

«Три или четыре часа».

«А как называется это место?»

«Рекуэнко. Ты уже в третий раз задаешь мне этот вопрос».

«Знаю, но всё время забываю».

«Неважно. В одном месте все то же самое, что и в другом. В Рекуэнко нам нужно избавиться от пятидесяти тонн».

«Следует ли мне обнулить счетчик?»

«Я уже сделал это, пока ты спал. Кстати, ты знаешь, что храпишь как дьявол?»

«Это неправда», Химамото благородно возразил: «Я не храплю».

«В следующий раз я это запишу», — добродушно пригрозил Фарнхэм.

Химамото умылся, побрился изысканной ручной бритвой (видимо, это было принято в его стране) и пошел за чашкой кофе и сэндвичем в торговый автомат. Он взглянул на Кропиву. «Он уже спит», — заметил он с оттенком удовлетворения в голосе.

«Он странный человек, — сказал Фарнхэм. — Но это ничего. Я видел немало таких, и он лучше тех, кто пьет, принимает наркотики или бесчинствует в каждом порту. Нет никого, кто бы так же, как он, контролировал погрузку и разгрузку молока и керосина, или справлялся со всеми этими таможенными препятствиями и отправлял отчеты о ходе работ на базу. Потому что, знаете, иногда мы возвращаемся с деньгами в пяти или шести разных валютах, и нам приходится отчитываться за каждый цент. Он невероятно хорошо справляется с такими вещами, он как три компьютера». Гармония и взаимное уважение, подумал он, — на первом месте.

Позади них восходило солнце, и внезапно их окружили две сияющие концентрические радуги. «О, как красиво! Очень красиво!» — воскликнул Химамото. Он говорил по-английски бегло и правильно, но ему не хватало слов, чтобы выразить эмоции.

«Да, это красиво, — ответил Фарнхэм. — Но это всегда одно и то же, и на рассвете, и на закате. К этому привыкаешь. Это из-за воды, которую двигатели выбрасывают в воздух. Даже солнце выглядит мокрым, понимаешь?»

Полчаса царила тишина. Понимая, что отвлекся, Химамото уделил особое внимание контролю курса и приборам. Он увидел на экране радара отметку в двадцати милях от носа судна. Инстинктивно он схватился за штурвал.

«Не волнуйтесь, — сказал Фарнхэм, — всё само собой произойдёт». И действительно, без каких-либо рывков или толчков, балка самопроизвольно свернула вправо, миновав корабль, обломки или айсберг — что бы это ни было, — а затем неторопливо вернулась на свой маршрут.

«Скажи мне, — сказал Химамото, — ты пробовал?»

«На вкус оно никакое», — ответил Фарнхэм.

Спустя несколько минут Химамото настаивал: «Я все еще хочу попробовать это сам. Дома меня об этом спрашивают».

«В этом нет ничего плохого. Но тогда вам следует попробовать это сейчас, пока он спит». В противном случае он, скорее всего, заставит вас подписать расписку о снятии средств.

«Откуда мне это взять?»

«Из крана под очистителем. Но, как я уже говорил, у него нет вкуса. На вкус как бумажное полотенце. Давай, я останусь за пультом управления».

Химамото взял пластиковый стаканчик из диспенсера и, споткнувшись о ярко раскрашенные вентили и трубы, направился к крану.

«Ну, это ни хорошо, ни плохо, но это насыщает желудок».

«Конечно, это не для нас. Это хорошо для тех, кто голоден. Их жалко, особенно детей. Вы ведь тоже видели их в тех фильмах на курсах повышения квалификации. Но суть в том, что эти люди не заслуживают лучшего, потому что они ленивы, неряшливы и ни на что не годятся. Вы бы не хотели, чтобы мы приносили им шампанское».

Прозвучал звонок, и перед Фарнхэмом загорелся зеленый квадрат. «Черт! Так и думал. Еще одна срочная просьба. Шангихайдханг, Филиппины. Кто знает, как это произносится. 12° 5' 43" северной широты, 124° 48' 46" восточной долготы. Не волнуйтесь, в Рио выходных не будет. Это на другом конце Земли».

«Так почему же они сообщают нам об этом?»

«Несмотря ни на что, кажется, мы ближе всех, или у нас самый лёгкий груз, или же остальные три страны находятся на пополнении запасов. Дело в том, что нас постоянно подгоняют, и это понятно, ведь стропила стоят дороже лунной миссии, а молоко почти ничего не стоит. Поэтому нам дают всего три минуты на разгрузку. Даже если что-то немного прольётся, это не имеет значения. Главное — не терять время».

«Жаль, что это пропадает зря. В детстве я знал, что значит быть голодным».

«Мы почти всегда что-то тратим впустую. Иногда нам удаётся предупредить их по радио, и работа выполняется качественно, аккуратно и чисто. Но в большинстве случаев, как, например, в тех, кому мы сейчас собираемся пополнить запасы, они даже не знают, что такое радио, поэтому мы обходимся тем, что есть».

Слева, за полосой облаков, они едва различили горный хребет; выделялась одна высокая, конусообразная, покрытая снегом вершина.

«Однажды я побывал в том месте, где его производят. Это недалеко отсюда. Там есть…» Огромный лес, размером с Техас, и огромный плот, который курсирует по нему взад и вперед. Во время движения он скашивает все растения на своем пути, оставляя за собой пустую полосу шириной тридцать метров. Растения попадают в трюм, где их измельчают, варят и промывают кислотой. Затем извлекаются белки, которые, по сути, и составляют то, что мы называем «молоком», хотя его официальное название — FOD (Facebook, Air, Destroyed, Disorder — посторонние вещества). Остатки растений затем обеспечивают энергией саму машину. Это превосходная операция, которую стоит увидеть, и ее несложно осуществить. Каждые два года они организуют поездку в качестве награды для пилотов, не получивших никаких штрафов. Я даже сделал фотографии — когда мы вернемся на базу, я вам покажу. Это экскурсия с гидом, и они все объясняют, даже о детекторах, которые улавливают концентрацию ацетона в атмосфере — химического вещества, вырабатываемого в кишечнике голодающих людей и вызывающего неприятный запах изо рта, — а затем передают сигналы обратно на бортовые компьютеры.

Через несколько минут они оба увидели на экране радара большое препятствие. Оно находилось всего в семи милях от них, но дымка, окутывавшая море, не позволяла им его разглядеть. «Мы на месте», — сказал Фарнхэм. «Может, мне стоит взять управление на себя, а ты разбуди Кропиву?»

Вибрации платформы усилились; в тот же миг окружающий их поток внезапно прекратился, сменившись вихревым облаком желтой пыли, песка и обрывков листвы. В поле зрения показалась цепь крутых скал. Фарнхэм поднял стропило на безопасную высоту, и через несколько секунд на небольшой бесплодной равнине появилась деревня Рекуэнко, состоящая примерно из пятидесяти хижин из глины и серого камня с крышами из пальмовых листьев. Крошечные человеческие фигурки ползали во все стороны, словно муравьи в открытом муравейнике, некоторые были заняты кирками и лопатами. Фарнхэм остановил стропило прямо над деревенской площадью. Тень от платформы покрыла всю деревню.

«Давайте выйдем на улицу», — сказал он.

Все трое надели комбинезоны и защитные очки и вышли. Их словно ударили кувалдой: жара, шум и ветер. Общаться они могли только жестами или через мегафоны. Несмотря на комбинезоны, они чувствовали, как на них падают камни и щепки. Схватившись за поручни, Фарнхэм дополз до внешних органов управления и заметил, что болты, крепящие панель к палубе, Он крикнул Химамото, чтобы тот принес гаечный ключ на 24 мм, и велел Кропиве подготовиться к запуску молока и рекламной кампании. Он опустил машину так, чтобы шесть воздуходувок оказались в нескольких метрах над хижинами, затем отсоединил шланги от кожухов. Взглянув вниз через перила, среди клубов удушающей пыли, он увидел, что посреди площади вырыта яма. Он маневрировал так, чтобы по крайней мере два центральных шланга оказались прямо над ней. Затем он велел Химамото крепко закрепить болты на панелях, а Кропиве начать разгрузку.

Менее чем за две минуты счётчик достиг 50 000 литров. Кропива остановил поток и запустил инструкционные лётчики, которые разлетелись во все стороны, словно испуганные птицы. Фарнхэм увеличил обороты воздуходувок, стройп поднялся сначала вертикально, затем наклонно, став немного легче и управляемее, чем прежде, и направился через пустынный горный хребет. Посреди каменистой равнины Фарнхэм увидел небольшое зелёное плато, где паслось стадо коз. Вокруг на многие мили не было ничего живого, ничего зелёного.

Кропива заполнил накладную, поставил на ней печать, подписал, попросил двух других подписать, а затем снова уснул. Химамото взял управление на себя, но тут же хлопнул себя по лбу. «Гвоздь!» — воскликнул он и, уже без комбинезона и защитных очков, выбежал на платформу. Он почти сразу же вернулся. «Его нет. Должно быть, он упал за борт».

«Это не имеет значения, — сказал Фарнхэм. — У нас есть запасной».

Кропива добавила: «Мы должны составить письменный отчет, в котором будет указан ущерб. Извините, но его придется вычесть из вашей зарплаты».

OceanofPDF.com


Его собственный Создатель

Итало Кальвино

Лучше сразу внести ясность. Я, обращающийся к вам сегодня, — человек, один из вас. Я ничем не отличаюсь от вас, живых, за исключением одного: моя память превосходит вашу.

Вы забываете почти всё. Я знаю, есть те, кто верит, что ничто по-настоящему не забывается, что каждое знание, каждое ощущение, каждый лист с каждого дерева, которые вы видели с младенчества, могут быть вызваны при исключительных обстоятельствах — после травмы, психического заболевания, может быть, даже во сне. Но что это за воспоминания, которые не подчиняются вашим воспоминаниям? Какая от них польза?

Более долговечной является другая память, запечатленная в ваших клетках, благодаря которой ваши светлые волосы являются воспоминанием (да, «сувениром», материальной памятью) о других светлых волосах, восходящих к древним временам, когда семя вашего неизвестного предка мутировало внутри него — без его ведома. Эти вещи вы зафиксировали, «записали», и вы хорошо их помните, но, повторяю, какой от них толк, если вы не можете их вызвать? Это не то значение глагола «помнить», как он повсеместно используется и понимается.

Для меня всё иначе. Я помню всё, и под этим я подразумеваю всё, что происходило со мной с младенчества. Я могу воскресить воспоминание в любой момент и рассказать о нём. Даже моя клеточная память. Это лучше, чем у вас. На самом деле, это полная информация. Я помню всё, что когда-либо происходило с каждым из моих предков, начиная с самых далёких времён, с того времени, когда, как я полагаю, первому из моих предков был дан (или ему самому был дан) дифференцированный мозг. Поэтому, когда я говорю «я», это значит, что моя информация богаче вашей и уходит корнями глубоко в прошлое. Вы, читатель, наверняка знали своего отца или, по крайней мере, много о нём знаете. Возможно, вы знали своего деда, но в меньшей степени — прадеда. Некоторые из вас, возможно, смогут проследить свою историю на пять или десять поколений назад, через документы, личные свидетельства или портреты, и вы найдёте людей, которые отличаются своими обычаями, характером и языком, но всё же являются людьми. Но десять тысяч поколений? Или десять миллионов поколений? Выстройте их в ряд и посмотрите на них: кто из ваших предков по отцовской линии не человек, а почти человек? Кто уже не млекопитающее? И как он выглядел?

«Я» знаю всё это, потому что я сделал и пережил всё то, что сделали и пережили мои предки. Я унаследовал их воспоминания, поэтому мы с ними — одно целое. Первый предок удачно эволюционировал, приобретя это качество наследственной памяти, и передал его мне, в результате чего я могу сказать «я» с такой необычайной широтой.

Я даже знаю причину и следствие каждого изменения, малого или большого. Теперь, если я знаю, что что-то нужно сделать, я хочу это сделать, и это делается, разве это не так, как если бы я это сделал? Разве я на самом деле этого не сделал? Если меня ослепляет рассвет, и я хочу закрыть глаза, и мои глаза закрываются, разве я не закрыл глаза? Но допустим, мне нужно отделить свой живот от земли, допустим, я хочу отделить его, и за тысячелетия он отделился, и я больше не ползаю, а хожу, разве это не моя собственная работа? Я сам себе создатель, и это мой дневник.

–10 9. Вчера уровень воды упал еще на два миллиметра. Я не могу вечно оставаться в воде. К этому выводу я пришел уже давно. С другой стороны, подготовиться к жизни в воздухе – довольно сложная задача. Легко сказать: «Тренируйся, сходи на берег, разгибай жабры». Но есть и много других препятствий. Например, ноги: мне придется рассчитывать их с учетом значительных запасов прочности, потому что здесь я вешу... Я вешу совсем немного, вернее, столько, сколько хочу, но на суше мне придётся справляться со своим полным весом. А что насчёт моей кожи?

–10 8. Моя жена решила, что хочет сохранить яйцеклетки в своем организме. Она говорит , что изучает систему выращивания детенышей в одной из полостей своего организма, а затем, когда они станут автономными, выталкивать их наружу. Но ей не нравится идея внезапного отделения от них. Она говорит, что слишком сильно пострадает, и у нее есть идея создания полноценного питания — сахара, белки, витамины, жиры — и она намерена производить его сама. Конечно, ей придется серьезно сократить количество детенышей, но она твердо убеждена, что для правильного воспитания детей, пока они не смогут по-настоящему позаботиться о себе, лучше иметь пять или десять, чем десять тысяч или сто тысяч. Вы же знаете женщин: когда дело касается детенышей, они не знают разума. Они готовы броситься в огонь ради них или позволить себя сожрать. На самом деле, некоторые позволяют себя сожрать. Недавно я услышал о жуке из позднего пермского периода, и, как оказалось, первой пищей для его личинок является труп матери. Надеюсь, моя жена не будет предаваться таким излишествам, но пока что её идея — и она рассказывает мне о ней понемногу, чтобы не шокировать меня — сводится к тому же самому. Сегодня вечером она объявила, что ей удалось модифицировать шесть эпителиальных желез, чтобы они производили несколько капель белой жидкости, которую она считает подходящей для этой цели.

–5 × 10⁷ . Мы приземлились. Выбора было немного: море с каждым днем становится все холоднее и соленее, и оно заполняется существами, которых я не очень люблю — рыбами с зубами, длиной более шести метров, и другими, более мелкими, но ядовитыми и довольно прожорливыми. Однако мы с женой решили не сжигать мосты. Кто знает: может быть, когда-нибудь нам стоит вернуться в воду. Поэтому я решил, что лучше всего поддерживать тот же удельный вес, что и в морской воде, а это означало, что мне нужно было немного поправиться, чтобы компенсировать вес костей. Я также старался поддерживать в плазме такое же осмотическое давление, как в морской воде, и более или менее тот же ионный состав. Даже моя жена оценила преимущества. Когда мы плаваем в Чтобы очиститься или позаниматься спортом, мы без труда плаваем, можем без усилий погружаться в воду, и наша кожа не морщится.

В пребывании на сухом воздухе есть как плюсы, так и минусы. Это менее комфортно, но и более увлекательно и сложно. Что касается передвижения, могу с уверенностью сказать, что проблема решена. Сначала я пытался передвигаться по песку, как при плавании, потом даже втянул ласты, что доставило мне больше хлопот, чем пользы. В целом, это работало неплохо, но я так и не смог развить достаточную скорость, и было трудно передвигаться, например, по гладким камням. Пока я всё ещё передвигаюсь, перебираясь на животе, но скоро я собираюсь отрастить себе ноги: две, четыре или шесть — ещё не решил.

«Это сложнее», — сказал я. «Ты видишь и слышишь больше вещей, запахов, цветов, звуков. Ты становишься более разносторонним, подготовленным, более умным. Поэтому когда-нибудь я хотел бы иметь голову прямо. Оттуда можно видеть дальше. У меня также есть небольшой проект, касающийся моих передних конечностей, и я надеюсь, что скоро смогу приступить к его реализации».

Что касается моей кожи, я обнаружила, что она недостаточно эффективна в качестве органа дыхания, что очень жаль, ведь я на нее рассчитывала. Но, в любом случае, все обошлось. Она мягкая и пористая, и в то же время почти непроницаемая; она великолепно противостоит солнцу, воде и старению, легко пигментируется и содержит большое количество желез и нервных окончаний. Думаю, мне больше не придется постоянно менять ее, как это было до недавнего времени; это больше не проблема.

Однако, когда дело доходит до размножения, возникает большая, ошеломляющая проблема. Моя жена говорит, что все просто: немного детей, беременность, грудное вскармливание. Я старался поддерживать ее в этом, потому что люблю ее, а также потому, что львиная доля работы лежит на ней. Но когда она решила обратиться к млекопитающим, она, конечно же, не понимала, в какую передрягу ввязывается.

Я сказала ей: «Будь осторожна. Мне всё равно, если наши дети ростом три метра, весят полтонны и могут разгрызть бедренную кость бизона зубами. Но я хочу, чтобы у моих детей была быстрая реакция и хорошо развитые чувства, и прежде всего, чтобы они были бдительными и полными воображения, чтобы, возможно, со временем они смогли изобрести колесо и алфавит. Для этого они...» «Понадобится много мозгов, а значит, и большой череп, так как же они должны появиться на свет, когда придёт время рождаться? Роды в конечном итоге причинят вам много боли».

Но когда ей в голову приходит идея, она не отступает. Она взялась за дело, перепробовала разные методы, несколько раз всё испортила и, наконец, выбрала самое простое решение: расширила таз (теперь он у неё больше моего) и сделала череп малыша мягким и податливым. Короче говоря, она рожает достаточно легко, может быть, с какой-то помощью, по крайней мере, в девяти случаях из десяти. Однако это больно, и она признаёт, что я был прав.

–2 × 10⁷ . Дорогой дневник, сегодня мне чудом удалось избежать опасности. Из болота выскочил огромный зверь, не знаю, как он называется, и преследовал меня почти час. Как только я отдышался, я пришел к выводу: в этом мире неразумно ходить безоружным. Я подумал об этом, сделал несколько набросков, а затем принял решение. Я сделал себе прекрасную защитную броню из кости: четыре рога на лбу, ногти на пальцах и восемь ядовитых шипов на кончике хвоста. Не поверишь, но я сделал все это, используя только углерод, водород, кислород и азот, с щепоткой серы. Уверен, я слишком зациклен на этом, но мне не нравятся новинки в строительных материалах. Например, металлы я считаю ненадежными. Возможно, это потому, что я не очень хорошо разбираюсь в неорганической химии. Мне гораздо комфортнее работать с углеродом, коллоидами и макромолекулами.

–10 7 . Среди многочисленных нововведений на Земле – растения. Трава, кустарники, водоросли, деревья высотой тридцать или пятьдесят метров. Всё зелёное, всё прорастает, растёт и поворачивается к солнцу. Растения кажутся глупыми, но они крадут энергию у Солнца, углерод из воздуха, соли из земли и растут тысячу лет, не прядя, не плетя и не убивая друг друга, как это делаем мы.

Есть те, кто едят растения, а есть те, кто наблюдает за ними, а затем поедает тех, кто ест растения. С одной стороны, вторая система более эффективна: можно быстро насытиться большими, прекрасными молекулами, не тратя время на синтез, что далеко не каждому под силу. даже способны на это. С другой стороны, это трудная жизнь, потому что никто не любит, когда его съедают, поэтому каждый защищается как может, либо классическими методами (как я), либо более изобретательными способами, такими как изменение цвета, поражение электрическим током или зловоние. Простаки тренируют себя бегать.

Что касается меня, то мне было довольно сложно привыкнуть к траве и листьям: мне пришлось удлинить кишечник и разделить желудок пополам, а потом я даже заключил договор с некоторыми простейшими, которых встретил в процессе. Я согласился согревать их в своем животе, а они будут расщеплять целлюлозу от моего имени. К дереву я так и не смог привыкнуть, что очень жаль, ведь его там очень много.

Забыл упомянуть, что уже довольно давно у меня есть пара глаз. Это не совсем изобретение, скорее серия маленьких трюков. Сначала я сделал себе два черных пятна, но с их помощью мог различать только свет и тьму. Стало очевидно, что мне нужны линзы. Сначала я пытался сделать их из рога или какого-нибудь полисахарида, но потом передумал и решил сделать их из воды, что в конечном итоге оказалось очевидным, но гениальным решением проблемы. Вода прозрачна, дешева, и я с ней очень знаком. На самом деле, когда я вышел из моря (не помню, писал ли я об этом здесь раньше), я сам состоял примерно на две трети из воды. И даже довольно забавно подумать, что эти 70 процентов воды чувствуют, думают, говорят «я» и ведут дневник. Короче говоря, линзы из воды получились великолепно (мне пришлось добавить лишь немного желатина). Мне даже удалось придать им переменный фокус и завершить работу, добавив диафрагму. И я не использовал ни миллиграмма ни одного элемента, кроме четырех предпочитаемых мной.

–5 × 10⁶ . Что касается деревьев, то, живя среди них, а иногда даже на их верхушках, мы с женой полюбили их. Я имею в виду, что они нам нравились не только как источник пищи, но и по другим причинам. Это прекрасные сооружения — но об их эстетических качествах мы можем поговорить в другой раз. Они — чудо инженерной мысли и практически бессмертны. Тот, кто сказал, что смерть — неотъемлемая часть жизни, не думал о деревьях — каждую весну они снова молодеют. Мне нужно серьезно над ними подумать. Разве они не были бы лучшей моделью? Подумайте Об этом. Пока я пишу, прямо передо мной стоит дуб, тридцать тонн хорошей, плотной древесины. Он стоит и растёт уже триста лет, ему никогда не приходится прятаться или убегать, его никто не съедает, и он сам никогда никого не съел. И это ещё не всё. Недавно я понял, что деревья дышат за нас, и что на них можно безопасно жить.

Вчера со мной произошло нечто странное. Я рассеянно разглядывал свои руки и ноги — чтобы было понятно, мои уже более или менее похожи на ваши. Ну, точнее, они созданы для деревьев. Указательным и большим пальцами я могу описать круг, достаточный для того, чтобы ухватиться за большую ветку до пяти сантиметров. Если ветка пятнадцать сантиметров, я могу сделать это обеими руками, большим пальцем к большому, указательным к указательному, и они все равно образуют идеальный круг. Для еще более крупных веток, до пятидесяти или шестидесяти сантиметров, я могу сделать это вот так, двумя руками, описывая круг грудью. То же самое в значительной степени верно и для моих ног и ступней, и свод моей стопы идеально повторяет форму ветки.

«Но ведь это то, чего ты хотела!» — скажете вы. Конечно, но вы же знаете, как всё может произойти, даже если вы не обращаете на это должного внимания. Правда, я всё сделала сама, но модели меняла много раз. Проводила различные эксперименты, и иногда забывала убрать определённые детали — особенно те, которые меня не слишком беспокоили. А может, я их специально сохранила, как это делают с портретами предков. Например, у меня в ушной раковине есть маленькая косточка, которая мне больше совсем не нужна, потому что я уже давно не ориентировала уши. Но я её очень люблю и ни за что на свете не позволю ей атрофироваться.

–10 6. Уже некоторое время мы с женой понимаем , что ходьба – это решение, но ходьба на четырёх ногах – лишь половина дела. Очевидно, что человек моего роста, стоящий прямо, будет доминировать на горизонте в радиусе примерно десятка километров, словно хозяин земли. Но это ещё не всё: мои руки будут свободны. Они уже свободны, но до сих пор я не думал использовать их ни для чего, кроме лазания по деревьям. Что ж, я только что понял, что с небольшими изменениями их можно использовать для различных других мелких работ, которые я давно планировал.

Мне нравятся удобства и новшества. Например, срывать ветки и листья, чтобы сделать кровать и крышу; точить раковину о шиферную плиту, а затем с помощью этой заточенной раковины вытачивать ясень и использовать эту гладкую, сужающуюся к концу ветку, чтобы срубить лося; из лосиной шкуры делать одежду на зиму и покрывало; из костей делать гребень для жены, иглу и амулет для себя, и игрушечного лося для сына, чтобы он мог играть с ним и учиться охотиться. Я также заметил, что в процессе создания вещей в голову приходят мысли о множестве других вещей, которые можно сделать. Часто мне кажется, что я больше думаю руками, чем мозгом.

Это, конечно, нелегко, но своими руками я могу отломить осколок кремня, привязать его к верхушке палки и сделать себе топорик, которым я могу защитить свою территорию, а может быть, даже расширить её. Другими словами, я могу разбить головы некоторым другим «я», которые мне мешают, или которые ухаживают за моей женой, или которые просто белее или чернее, или более или менее волосатые, чем я, или говорят с другим акцентом.

На этом мой дневник, пожалуй, можно и закончить. С этими последними преобразованиями и изобретениями работа была практически завершена. С этого момента со мной ничего принципиально нового не произошло, и я не думаю, что со мной что-то существенное произойдет в будущем.

OceanofPDF.com


Слуга

В гетто мудрость и знание — это дешевые добродетели. Они настолько распространены, что даже сапожник и носильщик могут ими похвастаться, но не делают этого, поскольку на самом деле они уже не являются добродетелями, так же как мытье рук перед едой не является добродетелью. Поэтому, хотя раввин Арье из Праги был мудрее и образованнее всех остальных, своей славой он обязан не этим качествам, а другому, гораздо более редкому качеству: своей силе.

Он был силен, насколько это вообще возможно для человека, как физически, так и духовно. Говорили, что он защищал евреев от погрома, не используя никакого оружия, кроме силы своих больших рук. Также говорили, что он был женат четыре раза, четыре раза овдовел и имел множество детей, один из которых был родоначальником Карла Маркса, Франца Кафки, Зигмунда Фрейда и Альберта Эйнштейна, а также всех тех, кто в старом сердце Европы смело искал истину новыми путями. Он женился в четвертый раз, когда ему было семьдесят лет. В семьдесят пять лет, будучи раввином Микулова в этом святом месте Моравии, он принял назначение в Прагу. В восемьдесят лет он своими руками высек и воздвиг гробницу, которая и по сей день остается местом паломничества. На крышке этой гробницы есть расщелина: любой, кто запишет желание и бросит его в расщелину — будь то еврей, христианин, мусульманин или язычник — получит исполнение этого желания в течение года. Раввин Арье жил в полной силе духа и тела до ста пяти лет. В девяносто лет он взялся за создание Голема.

Создание Голема само по себе несложное дело, и многие пытались это сделать. На самом деле, Голем — это чуть больше, чем ничто; это часть материи, или, скорее, хаоса, заключенная в человеческом или животном обличье. Короче говоря, это симулякр, и как таковой он ни на что не годен. На самом деле, это нечто принципиально подозрительное, чего следует избегать, поскольку написано: «Не делайте себе идолов… и не поклоняйтесь им». Золотой телец был Големом, как и Адам, и мы тоже.

Разница между големами заключается в точности и тщательности инструкций, которыми они созданы. Если все, что в них написано: «Возьмите 240 фунтов глины, придайте ей форму человека, затем поместите симулякр в печь, пока он не застынет», то результатом будет идол, подобный тем, что делают язычники. На создание человека потребуется больше времени, потому что инструкций больше, но не бесконечно, поскольку они заложены в каждом из наших крошечных семян. Рабби Арье хорошо это понимал, поскольку видел, как рождаются и воспитываются многие дети, и созерцал их черты. Арье не был богохульником и не собирался создавать второго Адама. Он намеревался создать не человека, а скорее поэля — назовем его работником — слугу, верного и сильного, хотя и не слишком разборчивого: другими словами, то, что на его богемском языке называется роботом. В действительности человек может (и порой должен) усердно работать и бороться, но это не совсем человеческие задачи. Для таких дел подходит робот. Он — нечто большее и лучшее, чем марионетка, звонящая в колокола, вроде тех, что маршируют по фасаду пражской ратуши, когда пробивает час.

Слуга, но сильный, как раввин, наследник его власти, способный защитить и помочь народу Израиля, когда дни Арье подойдут к концу. Для этого требовались инструкции более сложного характера, чем те, которые необходимы для создания идола, сидящего бездействующим и насмехающимся в своей нише, но не столь сложные, как те, которые необходимы для создания второго Адама — «существа, созданного по образу Божьему». Вам не нужно искать эти инструкции в вихре звездного неба, в хрустальном шаре или в бессмыслице духа Пифона; они уже написаны, скрыты в книгах Закона, все, что вам нужно сделать, это прочитать и выбрать — то есть, выбрать, избрать. Ни одна буква, ни одна метка на свитках Закона не случайны; для того, кто умеет читать, это Всё кажется ясным, любое начинание, прошлое, настоящее и будущее; формула и судьба человечества и каждого человека, ваша собственная и всех людей из плоти, вплоть до слепого червя, ползающего по грязи. Арье произвел свои расчеты и вывел формулу, которую он хотел получить для Голема, формулы, которая не превзошла бы человеческие способности. Ее состав занимал тридцать девять страниц, ровно столько, сколько было его детей, и это совпадение его радовало.

Вопрос о запрете на изготовление идолов оставался открытым. Как известно, Закон нужно «оберегать», то есть разумно толковать заповеди и запреты в самом широком смысле, потому что, хотя ошибка, допущенная из-за чрезмерного усердия, не причиняет вреда, проступок никогда не исцеляется, ибо нет искупления. Тем не менее, возможно, из-за долгого сосуществования евреев с язычниками, в пражском гетто преобладало мягкое толкование. Вы не будете делать изображения Бога, потому что у Бога нет изображения, но почему бы вам не делать изображения окружающего вас мира? Почему изображение вороны должно искушать вас к идолопоклонству больше, чем сама ворона за вашим окном, черная и дерзкая на снегу? Так, если вас зовут Волк, вам разрешено нарисовать волка на двери вашего дома, а если вас зовут Баер, то медведя. Если вам посчастливилось носить имя Кон, а значит, принадлежать к этому благословенному роду, почему бы вам не иметь две благословляющие руки, вырезанные на перекладине над дверью, и (как можно позже) на надгробном камне? А если же вы Фишбаум, то вас устроит изображение рыбы (возможно, перевернутой вверх ногами и застрявшей среди ветвей дерева) или яблони, усыпанной сельдью вместо яблок. Если же вы Арье, или Лев, то вам подойдет щит с вырезанным изображением взъерошенного молодого льва, который прыгает в небо, словно собираясь напасть, скрежеща зубами и скаля когти, подобно многим львам, выбранным язычниками, среди которых вы живете, в качестве своих символов.

В подвале своего дома на Широке раввин Арье-Лион спокойно приступил к работе. Глину ему приносили ночью двое его учеников, а также воду из Влтавы и уголь для печи. День за днем — вернее, ночь за ночью — Голем обретал форму и был готов в 1579 году нашей эры, 5339 году творения. Число 5339 не совсем простое, но почти, поскольку это произведение 19, которое Это число Солнца и золота, умноженное на 281 кость, из которых состоит наше тело.

Он был великаном с человеческой фигурой от пояса и выше. Даже этому есть объяснение: пояс — это граница, только выше пояса человек, созданный по образу и подобию Божьему, а ниже — зверь. Поэтому мудрый человек не забывает его носить. Ниже пояса Голем был поистине Големом — то есть фрагментом хаоса. За его кольчугой, свисавшей до земли, как фартук, виднелась лишь плотная масса глины, металла и стекла. Его руки были узловатыми и сильными, как дубовые ветви. Его руки, беспокойные и костлявые, были смоделированы по образу рук Арье. Его лицо не было по-настоящему человеческим, а скорее львиным, потому что спаситель должен внушать страх, и потому что Арье хотел оставить свой след.

Итак, перед нами предстал Голем, но большая часть работы еще не была завершена, поскольку ему не хватало духа. Арье долго размышлял: стоит ли дать ему кровь, а вместе с кровью — все страсти животных и людей? Нет, поскольку этот слуга был бы чрезмерно силен, даровать ему кровь было бы неразумно. Арье хотел верного слугу, а не бунтаря. Он отказал ему в крови, а вместе с кровью — в Воле, любопытстве Евы и стремлении к опыту; но он наделил его другими страстями, и сделал это легко, поскольку ему нужно было лишь черпать силы из собственных. Он дал ему гнев Моисея и пророков, послушание Авраама, высокомерие Каина, храбрость Иисуса Навина и даже немного безумия Ахава. Но он не дал ему святой проницательности Иакова, мудрости Соломона или ясности Исайи, потому что не хотел создавать соперника.

Поэтому в решающий момент, когда пришло время поместить в череп льва слуги три принципа движения — Нус, Эпитемия и Тимос¹ — Арье уничтожил написанное о первых двух и написал на куске пергамента только третий. Под ним он крупными, огненными буквами добавил знаки непроизносимого имени Бога, свернул пергамент и положил его в серебряный футляр. Голем, таким образом, не имел разума, но обладал мужеством и силой, и Способность оживать появлялась только тогда, когда серебряный футляр с Имям помещали между его зубов.

Когда пришло время первого эксперимента, всё тело Арье задрожало, как никогда прежде. Он вставил Имя в отведённое место, и глаза чудовища загорелись и уставились на него. Он ожидал, что тот спросит: «Чего Ты желаешь от меня, Господи?», но вместо этого услышал другой вопрос, знакомый ему и полный гнева: «Почему процветают нечестивые?» Раввин понял, что Голем — его сын, и почувствовал радость, и в то же время страх перед Господом, потому что, как написано, радость иудея сопровождается семенем ужаса.

Рае не был разочарован своим слугой. Когда Имя было удалено, он покоился в подвале синагоги, совершенно неподвижный, безжизненный кусок глины, и не нуждался ни в сене, ни в зерне. Когда Имя вернуло его к жизни, он черпал всю свою силу из самого Имени и из окружающего его воздуха. Ему не нужна была ни еда, ни хлеб, ни вино. Ему также не нужны были взгляд и любовь его господина, которыми питаются лошадь и собака. Он никогда не был ни печальным, ни счастливым, но в его глиняном сердце, закаленном огнем, горел напряженный гнев, тихий и вечный, тот самый, который вспыхнул в вопросе, ставшем его первым поступком в жизни. Он ничего не делал без приказа Арье, но и не выполнял всего, что тот ему приказывал. Раввин вскоре это понял и был одновременно рад и обеспокоен. Бесполезно было просить Голема пойти в лес рубить дрова или к колодцу за водой. Он отвечал: «Да будет так, Господи», тяжело поворачивался спиной и удалялся громогласными шагами, но как только скрывался из виду, тут же прятался в свою темную постель, выплевывал Имя и застывал в своей привычной каменной инерции. С другой стороны, он с блеском радости в глазах принимал все начинания, требующие мужества и отваги, и выполнял их со свойственной ему мрачной грацией.

Много лет он был умелым защитником пражского сообщества от беззакония и насилия. О его многочисленных подвигах часто рассказывали: как он в одиночку преградил путь племени туркменских воинов, намеревавшихся разрушить Белые ворота и разграбить гетто; как он Он сорвал планы резни, захватив настоящего исполнителя убийства, которое приспешники императора пытались замаскировать под ритуальное убийство; он снова в одиночку спас запасы пшеницы на складе, когда Влтава внезапно и катастрофически вышла из берегов.

Написано : «Седьмой день — суббота Господу, Богу вашему; в этот день не делайте никакой работы ни вы, ни ваш сын, ни ваша дочь, ни ваш раб, ни ваша рабыня, ни ваш скот, ни пришелец, который в ваших воротах». Рабби Арье размышлял: Голем технически был не слугой, а машиной, одушевленной духом Имени. В этом отношении он был подобен ветряным мельницам, которым разрешено молоть зерно в субботу, и парусным лодкам, которым разрешено ходить под парусом. Но затем он вспомнил, что должен оградить Закон, и решил отнимать у него Имя каждую пятницу на закате, и так он поступал много лет.

Затем настал день (на самом деле это была пятница), когда раввин привёл Голема к себе домой, на второй этаж старого многоквартирного дома на Брод-стрит, фасад которого почернел и проржавел от времени. Он дал ему кучу дров, чтобы тот расколол их, затем поднял руку и вложил в ладонь топор. Голем, держа топор, застыл в воздухе и медленно повернулся к нему, его уродливое лицо было бесстрастным и свирепым. Он не двигался.

«Пошли, начинайте рубить!» — скомандовал Арье, и глубокий смех, не отразившись на лице, тронул его до глубины души. Лень и непослушание чудовища впечатлили его, даже польстили, потому что это врожденные человеческие черты, и раввин не вдохновил его на них — глиняный колосс сам их придумал. Он был более человечен, чем предполагал раввин. «Пошли, приступайте к работе», — повторил Арье.

Голем сделал два тяжелых шага к дровам, держа топор перед собой вытянутой рукой. Затем он с грохотом уронил топор на гранитный пол. Левой рукой он схватил бревно, поставил его вертикально на пень, а правой рукой, словно тесаком, опустил на него. Бревно раскололось надвое. Он проделал то же самое со вторым и третьим бревном, а затем со всеми остальными: два шага от пня до кучи, пол-оборота, Два шага от кучи до пня, он голой рукой раскалывал глину на каждом полуобороте. Арье, одновременно завороженный и встревоженный, наблюдал за гневной и механической работой своего слуги. Почему тот отказался использовать топор? Он некоторое время размышлял об этом. Его ум привык толковать Закон и священные тексты, состоящие из сложных вопросов и изобретательных, запутанных ответов. По меньшей мере полчаса ответ ускользал от него, но он упорно продолжал его искать. Голем был его творением, его сыном, и это болезненный удар — осознавать, что у наших детей есть мнения и желания, которые отличаются, непонятны и чужды нам самим.

Дело было так: Голем был слугой, который не хотел быть слугой. Для него топор был инструментом рабства, символом порабощения, как удила для лошади или ярмо для вола. Совсем иначе обстояло дело с рукой, которая является частью тебя, твоей судьбой, запечатленной на твоей ладони. Раввин был доволен этим ответом и долго размышлял над своим анализом, сравнивая его с текстами, и остался доволен. Это было проницательно, остроумно, правдоподобно и благочестиво удачно. Он задержался так долго, что не заметил, что происходило — и, по сути, уже произошло — за окном его дома на открытом воздухе на Брод-стрит, под пражским туманным небом: солнце зашло, началась суббота.

К тому моменту, когда он это заметил, было уже слишком поздно. Арье тщетно пытался остановить слугу и вырвать у него Имя. Но Голем увернулся, оттолкнул его своими окоченевшими руками и повернулся к нему спиной. Раввин, который никогда прежде не прикасался к нему, почувствовал его нечеловеческий вес, его каменную твердость. Словно маятник, Голем раскачивался взад и вперед по маленькой комнате, сокрушая дерево о дерево, так что щепки разлетались по стропилам. Арье надеялся и молился, что ярость Голема утихнет, когда груда бревен будет добыта, но вместо этого великан наклонился, все его суставы заскрипели, схватил топор и с его помощью бушевал до рассвета, круша все вокруг — мебель, ставни, окна, перегородки, даже сейф с серебром и полки со священными книгами.

Арье спрятался под лестницей, и здесь у него появилось время и возможность обдумать ужасную истину: ничто так не ведет к безумию, как два противоречащих друг другу приказа. В каменном мозгу Голема это было Написано: «Ты должен верно служить Господу твоему, ты должен повиноваться Ему, как труп». Но там же был написан весь Закон Моисеев, который был передан ему с каждой буквой послания, с которым он родился, потому что каждая буква Закона содержит весь Закон. Поэтому внутри него было написано: «Ты должен отдыхать в субботу. Ты не должен делать никакой работы». Арье понял безумие своего раба и восхвалил Бога за это понимание, ибо тот, кто понял, прошел больше половины пути. Он восхвалил Бога, несмотря на разрушение своего дома, потому что понял, что вина лежит не на Боге и не на Големе, а только на нем самом.

Когда сквозь разбитые окна пробился рассвет субботы и в доме раввина уже нечего было разрушать, Голем, обессиленный, остановился. Арье испуганно приблизился к нему и неуверенной рукой вынул у него изо рта серебряный футляр, в котором хранилось Имя.

Глаза чудовища закрылись и больше никогда не открылись. Вечером, когда закончилась печальная суббота, Арье тщетно пытался оживить его, чтобы тот, с той методичной силой, которой он когда-то обладал, помог восстановить разрушенный дом раввина. Голем оставался неподвижным и инертным, теперь совершенно похожим на запретного и отвратительного идола, непристойного человекоподобного зверя из красной глины, кое-где израненного собственным безумием. Арье коснулся его пальцем, и великан упал на землю и разлетелся на осколки. Раввин собрал осколки и положил их на чердак дома на Брод-стрит в Праге, который к тому времени уже пришел в упадок, где, как широко сообщается, их можно найти и по сей день.


1. В «Республике» Платона человек описывается как состоящий из четырех частей: физического тела, или Сомы; разума, или Нуса; желаний, или Эпитемии; и духа, или Тимоса.

OceanofPDF.com


Мятеж

Марио Ригони Штерну 1

Семья Фараго обрабатывает землю рядом с нашим садом уже десять лет, и, как это часто бывает через забор или реку, именно благодаря этому зародилась зачаточная, формальная и неопределенная дружба. Фараго всегда были садоводами, и мы одновременно восхищаемся ими и завидуем им. Они всегда знают, что нужно делать правильно, правильным способом и в нужное время, в то время как мы, любители и горожане, пожинаем плоды своих ошибок. Мы старательно прислушиваемся к их советам, как по просьбе, так и к другим, которые глава семьи Фараго выкрикивает нам через забор, когда видит, что мы совершаем какую-то гротескную ошибку, или когда последствия наших гротескных ошибок взывают к небесам. И все же, несмотря на нашу скромность и покорность, наш крошечный участок земли полон сорняков и муравейников, в то время как их огороды, занимающие не менее двух гектаров, чистые, аккуратные и процветающие.

«Нужен хороший глаз», — говорят Фараго, или «Нужны умелые руки». За исключением Клотильды, они не очень-то охотно подходят посмотреть, что мы делаем. Возможно, они не хотят брать на себя ответственность, или же они... Понимают, что более тесная близость или взаимопонимание между нами невозможны и нежелательны. Или, может быть, даже вероятнее, они просто не хотят нас ничему учить. Кто знает, может быть, когда-нибудь нам придет в голову украсть их профессию. Советы, да, но на расстоянии.

Клотильда другая. Мы наблюдали, как она росла лето за летом, словно тополь, и вот ей уже одиннадцать лет. Она стройная, ее каштановые волосы всегда падают на глаза, и она полна загадок, как и все подростки. Но она была загадочной и раньше, когда была пухленькой, ростом с кузнечика, покрытой грязью по глаза, и, казалось, научилась говорить и ходить прямо сверху. Или, может быть, она научилась этому у самой земли, с которой у нее была очевидная, но непонятная связь. В то время мы часто видели ее лежащей между бороздами, на влажной, теплой, только что вспаханной почве. Она улыбалась небу с закрытыми глазами, внимательно наблюдая за взмахами крыльев бабочек, которые садились на нее, словно она была цветком. Она оставалась совершенно неподвижной, чтобы не спугнуть их. Она держала в руках сверчков и пауков без всякого отвращения и не причиняя им вреда. Она погладила их своим смуглым пальцем, как домашних животных, а затем вернула на землю.

«Иди, маленькое создание, иди своим путем».

Теперь, когда она выросла, она тоже дает нам советы и объяснения, но другого рода. Она объяснила мне, что вьюнок добрый, но ленивый. Если его не трогать, он заполонит поля и задушит их, но не причинит вреда, как пырей, — он просто слишком ленив, чтобы расти прямо. «Видишь, что он делает? Он пускает корни в землю, но не слишком глубоко, потому что не хочет переутомляться, так как он не очень сильный. Затем он разветвляется на нити, и каждая нить тянется по земле в поисках пищи, и они никогда не пересекаются. Они не дураки, они заранее договариваются, что делать: ты идешь на восток, я иду на запад. Они производят довольно красивые и даже немного ароматные цветы, а также эти маленькие шарики, видишь? Потому что они тоже думают о будущем».

Однако к пырею она не испытывала ни малейшей жалости. «Совершенно бесполезно рубить его мотыгой, потому что каждый кусочек снова вырастет, как головы дракона из сказок. На самом деле, это и есть дракон. Если присмотреться, можно увидеть зубы, когти и чешую. Он убивает другие растения, и Она никогда не умирает, потому что живет под землей. То, что вы видите над землей, — ничто, эти тонкие, похожие на травинки листья кажутся такими безобидными, но чем больше копаешь, тем больше находишь, и если копнуть достаточно глубоко, то обнаружишь черный, корявый скелет, твердый как железо и старше, чем я могу предположить, — это пырей. Коровы топчут его, и он не умирает. Если бы вы положили его в каменную гробницу, он бы расколол камень и нашел бы выход. Единственный способ победить его — огонь. Я не разговариваю с пыреем.

Я спросила её, общается ли она с другими растениями, и она ответила, что, конечно же, общается. Её мать и отец тоже, но у неё это получается лучше. На самом деле, это не совсем общение ртом, как у людей, но очевидно, что когда растения чего-то хотят, они подают знаки и делают гримасы, и они понимают наши. Однако, поскольку растения в целом очень медлительны в своих движениях, понимании и самовыражении, важно не терять терпение, пытаясь понять их и заставить себя понять.

«Видишь?» — сказала она мне, указывая на одно из наших лимонных деревьев. — «Оно скулит, и скулит уже довольно давно, и если ты не понимаешь, как ты можешь знать, что что-то не так? И поэтому оно продолжает страдать».

«На что оно жалуется? У него полно воды, и мы заботимся о нем так же, как и о других».

«Не знаю, это не всегда легко понять. Смотри, с этой стороны все его листья сморщились. Что-то с ним не так. Может, его корни ударяются о камень. И видишь, с этой же стороны на стволе уродливая рана».

По мнению Клотильды, всё, что растёт из земли и имеет зелёные листья, — это «кто-то вроде нас», с кем мы могли бы найти общий язык. Именно поэтому не следует держать растения и цветы в горшках, ведь это всё равно что держать животных в клетке. Они становятся глупыми, злыми или, в любом случае, перестают быть прежними, и это чистый эгоизм с нашей стороны — держать их в таких условиях только ради собственного удовольствия. Пырей, по сути, является исключением, потому что он растёт не из земли, а из подземелья, царства сокровищ, драконов и мертвых. По её мнению, подземелье — это сложная страна, подобная нашей, только там темно, а здесь светло. Там есть пещеры, туннели, ручьи, реки и озёра, а также залежи ядовитой руды. И всё там ядовито, за исключением железа, которое, в определённых пределах, является другом человека. Там также можно найти сокровища — некоторые из них спрятаны людьми из далёкого прошлого, а некоторые, как золото и алмазы, находились там испокон веков. Там живут и мертвые, но Клотильда не любит о них говорить. В прошлом месяце на их участке, с другой стороны, копал экскаватор. Клотильда, бледная и завороженная, наблюдала за могучей работой машины, пока яма не достигла трёх метров в глубину, затем она исчезла на несколько дней и вернулась только тогда, когда машина ушла, и всё, что можно было увидеть в огромной яме, — это земля и камни, лужи и несколько торчащих корней.

Она также рассказала мне, что не все растения уживаются друг с другом. Есть одомашненные растения, такие как коровы и куры, которые не знают, что делать без людей, но есть и другие, которые протестуют, пытаются сбежать и иногда им это удаётся. Если мы не будем осторожны, они одичат и перестанут плодоносить, или же, вместо того чтобы давать плоды, которые нам нравятся, они сделают их горькими, твёрдыми, сплошь косточками. Если растение не полностью одомашнено, оно начинает тосковать по дому, особенно если оно находится рядом с диким лесом. Оно хочет вернуться в лес, где пчёлы сами заботятся о его оплодотворении, а птицы и ветер разносят его семена. Она показала мне персики из их сада, и всё было именно так, как она и сказала: деревья, стоящие ближе всего к забору, раскинули свои ветви над ним, словно руки.

«Пойдем со мной, я должна тебе кое-что показать». Она повела меня на холм посреди леса, который почти никому не известен, настолько он густо зарос кустарником. Более того, казалось, что его окружают разрушающиеся старые террасы, покрытые каким-то колючим плющом, который я не могла определить. Плющ был прекрасен на вид: его грушевидные листья были ярко-зелеными с белыми пятнышками, но стебли, ветви, даже обратная сторона самих листьев были ощетинены крючкообразными шипами, зазубренными, как наконечники стрел, и если они лишь слегка касались мякоти, то пронзали ее и откусывали кусок.

По пути, пока у меня хватало воздуха лишь на то, чтобы контролировать свои шаги и изредка произносить одобрительные слова, Клотильда заговорила. Она Она сказала мне, что только что узнала важную новость, и что услышала её от розмарина, растения, которое в некотором роде особенное, друга человека, но только издалека, как кошка; оно предпочитает делать всё по-своему. Аромат, который так хорошо сочетается с жареным мясом, — это его изобретение. Людям он нравится, но насекомые находят его горьким. Короче говоря, это отпугивающее средство, которое розмарин изобрел тысячи и тысячи лет назад, когда людей ещё не было, и на самом деле вы никогда не увидите, чтобы розмарин ели слизни или гусеницы. Даже его игольчатые листья — великое изобретение, но это не розмарин. Сосны и пихты изобрели их за много лет до этого. Это хорошая защита, потому что маленькие существа, которые едят листья, всегда начинают с кончика, и если они находят его древесным и острым, то сразу же теряют смелость.

Растение розмарина жестами дало Клотильде понять, что ей нужно идти в лес в определенном направлении и на определенное расстояние, и что там она найдет что-то важное. Она уже бывала там несколько дней назад, и слова розмарина оказались правдой, и она хотела показать это и мне. Только она немного расстроилась, что розмарин оказался доносчиком.

Она показала мне тропинку, наполовину заросшую ежевикой, которая позволила нам пройти сквозь лес, не сильно поцарапав его. И вот, в центре леса, она увидела: небольшую круглую поляну, которой раньше никогда не существовало. В этом месте земля была почти ровной, почва казалась гладкой, уплотненной, без единой травинки или камешка. Однако примерно в метре от края круга лежали три или четыре камня, которые, как сказала мне Клотильда, она положила туда в качестве меток, чтобы подтвердить слова розмарина: это была школа деревьев, тайное место, где деревья учились ходить, бросая вызов людям и не подозревая об этом. Она повела меня за руку (ее рука была совсем не детской, а скорее грубой и сильной) вокруг круга и показала мне много маленьких, незаметных вещей. Она показала мне, что вокруг каждого ствола дерева земля была рыхлой и раздробленной, как будто заблокированной снаружи и проседшей внутри. Она показала мне, что все стволы слегка наклонены наружу, и даже лианы радиально расходятся в стороны. Конечно, я совсем не уверена, что такие признаки нельзя обнаружить в других местах. на других полянах, или, возможно, на всех, и они не имеют иного значения, или не имеют никакого значения вообще. Но Клотильда была полна волнения.

«Есть умные, есть глупые, есть ленивые, есть находчивые, и никто из них, даже самые сообразительные, не доходит до этого. Но вот этот, например, — и она указала на можжевельник, — я наблюдаю за ним уже довольно давно, и я ему не доверяю». Она рассказала мне, что можжевельник переместился как минимум на метр за четыре дня. Он открыл действенный метод: постепенно он позволял всем корням с одной стороны отмирать, укрепляя корни с другой, и хотел, чтобы все остальные деревья сделали то же самое. Он был амбициозен и терпелив. Сила всех растений — в их терпении, но этот экземпляр был также амбициозен и одним из первых понял, что растение, которое движется, может завоевать страну и освободиться от людей.

«Все они хотят свободы, но не знают, как её обрести после стольких лет под нашим правлением. Некоторые деревья, например оливковые, смирились со своей судьбой на протяжении веков, но им стыдно за это, и это видно по тому, как они растут, все искривлённые и отчаянные. Другие, например персики и миндаль, сдались и плодоносят, но — и вы это тоже видели — как только им предоставляется возможность, они снова дикарь. Есть и другие, о которых я не знаю — трудно понять, чего хотят каштаны и дубы. Возможно, они слишком стары и слишком одревеснели, и теперь им больше ничего не нужно, что и бывает со стариками. Всё, чего они хотят, это чтобы зима сменила лето, а лето — зиму».

Затем заговорила дикая вишня. Конечно, она не говорила на безупречном итальянском — это было похоже на разговор с голландцами, которые приезжают на море в июле, и хотя ты не понимаешь каждого слова, по жестам и интонациям в итоге достаточно хорошо понимаешь, что они хотят сказать. Эта вишня говорила шелестом своих листьев, который можно было услышать, прижав ухо к стволу, и она говорила вещи, с которыми Клотильда не соглашалась. Она говорила, что цветы не следует выращивать, потому что они — роскошь для человека, и то же самое с фруктами, которые являются расточительством и незаслуженным даром. Деревья должны бороться с человеком и больше не очищать для него воздух, вырвать свои корни и уйти, даже если это означает риск смерти или повторного одичания. Я тоже приложила ухо к... Ствол, но я услышал лишь невнятный шепот, хотя, возможно, он был немного более резонансным, чем звуки, издаваемые другими растениями.

Темнело, луны не было. Огни города и пляжа давали нам лишь смутное представление о направлении, в котором нужно было двигаться обратно. Мы запутались в зарослях ежевики и разрушающихся террасах и были вынуждены вслепую спрыгивать с одной террасы на другую, пытаясь в сгущающейся темноте угадать, приземлимся ли мы на камни, сосновые иголки или твердую землю. Через час после начала спуска мы оба были уставшими, поцарапанными и обеспокоенными. Огни внизу были так же далеко, как и прежде.

Внезапно мы услышали лай собаки. Мы остановились. Она шла к нам, скакая по одной из террас. Это могло быть как хорошо, так и плохо. Судя по звуку, собака была не очень большой, но лаяла с гневом и решимостью, пока не запыхалась, а затем мы услышали, как она судорожно вдыхает воздух короткими, конвульсивными вздохами. Вскоре она оказалась всего в нескольких метрах ниже нас, и стало ясно, что она лает не ради забавы, а из чувства долга: она не собиралась позволять никому вторгаться на свою территорию. Клотильда попросила у него прощения за вторжение и объяснила, что мы заблудились и все, чего мы хотим, это выбраться оттуда. Он был прав, лая — это была его работа, — но если бы он мог показать нам тропинку, ведущую к его дому, он бы сделал это еще лучше, потому что не стал бы тратить больше ни своего, ни нашего времени. Она говорила таким спокойным и убедительным тоном, что собака тут же затихла. Мы мельком увидели его внизу, размытое пятно белого и черного цвета. Мы спустились на несколько ступенек и почувствовали под ногами твердую, упругую землю. Собака подошла справа, время от времени поскуливая и останавливаясь, чтобы посмотреть, не следуем ли мы за ней. Через пятнадцать минут нас встретил дрожащий хор блеющих коз возле собачьего домика. Оттуда, несмотря на темноту, мы легко нашли хорошо обозначенную тропинку, ведущую вниз к деревне.


1. Марио Ригони Штерн (1921–2008) — итальянский романист и автор рассказов. Он был интернирован в нацистском лагере для военнопленных, и его военный опыт нашёл отражение в его произведениях. Леви однажды написал о нём: «Само существование Марио Ригони Штерна — это нечто чудесное».

OceanofPDF.com


Надпись на лбу

Когда Энрико приехал в девять утра, его уже ждали семь человек. Он сел и выбрал из стопки на столе наименее помятый журнал. Тем не менее, это был один из тех до неприличия бесполезных и скучных изданий, которые ещё более пусты, меркантильны и вульгарны, чем кинохроника, и которые ни один здравомыслящий человек не стал бы читать — и которые, по необъяснимым причинам, имеют тенденцию появляться из ниоткуда именно в тех местах, где люди вынуждены ждать. Выпущенный под эгидой неизвестного агентства, журнал рассказывал о региональных ремеслах, и на каждой странице какой-нибудь заместитель министра перерезал ленточку. Энрико отложил журнал и огляделся.

У двух других были большие, узловатые руки и аура пенсионеров. Была усталая женщина, скромно одетая, лет пятидесяти. Остальные четверо, похоже, были студентами. Прошло четверть часа, задняя дверь открылась, и утонченная молодая женщина в желтом халате спросила: «Кто первый?»

Молодая женщина появилась снова всего через три-четыре минуты. Энрико повернулся к ближайшему человеку, одному из студентов, и сказал: «Похоже, это не займет много времени».

Другой ответил мрачно и с видом эксперта: «Не рассчитывайте на это».

Насколько охотно, легко и быстро человек принимает на себя роль старика. эксперт, пусть даже только в зале ожидания! Но эксперт момента оказался прав: прежде чем позвали третьего, прошло добрых полчаса, и за это время прибыли еще двое «новичков». Энрико считал себя, несомненно, старым и опытным по отношению к ним, а они, к тому же, оглядывались по сторонам с той же дезориентированностью, что и Энрико полчаса назад.

Время тянулось медленно. Энрико почувствовал, как неприятно участилось сердцебиение, руки похолодели и вспотели. Он чувствовал себя так, словно ждал стоматолога или экзамена, и решил, что любое ожидание неприятно — кто знает почему — возможно, потому что счастливые события случаются реже, чем грустные. Но даже ожидание счастливых событий неприятно, потому что оно вызывает тревогу, и никогда не знаешь наверняка, кто появится, как он будет выглядеть и что тебе нужно будет сказать; в любом случае, это все равно время, которое тебе не принадлежит, время, украденное у тебя незнакомцем по ту сторону стены. Короче говоря, определить среднее время собеседования было невозможно. Молодая женщина появлялась с разной периодичностью: от двух минут (для одного из пенсионеров) до сорока пяти минут (для одного из студентов, очень симпатичного, со светлой бородой и очками в проволочной оправе). Когда Энрико вошел, было почти одиннадцать часов.

Его провели в холодный и претенциозный кабинет; на стенах висели абстрактные картины и фотографические портреты, но у Энрико не было времени рассмотреть их внимательно, потому что один из руководителей попросил его сесть за стол. Это был молодой человек с короткой стрижкой, загорелый, высокий и спортивного телосложения; на лацкане пиджака у него была табличка с именем «Карло Ровати», а на лбу аккуратными синими печатными буквами было написано «Отдых в Савойе».

«Вы откликнулись на наше объявление в « Корриере », — доброжелательно сообщил ему молодой человек. — Не думаю, что вы знаете, кто мы, но скоро узнаете, независимо от того, договоримся мы или нет. Мы — напористые люди, которые сразу переходят к сути дела, не церемонясь. В нашем объявлении мы говорили о легкой и хорошо оплачиваемой работе; здесь я могу добавить, что работа настолько легкая, что ее даже нельзя назвать работой — это скорее услуга или уступка. Что касается оплаты, вы можете решить сами».

Ровати на минуту замолчала, внимательно и профессионально разглядывая Энрико. Прищурив один глаз и склонив голову сначала влево, затем вправо, он наконец добавил: «У вас всё получится. У вас открытое, позитивное лицо, не уродливое и в целом не слишком обычное: лицо, которое нелегко забыть. Мы могли бы предложить…» И тут он упомянул фигуру, от которой Энрико подскочил со стула. Следует сказать, что Энрико, который собирался жениться, зарабатывал очень мало, мало копил и был из тех, кто не любит выходить за рамки дозволенного.

Тем временем Ровати продолжил: «Как вы уже поняли, мы имеем дело с новой рекламной техникой» (и здесь, с элегантной небрежностью, он указал на свой лоб). «Если вы согласитесь, от вас не потребуется ничего делать в отношении вашего поведения, вашего выбора или вашего мнения. Я, например, никогда не был в Савойе, ни в отпуске, ни где-либо еще, и не думаю, что когда-нибудь туда поеду. Если люди что-то вам говорят, отвечайте, как хотите. Вы даже можете объявить свой слоган неправдой или вообще не отвечать. Другими словами, вы продаете или сдаете нам в аренду свой лоб, а не свою душу».

«Я продам или сдам в аренду?»

«Выбор за вами: мы предлагаем два типа контрактов. Указанная мной сумма рассчитана на три года. Вам нужно всего лишь прийти в наш графический центр, расположенный здесь, на первом этаже, заказать надпись, подойти к кассе и получить чек. Или, если вы предпочитаете более короткий срок, скажем, три месяца, процесс тот же, но чернила другие: они исчезают сами по себе примерно через три месяца, не оставляя следов. Само собой разумеется, что в этом случае компенсация будет значительно меньше».

«В первом случае, однако, чернила держатся три года?»

«Нет, не совсем. Наши химики пока не смогли разработать дерматологические чернила, которые держались бы целых три года, а затем исчезли бы, не выцветая раньше. Трехлетние чернила несмываемы: по истечении третьего года вы возвращаетесь к нам на короткий визит и проходите совершенно безболезненную и быструю операцию, которая вернет вашему лицу прежний вид. Если, конечно, вы и наш клиент не договоритесь о продлении контракта».

Энрико волновался, но не из-за себя, а из-за Лауры. Четыре миллиона лир — это четыре миллиона лир, но что скажет Лаура?

«Необязательно принимать решение прямо сейчас, здесь и сейчас», — перебила Ровати. Словно прочитав мысли Энрико, он сказал: «Иди домой, подумай, посоветуйся с кем хочешь, а потом вернись сюда и подпиши. Но, пожалуйста, сделай это до конца недели. Понимаешь, нам нужно завершить стратегическое планирование».

Энрико почувствовал облегчение. Он спросил: «Могу ли я выбрать надпись?»

«В определённых пределах — да. Мы предоставим вам список из пяти-шести вариантов, и вы сможете выбрать. Но в любом случае, это всего лишь несколько слов, сопровождаемых логотипом».

«И… мне бы хотелось знать: буду ли я первым?»

«Вы имеете в виду второй», — улыбнулся Ровати, указывая на свой лоб. «Но вы даже не будете вторым. Только в этом городе у нас заключены соглашения на… подождите: здесь — восемьдесят восемь контрактов. Так что не бойтесь, вы не будете одни, и вам не придется часто объясняться. По нашим прогнозам, в течение года реклама на лбу станет характерной чертой всех городских центров, возможно, даже признаком оригинальности и личного престижа, как значок клуба. Только подумайте, этим летом мы заключили двадцать два сезонных контракта в Кортине и пятнадцать в Курмайоре, в обмен лишь на проживание и питание на весь август!»

К большому удивлению и изумлению Энрико, Лаура ни секунды не колебалась. Она была практичной девушкой и объяснила ему, что за четыре миллиона лир их жилищная проблема будет решена; более того, вместо четырех миллионов эта сумма может превратиться в восемь или даже десять, и тогда решится вопрос с мебелью, телефоном, холодильником, стиральной машиной и даже Fiat 850. А почему десять? Это же очевидно! Она тоже согласится; молодая, очаровательная пара с комплиментарной рекламой на лбу, безусловно, стоит больше, чем сумма двух несовпадающих лбов. Эти люди легко оценят это по достоинству.

Энрико не проявлял особого энтузиазма: во-первых, потому что эта идея была не его; во-вторых, потому что даже если бы она была его, он никогда бы не осмелился предложить её Лауре; в-третьих, потому что, ну, три года — это долгий срок, и ему казалось, что Лаура, словно заклеймённая, как телёнок, И прямо на её чистом, безупречном лбу была уже не та Лаура, что прежде. Тем не менее, он позволил себя убедить, и два дня спустя они вместе явились в агентство и попросили Ровати. Пошли некоторые переговоры, но не слишком ожесточённые; Лаура излагала свои аргументы с изяществом и убежденностью, Ровати, очевидно, находил её лоб слишком привлекательным, и в итоге получилось девять миллионов лир. Что касается надписи, выбора было немного: единственной компанией, которая намеревалась рекламировать продукт, подходящий для двухсторонней презентации, была косметическая компания. Энрико и Лаура подписали контракт, получили чек, квитанцию и направились в графический центр. Девушка в белом халате нанесла им на лбы жидкость с резким запахом, на несколько минут осветила их мигающим синим светом лампы и нанесла стилизованную лилию прямо над носами. Затем она изящным курсивом написала на лбу Лауры: «Белоснежная, для Нее», а на лбу Энрико: «Коричневая, для Него».

Два месяца спустя они поженились, хотя эти два месяца были довольно трудными для Энрико. В офисе ему пришлось давать немало объяснений, и он не мог найти ничего лучше, чем сказать чистую правду — точнее, почти чистую правду, потому что он не упомянул Лауру и заявил, что девять миллионов заработал одним лишь своим лбом. Он решил раскрыть сумму, потому что боялся критики за то, что продал себя за слишком низкую цену. Одни одобряли, другие не одобряли; он не думал, что стал более популярным, и не думал, что кто-то обратил внимание на запах, исходящий от его лба. Он боролся с двумя противоречивыми порывами: выболтать всем адрес агентства, чтобы не оставаться одному; или, наоборот, сохранить его в секрете, чтобы не принижать свою ценность. Его смущение значительно усилилось несколько недель спустя, когда он увидел Молинари, серьезного и сосредоточенного, как всегда, сидящего за своим чертежным столом, с лбом, на котором красовалась надпись «Здоровые зубы с Алноволом».

У Лоры было, или, вернее, она сталкивалась с меньшим количеством проблем. Дома никто не находил поводов для насмешек; на самом деле, её мать поспешила в агентство, но её оттуда выгнали, прямо заявив, что у неё слишком много морщин на лбу, чтобы им можно было пользоваться. Поскольку Лора больше не училась и ещё не работала, у неё было мало друзей, поэтому особых проблем у неё не возникало. Она на какое-то время перестала выходить на связь. Она обошла магазины, чтобы пополнить приданое и купить мебель, и чувствовала, что на нее смотрят, но никто не задавал ей вопросов.

Они решили отправиться в свадебное путешествие на машине и взять с собой палатку, но избегали организованных кемпингов, и даже после возвращения домой договорились как можно реже выходить на улицу: это было не слишком сложно для двух молодых молодоженов, а тем более, поскольку им нужно было обустроить дом. В любом случае, через несколько месяцев их дискомфорт почти исчез. Агентство, должно быть, хорошо поработало, или, может быть, другие агентства переняли их опыт, потому что к тому времени на улице или в трамвае уже не было редкостью увидеть людей с надписями на лбу. В основном это были молодые мужчины или привлекательные девушки, многие из которых явно были иммигрантами. В том же многоквартирном доме молодая пара, Массафрасы, написала на лбу в двух одинаковых вариантах призыв поступить в заочную школу для профессионалов. Две пары вскоре подружились и взяли за привычку ходить вместе в кино и ужинать в ресторане по воскресным вечерам; для них всегда был зарезервирован один и тот же столик, в самом правом углу от входа. Вскоре они поняли, что за соседним столиком обычно сидят другие зарегистрированные лица, и, естественно, начали заводить разговоры и обмениваться секретами о своих контрактах, предыдущем опыте, отношениях с публикой и планах на будущее. Даже в кинотеатре, по возможности, они выбирали места справа от входа, потому что заметили, что многие другие зарегистрированные лица, мужчины и женщины, предпочитают сидеть именно там.

К ноябрю Энрико подсчитал, что у каждого тридцатого гражданина на лбу что-то было написано. В основном это были объявления, похожие на их собственные, но время от времени им попадались предложения или заявления, отличающиеся от них. В торговом центре они увидели элегантную молодую женщину с надписью «Джонсон-придурок» на лице; на улице Виа Ларга парень с курносым носом, как у боксера, объявил: «Порядок = Цивилизация»; за рулем Mini Morris, остановившегося на светофоре, мужчина лет тридцати с бакенбардами носил надпись «Пустой бюллетень!»; в трамвае № 20 две очаровательные близняшки, едва... Подростки носили на лбу надписи «Да здравствует Милан» ¹ и «Вперед, Зилиоли!» ²; целый класс подростков, выходивших из средней школы, носил лозунг «Только дома»*. Однажды вечером, в густом тумане, они встретили неописуемого персонажа, одетого в кричащий наряд, который, казалось, был пьян или под воздействием наркотиков, а свет уличного фонаря высветил слова «Внутренняя боль». Вскоре стало обычным делом видеть на улицах детей с оскорблениями, ругательствами, надписями «Да здравствует…» и «Долой…», написанными шариковой ручкой на лбу.

И поэтому Энрико и Лаура почувствовали себя менее одинокими. Они даже начали испытывать гордость, потому что считали себя в некоторой степени первопроходцами и родоначальниками. Они также узнали, что предложения от агентств резко сократились. Среди тех, кто был зарегистрирован некоторое время назад, ходили слухи, что за обычный слоган, состоящий из одной строки и рассчитанный на три года, больше не предлагали более 300 000 лир, а за текст до тридцати слов с логотипом компании — вдвое больше. В феврале они получили бесплатный экземпляр первого номера «Газеты лобов». Было непонятно, кто его издал; три четверти журнала, как и ожидалось, были заполнены рекламой, а оставшаяся четверть вызывала подозрения. Ресторан, кемпинг и различные магазины предлагали «Лобам» небольшие скидки; утверждалось, что в переулке на окраине города существует клуб «Лобов»; «Лобов» приглашали в церковь, посвященную Святому Себастьяну. Из любопытства Энрико и Лаура отправились туда в одно воскресное утро: за алтарем стоял большой пластиковый распятие, а буквы « INRI » были написаны на лбу Христа, а не на свитке над его головой.

Ближе к концу третьего года действия контракта Лаура узнала, что ждет ребенка, и была очень счастлива, хотя с учетом недавнего повышения стоимости жизни их финансовое положение оставляло желать лучшего. Они обратились к Ровати с предложением о продлении контракта, но обнаружили, что он стал гораздо менее приветлив, чем прежде; он предложил им смешную сумму за длинный и неоднозначный текст, посвященный датским фильмам определенного жанра. Они по взаимному согласию отказались и перешли к графическому оформлению. центр, чтобы удалить свои надписи. Однако, несмотря на заверения девушки в белом халате, лоб Лауры оставался шершавым и бугристым, словно обожженным, и при ближайшем рассмотрении стилизованная лилия все еще была различима, как выцветшие фашистские граффити на стенах в сельской местности.

Ребенок родился нормально, в срок. Он был крепким и красивым, но по необъяснимым причинам у него на лбу была надпись «Гомогенизированный Кавиччиоли». Его привезли в агентство, и Ровати, проведя необходимые расследования, заявил, что такого названия компании нет ни в одном торговом справочнике и оно неизвестно Торговой палате, и поэтому он не может предложить им абсолютно ничего, даже никакой компенсации за ущерб. Тем не менее, он дал им ваучер в графический центр, чтобы надпись на лбу младенца была удалена бесплатно.


1. Футбольная команда в Милане.

2. Итало Зилиоли, род. 1941, профессиональный велосипедист.

OceanofPDF.com


Лучше всего – вода.

В уединении лаборатории Боэро спорил сам с собой, но так и не смог прийти к какому-либо выводу. Чтобы получить эту должность, он два года усердно работал и учился, и даже совершил несколько поступков, за которые ему было стыдно, например, заискивал перед Курти, к которому испытывал мало уважения. Перед Курти он даже (намеренно или по наитию, он сам не был уверен) поставил под сомнение способности и квалификацию двух своих коллег и соперников.

Теперь он добился успеха, он стал настоящим инсайдером. Его территория была небольшой, но его собственной: табурет, стол, половина шкафа со стеклянной посудой, квадратный метр рабочего стола, лабораторный халат и вешалка, чтобы его повесить. Он добился успеха, но ничто из этого не было таким чудесным, как он ожидал; это даже не доставляло удовольствия. На самом деле, было довольно грустно думать (а) о том, что простое пребывание в лаборатории не даёт ощущения мобилизации, солдата на научном фронте; и (б) о том, что, по крайней мере, в течение года ему придётся посвятить себя усердной и бессмысленной работе, усердной именно потому, что она бессмысленна, работе, требующей лишь усердия, работе, которую уже выполнили по меньшей мере десять других, совершенно неизвестных, все из которых, вероятно, уже умерли, умерев без имени, более значимого, чем то, что затерялось среди тридцати тысяч других в головокружительном списке авторов, найденном в таблицах Ландольта.

Сегодня, например, ему предстояло проверить значение коэффициента вязкости воды. Да, сэр, дистиллированной воды. Можете ли вы представить себе более утомительную работу? Промывать вискозиметр двадцать раз в день — это работа для прачки, а не для молодого физика. Это работа для бухгалтера, для зануды, для насекомого. И это еще не все. Дело в том, что сегодняшние значения не совпадают со вчерашними. Такое случается, но никто не хочет прямо в этом признаться. Есть разница, небольшая, но определенная, упрямая, как упрямство, присущее только фактам. Естественная злоба неодушевленных предметов, в конце концов, хорошо известна. И вот машина снова моется, вода дистиллируется в четвертый раз, термостат проверяется в шестой раз, вы насвистываете, чтобы не выругаться, и измерения проводятся снова.

Он весь день повторял измерения, но, не желая портить себе вечер, не стал производить вычисления. Он сделал их на следующее утро, и, конечно же, разница всё ещё оставалась, и не только это, даже наблюдалось небольшое увеличение. Следует отметить, что таблицы Ландольта священны: они — Истина. Боэро подозревал, что задача повторного проведения измерений даётся из садизма. Необходимо проверить только пятую и четвёртую значащие цифры, но если третья не совпадает, а это был его случай, что, чёрт возьми, делать? Сомневаться в Ландольте, следует сказать, гораздо хуже, чем сомневаться в Евангелиях. Если ты ошибаешься, тебя заваливают насмешками и ты рискуешь своей карьерой, а если ты прав (что маловероятно), ты не получаешь ни больше похвалы, ни славы, чем, по сути, бухгалтер, бухгалтер или насекомое. В лучшем случае ты получаешь жалкую радость от того, что ты прав, когда другой ошибается, и эта радость длится целую вечность.

Он пошёл поговорить об этом с Курти, который, как и следовало ожидать, был в ярости. Он настоял на том, чтобы тот переснял мерки. Боэро сказал ему, что он уже делал это много раз и что с него хватит. Курти посоветовал ему сменить профессию. Боэро спустился по лестнице, убеждённый, что именно это он и сделает, всерьёз и радикально. Курти мог бы найти себе другого раба. Он не возвращался в Институт целую неделю.

Раздумья — это не по-христиански, мучительно, скучно и, как правило, того не стоит. Он это знал, но всё равно четыре дня ничего другого не делал. Он перепробовал все варианты, перебирал в уме всё, что делал, слышал и говорил. Он исследовал причины и последствия каждого из них. Он бушевал и... Он растянулся на сером песке у реки Сангоне, выкуривая одну сигарету за другой в попытке успокоиться и прийти в себя. Он задавался вопросом, действительно ли он сжег все мосты, действительно ли ему придется сменить профессию, или ему следует вернуться к Курти и прийти к какому-то соглашению. Или, может быть, ему было бы еще разумнее просто вернуть себе работу, щелкнуть большим пальцем по весам и сфальсифицировать результаты.

Стрекотание цикад отвлекло его, и он погрузился в наблюдение за водоворотами, образующимися у его ног. На ум пришла фраза «Лучше всего вода», но кто её написал? Пиндар, может быть, или кто-то из тех достойных людей, которых изучают в старшей школе. 1 В любом случае, при ближайшем рассмотрении оказалось, что с водой что-то не так. Он знал эту реку много лет, играл в ней в детстве, а позже, именно в этом месте, привёл девочку, а затем ещё одну. Что ж, без сомнения, вода была странной. Он потрогал её, попробовал на вкус. Она была прохладной, чистой, безвкусной, источала свой обычный слабый болотный запах, и всё же она была странной. Она казалась менее подвижной, менее живой. Маленькие водопады не создавали пузырьков воздуха, на поверхности было меньше ряби, даже грохот волн на берегу был другим, приглушенным, словно сглаженным. Он подошёл к глубокой части реки и бросил в неё камень. Расходящиеся волны были медленными и ленивыми и рассеивались задолго до берега. Он вспомнил, что неподалеку находится муниципальная водопроводная система. Внезапно его вялость исчезла, и он почувствовал себя проницательным и хитрым, как змея. Ему нужно было взять пробу воды. Он тщетно обыскал карманы, затем поднялся на берег к тому месту, где оставил свой мотоцикл. В одной из двух боковых сумок он нашел лист пластика, который иногда использовал для защиты сиденья от дождя. Он сделал из него небольшой контейнер, наполнил его водой, крепко завязал и, словно ракета, помчался в лабораторию. Вода оказалась ужасной: 1300 сантипуаз при 20°C, на 30 процентов выше нормы.

• • •

Он Вода в реке Сангоне была вязкой от истоков до слияния с рекой По. Вода во всех остальных реках и ручьях была нормальной. Боэро помирился с Курти — точнее, это Курти помирился с Боэро, вынужденный сделать это из-за сложившейся ситуации. Они быстро и яростно написали документ под своими именами, но когда дело дошло до корректуры, им пришлось написать другой, еще быстрее и яростнее, потому что тем временем вода в реках Чизоне и Пелличе начала становиться вязкой, а вязкость воды в Сангоне достигла 1,450 сантипуаз. Эти воды не изменялись после дистилляции, диализа и фильтрации через абсорбционные колонны. При электролизе с рекомбинацией водорода и кислорода получалась вода, идентичная исходной. После длительного электролиза при повышенном напряжении вязкость еще больше возрастала.

Это было в апреле. В мае река По тоже стала вести себя ненормально — сначала лишь на нескольких участках, а затем по всему руслу до самого устья. Вязкость воды стала видна неподготовленному глазу, течение стало тихим и вялым, без единого шороха, словно разлив разложившейся нефти. Верхние участки реки забились и стали склонны к наводнениям, а ниже по течению уровень воды понизился, и в местах разветвления около Павии и Мантуи река за несколько недель заилилась.

Взвешенные наносы оседали гораздо медленнее, чем обычно. К середине июня дельта, видимая с воздуха, была окружена желтоватым ореолом радиусом в двадцать километров. В конце июня по всей Европе шли дожди; в северной Италии, Австрии и Венгрии дождь был вязким, с трудом стекал и застаивался на полях, которые затем превратились в болота. На всех равнинах урожай был уничтожен, в то время как в зонах даже с небольшим уклоном посевы процветали больше обычного.

В течение лета аномалия быстро расширялась по механизму, который не поддавался никакому объяснению: вязкие дожди были зафиксированы в Черногории, Дании и Литве, в то время как второй эпицентр нависал над Атлантическим океаном, у берегов Марокко. Для того чтобы отличить эти дожди от обычных, не требовались никакие приборы — капли были тяжелыми и Крупные, похожие на маленькие волдыри, они рассекали воздух с легким шипением и хлестали по земле с характерным потрескивающим звуком. Собирались капли по два-три грамма. Облитый этой водой, асфальт становился клейким, и передвигаться по нему на резиновых колесах становилось невозможно.

В течение нескольких месяцев в загрязненных зонах все или почти все деревья с высокими стволами погибли, их место заняли сорняки и кустарники. Это объяснялось тем, что вязкой воде было трудно подниматься по капиллярным жилам стволов. В городах коммунальная жизнь продолжалась почти в обычном режиме в течение нескольких месяцев, хотя было замечено уменьшение напора во всех трубах, по которым шла питьевая вода; ванны и раковины также стали дольше сливать воду. Стиральные машины стали непригодны для использования: они наполнялись пеной сразу после включения, а их моторы сгорали.

Поначалу казалось, что животный мир представляет собой защитный барьер против проникновения вязкой воды в организм человека, но эта надежда оказалась недолгой.

Нынешняя ситуация сложилась чуть более чем за год. Защитные механизмы рухнули гораздо раньше, чем ожидалось. Все телесные жидкости сгустились и осквернились, подобно морской воде, рекам и облакам. Больные умерли, и теперь все мы больны — наши сердца, жалкие насосы, созданные для воды другой эпохи, изнемогают от рассвета до рассвета, пытаясь протолкнуть вязкую кровь по нашей сети вен. Мы умираем в тридцать, максимум в сорок лет, от отеков, от полного истощения, от постоянной, беспощадной и непрекращающейся усталости, которая давит на нас с самого рождения и препятствует любым быстрым или устойчивым движениям.

Подобно рекам, мы тоже вялые. Пища, которую мы едим, и вода, которую мы пьём, должны ждать несколько часов, прежде чем смогут впитаться в наш организм, и это делает нас инертными и тяжёлыми. Мы не плачем. Слезы бесполезно остаются в наших глазах и не образуют капель, а сочятся, как сыворотка, лишая нас всякого достоинства и облегчения от слёз. Прежде чем мы поняли, что происходит, нас настигло это зло, и Теперь вся Европа страдает от этого. В Америке и других местах только начинают подозревать природу изменения уровня воды, но до решения проблемы еще далеко. Тем временем сообщается, что уровень Великих озер быстро повышается, вся Амазонка превращается в болото, верховья Гудзона постоянно выходят из берегов, разрушая свои берега, а реки и озера Аляски замерзают, превращаясь во лед, который уже не хрупкий, а эластичный и прочный, как сталь. В Карибском море больше нет волн.


1. Фраза «Лучше всего вода» взята из первой строки Первой олимпийской оды Пиндара .

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

СОДЕРЖАНИЕ


Аргон

Водород

Цинк

Железо

Калий

никель

Вести

Меркурий

Фосфор

Золото

Церий

Хром

Сера

Титан

Мышьяк

Азот

Олово

Уран

Серебро

Ванадий

Углерод

OceanofPDF.com

Ибергекуменех цорес из гут цу дертсайлен.

(Полезно рассказывать о прошлых проблемах.)

OceanofPDF.com


Аргон

В воздухе, которым мы дышим, содержатся так называемые инертные газы. Они носят любопытные греческие названия научного происхождения, означающие «новый», «скрытый», «ленивый», «чужеземец». В действительности, они настолько инертны, настолько довольны своим состоянием, что не вмешиваются ни в какие химические реакции и не соединяются ни с одним другим элементом, и поэтому оставались незамеченными на протяжении столетий: лишь в 1962 году химик доброй воли, после долгих и изобретательных усилий, сумел заставить чужеземец (ксенон) ненадолго соединиться с энергичным фтором, и это предприятие показалось настолько необычным, что он был удостоен Нобелевской премии. Эти газы также называются благородными, и здесь можно поспорить, все ли благородные газы инертны, а все инертные – благородны; Наконец, их также называют редкими, хотя один из них, аргон, «ленивый», присутствует в воздухе в приличном количестве — 1 процент, то есть в двадцать или тридцать раз больше, чем углекислый газ, без которого на этой планете не было бы и следа жизни.

Судя по тому немногому, что я знаю о своих предках, они похожи на эти газы. Не все они были физически инертны, потому что это им не было даровано: скорее, они были, или должны были быть, довольно активны, чтобы зарабатывать на жизнь и из-за господствующей морали, согласно которой «если не работаешь, не ешь»; но инертными они, несомненно, были в глубине души, склонные к бескорыстным размышлениям, остроумным беседам, изящным, педантичным и необоснованным спорам. Не может быть совпадением, если приписываемые им виды деятельности Несмотря на их крайнюю вариативность, их объединяет нечто статичное: отношение достойного воздержания, добровольного (или принятого) отстранения от великой реки жизни. Благородные, инертные и редкие: их история скудна по сравнению с историей других прославленных еврейских общин Италии и Европы. По-видимому, они прибыли в Пьемонт около 1500 года из Испании через Прованс, о чем свидетельствуют некоторые характерные топонимические фамилии, такие как Бедарида-Бедарридес, Момильяно-Монмельян, Сегре (приток Эбро, протекающий мимо Лериды на северо-востоке Испании), Фоа-Фуа, Кавальон-Кавайон, Мильяу-Милло; Название небольшого городка Люнель, расположенного недалеко от Буш-дю-Рон, между Монпелье и Нимом, было переведено на иврит как Джареах («луна» = luna ), и отсюда произошла еврейско-пьемонтская фамилия Джарах.

Отвергнутые или не встреченные радушно в Турине, они поселились в различных сельскохозяйственных городах южного Пьемонта, где внедрили технологию шелкоткачества; даже в самые процветающие периоды они составляли лишь крайне малочисленное меньшинство. Их не очень любили и не очень ненавидели; никаких историй о заметных преследованиях не сохранилось, однако стена подозрения, неопределенной враждебности, презрения, должно быть, держала их по сути изолированными от остального населения в течение многих десятилетий после отмены рабства в 1848 году и последующей миграции в города, если верить рассказам моего отца о его детстве в Бене-Вагиенне: что его одноклассники, когда заканчивались занятия, (доброжелательно) насмехались над ним, махая на прощание уголком куртки, сжатым в кулак так, чтобы он выглядел как ослиное ухо, и скандируя: « Ôrije 'd crin, ôrije d'asô, a ji ebreô ai piasô ». «Свиные уши, мульские уши — вот что нравится евреям». Намек на уши произволен; изначально этот жест был кощунственной пародией на приветствие, которым евреи обмениваются в синагоге, когда их призывают читать Библию, показывая друг другу край своего молитвенного покрывала, ленты которого, строго предписанные ритуалом по количеству, длине и форме, наделены мистическим и религиозным смыслом. Но мальчики уже не знали источника своего жеста. Замечу здесь мимоходом, что презрение к этому молитвенному покрывалу столь же древнее, как и антисемитизм: из таких покрывал, конфискованных у депортированных, СС заказывали нижнее белье, которое затем раздавали еврейским заключенным в лагерях.

Как это всегда бывает, неприятие было взаимным: меньшинство воздвигло симметричный барьер против всего христианства ( gôjím , ñarelím : «народы», «необрезанные»), воспроизводя в провинциальном масштабе и на мирном пасторальном фоне эпическое и библейское положение избранного народа. На этом фундаментальном смещении питалось добродушное остроумие наших дядей ( barba ) и тетушек ( magne ) — мудрых патриархов, благоухающих табаком, и домашних королев, которые все еще с гордостью называли себя «народом Израиля» .

Что касается термина «дядя», следует сразу отметить, что его нужно понимать в очень широком смысле. У нас принято называть «дядей» любого пожилого родственника, каким бы дальним он ни был; а поскольку все или почти все пожилые люди в общине, в конечном счете, являются нашими родственниками, отсюда следует, что у нас много дядей. Затем, в случае с дядями и тетями, достигшими преклонного возраста (что часто случается: мы долгоживущий народ, со времен Ноя), атрибутивное слово barba или, соответственно, magna имеет тенденцию постепенно сливаться с именем и, при помощи остроумных уменьшительных форм и неожиданной фонетической аналогии между ивритом и пьемонтским диалектом, затвердевает в сложные, странно звучащие обозначения, которые передаются из поколения в поколение неизменно вместе с делами, воспоминаниями и изречениями тех, кто носил их так долго. Так появились имена Барбайото (дядя Элия), Барбасачин (дядя Исакко), Магнайета (тётя Мария), Барбамоисин (дядя Мозе, о котором рассказывают, что шарлатан удалил ему два нижних резца, чтобы ему было удобнее держать трубку), Барбасмелин (дядя Самуил), Магнавигайя (тётя Абигайль, которая в качестве невесты въехала в Салуццо верхом на белом муле, поднимаясь по замерзшей реке По из Карманьолы), Магнафорина (тётя Зефора, от еврейского слова Циппора, что означает «птица»: великолепное имя). Ноно — дед — Сакоб, должно быть, принадлежал к ещё более отдалённой эпохе; он был в Англии, чтобы купить ткани, и поэтому носил « на вестимента а кудер », клетчатый костюм; Его брат, Барбапартин (дядя Бонапарт: имя, до сих пор распространенное среди евреев в память о первом, мимолетном освобождении, дарованном Наполеоном), был понижен в звании с дяди, потому что Господь, благословенно имя Его, дал ему жену настолько невыносимую, что он крестился, стал монахом и отправился миссионером в Китай, чтобы как можно дальше от нее уехать.

Нона — бабушка — Бимба была прекрасна: она носила боа из страусиных перьев и была баронессой. Наполеон сделал ее и всю ее семью баронами, потому что они одолжили ему деньги.

Барбаронин был высоким, сильным и придерживался радикальных взглядов: он сбежал из Фоссано в Турин и сменил множество профессий. Он устроился статистом в театр Кариньяно в спектакле « Дон Карлос» и написал своей семье письмо с просьбой прийти на премьеру. Дядя Натан и тетя Аллегра пришли и сели на галерее. Когда поднялся занавес и моя тетя увидела своего сына, вооруженного как филистимлянин, она закричала изо всех сил: « Ронин, что ты делаешь! Опусти кинжал !»

Барбамиклин был простофилей; в Акви его уважали и защищали, потому что простые люди — дети Божьи, и нельзя называть их «глупцами». Но его называли Пиантабибини (Сажалщик индеек) с тех пор, как один рашан (жестокий человек) высмеял его, заставив поверить, что индеек ( бибини ) можно сеять, как персиковые деревья: их перья сажают в борозды, и они растут на ветвях. Более того, индейка занимала странно важное место в этом остроумном, добром и аккуратном семейном мире: возможно, потому что, будучи тщеславной, неуклюжей и вспыльчивой, она выражает противоположные качества и легко становится посмешищем; или, может быть, проще, потому что во время Песаха за её счёт готовили знаменитые полуритуальные quaiëtta 'd pitô (фрикадельки из индейки). Например, дядя Пасифико разводил индейку-самку и был к ней очень привязан. Напротив него жил синьор Латтес, музыкант. Индейка кудахтала и потревожила синьора Латтеса; он попросил дядюшку Пасифико заставить свою индейку замолчать. Дядя ответил: « Sarà fàita la soâ commission. Sôra pita, c'a staga ciútô ». «Ваша просьба будет выполнена. Синьора индейка, замолчи».

Дядя Габриэле был раввином и поэтому был известен как Барба Морено, Дядя, Наш Учитель. Старый и почти слепой, он возвращался пешком под палящим солнцем из Верцуоло в Салуццо. Он увидел приближающуюся повозку, остановил её и попросил подвезти; но затем, поговорив с возницей, он постепенно понял, что это похоронная повозка, везущая мёртвую христианку на кладбище, что было мерзостью, потому что, как написано в Иезекииле 44:25, священник, который прикасается к мёртвому человеку или даже просто входит в комнату, где лежит мёртвый человек, оскверняется и нечистый семь дней. Он вскочил и закричал: « I eu viagià côn 'na pegartà! Viturín fermé ! » «Я ехал с мертвой женщиной! Остановись, водитель!»

Гнор Грассиадио и Гнор Коломбо были двумя дружественными врагами, которые, согласно легенде, с незапамятных времен жили друг напротив друга, по обе стороны узкой улицы в Монкальво. Гнор Грассиадио был масоном и очень богат: он немного стыдился своего еврейского происхождения и женился на гоя , то есть христианке, с длинными светлыми волосами до земли, которая была неверна. Эту гоя , хотя она и была гоя , звали Магна Аусилия, что указывает на определенную степень принятия со стороны тех, кто пришел позже; она была дочерью морского капитана, который подарил Гнору Грассиадио большого разноцветного попугая, привезенного из Гайаны и произносящего на латыни: «Познай себя». Гнор Коломбо был беден и последователем Маццини: когда появился попугай, он купил себе облезлого ворона и научил его говорить. Когда попугай сказал: « Nosce te ipsum », ворон ответил: « Fate furb »: «Поумней».

Но что касается пегарты дяди Габриэле, гойи Гнора Грассиадио , манода Ноны Бимбы и хаверты , о которой мы поговорим ниже, то здесь необходимо дать объяснение. Хаверта — это искаженное еврейское слово, как по форме, так и по смыслу, и оно имеет глубокий смысл. Собственно говоря, это случайная женская форма слова хавер = компаньо («компаньон») и означает «служанка», но оно содержит в себе и второстепенный смысл: женщина низкого происхождения, исповедующая другие верования и обычаи, вынужденная жить под нашей крышей. Хаверта по своей природе нечиста и невоспитана, и по определению злонамеренно любопытна к привычкам и разговорам хозяев дома, которые, таким образом, вынуждены использовать в ее присутствии особый словарь, который, очевидно, включает в себя сам термин хаверта , в дополнение к упомянутым выше. Этот словарь сейчас почти исчез; Несколько поколений назад этот язык всё ещё процветал, насчитывая сотни слов и выражений, в основном состоящих из еврейских корней с пьемонтскими окончаниями и склонениями. Даже беглое изучение показывает его обманчивую и скрытую функцию, подобно сленгу преступного мира, предназначенному для использования при разговоре о «годжим » в присутствии самих «годжим» , а также как способ смелого ответа, с помощью непонятных оскорблений и проклятий, на установленный ими режим изоляции и угнетения.

Его исторический интерес невелик, поскольку на нём никогда не говорили более широко. Его знают не несколько тысяч человек, но он представляет огромный человеческий интерес, как и все языки, находящиеся на границе между мирами. Он обладает удивительной комической силой, возникающей из контраста между тканью речи, представляющей собой грубый, строгий и лаконичный пьемонтский диалект, никогда не записывавшийся, кроме как по пари, и еврейской структурой, вырванной из далекого языка отцов-основателей, священного и торжественного, геологического, отшлифованного тысячелетиями, подобно руслу реки ледниками. Но этот контраст отражает и другой, тот самый существенный конфликт евреев диаспоры, рассеянных среди «народов» (гохим , то есть) и разрывающихся между божественным призванием и повседневными страданиями изгнания; и еще один, более общий и присущий человеческой природе, ибо человек — это кентавр, клубок плоти и разума, божественного дыхания и праха. После рассеяния еврейский народ пережил этот конфликт долго и мучительно, и извлек из него не только мудрость, но и смех, которого нет в Библии и пророках. Идиш пронизан им, и, в умеренных пределах, так же пронизан им и странный язык наших отцов на этой земле, о котором я хочу здесь упомянуть, прежде чем он исчезнет: скептический, добродушный язык, который при поверхностном рассмотрении может показаться кощунственным, но на самом деле обладает богатой, нежной и благопристойной близостью с Богом, Носсиньором, Адонаем Элоэно, Кадоссом Бароху.

Очевидно, что оно коренится в унижении: в нем, например, отсутствуют, как бесполезные, термины для обозначения «солнца», «человека», «дня», «города», в то время как есть термины для «ночи», «прятаться», «копеек», «тюрьмы», «мечты» (последнее используется почти исключительно в выражении bahalòm , «во сне», саркастически добавляемом к высказыванию так, чтобы собеседник, и только он, понимал его как противоположность), «воровать», «вешать» и так далее; кроме того, существует немало уничижительных слов, иногда используемых для осуждения людей, но чаще всего применяемых, например, между мужем и женой, застрявшими у прилавка христианского лавочника и не определившимися с покупкой. Мы упомянем « 'н сарод », царское множественное число, которое больше не понимается как таковое, еврейского слова tzarà , «несчастье», используемого для описания имущества или человека, не представляющего ценности; у него также есть очаровательная уменьшительная форма sarôdín . И я бы не хотел видеть грубую связь « сарод э сенса» mañòd — быть забытым, это выражение используется брачным агентом в случае с некрасивыми девушками, не имеющими приданого; или hasirúd — абстрактное собирательное слово от hasír , «свинья», и, следовательно, практически эквивалентное «грязь, свинство». Обратите внимание, что звук (французский) u не В иврите существуют слова, оканчивающиеся на «út» (с итальянским «u» ), которые используются для образования абстрактных терминов (например, malkhút , «царство», от mélekh , «король»), но лишены сильного негативного оттенка, который они имели в диалектном употреблении. Другое типичное и очевидное использование этих и других слов было в магазине, владельцем и его помощниками по отношению к покупателям: в Пьемонте в прошлом веке текстильный бизнес часто находился в руках евреев, и возник специализированный субжаргон, который, передаваясь от продавцов, которые, в свою очередь, становились владельцами и не обязательно были евреями, распространился на многие магазины такого типа и жив до сих пор, на нем говорят люди, которые удивляются, когда случайно обнаруживают, что используют еврейские слова. Например, кто-то до сих пор может использовать выражение « 'na vesta a kiním », чтобы обозначить платье в горошек; Итак, киним — это вши, третья из десяти египетских казней, перечисленных и воспеваемых в ритуале Песаха.

Затем следует небольшой набор несколько неприличных слов, которые можно использовать не только в буквальном смысле в присутствии детей, но и вместо оскорблений: в этом случае, по сравнению с соответствующими итальянскими или пьемонтскими выражениями, они, помимо упомянутого ранее преимущества непонимания, позволяют успокоить сердце, не оскорбляя при этом язык.

Несколько терминов, отсылающих к католической вере, безусловно, представляют больший интерес для исследователя словоупотребления. В этом случае оригинальная, еврейская форма искажена гораздо сильнее, и тому есть две причины: во-первых, строгое соблюдение секретности было необходимо, поскольку понимание таких слов язычниками могло привести к опасному обвинению в святотатстве; во-вторых, искажение имело точную цель отрицать, стирать магически-священное содержание слова, тем самым устраняя любое сверхъестественное качество. По той же причине во всех языках Дьявол обозначается именами, имеющими аллюзивный и эвфемистический характер, что позволяет говорящему упоминать его, не произнося его имени. Церковь (католическая) называлась tônevà , происхождение которого мне не удалось восстановить, и которое, вероятно, только звучит как еврейское; В то время как синагога с гордой скромностью называется просто «скола », или «школа», место, где учатся и получают образование, и, параллельно, раввин обозначается не официальным термином «раввин» или «раббену » («наш раввин»), а как Морено (наш учитель) или Хакам (мудрец). В скале , в На самом деле, ненавистный термин «хальтрум» язычников никого не задевает: хальтрум, или хантрум, — это ритуал и религиозность католицизма, который невыносим, потому что он политеистичен и, прежде всего, изобилует изображениями («Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим; и не делай себе идола и никакого изображения… и не поклоняйся им», Исход 20:3), а следовательно, идолопоклонн. Происхождение этого термина, полного отвращения, также неясно и почти наверняка не еврейское; но в других еврейско-итальянских диалектах существует прилагательное «халто» , именно в значении «показной благочестивости», и используется главным образом для описания христианского поклонника изображений.

А-исса — это Мадонна (это просто означает «женщина»). Совершенно — и предсказуемо — загадочным и неразборчивым является термин «Одо», который использовали, когда действительно ничего не оставалось, для обозначения Христа, понижая голос и оглядываясь по сторонам с осторожностью: лучше упоминать Христа как можно реже, потому что миф о людях-богателях умирает с трудом.

Многочисленные другие термины были заимствованы слово в слово из литургии и священных книг, которые евреи, родившиеся в прошлом веке, читали более или менее бегло на оригинальном иврите и часто в значительной степени понимали; но в разговорной речи они, как правило, искажали или произвольно расширяли смысловое значение этих слов. От корня шафох , что означает «изливать» и встречается в Псалме 79 («Излей гнев Твой на народы, которые не признают Тебя, и на царства, которые не призывают имени Твоего»), наши древние матери взяли бытовое выражение фе сефох , «делать сефох », как деликатное описание детской рвоты. От руах , множественное число руход , что означает «дыхание», прославленного слова, которое можно прочитать в чудесном таинственном втором стихе Книги Бытия («Ветер Господень дунул над водами»), произошло тире 'н rúakh , «дует ветер», в различных физиологических значениях: здесь мы видим библейскую близость избранного народа к своему Творцу. В качестве примера практического применения сохранилась поговорка тети Регины, которую она произносила, сидя с дядей Давиде в кафе «Фиорио» на Виа По: « Davidín, bat la cana, c'as sentô nèn le rôkhòd! » («Давид, бей тростью, чтобы тебя не услышали!»), которая Это свидетельствует о супружеских отношениях, основанных на нежной близости. Что касается трости, то, кстати, в то время она была символом социального статуса, как сегодня путешествие первым классом в поезде: у моего отца, например, было две трости — бамбуковая для будней и малаккская с посеребренной ручкой для воскресенья. Он не использовал трость для опоры (она ему не была нужна); вместо этого он лихо вращал ее в воздухе, чтобы отпугивать наглых собак — другими словами, как скипетр, чтобы отличать себя от простого народа.

Бераха — это благословение: благочестивому еврею предписано произносить его более ста раз в день, и он делает это с глубокой радостью, поддерживая таким образом извечный диалог с Вечным, которому в каждой берахе воздается хвала и благодарность за его дары. Ноно Леонин, мой прадед, живший в Казале-Монферрато, страдал плоскостопием; перед его домом была мощеная улица, и ходить по ней было больно. Однажды утром он вышел из дома и обнаружил, что улица вымощена, и воскликнул от всего сердца: « 'N abrakhà a côi gôím c'a l'an fàit i lòsi! » — «Благословение тем неверным, которые сделали брусчатку!» Любопытная пара medà meshônà использовалась как проклятие: буквально «странная смерть», но по сути калька пьемонтского assidènt . Ноно Леонину также приписывают необъяснимое проклятие « C'ai takèissa 'na medà meshônà fàita a paraqua », «Пусть его постигнет инсульт в форме зонтика».

Я не мог обойти вниманием Барбарико, который был ближе мне во времени и пространстве, будучи почти (на одно поколение) моим дядей в узком смысле этого слова. У меня есть личные воспоминания о нем, поэтому они отчетливые и сложные, не « фиге в позе» , как у мифических персонажей, которых я вспоминал до сих пор. Сравнение с инертными газами, с которого начинаются эти страницы, идеально подходит Барбарико.

Он изучал медицину и стал хорошим врачом, но мир ему не нравился. То есть ему нравились мужчины и, особенно, женщины, луга, небо, но не труд, грохот телег, интриги карьеры, борьба за хлеб насущный, обязанности, расписания и сроки: иными словами, ничего из бешеного ритма жизни в городе Казале-Монферрато в 1890 году. Он хотел бы сбежать, но был слишком ленив. Чтобы это сделать. Его друзья и женщина, которая любила его и которую он терпел с рассеянной добротой, убедили его побороться за должность врача на трансатлантическом лайнере; он легко выиграл конкурс, совершил один рейс из Генуи в Нью-Йорк, а по возвращении в Геную уволился, потому что в Америке « a j'era trop bôrdél », было слишком много шума.

После этого он поселился в Турине. У него было несколько женщин, каждая из которых хотела выкупить его из семьи и выйти за него замуж, но он считал слишком обременительным не только брак, но и хорошо оборудованный офис, а также регулярную практику своей профессии. Примерно в 1930 году он был робким, сгорбленным и обветшалым стариком, пугающе близоруким; он жил с толстым, вульгарным гоя , от которого он время от времени и без особого энтузиазма пытался освободиться и которого снова и снова называл «на сотиа, на хаморта, на гран беема» (сумасшедший, осёл, большой зверь), но без враждебности, а скорее с примесью необъяснимой нежности. This gôià “ a vôría fiña félô samdé ,” даже хотел, чтобы его крестили (буквально, «уничтожили»), от чего он всегда отказывался, не из-за религиозных убеждений, а из-за безразличия и отсутствия инициативы.

У Барбарико было не менее двенадцати братьев и сестер, которые называли свою спутницу ироничным и жестоким именем Магна Морфина: ироничным потому, что эта бедная женщина, как « гоя» (бездетная), не могла быть « магной», за исключением очень ограниченного смысла, и на самом деле это имя следовало понимать как его противоположность, «не- магна» (не-магна ), исключенная и отлученная от семьи; жестоким потому, что оно содержало, вероятно, ложный и, безусловно, резкий намек на конкретное использование ею рецептурного бланка Барбарико.

Они жили в грязной, неухоженной мансарде в Борго Ванчилья. Мой дядя был превосходным врачом, полным человеческой мудрости и проницательности в диагностике, но целыми днями он лежал в постели, читая книги и старые газеты: он был внимательным читателем, рассудительным, разносторонним и неутомимым, хотя из-за близорукости ему приходилось держать печатную страницу на расстоянии трех пальцев от очков, которые были толщиной с дно стакана. Он вставал только тогда, когда его вызывал клиент, что случалось часто, потому что он почти никогда не просил платы; его пациентами были бедные люди из окрестностей, от которых он принимал в обмен полдюжины яиц, или зелень из сада, или, может быть, пару изношенных ботинок. Он ходил к своим пациентам пешком, потому что у него не было денег на трамвай; когда, в тумане своей близорукости, он замечал на улице девушку, он подходил и, к ее удивлению, внимательно осматривал ее, обходя со всех сторон на расстоянии ладони. Он почти ничего не ел, и вообще у него не было никаких потребностей; он умер в возрасте более девяноста лет, скромно и с достоинством.

Подобно Барбарико в своем отвержении мира, была и Нона Фина, одна из четырех сестер, которых всех звали Фина: эта особенность объяснялась тем, что все четыре девочки последовательно были отправлены к одной и той же кормилице в Бра, которую звали Дельфина, и которая дала это имя всем своим воспитанницам. Нона Фина жила в Карманьоле, в съемной комнате на втором этаже, и занималась великолепным вязанием крючком. В шестьдесят восемь лет она перенесла легкую болезнь, каоданья , как это было принято у дам в то время, и, как ни странно, сегодня уже не встречается: с этого момента и в течение следующих двадцати лет, до самой смерти, она не выходила из своей комнаты; хрупкая и бледная, она махала людям, выходящим из школы по субботам, с балкона, заставленного геранями. Но в молодости она, должно быть, была совсем другой, если верить рассказам: когда её муж привёл в гости учёного и прославленного раввина из Монкальво, она, без его ведома, накормила его «на котлетта д хасир» — свиной отбивной, потому что в кладовой больше ничего не было. Её брат Барбарафлинов (Раффаэле) до своего назначения Барба был известен как «л фьёльд Моизед Селин», сын Моизеда Селина. Когда он уже достиг зрелого возраста и стал очень богат благодаря маноду, заработанному им в качестве военного поставщика, он влюбился в прекрасную Дольче Валабрега ди Гассино; он не осмеливался признаться в этом, но писал ей любовные письма, которые не отправлял, и страстные ответы самому себе.

У Марчина, бывшего барба , тоже была несчастливая история любви. Он влюбился в Сусанну (что в переводе с иврита означает «лилия»), живую и благочестивую женщину, которая хранила старинный рецепт приготовления гусиной салями: шея птицы используется в качестве оболочки для этой салями, и, как следствие, в Лассон Акодеш (на «священном языке», то есть на диалекте, который нас интересует) сохранились три синонима для слова «шея». Первый, mahané , является нейтральным и используется как в техническом, так и в родовом контексте; второй, savàr , используется только в метафорах, например , рота 'д savàr — с головокружительной скоростью; третий, khanèc , наполнен смыслом, намекая на Шея как жизненно важный путь, который может быть заблокирован, перекрыт или перерезан, используется в проклятиях, таких как c'at resta ant 'l khanèc , «пусть ты им подавишься», и khanichésse , что означает «иди повесься». Марчин был продавцом и помощником Сусанны как в таинственной кухне-мастерской, так и в магазине, на полках которого были перемешаны салями, религиозные украшения, амулеты и молитвенники. Сусанна отказала ему, и Марчин отомстил отвратительным образом, продав рецепт салями гою. Вероятно, этот гой не оценил его по достоинству, поскольку после смерти Сусанны (которая произошла в исторические времена) стало невозможно найти гусиную салями, достойную этого названия и традиции. За эту презренную месть дядя Марчин лишился права называться дядей.

Самым дальним из всех, невероятно инертным, окутанным плотным покровом легенд и невероятностей, застывшим в каждой клеточке своего дяди, был Барбабрамин из Кьери, дядя моей бабушки по материнской линии. Он очень разбогател в молодости, приобретя у местной знати многочисленные фермы от Кьери до Астиджано; рассчитывая на наследство, его родственники растратили все свое имущество на банкеты, балы и поездки в Париж. И тут случилось так, что его мать, тетя Милка («королева»), заболела, и после долгих споров с мужем она согласилась на хаверту , то есть на служанку, чего до этого категорически не хотела делать. Барбабрамин был немедленно охвачен любовью к этой хаверте , вероятно, первой женщине, не столь святой, к которой ему было позволено приблизиться.

Её имя не сохранилось в памяти, но сохранились некоторые её черты. Она обладала неземной красотой и великолепной халавид (грудь: этот термин неизвестен в классическом иврите, где, однако, халав означает «молоко»). Она, естественно, была гоя ( неразборчиво-праведной), дерзкой и не умела читать и писать; с другой стороны, она была очень искусной поварихой. Она была крестьянкой, на поньялта (неразборчиво-праведная) , и ходила босиком по дому. Именно этим и влюбился дядя: в её лодыжки, свободу слова и еду, которую она готовила. Он ничего не сказал девушке, но заявил отцу и матери, что намерен на ней жениться; его родители пришли в ярость, и дядя слег в постель. Он провёл там двадцать два года.

О том, что Барбабрамин делал в эти годы, рассказывают разные истории. Несомненно, большую часть времени он проводил во сне и азартных играх; точно известно, что он разорился, потому что «не вырезал купоны» казначейских векселей и потому что доверил управление фермами мамсеру ( «бастарду»), который продал их за бесценок подставному лицу; в соответствии с предчувствиями тети Милки, дядя таким образом втянул всю семью в свою погибель, и даже сегодня они оплакивают последствия.

Также рассказывают, что он читал и учился, и что, наконец, посчитав себя мудрым и справедливым, принимал из своей постели делегации знатных людей Кьери и разрешал споры; и говорят, что эта же кровать была знакома той самой хаверте , и что, по крайней мере, в первые годы добровольное уединение дяди прерывалось ночными вылазками поиграть в бильярд в кафе по соседству. Но, в конце концов, он оставался в постели почти четверть века, и когда умерли тетя Милка и дядя Саломоне, он женился на хаверте и окончательно привёл её в постель, потому что к тому времени он был настолько слаб, что ноги уже не могли его поддерживать. Он умер бедным, но богатым годами, славой и душевным покоем в 1883 году.

Сусанна из гусиной салями была двоюродной сестрой Ноны Малии, моей бабушки по отцовской линии, которая сохранилась в виде крошечной, нарядно одетой волшебницы на некоторых студийных портретах, сделанных около 1870 года, и такой же морщинистой, сердитой, неряшливой и невероятно глухой в моих самых далеких детских воспоминаниях. Даже сегодня, необъяснимым образом, на верхних полках шкафов можно найти ее драгоценные реликвии: кружевные шали, вышитые переливающимся люрексом, элегантную шелковую вышивку, муфту из меха куницы, изуродованную молью четырех поколений, массивные серебряные столовые приборы с ее инициалами — как будто спустя почти пятьдесят лет ее беспокойный дух все еще посещает наш дом.

В лучшие годы она была известна как «Ла Страссакёр», Разбивательница сердец: она рано овдовела, и ходили слухи, что мой дед покончил с собой в отчаянии из-за её неверности. В спартанских традициях она вырастила троих детей и дала им образование, но в преклонном возрасте позволила себе выйти замуж за старого христианского врача, величественного, бородатого и немногословного, и с тех пор склонялась к алчности и отчуждению, хотя в молодости была поистине щедрой. Красивые, всеми любимые женщины, как правило, такими и бывают. С годами она полностью отдалилась от семейных привязанностей (которые, вероятно, никогда и не испытывала глубоко). Она жила с врачом на Виа По в темной, мрачной квартире, отапливаемой зимой только печью Франклина, и ничего не выбрасывала, потому что все могло пригодиться в нужный момент: даже корочки от сыра или обертки от шоколада из фольги, из которых она делала серебряные шарики, чтобы отправить их в миссии «для освобождения чернокожего ребенка». Возможно, из страха сделать неправильный выбор, она поочередно ходила в школу на Виа Пио V и в приходскую церковь Сант-Оттавио, и, кажется, даже кощунственно исповедовалась. Ей было за восемьдесят, когда она умерла в 1928 году в присутствии хора соседей, растрепанных, одетых в черное и таких же безумных, как и она, во главе с ведьмой по имени Мадам Сцилимберг: среди мучений от почечной недостаточности бабушка наблюдала за Мадам Сцилимберг до последнего вздоха, опасаясь, что та найдет мафтех («ключ»), спрятанный под матрасом, и заберет ее манод и хафассим («драгоценности», которые, как оказалось, все оказались пастой).

После ее смерти сыновья и невестки несколько недель в отчаянии и отвращении разбирали гору бытового мусора, заполонившего квартиру: Нона Малия без разбора собирала как изысканные вещи, так и отвратительный хлам. Из строгих ореховых шкафов вываливались целые армии насекомых, ослепленных светом, затем льняные простыни, которые никогда не использовались, и другие, залатанные и изношенные до прозрачности; шторы и покрывала из двустороннего дамаска; коллекция соломенных колибри, которые рассыпались в пыль при прикосновении. В подвале хранились сотни бутылок драгоценного вина, превратившегося в уксус. Были найдены восемь совершенно новых пальто, принадлежавших доктору, упакованных в нафталин, вместе с единственным пальто, которое она когда-либо ему давала надеть, все залатанные и зашитые, воротник блестящий от носки, а в кармане — масонский щит.

Я почти ничего о ней не помню; отец называл её Маман (в третьем лице) и любил описывать её с пристрастием к странному, едва сдерживаемым завесой сыновней почтительности. Каждое воскресное утро отец водил меня к Ноне Малии: мы неспешно шли по Виа По, и он останавливался, чтобы погладить всех кошек, понюхать всю эту кашу. комнаты, и листать все подержанные книги. Мой отец был инженером, его карманы всегда были набиты книгами; он был известен всем производителям салями, потому что сверял линейкой множитель в счете за прошутто. Не то чтобы он покупал его с легкостью: скорее суеверный, чем религиозный, он чувствовал себя неловко, нарушая правила кашрута, но прошутто ему так нравилось, что, поддавшись искушению витрин, он каждый раз уступал, вздыхая, проклиная себя и украдкой глядя на меня, словно боялся моего осуждения или надеялся на мое соучастие.

Когда мы добрались до мрачной лестничной площадки квартиры на Виа По, отец позвонил в звонок, и бабушке, которая вышла открыть дверь, он крикнул в одно ухо: « Al' è 'l prim 'd la scòla! » — «Он первый в классе!» Бабушка с явной неохотой пригласила нас войти и провела через ряд пыльных, необитаемых комнат, одна из которых, заваленная зловещими инструментами, была полузаброшенным кабинетом врача. Врача почти никогда не видели, да и я, конечно, не хотел его видеть, с того самого дня, как я неожиданно рассказал отцу матери, что когда к нему приводили заикающихся детей, он брал ножницы и отрезал им слизистую оболочку под языком. Дойдя до уютной гостиной, бабушка достала из укрытия коробку конфет, всегда одну и ту же, и предложила мне одну. Шоколад был изъеден молью, и, смущенный, я спрятал его в карман.

OceanofPDF.com


Водород

Был январь. Энрико пришел ко мне сразу после обеда: его брат уехал в горы и оставил ему ключи от лаборатории. Я в мгновение ока оделся и вышел с ним на улицу.

Во время прогулки я узнал, что его брат вовсе не оставил ключи: это была сжатая формулировка, эвфемизм, из тех, что говорят тем, кто быстро всё понимает. Его брат, вопреки своей обычной практике, не спрятал ключи и не взял их с собой; кроме того, он забыл повторить Энрико запрет на прикосновение к этим ключам и угрозы, если Энрико нарушит этот запрет. В конце концов, короче говоря: ключи были там, после нескольких месяцев ожидания; мы с Энрико были полны решимости не упустить свой шанс.

Нам было шестнадцать, и меня завораживал Энрико. Он был не очень активен и не был хорошим учеником, но обладал качествами, которые отличали его от всех наших одноклассников, и делал то, чего не делал никто другой. Он отличался спокойной и упрямой смелостью, удивительной способностью предвидеть собственное будущее и придавать ему вес и форму. Он отвергал (но без насмешек) наши бесконечные дискуссии, поочередно платоновские, дарвиновские, а позже и бергсоновские; он не был вульгарным, не хвастался своими спортивными или мужскими способностями, никогда не лгал. Он осознавал свои ограничения, но вы никогда не услышали бы от него (как мы все говорили друг другу в поисках утешения или выхода из плохого настроения): «Знаешь, я настоящий идиот».

У него было неторопливое, прозаичное воображение: он жил мечтами, как и все мы. Но его мечты были вполне разумными; они были скучными, осуществимыми, близкими к реальности, не романтичными, не космическими. Он не был знаком с моими мучительными колебаниями между раем (успехи в учебе или спорте, новая дружба, примитивная и мимолетная любовь) и адом (плохая оценка, раскаяние, жестокое осознание собственной неполноценности, которое каждый раз казалось непреодолимым). Его цели всегда были достижимы. Он мечтал о повышении и терпеливо изучал то, что его не интересовало. Он хотел микроскоп и продал гоночный велосипед, чтобы его купить. Он хотел стать прыгуном с шестом и целый год каждый вечер ходил в спортзал, не выпендриваясь и не вывихивая конечностей, пока не достиг поставленных 3,5 метров, а затем остановился. Позже он захотел одну женщину и получил ее; он хотел достаточно денег, чтобы жить спокойно, и получил их после десяти лет скучной, монотонной работы.

Мы не сомневались: мы станем химиками, но наши ожидания и надежды были разными. Энрико вполне резонно просил от химии инструменты для заработка и обеспеченной жизни. Я же просил о другом: для меня химия представляла собой смутное облако грядущих сил, окутывающее мое будущее черными спиралями, разорванными вспышками огня, подобными тому, что заслонил гору Синай. Подобно Моисею, я ожидал от этого облака своего закона, порядка внутри себя, вокруг себя и в мире. Я был пресыщен книгами, хотя и продолжал поглощать их с неутолимой жадностью, и искал другой ключ к истинным высотам: ключ должен существовать, и я был уверен, что из-за какого-то чудовищного заговора против меня и всего мира я не получу его в школе. В школе мне вбивали огромные дозы идей, которые я усердно усваивал, но они не согревали мою кровь. Я наблюдал, как весной набухают почки, как слюда сверкает в граните, как блестят мои руки, и говорил себе: «Я пойму и это, я пойму всё, но не так, как они хотят. Я найду короткий путь, я сделаю себе отмычку, я выломаю двери». Было утомительно, тошнотворно слушать лекции о проблеме бытия и познания, когда вокруг нас царила тайна, отчаянно стремящаяся раскрыться: старая древесина столов, сфера солнца за окнами и крышами, праздный полёт молочая в июньском воздухе. Неужели все философы и все армии мира способны создать этого комара? Нет, и даже не способны его понять: это позор и возмутительно, нужно найти другой путь.

Мы с Энрико будем химиками. Мы будем исследовать недра тайн своими силами, своим гением: мы схватим Протея за горло, мы остановим его безрезультатные метаморфозы от Платона к Августину, от Августина к святому Фоме, от святого Фомы к Гегелю, от Гегеля к Кроче. Мы заставим его заговорить.

Поскольку это была наша программа, мы не могли позволить себе упускать возможности. Брат Энрико, загадочный и вспыльчивый человек, о котором Энрико не хотел говорить, был студентом-химиком и обустроил лабораторию в глубине двора, в странном узком, извилистом переулке, отходящем от площади Пьяцца делла Крочетта и выделяющемся на фоне навязчивой туринской геометрии, словно рудиментарный орган, застрявший в эволюционировавшей структуре млекопитающего. Лаборатория тоже была рудиментарной: не в смысле атавистического пережитка, а скорее в смысле крайней нищеты. Там была кафельная столешница, немного стеклянной посуды, около двадцати графинов с реагентами, много пыли, много пауков, скудный свет и сильный холод. Все это время мы обсуждали, что будем делать теперь, когда собираемся «войти в лабораторию», но наши представления были запутаны.

Нам это казалось невероятным богатством, но на самом деле это было другое, более глубокое и фундаментальное чувство неловкости: чувство неловкости, связанное с древней атрофией — нашей, наших семей, нашей касты. Что мы умели делать руками? Ничего, или почти ничего. Женщины — да: у наших матерей и бабушек были быстрые, ловкие руки, они умели шить и готовить, некоторые даже играли на пианино, рисовали акварелью, вышивали, заплетали волосы. А мы и наши отцы?

Наши руки были одновременно неуклюжими и слабыми, регрессивными, нечувствительными: наименее развитой частью нашего тела. Получив свой первый базовый опыт игры, они научились только писать и ничего больше. Они знали судорожную хватку ветки дерева, потому что мы любили лазить по ней, из естественного желания и одновременно (для Энрико и меня) из смутного почтения и возвращения к истокам вида; но они не знали торжественного, уравновешенного веса молотка, концентрированной силы лезвий, которые были слишком благоразумно запрещены, выразительной текстуры дерева, похожей, но в то же время различной пластичности железа, свинца и меди. Если человек — творец, то мы не были людьми: мы знали это и страдали за это.

Лабораторное стекло завораживало и пугало нас. Для нас стекло было чем-то, к чему нельзя прикасаться, потому что оно разбивается, и все же, при ближайшем рассмотрении, оно оказывалось материалом, отличным от всех остальных, sui generis, полным тайны и капризности. В этом оно подобно воде, у которой нет аналогов: но вода связана с человеком, или, скорее, с жизнью, исконскими обычаями, отношениями множественных потребностей, так что ее уникальность скрыта под видом привычки. Стекло же, напротив, — творение человека, и его история более недавняя. Оно стало нашей первой жертвой, или, скорее, нашим первым противником. В лаборатории Крочетты были стеклянные трубки для лабораторных работ, разных диаметров, длинные и короткие, все покрытые пылью: мы зажгли горелку Бунзена и принялись за работу.

Согнуть трубку было легко. Нужно было лишь крепко держать кусок над пламенем: через некоторое время пламя становилось желтым, а стекло одновременно начинало слабо светиться. В этот момент трубку можно было согнуть: полученный изгиб был далек от совершенства, но в действительности что-то происходило, создавалась новая, произвольная форма. Потенциал становился реальным, а разве не этого добивался Аристотель?

Медную или свинцовую трубку тоже можно согнуть, но мы быстро поняли, что раскаленная стеклянная трубка обладает уникальным свойством: когда она становится податливой, можно, быстро раздвигая два холодных конца, создать очень тонкие нити — фактически, бесконечно тонкие, так что они поднимаются вверх потоком горячего воздуха, поднимающегося от пламени. Тонкие и гибкие, как шелк. Но куда же делась непреклонная жесткость твердого стекла? А как насчет шелка и хлопка — если их можно получить в твердом виде, будут ли они жесткими, как стекло? Энрико рассказал мне, что в деревне, где жил его дед, рыбаки ловили шелкопрядов, когда те уже были упитанными и, стремясь сплести коконы, вслепую, неуклюже пытались взобраться на ветки: рыбаки ловили их, ломали пополам пальцами и, раздвигая обрубки, получали толстую, грубую и чрезвычайно прочную шелковую нить, которую затем использовали в качестве лески. Этот факт, в который я без колебаний поверил, показался мне одновременно ужасным и завораживающим: ужасным из-за жестокого способа смерти и бессмысленного использования чуда природы; завораживающим из-за смелого и безрассудного акта гениальности, который он совершил со стороны своего мифического изобретателя.

Стеклянную трубку можно было и выдуть: однако это было не так просто. Можно было запечатать конец маленькой трубки: тогда, если сильно дуть с другого конца, образовывался пузырь, очень красивый на вид и почти идеально сферический, но с абсурдно тонкими стенками. Если дуть чуть сильнее, стенки приобретали радужное сияние мыльного пузыря. Это был верный признак смерти: пузырь лопался с резким хлопком , а осколки разлетались по земле со слабым шорохом яичной скорлупы. В каком-то смысле это было справедливое наказание: стекло есть стекло, и оно не должно имитировать поведение мыльной воды. Если немного расширить рамки, то этот опыт можно рассматривать как басню Эзопа.

После часа борьбы со стеклом мы устали и почувствовали себя униженными. Глаза воспалились и пересохли от созерцания горящего стекла, ноги замерзли, а пальцы покрыты ожогами. К тому же, работа со стеклом — это не химия: у нас в лаборатории была другая цель. Наша цель заключалась в том, чтобы увидеть своими глазами, воспроизвести своими руками хотя бы одно из явлений, так небрежно описанных в нашем учебнике химии. Можно было, например, приготовить закись азота, которую у Сестини и Фунаро все еще называли не очень правильным и не очень серьезным термином «веселящий газ». Действительно ли это нас рассмешит?

Закись азота получают путем осторожного нагревания нитрата аммония. В лаборатории его не было; вместо него были аммиак и азотная кислота. Не имея возможности провести предварительные расчеты, мы смешивали их до тех пор, пока не получили нейтральную реакцию на лакмусовой бумаге, но в результате смесь сильно нагрелась и начала выделять много белого дыма; тогда мы решили прокипятить ее, чтобы избавиться от воды. Лаборатория быстро наполнилась непроходимым туманом, что нас совсем не радовало; мы, к счастью, прекратили эксперимент, потому что не знали, что может произойти, если нагревать эту взрывоопасную соль недостаточно осторожно.

Это было ни просто, ни очень весело. Я огляделся и увидел в углу обычную сухую батарейку. Вот что мы будем делать: электролиз воды. Это был эксперимент с гарантированным результатом, который я уже несколько раз проводил дома: Энрико не будет разочарован.

Я налил воды в стакан, растворил в ней щепотку соли, перевернул две пустые банки из-под варенья вверх дном в стакане и обнаружил две банки, покрытые резиной. Я взял медные провода, прикрепил их к полюсам батареи и вставил концы в банки. Из них в банки поднималась тонкая вереница пузырьков: если присмотреться, можно было увидеть, что из катода выделялось примерно вдвое больше газа, чем из анода. Я написал на доске известное уравнение и объяснил Энрико, что то, что там написано, действительно происходит. Энрико, казалось, не совсем поверил, но уже стемнело, и мы были почти мертвы от холода; мы вымыли руки, купили каштановый пирог и пошли домой, оставив электролиз продолжаться сам по себе.

На следующий день мы снова обнаружили, что путь свободен. В знак почтения к теории, емкость с катодом была почти полна газа, а анод – наполовину: я указал на это Энрико, пытаясь выглядеть важным и внушить ему подозрение, что, я не буду говорить об электролизе, но его применение в качестве демонстрации закона постоянных пропорций – это мое изобретение, плод терпеливых экспериментов, проведенных в уединении моей комнаты. Но Энрико был в плохом настроении и все подверг сомнению. «Кто сказал, что это действительно водород и кислород? – грубо спросил он. – А если это хлор? Разве ты не добавил туда соль?»

Для меня это возражение было оскорбительным: как Энрико мог сомневаться в моем утверждении? Теоретиком был я, один. Хотя он и был владельцем (в определенной степени, и то лишь «по передаче») лаборатории — фактически, именно потому, что он не мог похвастаться другими качествами, — ему следовало воздержаться от критики. «Теперь посмотрим», — сказал я. Я осторожно поднял банку с катодом и, держа ее горлышком вниз, зажег спичку и поднес ее близко. Раздался взрыв, небольшой, но резкий и сильный, банка разлетелась на осколки (к счастью, я держал ее на уровне груди, а не выше), и в моей руке, словно саркастический символ, оказалось круглое стеклянное дно банки.

Мы ушли, обсуждая произошедшее. У меня слегка дрожали ноги; я испытывал ретроспективный страх и одновременно некоторую глупую гордость от того, что подтвердил гипотезу и высвободил силу природы. Значит, это действительно был водород: тот самый, который горит в Солнце и звездах, и из конденсации которого в вечной тишине образуются вселенные.

OceanofPDF.com


Цинк

В течение пяти месяцев, сидя в тесноте, как сельди в бочке, и с благоговением посещая лекции профессора П. по общей и неорганической химии, мы получали от них разнообразные, но всегда захватывающие и новые впечатления. Нет, химия П. не была двигателем Вселенной или ключом к Истине: П. был скептичным и ироничным стариком, врагом всякой риторики (и только поэтому он был еще и антифашистом), умным, упрямым и, по-своему злобным, проницательным.

Передавались слухи о проводимых им с холодной жестокостью и показной предвзятостью исследованиях: его излюбленными жертвами были женщины в целом, а затем монахини, священники и все, кто появлялся «в форме». Распространялись подозрительные рассказы о маниакальной скупости в управлении Химическим институтом и собственной лабораторией: что он хранил в подвале целые коробки использованных спичек и запрещал уборщикам выбрасывать их; что в юности он построил таинственные минареты института, которые до сих пор придают этому участку Корсо Массимо д'Азельо глупый оттенок ложной экзотики, чтобы устраивать грязную тайную оргию по сбору металлолома, сжигая тряпки и фильтровальную бумагу за год и лично анализируя пепел с жадным терпением, чтобы извлечь любые ценные элементы (а может быть, даже и наименее ценные), в своего рода ритуальном палингенезе, на котором имел право присутствовать только Казелли, его верный техник-носильщик. О нем также говорили, что он посвятил всю свою академическую карьеру опровержению определенной теории стереохимии. Не посредством экспериментов, а посредством публикаций. Кто-то другой — его великий соперник — проводил эксперименты в какой-то неизвестной части света: один за другим, по мере публикации в «Helvetica chimica acta» , он разносил их в пух и прах.

Я не могу поклясться в подлинности этих слухов, но, правда, когда он входил в лабораторию по приготовлению препаратов, ни одна горелка Бунзена не работала на достаточно низкой мощности, поэтому было разумно их выключить; правда, он заставлял студентов готовить нитрат серебра, используя пятилировую монету с орлом, которую они доставали из карманов, и хлорид никеля, используя двадцатицентовую монету с изображением летящей обнаженной женщины; и правда, единственный раз, когда меня пустили в его кабинет, я обнаружил на доске написанное мелким почерком: «Мне не нужны похороны, ни живые, ни мертвые».

Мне П. показался приятным в общении. Мне нравилась сдержанная строгость его уроков; меня забавляла презрительная показная манера, с которой на экзаменах он носил вместо предписанной фашистской рубашки комичный черный нагрудник шириной в несколько дюймов, и как при каждом его резком движении он вылезал из-под лацканов пиджака. Я оценил его два учебника, дотошно ясные, лаконичные, наполненные его суровым презрением к человечеству в целом и к ленивым, недалеким студентам в частности, потому что все студенты по определению ленивы и недалеки; любой, кому по счастливой случайности удавалось показать, что он не такой, становился ему равным и удостаивался лаконичной и драгоценной похвалы.

Наши пять месяцев беспокойного ожидания подошли к концу: из восьмидесяти студентов были выбраны двадцать наименее ленивых и наименее скучных, четырнадцать юношей и шесть девушек, и нам открылась лаборатория подготовки. Что именно это было, никто из нас точно не знал; мне кажется, это было его изобретение, современная, техническая версия дикого обряда посвящения, в котором каждого из его подданных резко отрывали от книг и парт и помещали в клубы дыма, обжигающего глаза, кислот, обжигающих руки, и практических занятий, не соответствующих теориям. Я, конечно, не стал бы сомневаться в полезности — скорее, в необходимости — этого посвящения: но в той жестокости, с которой оно проводилось, легко было разглядеть злобный талант П., его инстинкт иерархической дистанции и презрение к нам, его пастве. Короче говоря: ни одно слово, произнесенное или написанное им, не было потрачено впустую. Виатикум, чтобы ободрить нас на выбранном нами пути, указать на его опасности и ловушки или передать нам его уловки. Я часто думал, что П. в душе был дикарем, охотником: человеку, идущему на охоту, достаточно схватить ружье, или, скорее, ассегая и лук, и отправиться в лес; успех или его отсутствие зависит только от него самого. Ты берешь и идешь; когда приходит момент, провидцам и гадателям нет места, теория бесполезна, и ты учишься по пути. Опыт других бесполезен — важно оценивать себя самостоятельно. Достойные побеждают; те, у кого слабое зрение, руки или обоняние, возвращаются и меняют профессию. Из восьмидесяти упомянутых мной тридцати сменили профессию на второй год, а еще двадцать — позже.

Лаборатория была аккуратной и чистой. Мы проводили там пять часов в день, с двух до семи; у входа ассистент назначал каждому из нас препарат, а затем мы шли в «склад», где волосатый Казелли передавал нам исходный материал, экзотический или отечественный — кусок мрамора одному, десять граммов брома другому, немного борной кислоты третьему, горсть глины третьему. Казелли доверял нам эти сокровища с нескрываемым подозрением: это был хлеб науки, хлеб П., и, наконец, это было также его дело, дело, которым он управлял; кто знает, какое неподобающее использование мы, неопытные и нечестивые, могли бы им совершить.

Казелли любил П. едкой и полемической любовью. По-видимому, он был верен ему сорок лет; он был тенью П., его земным воплощением, и, как все, кто выполняет опосредованные функции, он был интересным человеческим экземпляром — подобно тем, кто представляет Власть, не обладая ею сам, например, ризничим, музейным экскурсоводам, дворникам, санитарам, клеркам юристов и нотариусов, торговым представителям. Эти люди в большей или меньшей степени склонны вливать человеческую сущность своего Вождя в свою собственную форму, как это происходит с псевдоморфными кристаллами: иногда они страдают от этого, часто наслаждаются этим, и обладают двумя различными схемами поведения в зависимости от того, действуют ли они самостоятельно или «при исполнении своих обязанностей». Нередко случается, что личность Вождя проникает в них настолько глубоко, что нарушает их нормальные человеческие отношения, и поэтому они остаются безбрачными: безбрачие, по сути, предписано и принято в монашеском ордене. тиковое состояние, которое влечет за собой близость и подчинение величайшим авторитетам. Казелли был замкнутым, немногословным человеком, в чьем меланхоличном, но гордом выражении лица можно было прочитать:

Он великий учёный, и я, как его кумир, тоже немного велик;

Я, хоть и скромен, знаю то, чего он не знает;

Я знаю его лучше, чем он сам себя знает; я предугадываю его действия;

Я имею над ним власть; я защищаю и оберегаю его;

Я могу говорить о нём плохо, потому что люблю его; вам же это не позволено;

Его принципы справедливы, но он применяет их небрежно, и «раньше было иначе». Если бы не я…

...и на самом деле Казелли управлял институтом с бережливостью и нетерпимостью к нововведениям, превосходящими качества самого П.

В первый день мне выпала задача приготовления сульфата цинка. Это не должно было быть слишком сложно: нужно было сделать элементарный стехиометрический расчет и обработать гранулированный цинк предварительно разбавленной серной кислотой; сконцентрировать, кристаллизовать, высушить на насосе, промыть и перекристаллизовать. Цинк, цинко, цинк: из него делают стиральные ванны, это элемент, который не слишком впечатляет, он серый, а его соли бесцветны, он нетоксичен, он не вызывает ярких хроматических реакций — другими словами, это скучный элемент. Он известен человечеству уже два-три столетия и поэтому не является ни славным ветераном, как медь, ни одним из тех совсем новых микроэлементов, которые до сих пор хранят в себе азарт своего открытия.

Казелли передал мне цинк; я вернулся к своему прилавку и приготовился к работе. Я чувствовал любопытство, неловкость и смутное раздражение, как когда в тринадцать лет нужно идти в синагогу, чтобы прочитать молитву бар-мицвы на иврите перед раввином: долгожданный и немного пугающий момент настал. Настал час встречи с Материей, великим противником Духа: гиле, который, как ни странно, забальзамирован в окончаниях алкильных корней — метила, бутила и так далее.

Другое сырье, партнер цинка, то есть серная кислота, не нужно было брать у Казелли: ее было предостаточно повсюду. Естественно, концентрированная: ее нужно разбавлять водой. Но будьте осторожны, как говорится во всех книгах, нужно действовать в обратном порядке; то есть, кислоту нужно вливать в воду, а не наоборот, иначе это безобидное на вид масло может вспыхнуть с невероятной силой — это знают даже школьники. Затем нужно добавить цинк в разбавленную кислоту.

В конспекте лекций была записана деталь, которая сначала ускользнула от моего внимания: нежный, хрупкий цинк, столь податливый перед лицом кислот, которые образуются от одного его глотка, ведет себя совершенно иначе, когда он очень чистый: тогда он упорно сопротивляется воздействию. Можно было бы сделать два противоположных философских вывода: восхваление чистоты, которая защищает нас от зла, как кольчуга; восхваление нечистоты, которая впускает перемены — то есть жизнь. Я отбросил первый как грубо морализаторский и остановился, чтобы обдумать второй, который мне больше понравился. Для того чтобы колесо вращалось, чтобы жила жизнь, необходимы примеси, и примеси примесей: в земле тоже, как мы все знаем, если она хочет быть плодородной. Нам нужно инакомыслие, различие, крупица соли, горчичное зерно. Фашизм не хочет этого, запрещает это, поэтому вы не фашист; он хочет, чтобы все были одинаковыми, а вы — нет. Но безупречной добродетели не существует, или, если и существует, то она отвратительна. Поэтому возьмите раствор сульфата меди, который находится в шкафу с реактивами, добавьте каплю серной кислоты, и вы увидите, как начинается реакция: цинк пробуждается, покрывается белой пленкой из пузырьков водорода, и вот оно, заклинание наложено, можете оставить все как есть и прогуляться по лаборатории, чтобы посмотреть, что нового и что делают другие.

Остальные занимались разными делами: одни сосредоточенно работали, возможно, насвистывая, чтобы создать видимость непринужденности, каждый со своей долей юмора; другие прогуливались или смотрели в окна на парк Валентино, который теперь был совершенно зеленым; третьи курили или болтали то тут, то там.

В одном углу стоял капот, а перед ним сидела Рита. Я подошел и с мимолетным удовольствием осознал, что она готовит то же самое блюдо, что и я: с удовольствием, потому что я уже некоторое время крутился вокруг Риты. В уме я подготовил блестящие варианты начала разговора. А потом в решающий момент она не осмелилась заговорить, отложив это на следующий день. Я не осмелился из-за глубокой робости и недоверия, а также потому, что Рита всячески препятствовала общению, не знаю почему. Она была очень худой, бледной, грустной и самоуверенной; она сдала экзамены с хорошими оценками, но без подлинного интереса — такого, какой был у меня — к тому, что изучала. Она ни с кем не дружила, никто ничего о ней не знал, она мало говорила, и по всем этим причинам она меня привлекала. Я пытался сесть рядом с ней на занятиях, но она не была очень приветлива, и я чувствовал себя разочарованным и брошенным вызовом. Скорее, я чувствовал отчаяние, и, конечно же, не в первый раз; в тот период я, по сути, считал себя обреченным на вечное мужское одиночество, навсегда лишенным женской улыбки, которая мне была нужна так же, как воздух.

Было ясно, что этот день предоставлял возможность, которую нельзя было упустить: между Ритой и мной в тот момент существовал мостик, небольшой цинковый мостик, узкий, но проходимый; давай, сделай первый шаг.

Обходя Риту, я заметил еще одно счастливое обстоятельство: из ее сумочки торчала знакомая обложка, желтая с красной рамкой, на которой был изображен ворон с книгой в клюве. Название? Можно было прочитать лишь несколько букв, но мне этого было достаточно: это был мой путеводитель в те месяцы, вневременная история Ганса Касторпа в его зачарованном изгнании на Волшебной горе. Я спросил Риту, что она думает об этом, с тревогой ожидая ее мнения, как будто сам написал эту книгу: и вскоре мне пришлось признать, что она читала роман совершенно по-другому. Точнее, как роман: ей было интересно, как далеко Ганс зайдет с мадам Шоша, и она безжалостно пропускала увлекательные (для меня) политические, теологические и метафизические рассуждения гуманиста Сеттембрини и еврейского иезуита Нафты. Это не имеет значения: лучше, есть место для дискуссии. Это могло бы даже стать важной и фундаментальной дискуссией, потому что я тоже еврей, а она нет: я — примесь, которая заставляет цинк вступать в реакцию, я — крупинка соли, горчичное зерно. Примесь, безусловно: поскольку в те месяцы только начала выходить газета «La Difesa della Razza» ¹ , и много говорили о чистоте, я начал гордиться своей нечистотой. По правде говоря, до этого момента принадлежность к еврейской национальности для меня не имела большого значения: в личной жизни и в кругу моих друзей-христиан я всегда считал свое происхождение почти незначительным, но любопытным фактором. Забавный факт, небольшая, радостная аномалия, как, например, кривой нос или веснушки; еврей — это тот, у кого нет рождественской ёлки, кто не должен есть салями, но всё равно её ест, кто выучил немного иврита в тринадцать лет, а потом забыл его. Согласно упомянутому выше периодическому изданию, еврей скуп и умен: но я не был особенно скуп или умен, как и мой отец.

Итак, мне предстояло многое обсудить с Ритой, но разговор так и не завязался. Вскоре я понял, что Рита отличается от меня; она не была горчичным зернышком. Она была дочерью бедного, больного лавочника. Университет для нее был не храмом знаний: это был тернистый и трудный путь, ведущий к диплому, работе и доходу. Она работала с детства: помогала отцу, была клерком в деревенском магазине и даже сейчас ездит на велосипеде по Турину, чтобы развозить заказы и собирать платежи. Все это не отдалило меня от нее; наоборот, я находил это восхитительным, как и все в ней — ее неухоженные руки, потертая одежда, твердый взгляд, ее непоколебимая печаль, сдержанность, с которой она принимала мой разговор.

Так закончилось с моим сульфатом цинка. Он превратился в концентрат и рассыпался в белый порошок, который, окутывая меня удушающими облаками, выделял всю или почти всю серную кислоту. Я оставил его на произвол судьбы и предложил проводить Риту домой. Было темно, и до её дома было далеко. Цель, которую я перед собой поставил, была объективно скромной, но мне она казалась беспрецедентной дерзостью: я колебался полпути, чувствуя себя на раскаленных углях, и опьянял себя и её задыхающейся, бессвязной беседой. Наконец, дрожа от волнения, я подставил ей руку. Рита не отстранилась, но и не ответила на объятие; однако я подстроился под её шаг и почувствовал себя счастливым и победителем. Мне казалось, что я одержал небольшую, но решающую победу над тьмой, пустотой и надвигающимися враждебными годами.


1. «La Difesa della Razza» ( «Защита расы» ) — это выходящее раз в две недели антисемитское издание, начавшее свою деятельность в 1938 году.

OceanofPDF.com


Железо

За стенами Химического института стояла ночь, европейская ночь: Чемберлен, обманутый, вернулся из Мюнхена; Гитлер вошел в Прагу, не сделав ни единого выстрела; Франко покорил Барселону и сидел в Мадриде. Фашистская Италия, меньший пират, оккупировала Албанию, и предчувствия надвигающейся катастрофы, словно липкая роса, впитались в дома и на улицы, в осторожных разговорах и сонном сознании.

Но ночь не проникала сквозь эти толстые стены; сама фашистская цензура, шедевр режима, держала нас в изоляции от мира, в белом чистилище под наркозом. Около тридцати из нас преодолели высокую планку первых экзаменов и были приняты в лабораторию качественного анализа второго курса. Мы вошли в огромный, задымленный зал, словно те, кто, входя в Дом Божий, размышляют о своих шагах. Прежняя лаборатория, занимавшаяся цинком, теперь казалась нам детским занятием, как игра детей в кулинарию: что-то, прямо или косвенно, всегда получалось. Может быть, выход был скудным, может быть, не очень чистым, но нужно было быть настоящим болваном или бунтарем, чтобы не получить сульфат магния из магнезита или бромид калия из брома.

Нет, здесь все стало серьезно: противостояние с Материей-Матерью, враждебной матерью, стало более жестким и интимным. В два часа дня профессор Д., с аскетичным и рассеянным видом, вручил каждому из нас ровно один грамм определенного порошка: к следующему дню нам нужно было... Завершить качественный анализ; то есть, дать описание того, какие металлы и неметаллы он содержал. Описание в письменной форме, в виде исследования, «да» и «нет», потому что сомнения и колебания не допускались: каждый раз это был выбор, обдумывание — взрослое и ответственное начинание, к которому фашизм нас не подготовил и которое источало хороший сухой, чистый запах.

Были простые и незамысловатые элементы, неспособные скрыться, как железо и медь; другие были коварными и ускользающими, как висмут и кадмий. Существовал метод, громоздкая, первобытная схема систематических исследований, своего рода расческа и каток, от которых (в теории) ничто не могло ускользнуть, но я предпочитал каждый раз прокладывать свой путь, используя быстрые, импровизированные удары пирата, а не изнурительную рутину позиционной войны: сублимировать ртуть в капли, превращать натрий в хлорид или рассматривать его в виде воронкообразных кристаллов под микроскопом. Здесь, так или иначе, отношения с Материей менялись, становились диалектическими: это был фехтовальный поединок, дуэль. Два неравных противника: с одной стороны, допрашивающий неопытный, безоружный химик, рядом с которым лежит текст Аутенриета, его единственный союзник (потому что Д., которого часто просили помочь в сложных случаях, сохранял скрупулезный нейтралитет; то есть он отказывался давать заключение — мудрая позиция, поскольку тот, кто высказывает мнение, может ошибаться, а профессор не должен ошибаться); с другой стороны, загадочно отвечающий Материя, с ее хитрой пассивностью, столь же древняя, как Все, и невероятно полная уловок, столь же торжественная и коварная, как Сфинкс. В то время я с трудом начинал читать немецкий язык, и меня очаровало слово Urstoff (что означает «Элемент»: буквально «первоначальная субстанция») и приставка Ur , которая в нем встречается и выражает древнее происхождение, отдаленное в пространстве и времени.

Здесь также не было потрачено много слов на обучение нас защите от кислот, едких веществ, пожаров и взрывов: казалось, что, следуя грубой морали института, можно было рассчитывать на то, что естественный отбор выберет среди нас тех, кто наиболее пригоден для физического и профессионального выживания. Вакуумных вытяжек было мало; следуя инструкциям в тексте, каждый из нас в ходе систематического анализа добросовестно испарял в воздухе значительную дозу соляной кислоты и аммиака, и таким образом образовывался густой белый туман из хлорида аммония. В лаборатории он постоянно находился и оседал на оконном стекле в виде крошечных сверкающих кристаллов. В камеру с сероводородом, с его смертельной атмосферой, уходили пары, ищущие близости, а также несколько одиноких душ, чтобы перекусить.

Сквозь дымку и шумную тишину послышался голос из Пьемонта: « Nuntio vobis gaudium magnum. Habemus ferrum ». Это был март 1939 года, и несколькими днями ранее, почти идентичным торжественным заявлением (« Habemus Papam »), был распущен конклав, возведший кардинала Эудженио Пачелли на престол Петра. Многие возлагали на него свои надежды, поскольку на что-то или на кого-то нужно было надеяться. Мальчиком, произнесшим это святотатство, был немногословный Сандро.

Среди нас Сандро был одиночкой. Он был среднего роста, худой, но мускулистый, и никогда не носил шапку, даже в самые холодные дни. На занятия он приходил в поношенных вельветовых бриджах, серых шерстяных гольфах, а иногда и в черном плаще, который напоминал мне Ренато Фучини. У него были большие, мозолистые руки, суровый, костлявый профиль, лицо, выжженное солнцем, и низкий лоб под линией волос, которые он носил очень коротко, под стрижкой «под машинку». Он ходил длинными, медленными шагами фермера.

Законы о расовой дискриминации были приняты несколькими месяцами ранее, и я тоже становился замкнутым. Мои однокурсники-христиане были вежливыми людьми, и ни они, ни преподаватели не говорили мне ничего враждебного, но я чувствовал, как они отдаляются, и, следуя древнему кодексу, я тоже отдалялся от них: каждый взгляд, которым мы обменивались, сопровождался едва заметным, но ощутимым проблеском недоверия и подозрения. Что вы обо мне думаете? Кем я для вас являюсь? Тем же, что и полгода назад, сверстником, который не ходит на мессу, или евреем, который «среди вас не насмехается»?

Я с изумлением и радостью заметил, что между мной и Сандро что-то происходит. Это была вовсе не дружба между двумя похожими типами: наоборот, разница в нашем происхождении делала нас богатыми «товарами» для обмена, словно двух торговцев из далеких и взаимно загадочных земель. Это даже не была обычная, чудесная близость двадцатилетних: с Сандро я никогда не достигал этого. Вскоре я понял, что он щедрый, проницательный, жесткий и смелый, даже с оттенком бравады, но в нем есть неуловимая, дикая черта, благодаря которой… Хотя мы были в том возрасте, когда возникает потребность, инстинкт и нескромность вываливать на других все, что крутится у тебя в голове и где-то еще (и это возраст, который может длиться долго, но заканчивается первым же компромиссом), — ничто не просачивалось сквозь его обертку сдержанности, ничто из его внутреннего мира, который казался полным и плодородным, за исключением редких намеков, резко обрывающихся. Он был похож на кота, существо, с которым можно жить годами, так и не получив возможности проникнуть под его священную шкуру.

Нам было о чём поговорить. Я сказал ему, что мы похожи на катион и анион, но Сандро, казалось, не признавал этого сходства. Я родился в Серра-д'Ивреа, прекрасной, скупой земле; он был сыном каменщика и проводил лето пастухом. Не пастухом душ, а пастухом овец, и не из-за аркадской риторики или эксцентричности, а, к счастью, из любви к земле и траве, и из-за великодушия. У него был удивительный талант к подражанию, и когда он говорил о коровах, курах, овцах и собаках, он преображался: он имитировал их взгляд, движения и голоса; он становился беззаботным и, казалось, превращался в животное, как колдун. Он рассказывал мне о растениях и животных, но о своей семье говорил мало. Его отец умер, когда он был ребёнком; они были простыми, бедными людьми, и поскольку мальчик был умным, они решили отправить его в школу, чтобы он мог приносить домой деньги. Он принял это с пьемонтской серьезностью, но без энтузиазма. Он прошел долгий путь начальной и средней школы, стремясь к наилучшему результату с наименьшими усилиями: его не интересовали Катулл и Декарт, его волновало продвижение по службе, а по воскресеньям он катался на лыжах или занимался скалолазанием. Он выбрал химию, потому что она казалась ему лучше других предметов: это было занятие, связанное с видимыми и осязаемыми вещами, менее трудоемкий способ зарабатывать на жизнь, чем работа плотника или фермера.

Мы начали вместе изучать физику, и Сандро был поражен, когда я попытался объяснить ему некоторые идеи, которые я тогда сбивчиво культивировал. Он объяснил, что благородство человека, приобретенное за сто веков проб и ошибок, состоит в том, чтобы стать хозяином материи, и что я поступил на химию, потому что хотел сохранить верность этому благородству. Он также объяснил, что покорить материю — значит понять её, а понять материю — значит... необходимо для понимания Вселенной и самих себя; и что периодическая таблица Менделеева, которую мы в те самые недели кропотливо изучали, была, следовательно, поэмой, более возвышенной и торжественной, чем все стихи, которые мы изучали в средней школе: если хорошенько подумать, в ней даже были рифмы! Что, если он искал мост, недостающее звено между миром бумаг и миром вещей, ему не нужно было далеко искать: оно было там, в Аутенриете, в наших прокуренных лабораториях и в нашем будущем занятии.

Наконец, и это самое главное, разве он, честный и открытый человек, не чувствовал отвратительного запаха фашистских истин, загрязняющих небо? Разве он не считал позорным, что от мыслящего человека требуют верить, не задумываясь? Разве он не испытывал отвращения ко всем догмам, ко всем недоказанным утверждениям, ко всем императивам? Испытывал: и как же он мог не чувствовать в нашем предмете нового достоинства и нового величия, как же он мог не осознавать, что химия и физика, которыми мы питались, помимо самого жизненного питания, были противоядием от фашизма, которое мы с ним искали, потому что они были ясны и отчетливы, на каждом шагу проверяемы, а не представляли собой ткани лжи и тщеславия, как радио и газеты?

Сандро слушал меня с ироничным вниманием, всегда готовый унизить меня несколькими вежливыми, сухими словами, когда я переходил грань риторики: но в нем созрело что-то (конечно, не только благодаря мне: эти месяцы были полны судьбоносных событий), что-то, что его тревожило, потому что было одновременно новым и древним. Он, который до этого читал только Салгари, Лондон и Киплинга, вдруг стал яростным читателем: он впитывал и запоминал все, и в нем все спонтанно складывалось в систему жизни; он тоже начал учиться, и его средний балл подскочил. В то же время, из бессознательной благодарности, а может быть, и из желания отомстить, он, в свою очередь, начал заниматься моим образованием, давая мне понять, что оно неполноценно. Возможно, я тоже прав. Материя может быть нашим учителем, а может быть, даже, за неимением лучшего, нашей политической школой, но у него была другая материя, которую он хотел мне показать, другой учитель: не порошки качественного анализа, а тот истинный, подлинный, вневременной Урштофф , скалы и лед близлежащих гор. Он легко показало, что у меня нет достаточных оснований говорить о материи. Какое общение, какая близость у меня были до этого с четырьмя стихиями Эмпедокла? Знал ли я, как зажечь печь? Перебраться через ручей? Знал ли я, что такое высокогорная метель? Как прорастают семена? Нет, и поэтому ему тоже было чему меня научить.

Зародился союз, и началось безумное время. Сандро казался сделанным из железа, и его связывало с железом древнее родство. Отцы его отцов, рассказывал он мне, были медниками ( magnín ) и кузнецами ( fré ) в долинах Канавезе: они изготавливали гвозди в угольной кузнице, обтачивали колеса телег раскаленным железом, били металлические пластины до глухоты; и сам он, увидев в скале красную железную жилу, словно обрел друга. Зимой, когда ему становилось беспокойно, он привязывал лыжи к своему ржавому велосипеду, рано утром отправлялся в путь и ехал к снегу, без денег, только с артишоком в одном кармане и салатом в другом. Он возвращался ночью или даже на следующий день, спал на сеновалах, и чем больше бурь и голода он терпел, тем спокойнее он себя чувствовал и тем здоровее становился.

Летом, когда он уезжал один, он часто брал с собой собаку. Это была желтая дворняжка со смиренным выражением морды: Сандро рассказывал мне, изображая этот эпизод с животным, что еще щенком он столкнулся с кошкой. Он подошел слишком близко к выводку новорожденных котят, и кошка-мать, оскорбленная, начала шипеть и надуваться; но щенок еще не понял значения этих знаков и сидел там как идиот. Кошка напала, преследовала его, поймала и поцарапала ему нос, и собака получила необратимую травму. Она почувствовала себя опозоренной, и поэтому Сандро свернул ее в комок тряпок и объяснил ей, что это кошка, и каждое утро давал ей собаку, чтобы отомстить за оскорбление и восстановить свою собачью честь. По той же целительной причине Сандро брал ее играть в горы: он привязывал ее к одному концу веревки, привязывал себя к другому, аккуратно укладывал собаку на выступ, а затем забирался наверх; Когда он дошёл до конца верёвки, он осторожно подтянул собаку вверх, и собака научилась ходить, подняв голову, уперев четыре лапы в почти отвесную скалу и тихо поскуливая, словно во сне.

Сандро лазил по скалам скорее инстинктивно, чем по технике, полагаясь на силу своих рук и, где бы они ни цеплялись, с иронией встречая кремний, кальцит и магний, которые он научился распознавать на курсе минералогии. Ему казалось, что он зря потратил день, если каким-то образом не израсходовал свои запасы энергии, и тогда, к тому же, его взгляд становился более живым. И он объяснил мне, что при сидячем образе жизни за глазами образуется жировая ткань, что нездорово; при физической активности жир расходуется, и глаза отступают в заднюю часть глазниц, становясь более острыми.

Он крайне скуп на рассказы о своих приключениях. Он не принадлежал к числу тех, кто делает что-то, чтобы потом об этом рассказывать (как я): он не любил сложных слов, да и вообще слов. Казалось, что, как и в случае с альпинизмом, его никто не учил говорить; он говорил так, как никто не говорит, излагая лишь суть вещей.

При необходимости он мог нести тридцатикилограммовый рюкзак, но обычно обходился без него: в карманах хватало овощей, как я уже говорил, куска хлеба, ножа, иногда путеводителя по альпинизму CAI с помятыми страницами и всегда рулона проволоки на случай экстренного ремонта. Он носил путеводитель не потому, что верил в него, а скорее по противоположной причине. Он отвергал его, потому что считал его цепью, а также ублюдочным существом, отвратительным гибридом снега, камня и бумаги. Он брал его в горы, чтобы очернить, радуясь, если мог уличить его в ошибках, даже ценой себя и своих товарищей по восхождению. Он мог идти два дня без еды или съесть три раза за раз, а затем отправиться в путь. Для него все времена года были хороши. Зимой он катался на лыжах, но не в модных, хорошо оборудованных местах, которых он избегал с лаконичной насмешкой; Поскольку мы были слишком бедны, чтобы купить тюленьи шкуры для восхождений, он показал мне, как шить грубую конопляную ткань — спартанское снаряжение, которое впитывает воду, а затем замерзает, как треска, и которое на обратном пути нужно привязать к поясу. Он тащил меня в изнурительные походы по свежему снегу, вдали от всяких следов человека, следуя маршрутам, которые, казалось, он интуитивно понимал, как дикарь. Летом, переходя от хижины к хижине, мы опьянялись солнцем, усталостью, ветром, стирая кожу кончиков пальцев о камни, никогда прежде не тронутые рукой человека, но не на знаменитых вершинах и не в поисках незабываемых приключений; это не имело для него значения. Важно было другое... Для него это означало знать свои пределы, оценивать себя и совершенствоваться; в более узком смысле, он чувствовал необходимость подготовить себя (и подготовить меня) к будущему, полному железа, которое приближалось с каждым месяцем.

Вид Сандро в горах примирял тебя с миром и заставлял забыть кошмар, тяготивший Европу. Это было его место, то, для чего он был создан, подобно суркам, чей свист и морду он имитировал. В горах он становился счастливым; это было тихое, заразительное счастье, словно зажженный свет. Он пробудил во мне новое единение с землей и небом, в котором сошлись моя потребность в свободе, полнота моих сил и жажда понимания вещей, которые привели меня к химии. Мы вышли на рассвете, протирая глаза, из дверного проема хижины Мартинотти, и вокруг раскинулись бело-коричневые горы, только что коснувшиеся солнца, словно только что созданные в только что исчезнувшей ночи, и в то же время неизмеримо древние. Они были островом, иным местом.

Однако не всегда нужно было подниматься высоко и далеко. В межсезонье тренировочные полигоны для скалолазания были царством Сандро. Их несколько, в двух-трех часах езды на велосипеде от Турина, и мне было бы интересно узнать, ездит ли кто-нибудь туда до сих пор: вершины Пальяйо с башней Волкмана, Зубы Кумианы, Рока Патанюа (что означает «голая скала»), Пло, Сбарюа и другие, со скромными местными названиями. Последний, Сбарюа, как мне кажется, был открыт Сандро или мифическим братом, которого Сандро мне так и не показал, но который, судя по его редким намекам, был для него тем же, кем и для обычных смертных. Сбарюа — это отглагольное слово, образованное от sbarüe , что означает «пугать»; Сбаруа — это гранитный призмат, выступающий на сто метров из небольшого холма, поросшего колючками и рощами: подобно Вельо ди Крит, ⁴ он изрезан от основания до вершины трещиной, которая сужается по мере подъема, пока не вынуждает альпиниста выйти на стену, где, действительно, ему становится страшно, и где был найден единственный гвоздь, любезно оставленный братом Сандро.

Это были любопытные места, которые посещали несколько десятков человек, которые, как и мы, любили их, и которых Сандро знал по имени или в лицо. Мы поднялись наверх, Не обошлось без технических проблем, среди раздражающего жужжания коровьих мух, привлеченных нашим потом, мы карабкались по стенам из прочного камня, прерываемым травянистыми полянами, где росли папоротники и земляника, а осенью — ежевика; часто мы использовали в качестве опоры стволы низкорослых деревьев, укоренившихся в трещинах, и через несколько часов достигли вершины, которая на самом деле не была вершиной, а представляла собой тихий луг, где коровы смотрели на нас равнодушными глазами. Мы быстро спустились вниз по тропам, усеянным коровьим навозом, старым и свежим, чтобы забрать наши велосипеды.

В других случаях усилия были более требовательными: приятных побегов не было, поскольку Сандро сказал, что у нас будет время, когда нам исполнится сорок, чтобы увидеть панорамы. « Дома, не так ли? » — сказал он однажды в феврале: на его языке это означало, что, поскольку погода хорошая, мы можем отправиться тем вечером на зимнее восхождение на Зуб М., которое мы планировали уже несколько недель. Мы переночевали в гостинице и вышли на следующий день, не слишком рано, в неуказанное время (Сандро не любил дежурства: он считал их негласное постоянное предупреждение ненужным вторжением); мы смело бросились в туман и вышли около часа ночи, навстречу великолепному солнцу и на полпути к вершине пика, который оказался не тем.

Я предложил спуститься на сто метров, пересечь середину и подняться на следующий хребет; или, что еще лучше, раз уж мы там, продолжить подъем и довольствоваться неправильной вершиной, поскольку она всего на сорок метров ниже другой; но Сандро, с удивительной недобросовестностью, в нескольких лаконичных слогах заявил, что его устраивает мое последнее предложение, но что «по легкому северо-западному хребту» (это была саркастическая цитата из упомянутого выше гида CAI) мы можем за полчаса с таким же успехом добраться до Зуба М., и что не стоит быть двадцатилетним, если мы не можем позволить себе роскошь заблудиться.

Пологий хребет летом мог бы быть и легким, даже элементарным, но мы обнаружили, что условия на нем некомфортные. Скалы были мокрыми с солнечной стороны и покрыты черным льдом в тени; между одним выступом и другим были участки мокрого снега, где мы проваливались по пояс. Мы достигли вершины в пять часов, я еле держался на ногах от изнеможения, а Сандро был жертвой зловещей веселости, которая меня раздражала.

«И спуститься вниз?»

«Мы во всем разберемся», — сказал он. ответили и загадочно добавили: «Худшее, что может случиться, это то, что мы попробуем медвежье мясо». Что ж, мы действительно попробовали медвежье мясо в течение той ночи, которая показалась нам долгой. Мы спускались два часа, чему не очень способствовала замерзшая веревка: злобный, жесткий клубок, который цеплялся за все выступы и бил о скалы, как трос канатной дороги. В семь часов мы были на берегу замерзшего озера, и было темно. Мы съели то немногое, что у нас осталось, построили бесполезную стену с наветренной стороны и приготовились спать на земле, прислонившись друг к другу. Казалось, даже время замерло; время от времени мы вставали, чтобы восстановить кровообращение, и час всегда был один и тот же — всегда дул ветер, всегда виднелся призрак луны, всегда в одной и той же точке на небе, а перед луной — одна и та же фантастическая кавалькада рваных облаков. Мы сняли обувь, как было описано в книгах Ламмера, которые нравились Сандро, и держали ноги в рюкзаках; При первом же мрачном свете, который, казалось, исходил от снега, а не от неба, мы встали, конечности наши онемели, а глаза расширились от бессонницы, голода и жесткости постели: мы обнаружили, что наши ботинки так замерзли, что звенели, как колокольчики, и чтобы надеть их, нам приходилось садиться на них, как на кур.

Но мы вернулись в долину сами, и когда трактирщик саркастически спросил нас, как всё прошло, украдкой поглядывая на наши ошеломлённые лица, мы дерзко ответили, что отлично провели время, оплатили счёт и с достоинством ушли. Это было медвежье мясо: и теперь, спустя много лет, я сожалею, что ел так мало, поскольку из всего хорошего, что дала мне жизнь, ничто, даже на расстоянии, не сравнится по вкусу с этим мясом, вкусом силы и свободы — свободы даже совершать ошибки — и хозяина своей судьбы. Поэтому я благодарен Сандро за то, что он сознательно втянул меня в неприятности в этом и других приключениях, бессмысленных только на первый взгляд, и я абсолютно уверен, что они впоследствии мне пригодились.

Они оказались ему бесполезны, или, по крайней мере, недолго. Сандро был Сандро Дельмастро, первым из военного командования Пьемонта от Партии действия, кто пал. В апреле 1944 года, после нескольких месяцев острой напряженности, он был захвачен фашистами; он не сдался и попытался бежать из Каса Литтория в Кунео. Он был убит очередью из пулемета. Огнем в шею был убит чудовищный палач-ребенок, один из тех жалких пятнадцатилетних головорезов, которых Республика Сало вербовала из исправительных учреждений. Его тело долгое время лежало брошенным на улице, потому что фашисты запретили народу его хоронить.

Сегодня я понимаю, что бесполезно пытаться облечь человека в слова, заставить его снова жить на страницах книг, особенно такого человека, как Сандро. О нем не говорили и ему не воздвигали памятники, он смеялся над памятниками: все его жизнь была посвящена поступкам, и когда они заканчивались, от него ничего не оставалось, ничего, кроме слов, если быть точным.


2. Эмилио Сальгари (1862–1911), автор приключенческих рассказов, действие которых происходит в экзотических странах.

3. Расположен в долине Валь-ди-Конье, в горах долины Валле-д'Аоста.

4. Старик Критский, отсылка к «Аду» , песнь XIV.

OceanofPDF.com


Калий

В январе 1941 года судьба Европы и всего мира, казалось, была предрешена. Только заблуждающиеся могли еще думать, что Германия не победит; невозмутимые англичане «не знали, что проиграли матч» и упорно терпели бомбардировки, но они были одни и терпели кровавые поражения на всех фронтах. Только тот, кто намеренно слеп и глух, мог сомневаться в участи, уготованной евреям в немецкой Европе: мы читали « Братьев и сестер Оппенгейм» Фойхтвангера , тайно вывезенных из Франции, и британский «белый документ», прибывший из Палестины, в котором описывались «нацистские зверства»; мы поверили половине из этого, но этого было достаточно. Многие беженцы из Польши и Франции высадились в Италии, и мы разговаривали с ними: они не знали подробностей бойни, разворачивавшейся под чудовищной завесой молчания, но каждый из них был посланником, подобно тем, кто спешил к Иову, чтобы сказать: «Я один спасся, чтобы рассказать тебе».

Однако, если кто-то хотел жить, если кто-то хотел каким-то образом воспользоваться молодостью, которая текла в наших жилах, не оставалось иного выхода, кроме умышленного игнорирования: подобно англичанам, «мы не знали», мы отправляли все угрозы в чистилище вещей, либо не воспринимаемых, либо сразу забываемых. Можно было также, в абстрактном смысле, бросить всё и бежать, мигрировать в какую-нибудь далёкую, мифическую страну, выбирая из немногих, которые держали свои границы открытыми: Мадагаскар, Британский Гондурас. Но для этого требовалось много денег и невероятная инициативность, а у меня, моей семьи и моих друзей не было ни того, ни другого. Кроме того, если посмотреть на это вблизи, И если вкратце, тогда все не казалось таким уж катастрофическим: окружающая нас Италия — то есть (в то время, когда люди мало путешествовали), Пьемонт и Турин — не была враждебной. Пьемонт был нашей истинной родиной, той, где мы узнавали себя; горы вокруг Турина, видимые в ясные дни и до которых можно было добраться на велосипеде, были нашими, незаменимыми, и они научили нас трудолюбию, выносливости и определенной мудрости. Другими словами, в Пьемонте и в Турине находились наши корни — не могущественные, но глубокие, обширные и фантастически переплетенные.

Ни мы, ни, в более общем смысле, наше поколение, будь то «арийцы» или евреи, не имели представления о том, что можно и нужно сопротивляться фашизму, но при этом добились значительных успехов. Наше сопротивление в то время было пассивным и ограничивалось неприятием, изоляцией, избеганием заражения. Семена активной борьбы не дожили до наших дней; они были задушены несколькими годами ранее последним ударом косы, которая отправила в тюрьму, в интернирование, в ссылку или заставила замолчать последних выдающихся туринских свидетелей: Эйнауди, Гинзбурга, Монти, Витторио Фоа, Зини, Карло Леви. Эти имена ничего нам не говорили, мы почти ничего о них не знали, у окружавшего нас фашизма не было противников. Нам пришлось начинать все с нуля, «изобретать» свой собственный антифашизм, создавать его из семени, корней, наших корней. Мы оглядывались вокруг и выбирали пути, которые не вели далеко. Библия, Кроче, геометрия, физика казались нам источниками уверенности.

Мы собрались в спортзале Талмуд-Торы, Школы Закона, как гордо называлась старая еврейская начальная школа, и учили друг друга находить в Библии справедливость и несправедливость, а также силу, которая сокрушает несправедливость: распознавать в Ахашверуше и Навуходоносоре новых угнетателей. Но где же был Ха-Кадош Барух Ху, «Святой, Благословенный Он», который разрывает цепи рабов и топит колесницы египтян? Тот, кто продиктовал Закон Моисею и вдохновил освободителей Ездру и Неемию, больше никого не вдохновлял; небо над нами было безмолвным и пустым. Он позволил уничтожить польские гетто, и постепенно, хаотично, до нас дошла мысль, что мы одни, что у нас нет союзников, на которых можно рассчитывать, ни на земле, ни на небесах, что нам придется найти в себе силы для сопротивления. Поэтому импульс, который тогда побудил нас узнать свои пределы, не был совсем абсурдным: Проехать сотни километров на велосипеде, яростно и терпеливо взбираться по скалистым стенам, которые мы едва знали, добровольно терпеть голод, холод и усталость, приучить себя к выносливости и умению принимать решения. Гвоздь вбит или нет; веревка держит или нет — это тоже были источники уверенности.

Для меня химия перестала быть таковой. Она вела к сердцу Материи, а Материя была нашим союзником именно потому, что Дух, любимый фашизмом, был нашим врагом; но, дойдя до четвертого курса чистой химии, я больше не мог игнорировать тот факт, что сама химия, или, по крайней мере, то, что нам преподавали, не давала ответов на мои вопросы. Получение бромбензола или метилфиолета по Гаттерманну было занимательным, даже захватывающим, но не так уж сильно отличалось от следования рецептам Артузи. Почему именно так, а не как-то иначе? Насытившись в старшей школе истинами, раскрытыми Доктриной фашизма, я устал от всех истин, которые были открыты, а не доказаны, или относился к ним с подозрением. Существовали ли теоремы химии? Нет: поэтому нужно было идти дальше, не довольствоваться « quia» , возвращаться к истокам, к математике и физике. Истоки химии были позорными, или, по крайней мере, неоднозначными: пещеры алхимиков, их отвратительная путаница идей и языка, их признанный интерес к золоту, их левантийские обманы, подобные обманам шарлатанов или колдунов. В основе физики же лежала доблестная ясность Запада, Архимеда и Евклида. Я бы стал физиком, ruat coelum: возможно, без высшего образования, поскольку Гитлер и Муссолини запретили мне это.

В программу четвёртого курса химии входил краткий курс физических экспериментов: простые измерения вязкости, поверхностного натяжения, оптической вращательной способности и так далее. Курс вёл молодой ассистент, худой, высокий, слегка сутулый, добрый и необычайно застенчивый, который вёл себя непривычным для нас образом. Другие наши преподаватели, почти без исключения, были убеждены в важности и превосходстве преподаваемого материала: некоторые делали это из лучших побуждений; для других это было открыто вопросом личного превосходства, своего рода охотничьим заповедником. Этот же ассистент, напротив, выглядел так, словно извинялся перед нами, словно был на нашей стороне. В его несколько смущённой, вежливой, но ироничной улыбке, казалось, читалось: «Я тоже знаю, что с этим устаревшим, изношенным оборудованием вы ничего полезного не добьётесь, и что, в любом случае, эта бесполезность незначительна; знания живут в другом месте. Но «Это работа, которую ты должен выполнять, и я тоже, поэтому, пожалуйста, постарайся не причинить слишком много вреда и учись на своих ошибках». Короче говоря, все девушки в классе были влюблены в него.

За несколько месяцев я отчаянно пытался, с тем или иным профессором, поступить в университет. Некоторые, с презрением или даже грубо, отвечали, что это запрещено расовыми законами; другие прибегали к расплывчатым и неубедительным предлогам. Однажды ночью, вежливо пережив четвертый или пятый отказ, я ехал домой на велосипеде, окутанный почти осязаемым унынием и горечью. Когда я вяло поднимался по улице Виа Вальперга Калузо, меня настигли порывы холодного тумана, поднимавшегося из парка Валентино; уже стемнело, и свет уличных фонарей, замаскированных фиолетовым цветом для полной темноты, не мог пробиться сквозь туман и тени. Прохожих было немного, они спешили, и тут один из них привлек мое внимание. Он шел в моем направлении длинным, медленным шагом; на нем было длинное черное пальто, голова его была непокрыта, и он шел слегка сгорбившись: он был похож на ассистента — и он и был ассистентом. Я прошел мимо него, не зная, что делать; Тогда я собрался с духом и повернулся назад, и снова не осмелился заговорить. Что я о нем знал? Ничего: он мог быть равнодушным, лицемером, даже врагом. Тогда я подумал, что рискую лишь очередным отказом, и прямо спросил, можно ли меня принять на экспериментальную исследовательскую работу в его институт. Ассистент посмотрел на меня с удивлением и, вместо ожидаемой длинной речи, ответил двумя словами Евангелия: «Следуйте за мной».

Внутри Институт экспериментальной физики был полон пыли и древних призраков. Ряды шкафов со стеклянными дверцами были забиты пожелтевшими страницами, изъеденными мышами и молью: наблюдения за затмениями, записи землетрясений, метеорологические отчеты, начиная с прошлого века. Вдоль стены одного из коридоров я обнаружил необычную трубу длиной более десяти метров, происхождение, назначение или применение которой никому не было известно: возможно, для объявления Судного дня, в который все скрытое станет явным. Там же находился эолипил в стиле сецессион, фонтан Героя и множество устаревших, но многочисленных приспособлений, предназначенных для... Поколения для демонстраций в классе: жалкая и наивная форма элементарной физики, в которой хореография важнее, чем концепция. Это не иллюзионизм и не фокус, но это на грани.

Ассистент приветливо проводил меня в крошечную комнату на первом этаже, которую он сам занимал, и которая была заполнена совершенно другим, захватывающим и незнакомым оборудованием. Некоторые молекулы являются носителями двух противоположно направленных электрических зарядов и в электрическом поле ведут себя как крошечные стрелки компаса: они ориентируются, одни лениво, другие менее охотно. В зависимости от условий они подчиняются определенным законам с большей или меньшей степенью уважения: оборудование служило для уточнения этих условий и этого несовершенного соблюдения. Оно ждало, когда кто-нибудь им воспользуется: он был занят другими делами (астрофизикой, объяснил он, и эта информация потрясла меня до глубины души: передо мной, в плоти и крови, был астрофизик!), и, кроме того, он не был опытен в некоторых операциях, которые считал необходимыми для очистки продуктов, подвергаемых измерению; для этого ему нужен был химик, и этим приветливым химиком оказался я. Он охотно уступил мне поле и приборы. Поле представляло собой два квадратных метра стола и письменного стола; Приборы представляли собой небольшое семейство, наиболее важными из которых были весы Вестфаля и гетеродин. Первый я уже знал; со вторым я быстро подружился. По сути, это был радиоприёмник, сконструированный таким образом, чтобы выявлять мельчайшие различия в частоте: и на самом деле он ужасно расстраивался и лаял, как деревенская собака, если оператор просто шевелился на стуле, двигал рукой или если кто-то входил в комнату. Кроме того, в определённые часы дня он раскрывал сложную вселенную таинственных сообщений, щелчков азбуки Морзе, модулированного шипения и искажённых, изуродованных человеческих голосов, которые произносили предложения на непонятных языках или на итальянском, но это были закодированные и бессмысленные слова. Это был радиофонический Вавилон войны, сообщения о смерти, передаваемые кораблями или самолётами, неизвестно от кого неизвестно кому, за горами и морем.

За горами и морем, объяснил мне помощник, жил мудрец по имени Онсагер, о котором он ничего не знал, кроме того, что тот вывел уравнение, предположительно описывающее поведение поляризованных молекул при любых условиях, при условии, что они находятся в жидком состоянии. Уравнение хорошо работало для разбавленных растворов; казалось, что Никто не позаботился о проверке этого уравнения для концентрированных растворов, чистых поляризованных жидкостей или их смесей. Именно эту работу он мне и предложил, и я с огромным энтузиазмом её принял: мне предстояло приготовить ряд сложных жидкостей и проверить, подчиняются ли они уравнению Онсагера. В качестве первого шага мне предстояло сделать то, чего он не умел: в то время было непросто найти чистые продукты для анализа, и в течение нескольких недель мне предстояло посвятить себя очистке бензола, хлорбензола, хлорфенила, аминофенола, толуидина и других веществ.

Несколько часов знакомства было достаточно, чтобы образ Ассистента приобрел определенные очертания. Ему было тридцать, он недавно женился, был родом из Триеста, но имел греческое происхождение, знал четыре языка, любил музыку, Хаксли, Ибсена, Конрада и моего любимого Томаса Манна. Он также любил физику, но с подозрением относился ко всему, что шло к какой-либо цели: поэтому он был благородно ленив и ненавидел фашизм .

Его отношение к физике меня озадачило. Он без колебаний пронзил моего последнего гиппогрифа, прямо подтвердив то послание о «маргинальной тщетности», которое мы увидели в его глазах в лаборатории. Не только наши скромные эксперименты, но и вся физика по своей природе, по своему призванию, была маргинальной, поскольку она ставила перед собой задачу устанавливать законы во вселенной явлений, в то время как истина, реальность, сокровенная сущность вещей и человека находятся в другом месте, скрыты за завесой, или семью завесами (точно не помню). Он был физиком, точнее, астрофизиком, прилежным и увлеченным, но без иллюзий: Истина была за пределами, недоступна нашим телескопам, доступна посвященным; он шел долгим путем, полным упорного труда, удивления и глубокой радости. Физика была прозой: изящной гимнастикой ума, зеркалом Творения, ключом к царству человека на планете — но каков статус Творения, человека, планеты? Его путь был долгим, и он только начинался. Я был его учеником: хотел ли я следовать за ним?

Это была ужасная просьба. Быть учеником Ассистента доставляло мне удовольствие каждую минуту, это была связь, которую я никогда прежде не чувствовал, без теней, и она усиливалась уверенностью во взаимности отношений: я, еврей, оказавшийся на обочине общества и скептически настроенный в результате недавних событий, враг насилия, но еще не погрязший в необходимости противостоять насилию, должен был быть для него идеальным собеседником, чистым листом, на котором можно было написать любое послание.

Я не стал садиться на гигантского нового гиппогрифа, которого мне предложил Ассистент. В те месяцы немцы разрушили Белград, сломили греческое сопротивление, вторглись на Крит с воздуха: это была Истина, это была Реальность. Никаких лазеек не было, или, по крайней мере, не для меня. Лучше было остаться на Земле, поиграть с диполями, за неимением лучшего, очищать бензол и готовиться к будущему, которое было неизвестным, но неминуемым и, безусловно, трагическим. Очищать бензол в то время, в условиях, в которые война и бомбы довели институт, было непростой задачей. Ассистент объяснил, что у меня полная свобода действий, я могу искать что угодно повсюду, от подвалов до чердака, присваивать любые инструменты или изделия, но ничего не покупать. Даже он не мог; это был режим абсолютной автаркии.

В подвале я нашел бутылку технического бензола, 95-процентной чистоты: лучше, чем ничего, но инструкции предписывали его ректифицировать, а затем подвергнуть окончательной перегонке в присутствии натрия, чтобы удалить последние следы влаги. «Ректифицировать» означает перегонять фракционно, отбрасывая фракции с температурой кипения ниже или выше предписанной, и собирая «сердцевину», которая должна кипеть при постоянной температуре. В неисчерпаемом погребе я нашел необходимую стеклянную посуду, включая одну из тех колонн Вигрё, которые изящны, как кружево, — плод сверхчеловеческого терпения и мастерства стеклодува, но (только между нами) сомнительной эффективности; водяную баню я сделал в алюминиевой кастрюле.

Дистилляция – это прекрасное занятие. Во-первых, потому что это медленный, философский и тихий процесс, который поглощает вас, но оставляет время подумать о других вещах, подобно езде на велосипеде. Во-вторых, потому что он включает в себя метаморфозу, из жидкости в газ (невидимый) и обратно в жидкость; но на этом двойном пути, вверх и вниз, он достигает чистоты, неоднозначного и завораживающего состояния, которое начинается в химии и уходит далеко. И, наконец, когда вы готовитесь к дистилляции, вы осознаете, что повторяете обряд, освященный веками, почти религиозный акт, в котором из несовершенного материала вы получаете сущность, усия , дух, и прежде всего алкоголь, который ободряет душу и согревает сердце. Потребовалось целых два дня, чтобы получить фракцию, которая была Достаточно чисто: для этой операции, учитывая, что мне приходилось работать со свободным пламенем, меня добровольно сослали в маленькую, пустую, заброшенную комнату на втором этаже, вдали от всех людей.

Теперь оставалось лишь провести вторую перегонку в присутствии натрия. Натрий — вырожденный металл; по сути, это металл только в химическом смысле этого слова, а не в обыденном языке. Он не жесткий и не эластичный, а мягкий, как воск. Он не блестит, или, вернее, блестит только при маниакальном хранении; в противном случае он мгновенно реагирует с воздухом, образуя некрасивую, шероховатую корку. А с водой он реагирует еще быстрее, плавая на ней (металл, который плавает!), бешено танцуя и выделяя водород. Я тщетно искал в недрах института: подобно Астольфо на Луне, я нашел десятки промаркированных колб, сотни непонятных соединений, другие неопределенные анонимные осадки, по-видимому, нетронутые поколениями, но натрия не было. Вместо этого я нашел флакон с калием: калий — двойник натрия, поэтому я взял его и вернулся в свою келью.

Я поместил комок калия «размером с половину горошины» (так написано в руководстве) в небольшую колбу с бензолом и тщательно перегнал все это; ближе к концу операции я послушно выключил пламя, разобрал аппарат, дал небольшому количеству жидкости, оставшейся в колбе, немного остыть, а затем длинным заостренным металлическим прутом проткнул «половинку горошины» калия и извлек ее.

Как я уже говорил, калий — двойник натрия, но он реагирует с воздухом и водой ещё энергичнее; всем известно (и я тоже знал), что при контакте с водой он не только выделяет водород, но и загорается. Поэтому я обращался со своей половинкой горошины как со священной реликвией; я положил её на кусок сухой фильтровальной бумаги, завернул, пошёл во двор института, выкопал крошечную могилу и там похоронил этот дьявольский маленький труп. Я аккуратно засыпал его землёй и вернулся к своей работе.

Я взял пустую флягу, поставил её под кран и включил воду. Раздался внезапный треск, пламя вырвалось из горлышка фляги прямо в сторону окна, которое находилось рядом с раковиной, и загорелись шторы. Пока я искал хоть какой-нибудь примитивный огнетушитель, полотна ставней начали темнеть, и помещение наполнилось дымом. Мне удалось поддвинуть стул и разобрать... Я бросил шторы на пол и отчаянно топтал их, дым наполовину ослепил меня, а кровь бешено колотилась в висках.

Когда всё закончилось, когда все горящие обломки потушили, я несколько минут стоял, опустошенный и словно одурманенный, с коленями, как резина, размышляя о следах катастрофы, не видя их. Как только я немного отдышался, я спустился этажом ниже и рассказал эту историю помощнику. Если верно, что нет большей скорби, чем вспоминать о счастье во время горя, то столь же верно и то, что вспоминать мучительный момент со спокойным умом, сидя тихо за своим столом, — это источник глубокого удовлетворения.

Помощник выслушал мой рассказ с вежливым вниманием, но с оттенком любопытства: кто заставил меня отправиться в это путешествие, перегонять бензол со всей этой тщательностью? В принципе, так мне и надо: такое случается с мирянами, с теми, кто медлит, играя у дверей храма, вместо того чтобы войти. Но он ничего не сказал; он (как всегда, неохотно) занял иерархическую дистанцию и указал, что пустой стакан не загорается: он, должно быть, не был пустым. В нем, как минимум, должен был содержаться газообразный бензол, помимо, естественно, воздуха, поступавшего через горлышко. Но холодный газообразный бензол никогда не загорался самопроизвольно; только калий мог воспламенить смесь, а я его удалил. Весь целиком?

— Всё, — ответил я, — но у меня возникли сомнения. Я вернулся на место происшествия и обнаружил осколки колбы всё ещё на полу; на одном из них, если присмотреться, можно было увидеть едва заметную белую точку. Я проверил её фенолфталеином: она оказалась щелочной — гидроксид калия. Виновник был найден: крошечный фрагмент калия, должно быть, прилип к стеклу стакана, как раз в таком количестве, чтобы прореагировать с добавленной мной водой и воспламенить бензол.

Ассистент посмотрел на меня с насмешкой и смутно ироничным взглядом: лучше не делать, чем делать, лучше медитировать, чем действовать, лучше его астрофизика, порог Непознаваемого, чем моя химия, пропитанная запахами, взрывами и тривиальными маленькими загадками. Мне пришла в голову другая мораль, более земная и конкретная, и я думаю, что каждый воинствующий химик сможет её подтвердить: нельзя доверять почти одинаковым веществам ( Натрий почти идентичен калию; но с натрием ничего бы не произошло), практически идентичен, почти идентичен, или любые заменители или временные решения. Различия могут быть незначительными, но могут приводить к радикально разным результатам, подобно железнодорожным стрелкам; работа химика в значительной степени состоит в наблюдении за этими различиями, в их детальном изучении, в прогнозировании их последствий. Не только работа химика.

OceanofPDF.com


никель

В одном из ящиков у меня лежал пергамент, в котором элегантным почерком сообщалось, что Примо Леви, еврейского происхождения, получил диплом по химии с отличием: это был документ с двумя сторонами медали, наполовину слава, наполовину насмешка, наполовину отпущение грехов, наполовину обличение. Он лежал в ящике с июля 1941 года, а сейчас был конец ноября; мир несся к катастрофе, а вокруг меня ничего не происходило. Немцы хлынули в Польшу, Норвегию, Голландию, Францию, Югославию и проникли в русские степи, как нож в масло; Соединенные Штаты не предприняли никаких шагов, чтобы помочь англичанам, и те остались одни. Я не мог найти работу и измучился в поисках какого-нибудь оплачиваемого занятия; в соседней комнате мой отец, ослабленный опухолью, проводил свои последние месяцы.

Зазвонил дверной звонок. В дверь вошел высокий, худой молодой человек в форме лейтенанта Королевской армии, и я не заставил себя долго ждать, увидев в нем фигуру вестника, Меркурия, направляющего души, или, если хотите, ангела Благовещения: иными словами, того, кого каждый из нас ждет, осознанно или нет, и кто приносит небесное послание, меняющее нашу жизнь, к добру или к злу — мы еще не знаем, пока он не откроет свои уста.

Он открыл рот и с ярко выраженным тосканским акцентом спросил доктора Леви, которым, как ни странно, оказался я (я еще не привык к этому титулу); он вежливо представился и предложил мне работу. Кто его послал? Другой Меркурий, Казелли, непреклонный хранитель чужой репутации: «почетные звания» моего диплома все-таки пригодились.

Лейтенант показал, что знал о моем еврейском происхождении (к тому же, моя фамилия не оставляла места для сомнений), но, похоже, это его не волновало. Скорее, это казалось чем-то дополнительным: этот факт каким-то образом его привлекал. У него был острый, тонкий вкус к нарушению законов разделения; он был тайным союзником и искал союзника во мне.

Предложенная им работа была загадочной и заманчивой. «В каком-то месте» находилась шахта, которая давала 2 процента чего-то полезного (он не уточнил, чего именно) и 98 процентов отходов, которые сбрасывались в соседнюю долину. В этих отходах был никель: очень мало, но цена была настолько высока, что его добычу приходилось рассматривать. У него была идея, точнее, целый набор идей, но он служил в армии и у него было мало свободного времени: я должен был заменить его, проверить его идеи в лаборатории, а затем, если возможно, вместе с ним, воплотить их в промышленном масштабе. Было ясно, что это потребует моего переезда в «какое-то место», которое было кратко описано, и что этот переезд будет осуществлен под двойной печатью секретности. Во-первых, для моей защиты, никто не должен был знать ни моего имени, ни моего отвратительного происхождения, потому что это «какое-то место» находилось под контролем военных властей; во-вторых, для защиты его идеи, я должен был поклясться честью никому не упоминать о ней ни слова. В любом случае, было ясно, что одна тайна будет подкреплять другую, и поэтому, в некотором смысле, мое положение изгоя идеально ему подходило.

В чём заключалась его идея и где находилось это место? Лейтенант извинился: пока я не согласился условно, он мало что мог мне рассказать, это было очевидно; в любом случае, идея заключалась в обработке отходов в газообразном состоянии, а это место находилось в нескольких часах езды от Турина. Я немедленно посоветовался с родителями. Они были за: из-за болезни отца срочно нужны были деньги. Что касается меня, у меня не было ни малейших сомнений: я был измотан инерцией, уверен в своих знаниях химии и жаждал проверить их на практике. Кроме того, лейтенант пробудил во мне любопытство, и он мне понравился.

Было ясно, что он носил эту форму с отвращением: его выбор в мою пользу, должно быть, был продиктован не только утилитарными соображениями. Он говорил о фашизме и войне сдержанно и со зловещей веселостью, которая Мне не составило труда это понять. Это была ироничная веселость целого поколения итальянцев, достаточно умных и честных, чтобы отвергнуть фашизм, слишком скептически настроенных, чтобы активно ему противостоять, слишком молодых, чтобы пассивно принять надвигающуюся трагедию и отчаиваться в завтрашнем дне: поколение, к которому я сам принадлежал бы, если бы провиденциальные расовые законы не вмешались, преждевременно состарив меня и направив мой выбор.

Лейтенант принял мое согласие и, не теряя времени, назначил мне встречу на станции на следующий день. Подготовка? Немногое было не нужно: документы точно не требовались (я начну работу инкогнито, без имени или с вымышленным именем, позже посмотрим); теплая одежда, мои альпинистские вещи подойдут, лабораторный халат, книги, если захочу. В остальном никаких трудностей не было; я найду комнату с отоплением, лабораторию, буду регулярно питаться с семьей рабочих и коллегами, приятными людьми, с которыми, однако, он настоятельно советовал мне не слишком сближаться по очевидным причинам.

Мы отправились в путь, сошли с поезда и, преодолев пятикилометровый подъем через лес, покрытый инеем, прибыли на шахту. Лейтенант, человек бодрого нрава, кратко представил меня директору, высокому, энергичному молодому инженеру, который был еще бодрее и, очевидно, был в курсе моей ситуации. Мне показали лабораторию, где меня ждало необычное существо: девушка лет восемнадцати, с огненно-рыжими волосами и раскосыми зелеными глазами, одновременно хитрая и любопытная. Я узнал, что она будет моей ассистенткой.

Во время обеда, на который меня, что необычно, пригласили в заведение, по радио передали новость о нападении Японии на Перл-Харбор и объявлении Соединенными Штатами войны Японии. Мои соседи по столу (несколько сотрудников, помимо лейтенанта) отреагировали на это объявление по-разному: некоторые, и среди них лейтенант, сдержанно и осторожно смотрели в мою сторону; другие с обеспокоенными комментариями; третьи воинственно утверждали доказанную непобедимость японской и немецкой армий.

Таким образом, «некое место» было локализовано в пространстве, не утратив, однако, ни капли своей магии. Все шахты волшебны и всегда были такими. Недра земли кишат эльфами, Кобольди (кобальт!), Никколи (никель!), которые могут быть щедрыми и позволить вам найти сокровище под головкой вашей кирки, или обмануть вас, ослепить вас, заставив скромный пирит сиять, как... золото, или замаскированный под олово цинк; и на самом деле названия многих минералов содержат корни, означающие «обман, мошенничество, ослепление».

Эта шахта тоже обладала своей магией, своим диким очарованием. В приземистом, бесплодном холме, заваленном валунами и кустарником, была вырыта огромная коническая яма: искусственный кратер диаметром четыреста метров, похожий на схематические изображения Ада в синоптических таблицах «Божественной комедии» . Вдоль склонов день за днем взрывались мины; уклон стенок конуса был минимально необходимым, чтобы отколовшийся материал скатывался на дно, но не набирал слишком большой скорости. Внизу , на месте Люцифера, находилась прочная дверь, похожая на ставни, а под ней — короткая вертикальная шахта, которая выходила в длинный горизонтальный туннель; тот, в свою очередь, выходил в воздух на склоне холма, над заводом. Бронепоезд курсировал по туннелю туда и обратно: небольшой, но мощный локомотив по очереди подтягивал вагоны под дверь для заполнения, а затем вытаскивал их, чтобы они снова могли увидеть звезды.

Завод был построен ярусами, вдоль склона холма и ниже входа в туннель. Минерал измельчали в чудовищной дробилке, которую директор показал мне с почти детским энтузиазмом: это был перевернутый колокол, или, если хотите, венчик вьюнка, диаметром четыре метра, сделанный из цельной стали; в центре, подвешенный сверху и управляемый снизу, колебался гигантский язычок. Колебания были слабыми, едва заметными, но достаточными, чтобы в мгновение ока расколоть валуны, падающие с поезда: они разлетались на части, задерживались ниже, снова разлетались и выходили снизу фрагментами размером с человеческую голову. Операция проходила среди апокалиптического шума, в облаке пыли, которое было видно с равнины. Затем материал дополнительно измельчали в гравий, высушивали и сортировали; И нетрудно было понять, что конечной целью этой колоссальной работы было извлечение из породы жалких 2 процентов содержащегося в ней асбеста. Остальное, тысячи тонн в день, сбрасывалось вниз по склону в произвольном порядке.

Год за годом долина медленно заполнялась лавиной пыли и гравия. В этой массе всё ещё оставался асбест, из-за чего она была слегка текучей. Медленно и бесформенно, словно ледник, этот огромный серый язык, усеянный черными валунами, с трудом и тяжело продвигался ко дну, примерно на десять метров в год; он оказывал на стены долины давление, вызывавшее глубокие поперечные трещины в скалах, и смещал на сантиметры в год любые здания, построенные слишком далеко от берега. В одном из таких зданий, названном «подводной лодкой» именно из-за его бесшумного дрейфа, я жил.

Асбест был повсюду, словно пепельный снег; если оставить книгу на столе и через несколько часов поднять её, то можно было увидеть её контур; крыши были покрыты толстым слоем пыли, которая в дождливые дни впитывала влагу, как губка, и внезапно и с силой сползала на землю. Начальник шахты, тучный гигант с густой чёрной бородой по имени Антео, который, казалось, черпал силы от Матери-Земли, рассказал мне, что много лет назад непрерывный дождь смыл с шахтных стен много тонн асбеста; асбест скопился у подножия конуса, над открытым клапаном, незаметно образуя пробку. Никто не придал этому особого значения; но дождь продолжался, конус функционировал как воронка, на вершине пробки образовалось озеро объёмом двадцать тысяч кубических метров воды, и всё равно никто ничего не заметил. Антео опасался худшего и настаивал перед тогдашним директором на том, чтобы тот что-то предпринял: как подобает хорошему начальнику шахты, он склонялся к тому, чтобы без промедления взорвать затопленную мину на дне озера; но немного того, немного этого, это могло быть опасно, это могло повредить клапан, нужно было проконсультироваться с руководством, никто не хотел принимать решение, поэтому шахта сама приняла решение, со своим злым гением.

Пока мудрецы совещались, раздался оглушительный рев: пробка сорвалась, вода затопила шахту и туннель, смыла поезд и все вагоны и опустошила завод. Антео показал мне следы наводнения, примерно в двух метрах над наклонной плоскостью.

Рабочие и шахтеры (которых на местном сленге называли «шахтерами») приезжали из окрестных городов, преодолевая горные тропы примерно за два часа; офисные работники жили на шахте. Равнина находилась всего в пяти километрах, но шахта фактически представляла собой небольшую автономную республику. В те времена, когда действовали нормирование продуктов и черный рынок, проблем с поставками не было: никто не знал, как их достать, но у всех было все. У многих офисных работников были собственные огороды недалеко от площади. Здание, в котором располагались офисы; в некоторых даже были курятники. Несколько раз куры из одного дома проникали в сад другого, причиняя ему ущерб, что вызывало утомительные споры и вражду, несовместимые со спокойствием этого места и энергичным характером директора. Он сам разрубил узел: раздобыл ружье Флобера и повесил его на гвоздь в своем кабинете. Любой, кто видел из окна чужую курицу, клюющую в его саду, имел право взять ружье и выстрелить дважды: но его нужно было поймать с поличным. Если курица умирала на его земле, труп принадлежал стрелку: таково было правило. В первые дни после принятия закона было зафиксировано множество быстрых походов к ружью и стрельб, а те, кому это неинтересно, заключали пари. Затем вторжения прекратились.

Мне рассказывали и другие удивительные истории, например, историю о собаке синьора Пистамильо. К моему времени синьора Пистамильо уже давно не было в живых, но память о нем была ярка и, как это часто бывает, приобрела золотистый оттенок легенды. Синьор Пистамильо был очень хорошим начальником своего отдела, уже немолодым, холостым, полным здравого смысла, пользовался большим уважением, а его собакой была прекрасная немецкая овчарка, столь же порядочная и уважаемая.

Однажды на Рождество в деревне в долине пропали четыре самых упитанных индейки. Не беда: люди придумали воров, лис, а потом забыли. Но наступила другая зима, и на этот раз, в ноябре и декабре, пропали семь индеек. В полицию поступило заявление, но загадка так и не была бы раскрыта, если бы сам синьор Пистамильо однажды вечером, немного выпив, не проронил лишнего слова. Ворами индеек оказались они двое: он и собака. По воскресеньям он приводил собаку в город, обходил дома и показывал ей, какие индейки самые лучшие, а какие наименее охраняемые; в каждом случае он объяснял ей лучшую стратегию; затем они возвращались в шахту, и на ночь он отпускал собаку. Собака приходила незаметно, крадучись по стенам, как волк, перепрыгивала через забор загона или рыла туннель под ним, бесшумно убивала индейку и приносила её своему сообщнику. Синьор Пистамильо не продавал индеек: согласно наиболее достоверной версии, он раздавал их своим любовницам, которых было много, они были некрасивы, стары и разбросаны по всему Пьемонтскому Предальпу.

Мне рассказали множество историй о любви: насколько можно судить, все пятьдесят. Жители шахты взаимодействовали друг с другом парами, как в комбинаторном анализе; я имею в виду, каждый со всеми остальными — а именно, каждый мужчина со всеми женщинами, незамужними и замужними, и каждая женщина со всеми мужчинами. Достаточно было выбрать два имени наугад, лучше, если они были разного пола, и спросить третье: «Что между ними?», и, о чудо, разворачивалась великолепная история, поскольку все знали историю каждого. Непонятно, почему эти события, часто сложные и всегда интимные, так легко рассказывали именно мне, кто, с другой стороны, никому ничего не мог рассказать, даже свое настоящее имя; но, похоже, такова моя планета (и я нисколько не жалуюсь на это) — я человек, которому многое рассказывают.

Я в нескольких вариантах описал сагу, восходящую к временам, предшествовавшим ещё синьору Пистамильо, временам, когда в офисах шахты царил режим из Гоморры. В ту легендарную эпоху никто не уходил домой, когда в полполудня раздавался сигнал сирены. По этому сигналу из-за столов доставали спиртное и матрасы, и начиналась оргия, охватывавшая всех и каждого: молодых машинисток и лысеющих бухгалтеров, от тогдашнего директора до инвалидов-носильщиков. Внезапно каждый вечер печальный круговорот горнодобывающей документации уступал место бесконечным межклассовым блудам, публичным и весьма запутанным. Никто из выживших не дожил до нашего времени, чтобы дать прямое свидетельство: серия катастрофических финансовых отчётов вынудила руководство в Милане к радикальному, очищающему вмешательству. Никто, кроме синьоры Бортолассо, которая, как меня заверили, знала всё и всё видела, но воздерживалась от комментариев из-за своей крайней скромности.

Кроме того, синьора Бортолассо никогда ни с кем не разговаривала, за исключением случаев, когда это было строго необходимо для работы. До того, как ее так звали, ее звали Джина делле Бенне: в девятнадцать лет, уже работая машинисткой в офисе, она влюбилась в худощавого молодого шахтера с рыжими волосами, который, не отвечая ей взаимностью, тем не менее, показал, что принимает ее; но «ее окружение» было непреклонно. Они потратили деньги на ее образование, и от нее ожидали благодарности, удачного замужества и того, что она не уйдет с первым попавшимся; и, по сути, поскольку девушка этого не понимала, они позаботятся об этом; ей лучше было расстаться со своим рыжеволосым парнем или уйти из дома и подальше от шахты.

Джина была готова ждать до двадцати одного года (осталось всего два года), но рыжеволосый не стал её ждать. В воскресенье его видели с другой женщиной, потом с третьей, а в итоге он женился на четвёртой. В тот момент Джина приняла жестокое решение: если она не сможет привязать к себе мужчину, которого любила, единственного, то она не будет ничьей другой. Монахиня? Нет, у неё были современные взгляды: но брак был бы запрещён безжалостным и изощрённым способом, а именно — путём замужества. Теперь у неё были особые обязанности, необходимые руководству, и она обладала железной памятью и пресловутой трудолюбивостью: и она дала знать всем, своим родителям и начальству, что намерена выйти замуж за Бортолассо, шахтёрского идиота.

Этот Бортолассо был рабочим средних лет, сильным как мул и грязным как кабан. Он вряд ли был полным идиотом: скорее всего, он принадлежал к тому типу людей, о которых в Пьемонте говорят, что они притворяются дураками, чтобы не платить налоги. Защищенный иммунитетом, предоставленным слабоумным, Бортолассо выполнял свою работу садовника с крайней небрежностью. Эта небрежность граничила с примитивной проницательностью: ладно, мир объявил его безответственным, теперь он должен терпеть его таким, более того, обеспечивать и заботиться о нем.

Добывать пропитанный дождем асбест сложно, поэтому дождемер на шахте был очень важен; он стоял посреди цветочной клумбы, и сам директор производил замеры. Бортолассо, который каждое утро поливал цветочные клумбы, привык поливать и дождемер, что сильно искажало данные о затратах на добычу; директор (не сразу) это понял и приказал ему прекратить. «Значит, ему нравится, когда сухо», — рассуждал Бортолассо, и после каждого дождя он шел и открывал вентиль внизу прибора.

К моменту моего приезда ситуация на некоторое время стабилизировалась. Джине, теперь синьоре Бортолассо, было около тридцати пяти; скромная красота ее лица застыла, застыв в напряженной, настороженной маске, и явно несла на себе клеймо длительной девственности. Потому что она оставалась девственницей: все знали, потому что Бортолассо всем рассказывал. Такова была договоренность во время свадьбы: он принял ее, даже если впоследствии почти каждую ночь пытался ее нарушить. Женскую постель. Но она яростно защищалась и продолжает защищаться: ни один мужчина, и уж тем более этот мужчина, никогда, никогда не прикоснется к ней.

Эти ночные ссоры между несчастными супругами были притчей шахты и одним из немногих ее развлечений. В одну из первых теплых ночей группа любителей пригласила меня пойти с ними послушать, что происходит. Я отказался, и вскоре они вернулись разочарованные: все, что они услышали, — это тромбон, играющий «Faccetta Nera». 6 Они объяснили, что такое иногда случается; он был музыкальным идиотом, и так он выплескивал свои эмоции.

Я влюбился в свою работу с первого дня, хотя на том этапе это был всего лишь количественный анализ образцов горных пород: обработка плавиковой кислотой, осаждение железа аммиаком, осаждение никеля (какая мелочь! щепотка розового осадка) диметилглиоксимом, осаждение магния фосфатом — всегда одно и то же, каждый божий день: само по себе это не было очень увлекательно. Но одновременно увлекательным и новым было другое ощущение: анализируемый образец был не анонимным фабричным порошком, не чем-то, появившимся из ниоткуда; это был кусок породы, внутренности земли, извлеченные из земли силой взрыва. И, постепенно, из данных ежедневного анализа, вырисовывалась карта, портрет подземных жил. Впервые, после семнадцати лет учебы, аористов и пелопоннесских войн, то, чему я научился, начало мне пригодиться. Количественный анализ, столь скупой на эмоции, тяжелый, как гранит, становился живым, правдивым и полезным, когда его применяли в серьезной и конкретной работе. Его можно было использовать: он был вписан в план, в мозаику. Аналитический метод, которому я следовал, перестал быть книжной догмой; он перепроверялся каждый день, его можно было совершенствовать, подгонять под наши цели с помощью тонкой игры разума, проб и ошибок. Ошибка перестала быть смутно комичной случайностью, которая портит экзамен или снижает оценку; ошибка стала подобна восхождению на скалу, мерилом себя, осознанием, шагом вперед, который делает тебя более способным и подготовленным.

Девушку в лаборатории звали Алида. Она наблюдала за энтузиазмом моей неопытной коллеги, не разделяя его; скорее, она была удивлена и немного раздражена. Ее присутствие не было неприятным. Она была выпускницей средней школы, цитировала Пиндара и Сапфо, была дочерью совершенно безобидного местного партийного чиновника, была умной и ленивой, и ничто ее не волновало, тем более анализ породы, которому она научилась механически заниматься у лейтенанта. Как и все остальные, она общалась с разными людьми и не скрывала этого от меня, благодаря упомянутой ранее странной черте характера исповедницы. Она ссорилась со многими женщинами из-за смутного соперничества; она была немного влюблена во многих мужчин, сильно — в одного, и была помолвлена с еще одним, хорошим, скучным, скромным мужчиной, работавшим в техническом отделе, который был из ее города и которого выбрала для нее ее семья. Даже это ее не волновало. Что с этим делать? Бунтовать? Сбежать? Нет, она была девушкой из хорошей семьи; Ее будущее было связано с детьми и печами. Сапфо и Пиндар остались в прошлом, никель — лишь загадочным средством для заполнения времени. Она работала в лаборатории, ожидая долгожданной свадьбы, равнодушно промывая осадки и взвешивая диметилглиоксим никеля, и мне потребовалось немало усилий, чтобы убедить ее, что преувеличивать результаты анализов — не лучшая идея, к чему она часто прибегала; на самом деле, она призналась, что делала это часто, потому что, по ее словам, это никому ничего не стоило и радовало директора, лейтенанта и меня.

В конце концов, что же это за химия, над которой мы с лейтенантом так усердно работали? Вода и огонь, ничего больше, как на кухне. На кухне, конечно, менее аппетитной: с резкими или отвратительными запахами, чем бытовыми; в остальном же, и там надеваешь фартук, смешиваешь, обжигаешь руки, моешь посуду в конце дня. Алиде некуда было деться. Она слушала мои рассказы о жизни в Турине с послушным вниманием и одновременно с итальянским скептицизмом: это были очень цензурированные рассказы, потому что и ей, и мне приходилось играть в игру моей анонимности, но что-то должно было вырваться наружу, хотя бы из самой моей замкнутости. Через несколько недель я понял, что я больше не безымянный: я был доктором Леви, которого нельзя было называть Леви ни во втором, ни в третьем лице, из хороших манер, и нельзя было создавать проблем. В сплетничающей, терпимой атмосфере В сфере деятельности шахт несоответствие между моим неопределенным статусом изгоя и очевидной мягкостью моих привычек бросалось в глаза и, как призналась мне Алида, долго обсуждалось и интерпретировалось по-разному: от агента тайной полиции до человека с высокопоставленными связями.

Спускаться в долину было трудно, да и для меня не очень разумно; поскольку я не мог ни с кем проводить время, мои вечера в шахтах казались бесконечными. Иногда я оставался в лаборатории после свистка или ходил туда после ужина учиться или размышлять над проблемами никеля; в другое время я удалялся в свою маленькую монашескую комнату в подводной лодке, чтобы читать «Истории Иакова» . Вечерами, когда была луна, я часто совершал долгие прогулки по дикому ландшафту шахт, до самого края кратера или на полпути вниз, вдоль серого и изрезанного хребта отвала, по маршруту, полному таинственной дрожи и хруста, словно там действительно прятались суетливые гномы: темноту прерывал далекий вой собак на невидимом дне долины.

Эти странствия дали мне передышку от мрачного осознания смерти моего отца в Турине, поражения американцев под Батааном, победы немцев в Крыму, то есть от открытой ловушки, которая вот-вот должна была сработать: они создали во мне новую связь, более подлинную, чем риторика о природе, которой меня учили в школе, с колючками и скалами, которые были моим островом и моей свободой, свободой, которую я, возможно, скоро потеряю. К этой беспокойной скале я испытывал хрупкую и ненадежную привязанность: с ней у меня образовалась двойная связь, сначала в моих приключениях с Сандро, а затем здесь, когда я, как химик, пытался извлечь из нее сокровище. В этой скалистой любви и в этих асбестовых уединениях, в другие долгие вечера, зародились две истории об островах и свободе: первые рассказы, которые я написал после мучений школьных сочинений. В одном из них я фантазировал о далеком предшественнике, охотнике за свинцом, а не за никелем; Другой, неоднозначный и непостоянный, был вдохновлен упоминанием острова Тристан-да-Кунья, на котором я случайно оказался в тот период.

Лейтенант , проходивший военную службу в Турине, приезжал в шахты всего один день в неделю. Он проверял мою работу и давал советы и рекомендации на следующую неделю, проявив себя как превосходный химик и проницательный, настойчивый исследователь. После короткого перерыва В период адаптации, помимо рутинных ежедневных анализов, сформировалась работа с более высокими амбициями.

В породах шахт, во всяком случае, был никель: очень мало — по нашим анализам, его среднее содержание составляло 0,2 процента. Смешно по сравнению с минералами, добываемыми моими австралийскими коллегами-соперниками в Канаде и Новой Каледонии. Но, может быть, сырье можно обогатить? Под руководством лейтенанта я перепробовал все, что только можно: разделение магнитом, флотацией, измельчением, просеиванием, тяжелыми жидкостями, текучим столом. Ничего не вышло: его не удалось сконцентрировать. Во всех полученных образцах процентное содержание никеля упорно оставалось таким же, как и в исходных. Природа не помогла: мы пришли к выводу, что никель присутствует вместе с двухвалентным железом, заменяет его, как заместитель, следует за ним, как мимолетная тень, крошечный братик: 0,2 процента никеля, 8 процентов железа. Любые возможные реагенты для воздействия на никель пришлось бы использовать в сорок раз больших количествах, даже без учета магния — экономически отчаянное предприятие. В моменты усталости я видел окружающую меня скалу — зелёный серпентин Предальп — во всей её враждебной, чуждой астральной твёрдости. По сравнению с ней деревья в долине, теперь облачённые в весеннее сияние, были похожи на нас — тоже люди, которые не говорят, но чувствуют жар и холод, наслаждаются и страдают, рождаются и умирают, разносят семена ветром, таинственно следуют за солнцем. Не скала: она не получает энергии сама по себе, она мёртва с самого начала, чистая враждебная пассивность; массивная крепость, которую мне приходилось разрушать бастион за бастионом, чтобы добраться до скрытого эльфа, до капризного никеля-Николао, который то появляется, то исчезает, неуловимый и злой, с длинными поднятыми ушами, всегда готовый увернуться от ударов кирки и оставить вас разочарованным.

Но времена эльфов, Никколи и Кобольди прошли. Мы — химики, то есть охотники: наши — это «два опыта взрослой жизни», о которых говорит Павезе, успех и неудача, убить белого кита или разбить корабль; мы не должны поддаваться непостижимой материи, не должны сидеть сложа руки. Мы здесь для этого, чтобы совершать ошибки и исправлять их, терпеть удары и наносить их. Никогда нельзя чувствовать себя беспомощным; природа огромна и сложна, но не неуязвима для разума; нужно обходить её, колоть, исследовать, искать лазейку или создавать её самому. Мои еженедельные беседы с лейтенантом казались планами сражений.

Среди многочисленных попыток, которые мы предприняли, была попытка восстановить породу водородом. Мы поместили мелко измельченный минерал в фарфоровую лодочку, которая, в свою очередь, находилась в кварцевой трубке, и через трубку, нагретую снаружи, пропускали ток водорода в надежде, что он высвободит кислород, связанный с никелем, и оставит никель восстановленным, то есть «чистым», в металлическом состоянии. Металлический никель, как и железо, обладает магнитными свойствами, и поэтому, согласно этой гипотезе, его легко было бы отделить, отдельно или вместе с железом, просто с помощью магнита. Но после обработки мы тщетно пытались провести мощным магнитом по водной суспензии нашего порошка: все, что мы получили, — это следы железа. Ясно и печально: водород в этих условиях ничего не восстановил; никель вместе с железом должен быть внедрен в структуру серпентина в стабильном состоянии, прочно связан с кремнеземом и водой, довольный (так сказать) своим состоянием и не желающий принимать другое.

Но что, если попытаться разобрать эту структуру? Эта идея пришла ко мне, как озарение, однажды, когда мне в руки попала старая, пыльная диаграмма, работа какого-то неизвестного предшественника; на ней сообщалось о потере веса асбеста из шахт в результате изменения температуры. Асбест терял немного воды при 150°C, затем оставался, по-видимому, неизменным до температуры около 800°C; здесь наблюдалось резкое падение веса на 12 процентов, и автор отметил: «Становится хрупким». Теперь же серпентин — отец асбеста: если асбест разлагается при 800°C, то и серпентин должен разлагаться; А поскольку химик не мыслит — вернее, не живет — без моделей, я остановился, чтобы сделать иллюстрацию, нарисовав на бумаге длинные цепочки кремния, кислорода, железа и магния с небольшим количеством никеля, застрявшего в их завитках, а затем те же цепочки, после распада, сжатые до коротких обрубков, из которых вымылся никель, подвергающийся воздействию; и я не чувствовал себя сильно отличающимся от давнего охотника из Альтамиры, который нарисовал антилопу на каменной стене, чтобы завтрашняя охота прошла успешно.

Церемонии умиротворения длились недолго: лейтенанта не было, но он мог появиться в любой момент, и я боялся, что он не примет, или примет неохотно, такую нетрадиционную гипотезу о работе. У меня всё тело чесалось, но я больше ничего не сказал; лучше сразу приступить к работе.

Нет ничего более воодушевляющего, чем гипотеза. Под насмешливым и скептическим взглядом Алиды, которая, поскольку уже было поздно, В полдень, демонстративно поглядывая на свои наручные часы, я же, словно вихрь, принялся за работу. В мгновение ока оборудование было собрано, термостат установлен на 800°C, редуктор давления в резервуаре отрегулирован, расходомер установлен на место. Я нагревал материал полчаса, затем понизил температуру и пропускал через него водород еще час. Теперь стемнело, девушки не было, все затихло на фоне глубокого гула сортировочного цеха, который тоже работал ночью. Я чувствовал себя отчасти заговорщиком, отчасти алхимиком.

Когда время вышло, я извлек капсулу из кварцевой трубки, дал ей остыть в вакууме, затем растворил порошок в воде; из зеленоватого он стал желтоватым, что показалось мне хорошим предзнаменованием. Я взял магнит и принялся за работу. Каждый раз, когда я вынимал магнит из воды, он приносил с собой комок коричневой пыли, которую я аккуратно удалял фильтровальной бумагой и откладывал в сторону, примерно по миллиграмму каждый раз; для того, чтобы анализ был надежным, потребовалось бы не менее половины грамма материала, то есть много часов работы. Я решил остановиться около полуночи — то есть, остановить разделение, — потому что ни за что не стал бы откладывать начало анализа. Поддавшись своему желанию ускорить процесс, и поскольку речь шла о магнитном образце (а значит, предположительно бедном силикатами), я на ходу придумал упрощенный вариант. В три часа ночи я получил результат: не обычное розовое облако диметилглиоксима никеля, а явно обильный осадок. Фильтровать, промывать, сушить, взвешивать. Окончательные данные, казалось, были написаны огнем на логарифмической линейке: 6 процентов никеля, остальное — железо. Победа: даже без дальнейшего разделения сплав можно было отправить в электрическую печь в таком виде. Было почти рассвет, когда я вернулся на подводную лодку, с сильным желанием разбудить директора, позвонить лейтенанту и поваляться в темных, покрытых росой лугах. Я думал о многом бессмысленном, и не думал о некоторых печально разумных вещах.

Я думал, что открыл дверь ключом и обладаю ключом от многих дверей, может быть, от всех. Я думал, что придумал нечто такое, о чём ещё никто не думал, даже в Канаде или Новой Каледонии, и чувствовал себя непобедимым и неприкосновенным, даже перед лицом врагов, которые были рядом, и с каждым месяцем становились всё ближе. Я думал, наконец, что отомстил, причём не бесчестно, тем, кто объявил меня биологически неполноценным.

Я не думал, что даже если бы метод добычи, который я мельком увидел, нашел промышленное применение, добытый никель в конечном итоге оказался бы исключительно в касках и пулях фашистской Италии и гитлеровской Германии. Я не думал, что в те же месяцы в Албании были обнаружены жилы никелевого минерала, по сравнению с которым наш мог бы незаметно исчезнуть, а вместе с ним и все мои проекты, проекты директора и лейтенанта. Я не предвидел, что моя интерпретация магнитной сепарабельности никеля была в корне неверной, как показал мне лейтенант несколько дней спустя, как только я сообщил ему о своих результатах. Я также не предвидел, что директор, разделяя мой энтузиазм несколько дней, охладил мой и свой, когда был вынужден осознать, что в продаже не существует магнитного сортировщика, способного отделять материал в виде мелкого порошка, и что с более крупным порошком мой метод не сработает.

И все же эта история на этом не заканчивается. Несмотря на прошедшие годы, либерализацию торговли и снижение международной цены на никель, представление об огромном богатстве, скрытом в этой долине в виде доступных каждому отходов, все еще будоражит фантазии. Недалеко от шахт, в подвалах, в лавках, на границе между химией и белой магией, все еще есть люди, которые по ночам ходят на свалку, возвращаются с мешками серой гальки, измельчают ее, варят, обрабатывают новыми реагентами. Увлечение зарытым сокровищем — двумя килограммами благородного серебристого металла, связанными с тысячей килограммов отходов горных пород — еще не угасло.

Не менее неприятны и два рассказа о минералах, которые я написал в то время. Их судьба была нелегкой, почти такой же, как и моя: они пережили бомбардировку и бегство, и я уже считал их потерянными; я нашел их недавно, когда разбирал бумаги, забытые на десятилетия. Я не хотел от них отказываться: читатель найдет их здесь, вставленными, словно мечта заключенного о побеге, среди этих рассказов о воинственной химии.


5. Джирони — это круги ада в «Божественной комедии» Данте .

6. Песня, ставшая популярной во время итальянского завоевания Эфиопии, о романтических отношениях между итальянскими солдатами и faccetta nera : эфиопскими девушками с «черным лицом».

OceanofPDF.com


Вести

Меня зовут Родмунд, и я родом издалека. Моя земля называется Тиуда; по крайней мере, так называем мы, хотя у наших соседей, то есть наших врагов, другие названия — Сакса, Немет, Аламан. Моя земля отличается от этой: здесь обширные леса и реки, долгие зимы, болота, туманы и дожди. Мой народ, то есть те, кто говорит на моем языке, — пастухи, охотники и воины: они не любят обрабатывать землю; более того, они презирают тех, кто ее обрабатывает, загоняя стада на их поля, грабя их деревни и обращая их женщин в рабство. Я не пастух и не воин; я даже не охотник, хотя моя работа не сильно отличается от охоты. Она привязывает меня к земле, но я свободен: я не крестьянин.

Мой отец и все мы, Родмунды по отцовской линии, всегда занимались этим ремеслом, которое заключается в распознавании определенного тяжелого камня, его поиске в далеких землях, нагревании его особым, известным нам способом и добыче черного свинца. Недалеко от нашей деревни находится большое месторождение: говорят, его обнаружил мой прадед, которого звали Родмунд Синезуб. Это деревня свинцовых кузнецов: все умеют плавить и обрабатывать его, но только мы, Родмунды, знаем, как найти камень и убедиться, что это настоящий свинец, а не один из многих тяжелых камней, которые боги разбросали в горах, чтобы обмануть человека. Именно боги закладывают жилы металла под землей, но держат их в секрете, в тайне; те, кто их находит, почти равны им, и поэтому боги их не любят и пытаются ввести в заблуждение. Они не любят нас, Родмундов, но нам все равно.

Теперь, спустя пять или шесть поколений, месторождение истощилось: кто-то предложил проследить его под землей, прокладывая туннели, и попытался, к своему несчастью; в конце концов, возобладало более благоразумное суждение. Все мужчины вернулись к своим старым ремеслам, кроме меня: как свинец без нас не видит света, так и мы без свинца не можем жить. Наше ремесло делает вас богатым, но ведет к преждевременной смерти. Некоторые говорят, что это потому, что металл попадает в кровь и постепенно разжижает ее; другие же считают, что это месть богов, но в любом случае нам, Родмундам, все равно, что наша жизнь коротка, потому что мы богаты и уважаемы, и мы можем увидеть мир. На самом деле, случай моего прадеда с голубыми зубами исключителен, потому что обнаруженное им месторождение было исключительно богатым: в целом, мы, искатели, — путешественники. Мне рассказывали, что он сам приехал издалека, из места, где солнце холодное и никогда не заходит, люди живут во ледяных домах, а в море плавают морские чудовища длиной в тысячу футов.

Таким образом, после шести поколений затишья я снова отправился в путешествие в поисках камней, чтобы переплавить их или чтобы другие люди переплавляли их, обучая их этому искусству в обмен на золото. Видите ли, мы, Родмунды, — некроманты: мы превращаем свинец в золото.

Я отправился в путь один, на юг, ещё будучи молодым. Четыре года я путешествовал по многим землям, избегая равнин, поднимаясь по долинам, стуча молотком и почти ничего не находя. Летом я работал в полях, зимой плел корзины или тратил золото, которое привёз с собой. Один, говорил я: среди нас женщины служат для рождения мальчиков, чтобы род не вымер, но мы не берём их с собой. Какая от них польза? Они не учатся находить камень, и, если они дотронутся до него во время менструации, он растворится в мёртвом песке и пепле. Лучше девушки, которых мы встречаем по пути, хорошие на ночь или на месяц, с которыми мы можем хорошо провести время и не думать о завтрашнем дне, как это делают жёны. Лучше прожить своё завтра в одиночестве. Когда плоть начинает дряблеть и бледнеть, болит живот, выпадают волосы и зубы, седеют дёсны, тогда лучше быть одному.

Я добрался до места, где в ясные дни на юге виднелся горный хребет. Весной я снова отправился в путь, решив добраться до него: мне наскучила эта липкая мягкая земля, ни на что не годная, годная разве что для изготовления глиняных окарин — земля без каких-либо достоинств или секретов. Горы другие, Камни, словно кости земли, обнажены, они звенят под подкованными сапогами, и легко различить их разные качества: равнины не для нас. Я расспрашивал местных жителей, где находится самый лёгкий перевал; я также спрашивал, есть ли у людей свинец, где они его покупают, сколько за него платят — чем больше они платили, тем тщательнее я обыскивал окрестности. Иногда они даже не знали, что такое свинец: когда я показывал им плиту, которую всегда ношу в рюкзаке, они смеялись над её мягкостью и насмешливо спрашивали, не делают ли в моей стране плуги и лопаты тоже из свинца. Чаще всего, однако, я не мог понять их или объясниться: хлеб, молоко, кровать, девушка, направление на следующий день — вот и всё.

В середине лета я пересёк широкий перевал, и хотя в полдень солнце стояло почти прямо над головой, на лугах ещё оставались снежные пятна. Чуть ниже паслись стада, пастухи, ходили тропы, и можно было увидеть дно долины, настолько глубокое, что казалось, будто оно погребено под ночным погребением. Я спустился вниз и обнаружил деревни, одна из которых была довольно большой, у ручья, куда горцы приходили торговать скотом, лошадьми, сыром, мехами и красным напитком, который они называли вином. Я не мог удержаться от смеха, когда услышал их речь; их язык был грубым, неразборчивым бормотанием, похожим на животное «бар-бар», поэтому было удивительно видеть, что у них есть оружие и орудия труда, подобные нашим, некоторые даже более изобретательные и сложные. Женщины пряли, как и наши. Были дома, построенные из камня, не такие красивые, но прочные; другие были из дерева и, опираясь на четыре или шесть деревянных бревен, увенчанных дисками из гладкого камня, возвышались примерно на фут над землёй. Думаю, это было сделано для того, чтобы мыши не проникали внутрь, и мне это показалось разумным изобретением. Крыши были не из соломы, а из широких плоских камней; пиво тогда не было известно.

Я сразу заметил, что высоко на склонах долины были отверстия в скалах и потоки обломков: знак того, что кто-то ищет даже здесь. Но я не стал задавать вопросов, чтобы не вызывать подозрений; чужак вроде меня не должен вызывать слишком много подозрений. Я спустился к ручью, который был довольно быстрым (помню, вода была мутной, беловатой, как будто смешанной с молоком, чего никогда не было в моей стране), и начал терпеливо рассматривать камни. Это один из наших трюков: камни в ручье приходят издалека и ясно говорят тем, кто понимает. Там было всего понемногу: кремень, зеленые камни, известняк, гранит, камни с железом, даже немного того, что мы называем гальмейдой, — все это меня не интересовало. И все же я Меня не покидало ощущение, что в такой долине, с особыми белыми полосами на красном камне и таким количеством железа вокруг, обязательно должны быть камни со свинцом.

Я шел вдоль ручья, то по валунам, то вброд, где мог, как охотничья собака, не отрывая глаз от земли, когда там, сразу за слиянием с меньшим ручьем, я увидел среди миллиона других камней камень, почти такой же, как все остальные, беловатый камень с черными зернами, который заставил меня остановиться, напрячься и замереть, как упряжная собака. Я поднял его, он был тяжелым; рядом с ним лежал похожий, меньший. Вряд ли мы ошибемся: но в любом случае я разбил его, поднял фрагмент размером с грецкий орех и отнес, чтобы проверить. Хороший искатель, серьезный и не желающий лгать другим или себе, не должен доверять внешности, потому что камень, который кажется мертвым, на самом деле очень обманчив: иногда он меняет свое состояние прямо во время раскопок, как некоторые змеи, которые меняют цвет, чтобы их не было видно. Поэтому хороший искатель носит с собой все необходимое: глиняный тигель, древесный уголь, трут, кремень и еще один инструмент, название которого не разглашается, и который используется для определения пригодности камня к использованию или непригоден.

Вечером я нашел укромное местечко, развел костер, на который поставил хорошо уложенный тигель, нагревал его полчаса и дал остыть. Я разбил его, и передо мной предстал тяжелый, блестящий диск, который можно поцарапать ногтем, который радует сердце и оживляет уставшие от дороги ноги, и который мы называем «маленьким королем».

На этом этапе вы еще не закончили: большая часть работы еще впереди. Вам нужно вернуться вверх по ручью и на каждой развилке выяснить, продолжается ли хороший камень справа или слева. Я довольно долго шел вдоль самого большого ручья, и хотя камень там был, он встречался все реже и реже; затем долина сузилась в ущелье настолько глубокое и крутое, что продолжать путь было невозможно. Я спросил у пастухов в этом районе, и они жестами и хрюканьем дали мне понять, что обойти обрыв невозможно, но если я вернусь в большую долину, то найду очень узкую тропу, которая проходит через перевал, который они называли чем-то вроде Тринго, и спускается над ущельем к месту, где были рогатые, мычащие звери, а значит (как я думал) поля, пастухи, хлеб и молоко. Я отправился в путь, легко нашел тропу и Тринго, и оттуда прибыл в прекрасную страну.

Прямо передо мной, когда я спускался, простиралась зеленая долина, усеянная лиственницами, а на заднем плане — горы, покрытые белым снегом, хотя было середина лета; внизу долина заканчивалась обширным лугом, усеянным хижинами и стадами. Я устал; я спустился вниз и остановился у пастухов. Они были недоверчивы, но (слишком хорошо) знали ценность золота и позволили мне остаться на несколько дней, не беспокоя меня. Я воспользовался этим, чтобы выучить несколько слов на их языке: они называют горы «пен», поля «тза», снег летом «роиса», овец «феа», а свои дома «байт». Нижняя часть, где они держат животных, каменная, а верхняя — деревянная, с каменными опорами, как я уже описывал; там они живут и хранят сено и провизию. Это были угрюмые, немногословные люди, но у них не было оружия, и они не обращались со мной плохо.

Отдохнув, я снова приступил к поискам, как всегда, используя систему ручья, и в итоге пробрался в долину, параллельную той, что была с лиственницами, длинную, узкую и безлюдную, без полей и леса. В протекающем по ней ручье было много хорошей породы: я чувствовал, что близок к тому, что ищу. Поиски заняли три дня, и я спал под открытым небом, вернее, совсем не спал, так нетерпеливо; ночи я проводил, всматриваясь в небо в ожидании рассвета.

Месторождение находилось в очень отдаленном месте, в крутом каньоне. Белый камень был виден под низкорослой травой, в пределах досягаемости, а чтобы найти черный камень, самый богатый из всех, нужно было копать всего на шесть-семь дюймов вглубь: я никогда раньше его не видел, но отец мне его описывал. Плотный камень, без шлака, который могут разрабатывать сто человек в течение ста лет. Странно было то, что кто-то уже там побывал: можно было увидеть, наполовину скрытый за валуном (несомненно, специально положенным туда), вход в туннель, который, должно быть, был очень старым, потому что сталактиты длиной с мои пальцы свисали со свода. На земле лежали гнилые деревянные колья и несколько обломков костей; остальное, должно быть, унесли лисы. На самом деле, были следы лис и, возможно, волков, но половина черепа, торчащая из грязи, определенно была человеческой. Это сложно объяснить, но такое случалось не раз: кто-то, когда-то, откуда-то, из давних времен, может быть, еще до потопа, находит залежи, не говорит ни слова, пытается самостоятельно выкопать камень и оставляет нам свои кости; проходят столетия. Мой отец рассказывал мне, что в каком бы туннеле ты ни раскопал, ты найдешь кости мертвеца.

В общем, там был запас. Я провел испытания, как мог, построил печь под открытым небом, спустился вниз и вернулся с дровами, расплавил столько свинца, сколько смог унести на спине, и снова спустился вниз. Я ничего не сказал людям в полях: следуя за Тринго, я спустился в большую деревню на другой стороне, которая называлась Салес. Был рыночный день, и я привлек внимание куском свинца в руке. Люди начали останавливаться, взвешивать его и задавать мне вопросы, которые я отчасти понимал: было ясно, что они хотят знать, для чего он используется, сколько стоит, откуда он взялся. Затем подошел внимательный мужчина в шапке из плетеной шерсти, и мы довольно хорошо поняли друг друга. Я показал ему, что этот материал можно бить молотком; на самом деле, я тут же нашел молоток и столб и показал ему, как легко делать плиты и листы; затем я объяснил ему, что, сварив лист с одной стороны раскаленным железом, можно сделать трубу. Я рассказал ему, что деревянные трубы — например, водостоки в том городке Сейлз — протекают и гниют; я объяснил, что бронзовые трубы трудно изготавливать, и при использовании для питьевой воды они вызывают боли в животе; а свинцовые трубы, с другой стороны, служат вечно, и их легко сваривать друг с другом. Несколько полагаясь на удачу, я принял серьезное выражение лица и попытался произвести на него впечатление, объяснив, что гробы можно обшить свинцом таким образом, чтобы мертвые не размножались червями, а становились сухими и истонченными, и таким образом душа не исчезала, что является настоящим преимуществом; из свинца также можно отливать погребальные статуи — не блестящие, как бронзовые, а слегка мрачные, затененные, как подобает траурным предметам. Видя, что эти вопросы его очень заинтересовали, я объяснил, что, помимо внешнего вида, свинец действительно является металлом смерти: потому что он приносит смерть; потому что его вес выражает желание упасть, а падение — это для трупов; потому что сам его цвет мертвенно-бледный; Потому что это металл планеты Туисто, самой медленной из планет, то есть планеты мертвых. Я также сказал ему, что, по моему мнению, свинец — это материал, отличающийся от всех остальных, металл, который чувствует усталость, возможно, усталость от трансформаций и больше не хочет трансформироваться: пепел непознаваемых других живых элементов, которые тысячи и тысячи лет назад сгорели в собственном огне. Это то, во что я действительно верю, я не просто выдумал это, чтобы заключить сделку. Этот человек, которого звали Борвио, слушал с изумлением, а затем сказал мне, что то, что я сказал, должно быть правдой, и что эта планета священна для бога, которого в его стране называют Сатурном. и изображен с косой. Настал момент перейти к делу, и пока он еще обдумывал мою рекламную речь, я попросил у него тридцать фунтов золота в обмен на добычу на месторождении, технологию плавки и точные инструкции по основным способам использования металла. Он сделал мне встречное предложение в виде бронзовых монет с изображением кабана, отчеканенных неизвестно где, но я сделал вид, что плюю на это: золото, и никаких глупостей. Кроме того, тридцать фунтов — это слишком много для человека, путешествующего пешком, это всем известно, и я знал, что Борвио тоже знает: поэтому мы заключили сделку за двадцать фунтов. Он попросил меня проводить его к месторождению, что было справедливо. Когда мы спустились вниз, он передал золото: я проверил все двадцать слитков, обнаружил, что они подлинные и достаточно тяжелые, и мы хорошенько напились вина, чтобы отпраздновать заключение контракта.

Это был также прощальный пьяный поход. Не то чтобы мне не нравилась эта страна, но меня подтолкнуло к тому, чтобы снова отправиться в путь множество причин. Во-первых, я хотел увидеть теплые страны, где, как говорят, растут оливковые и лимонные деревья. Во-вторых, я хотел увидеть море, не то бурное, откуда родом мой прадед с голубыми зубами, а теплое море, откуда берется соль. В-третьих, нет смысла носить золото на спине, постоянно боясь, что ночью или в состоянии алкогольного опьянения его украдут. В-четвертых, и это всеобъемлющее: я хотел потратить золото на морское путешествие, чтобы узнать больше о море и моряках, потому что морякам нужен свинец, даже если они сами этого не знают.

И вот я ушёл: два месяца я шёл пешком, проходя через большую мрачную долину, пока она не вышла на равнину. Там были луга и поля с зерном, и резкий запах сгоревшей стерни, который вызывал у меня ностальгию по родине: во всех странах мира осень пахнет одинаково – запахом опавших листьев, земли под паром, горящих дров, короче говоря, всем тем, что заканчивается, и ты думаешь: «Навсегда». Я добрался до укреплённого города, большего, чем любой из наших, на слиянии двух рек; там был невольничий рынок, мясо, вино, грязные, крепкие, неряшливые девушки и гостиница с хорошим камином, и я провёл там зиму. Шёл снег, как и у нас. В марте я снова ушёл, и после месяца ходьбы обнаружил, что море, которое было не синим, а серым, ревело, как бизон, и обрушивалось на землю, словно желая её поглотить; при мысли о том, что оно никогда не отдыхало, никогда не отдыхало с начала мира, я почувствовал, как у меня иссякает мужество. Но я все же выбрал дорогу на восток, вдоль берега, потому что море меня завораживало, и я не мог с ним расстаться.

я Я нашел другой город и остановился там, отчасти потому, что у меня заканчивалось золото. Там были рыбаки и странные люди, прибывшие на кораблях из разных далеких стран: они покупали и продавали, по ночам ссорились из-за женщин и зарезали друг друга в переулках. Поэтому я тоже купил себе нож, бронзовый, цельный, с кожаными ножнами, чтобы носить его на поясе под одеждой. Они знали стекло, но не знали зеркал: то есть у них были только дешевые зеркала из полированной бронзы, такие, которые легко повреждаются и искажают цвета. Если у вас есть свинец, сделать стеклянное зеркало не так уж сложно, но я раскрыл секрет, словно оказывая им большую услугу, сказав, что это искусство, известное только нам, родмундам, что этому нас научила богиня по имени Фригга, и прочую чепуху, которую они тут же проглотили.

Мне нужны были деньги: я огляделся; неподалеку от порта я нашел стекольщика с довольно солидным видом и заключил с ним сделку.

От него я многому научился, прежде всего тому, что стекло можно выдувать; мне так понравилась эта система, что я даже сам её освоил, и рано или поздно я попробую выдувать расплавленный свинец или бронзу (хотя они слишком жидкие; вряд ли у меня получится). С другой стороны, я научил его, что можно выливать расплавленный свинец на горячий лист стекла и получать зеркало, не слишком большое, но светящееся, без изъянов, которое прослужит много лет. Он был очень искусен и знал секрет изготовления витражей, и он отливал очень красивые многоцветные панно. Я был полон энтузиазма по поводу сотрудничества и также придумал способ изготовления зеркал с куполами из выдувного стекла, заливая свинец изнутри или распределяя его снаружи: когда смотришь в них, видишь себя больше или меньше, или всё искаженное; женщинам такие зеркала не нравятся, но все дети получили по одному. Всё лето и осень мы продавали зеркала торговцам, которые хорошо нам платили; Но тем временем я поговорил с ними и попытался собрать как можно больше информации о стране, которую многие из них знали.

Поразительно было наблюдать, насколько запутанными были представления этих людей, проведших половину своей жизни в море, о сторонах света и расстояниях; но в одном они все сходились: если плыть на юг, кто-то говорил, на тысячу миль, другие — в десять раз дальше, то попадешь в землю, сожженную солнцем дотла, изобилующую неизвестными деревьями и животными и населенную свирепыми чернокожими людьми. Но многие были уверены, что на полпути туда доберешься до большого острова, называемого Икнуса, остров металлов. Об этом острове они рассказывали самые странные истории: что он Остров был населен великанами, но лошади, волы и даже кролики и куры были крошечными; женщины командовали и воевали, а мужчины пасли животных и пряли шерсть; эти великаны ели людей, особенно иностранцев; это была земля проституции, где мужья обменивались женами, и даже животные спаривались случайным образом: волки с кошками, медведи с коровами; беременность длилась всего три дня, затем женщины рожали и сразу же говорили ребенку: «Вставай, принеси мне ножницы и свет, чтобы я могла перерезать пуповину». Другие же рассказывали, что вдоль побережья были каменные крепости размером с горы; что все на острове сделано из камня: наконечники копий, колеса телег, женские гребни и швейные иглы, даже кухонные горшки, и что под этими горшками горят камни, которые воспламеняются. По улицам, на перекрестках, на страже стоят окаменевшие чудовища, на которых страшно смотреть. Я послушно слушала эти рассказы, но внутри хохотала до упаду, потому что уже достаточно насмотрелась и знаю, что так во всем мире. Когда я возвращаюсь и рассказываю о странах, где побывала, я тоже люблю придумывать странности, и здесь они рассказывают фантастические вещи о моей стране: например, что у наших буйволов нет коленей, и чтобы убить их, достаточно распилить основание дерева, к которому они прислоняются ночью, чтобы отдохнуть — под их весом дерево ломается, они падают плашмя и не могут подняться.

Однако в отношении металлов все они сходились во мнении: многие торговцы и капитаны судов привозили с острова на материк грузы необработанного или очищенного металла, но это были грубые люди, и по их разговорам было трудно понять, что это за металл; кроме того, они не все говорили на одном языке, и никто не говорил на моем, и существовала большая путаница в терминах. Например, они говорили «калибе», и невозможно было понять, имели ли они в виду железо, серебро или бронзу. Другие называли «сидер» и железом, и льдом, и они были настолько невежественны, что утверждали, что лед в горах с течением веков под тяжестью камней затвердевает и сначала превращается в горный хрусталь, а затем в железную руду.

В общем, я устала от женской работы и хотела отправиться на Икнусу. Я продала стеклодуву свою долю в бизнесе, и на эти деньги, плюс то, что заработала на зеркалах, нашла место на грузовом судне. Но зимой туда не поехать, дует северный ветер, или мистраль, или нотус с юга, или эврус с востока; кажется, никакой ветер не бывает благоприятным, и до апреля... Лучше всего остаться на суше, напиться, поставить все свои деньги на кон в кости и довести девушек в порту до беременности.

В апреле мы отплыли. Корабль был загружен амфорами с вином; помимо капитана, на борту находились старший матрос, четыре матроса и двадцать гребцов, прикованных цепями к скамьям. Старший матрос был родом с Крита и оказался отъявленным лжецом: он рассказывал о стране, населенной людьми, которых называют «Большие Уши», у которых такие большие уши, что зимой они заворачиваются в них, чтобы спать, и животными с хвостами спереди, которых называют «Альфилами», и которые понимают язык людей.

Должен признаться, мне было трудно привыкнуть к жизни на корабле: он качается под ногами, кренится вправо и влево, трудно есть и спать, и все наступают друг другу на ноги из-за нехватки места; а еще гребцы в цепях смотрят на тебя так свирепо, что кажется, если бы они не были в цепях, то разорвали бы тебя на куски в мгновение ока, и капитан сказал мне, что иногда так и бывает. С другой стороны, когда ветер попутный, паруса поднимаются, гребцы поднимают весла, и корабль словно летит в зачарованной тишине; можно увидеть, как дельфины выпрыгивают из воды, и моряки утверждают, что по выражению их морд понимают, какая будет погода завтра. Корабль был хорошо покрыт смолой, и все же было видно, что корпус изрешечен дырами: от корабельных червей, объяснили они. В порту я также заметил, что днища всех кораблей были сильно изъедены: ничего не поделаешь, сказал мне владелец, который также был капитаном. Когда корабль стареет, его разбирают на части и сжигают; но у меня появилась идея, и для якоря тоже. Глупо делать якоря из железа: они ржавеют и не служат и двух лет. А рыболовные сети? Эти моряки, когда дул попутный ветер, забрасывали сеть с деревянными поплавками и камнями в качестве балласта. Камни! Если бы они были из свинца, они были бы в четыре раза менее громоздкими. Конечно, я никому ничего не сказал, но, как вы, наверное, поняли, я уже думал о свинце, который выкопаю из чрева Икнусы, — продав медвежью шкуру еще до того, как убью медведя.

После одиннадцати дней в море мы увидели остров. Мы вошли в небольшую гавань на веслах: вокруг были крутые гранитные склоны и рабы, вырезавшие колонны. Они не были великанами и не затыкали себе уши; они были похожи на нас, и они, как и моряки, достаточно хорошо понимали друг друга, но надсмотрщики не позволяли им говорить. Это была земля скал и ветра, которая мне сразу понравилась: воздух был... Наполненное горьковатым, диким запахом травы, это место казалось сильным и простым.

Земля металлов оказалась в двухдневной пешей доступности: я арендовал мула и его погонщика, и это действительно так: мулы маленькие (хотя и не кошки, как говорят на материке), но крепкие и выносливые; то есть, в этих рассказах может быть доля правды, правда, скрытая под покровом слов, как загадка. Например, я убедился, что история с каменными фортами правдива: они не такие большие, как горы, но массивные, имеют правильную форму и построены из точно соединенных блоков; и что любопытно, все говорят: «Они всегда здесь были», и никто не знает, кем, как, зачем и когда они были построены. Однако утверждение, что островитяне едят иностранцев, — большая ложь: меня постепенно, без суеты и секретности, вели к шахтам, как будто их земля принадлежит всем.

Страна металлов опьяняет: словно ищейка, зашедшая в лес, полный дичи, перебегающая от одного запаха к другому, дрожащая всем телом и почти ошеломленная. Она находится недалеко от моря, вдоль холмов, которые на вершине становятся скалистыми, и вдалеке, до самого горизонта, видны клубы дыма от литейных заводов, вокруг трудятся люди, свободные и рабы. И история о горящем камне правдива — я не мог поверить своим глазам. Его немного трудно поджечь, но он выделяет много тепла и горит долго. Не знаю, откуда его привозят, в корзинах на спинах мулов: он черный, маслянистый, хрупкий, не очень тяжелый.

Я же говорил, что существуют удивительные породы, несомненно, богатые неизвестными металлами, которые проявляются на поверхности в виде белых, фиолетовых, синих пятен: в этой земле, должно быть, находится невероятное переплетение жил. Я бы с удовольствием заблудился, постукивая, копая и проверяя, но я Родмунд, и моя порода — свинец. Я немедленно принялся за работу.

Я обнаружил месторождение на западной границе страны, где, как мне кажется, никто никогда не проводил поисков: на самом деле там не было ни шахт, ни туннелей, ни отвалов, ни даже каких-либо признаков на поверхности; видимые породы выглядели так же, как и все остальные. Но чуть ниже была свинцовая жила, и об этом я часто задумывался: мы, искатели, верим, что нашли металл своими глазами, опытом и талантом, но на самом деле нами руководит нечто более глубокое, сила, подобная той, что направляет лосося вверх по нашим рекам или ласточек обратно в гнездо. Возможно, мы похожи на прорицателей, которые не Они знают, что ведет их к воде, но что-то другое знает и скручивает удочку в их пальцах.

Не могу сказать, как именно, но там был свинец; я чувствовал его под ногами, темный, ядовитый и тяжелый, на протяжении двух миль вдоль ручья в лесу, где среди пораженных молнией стволов гнездятся дикие пчелы. Вскоре я купил рабов, чтобы они копали для меня, и как только у меня появились сбережения, я также купил женщину. Не для того, чтобы с ней развлекаться: я тщательно выбирал ее, обращая внимание не столько на красоту, сколько на то, чтобы она была здорова, широкоплеча, молода и весела. Я выбрал ее, чтобы она могла подарить мне Родмунда, и чтобы наше искусство не погибло; и я не терял времени, потому что у меня начали дрожать руки и колени, зубы расшатались и посинели, как у моего прадеда, пришедшего с моря. Этот Родмунд родится в конце следующей зимы, в этой земле, где растут пальмы и конденсируется соль, а по ночам слышен лай диких собак, выслеживающих медведей, в деревне, которую я основал у ручья диких пчел. Мне бы хотелось назвать ее на моем языке — который я сейчас забываю — Бак дер Биннен, что означает «Река пчел»: но местные жители приняли это название лишь частично, и между собой, на своем языке, который теперь мой, они называют ее Баку Абис.

OceanofPDF.com


Меркурий

Вместе с моей женой Мэгги я, нижеподписавшийся капрал Абрахамс, прожил на этом острове четырнадцать лет. Я служил здесь в гарнизоне: оказывается, на соседнем острове (я имею в виду «ближайший»: он находится к северо-западу от этого, не менее чем в 1200 милях, и называется остров Святой Елены) был сослан важный и опасный человек, и они боялись, что его сторонники могут помочь ему бежать и найти здесь убежище. В эту историю я никогда не верил: мой остров называется Опустошение, и у острова никогда не было лучшего названия; поэтому я никогда не понимал, что такой важный человек мог искать здесь.

Ходили слухи, что он был отступником, прелюбодеем, папистом, агитатором и пустословом. Пока он был жив, с нами было еще двенадцать солдат, молодых и жизнерадостных парней из Уэльса и Суррея; они были хорошими фермерами и помогали нам в работе. Затем агитатор умер, и прибыл канонерский катер, чтобы забрать всех домой; но мы с Мэгги вспомнили о некоторых старых долгах и предпочли остаться здесь и позаботиться о наших свиньях. Наш остров имеет форму, изображенную на следующей странице.

Это самый уединенный остров в мире. Его открывали не раз: португальцы, голландцы, а еще раньше — дикие люди, высекавшие знаки и идолы на скалах горы Сноудон; но никто там не оставался, потому что здесь дожди идут полгода, а почва годится только для сорго и картофеля. И все же те, кто довольствуется малым, точно не умрут от голода, потому что пять месяцев в году северное побережье кишит тюленями, а два маленьких острова на юге усеяны гнездами чаек. Вам нужно всего лишь сесть на лодку, и вы найдете столько яиц, сколько захотите. Они имеют рыбный вкус, но при этом питательны и утоляют голод; кроме того, здесь все имеет рыбный вкус, даже картошка и свиньи, которые ее едят.


На восточных склонах Сноудона растут рябина и ещё одно растение, название которого мне неизвестно: осенью оно цветёт мясистыми синими цветами с запахом немытых людей, а зимой даёт твёрдые кислые ягоды, непригодные в пищу. Это странное растение: оно впитывает воду из глубоких недр земли и извергает её в виде дождя с верхушек ветвей; даже в сухие дни лесная подстилка остаётся влажной. Вода, падающая с ветвей, пригодна для питья и даже способствует отхождению, хотя и имеет привкус мха: мы собираем её, используя систему желобов и ёмкостей. Этот лес, единственный на острове, мы назвали Плачущим лесом.

Мы живем в Абердэре. Это не город; там всего четыре деревянные хижины, две из которых разваливаются, но один из валлийцев, который, собственно, и был родом из Абердэра, настоял на таком названии. Дакбилл — это крайний север острова: солдат Кокрейн, страдавший от тоски по дому, часто бывал там и проводил дни в соленом тумане и на ветру, потому что ему казалось, что он... Он был ближе к Англии. Он также построил нам маяк, который никто так и не удосужился зажечь. Это место называется Утиный Клюв, потому что, если смотреть с востока, оно имеет форму утиного клюва.

Остров Тюленей плоский и песчаный: тюлени приплывают туда зимой, чтобы родить детенышей. Пещеру Холиуэлл назвала моя жена; я не знаю, что она там нашла. В определенные периоды, когда мы были одни, она ходила туда почти каждый вечер с фонариком, а это почти в двух милях от Абердэра. Она сидела там, пряла или вязала, ожидая неизвестно чего. Я спрашивал ее не раз: она рассказывала мне какую-то неразбериху, что слышит голоса и видит тени, и что там, где не слышно даже рева моря, она чувствует себя менее одинокой и более защищенной. Я, скорее, боялся, что Мэгги склоняется к идолопоклонству. В той пещере были валуны, напоминающие фигуры людей и животных: один, сзади, был рогатым черепом. Конечно, эти формы не были созданы человеческой рукой — и кто же тогда? Я же, со своей стороны, предпочитал держаться от неё подальше, а ещё потому, что иногда в пещере доносились глухие раскаты, похожие на колики в недрах земли, пол был тёплым под ногами, а из некоторых трещин в глубине доносились порывы ветра с запахом серы. В любом случае, я бы дал этой пещере другое название, но Мэгги сказала, что голос, который, по её словам, она слышит, однажды огласит нашу судьбу, судьбу острова и всего человечества.

Несколько лет мы с Мэгги были одни. Каждый год на Пасху Бертон приезжал на своей китобойной лодке, привозя провизию и новости со всего мира, а также загружая небольшое количество копченого сала, которое мы производили; но потом все изменилось. Три года назад Бертон высадил на берег двух голландцев. Виллем был еще почти ребенком, робким, светловолосым и розоватым; у него была серебристая рана на лбу, похожая на проказу, и ни один корабль не хотел брать его на борт. Хендрик был старше; он был худым, седовласым, с морщинистым лбом. Он рассказал сомнительную историю о драке, в которой якобы разбил голову своему квартирмейстеру, и за это его ждала виселица в Голландии; но он говорил не как матрос, и у него были руки джентльмена, а не того, кто бьет по головам. Однажды утром несколько месяцев спустя мы увидели дым, поднимающийся над одним из островов Эгг. Я сел в лодку и отправился на разведку: я обнаружил двух потерпевших кораблекрушение итальянских моряков, Гаэтано из Амальфи и Андреа из Ноли. Их корабль разбился о скалы Эрпиче, и они спаслись, доплыв до берега. Они не знали, что большой остров обитаем; чтобы просушить, они развели костер из хвороста и гуано. Я сказал им, что через несколько месяцев приедет Бертон и сможет отвезти их в Европу, но они в ужасе отказались. После того, что они увидели той ночью, они больше никогда не ступят на борт корабля, и мне потребовалось много усилий, чтобы убедить их сесть в мою лодку и пересечь сто эллов моря, отделявших нас от Дезолейшена. Что касается них, они бы остались на этой проклятой скале, поедая яйца чаек, до самой своей естественной смерти.

Дело не в нехватке места на Опустошении. Я поселил четверых в одной из хижин, брошенных валлийцами, и места им хватило, тем более что багаж был скромным. Только у Хендрика был деревянный сундук, запертый на замок. Рана Виллема не была проказой: Мэгги вылечила её за несколько недель припарками из знакомой ей травы. Это не совсем кресс-салат, а мясистая трава, которая растёт на опушке леса и пригодна в пищу, хотя и может вызывать странные сны; мы всё равно называем её кресс-салатом. По правде говоря, она лечила рану не только припарками; она заперлась в комнате с ним и пела что-то похожее на колыбельные, с паузами, которые мне казались слишком долгими. Я был счастлив и спокойнее, когда Виллем выздоровел, но сразу после этого началось другое неприятное дело — с Хендриком. Он и Мэгги совершали долгие прогулки вместе, и я слышал, как они говорили о семи ключах, Гермесе Трисмегисте, союзе противоположностей и других непонятных вещах. Хендрик построил себе крепкую хижину без окон, носил туда свой сундук и проводил там целые дни, иногда с Мэгги: можно было видеть, как из очага поднимается дым. Они также ходили в пещеру и возвращались с цветными камнями, которые Хендрик называл киноварью.

Двое итальянцев меня меньше беспокоили. Они тоже смотрели на Мэгги сияющими глазами, но не знали английского и не могли с ней разговаривать; кроме того, они проводили дни, ревниво наблюдая друг за другом. Андреа был набожным и вскоре заполнил кухонный остров фигурками святых из дерева и обожженной глины: он подарил Мэгги терракотовую Мадонну, но она не знала, что с ней делать, и поставила ее в угол кухни. Другими словами, любому было бы ясно, что для этих четырех мужчин нужны четыре женщины; однажды я собрал их и, не стесняясь в выражениях, сказал, что если кто-нибудь из них прикоснется к Мэгги, он попадет в ад, потому что неправильно желать чужую женщину. И я бы сам отправил его в ад, ценой того, что сам бы там оказался. Когда мимо проплыл Бертон с трюмом, полным китового жира, мы торжественно поручили ему найти нам четырех жен, но он рассмеялся нам в лицо: о чем мы вообще думали? Что легко найти женщин, готовых поселиться среди тюленей на этом забытом острове и выйти замуж за четырех никчемных типов? Может быть, если бы мы могли им заплатить, но чем? Уж точно не нашими колбасками, наполовину свиными, наполовину из тюленьего мяса, от которых пахло рыбой сильнее, чем от его китобойной лодки. Он ушел и тут же поднял паруса.

В тот же вечер, незадолго до наступления темноты, мы услышали громкий раскат грома, словно остров сотрясали до основания. Через несколько минут небо потемнело, и черное облако, покрывавшее его, осветилось снизу, словно огнем. Сначала мы увидели красные вспышки, взмывающие в небо с вершины Сноудона, затем широкий, медленно текущий поток горящей лавы, который спускался не к нам, а влево, на юг, свистя и потрескивая, стекая с уступа на уступ. Через час он достиг моря и сгорел, ревел и выпуская столб пара. Никто из нас никогда не думал, что Сноудон может быть вулканом: и все же форма его вершины — круглый конус глубиной не менее двухсот футов — могла навести нас на эту мысль.

Зрелище продолжалось всю ночь, время от времени затихая, а затем вновь набирая силу с новой серией взрывов: казалось, ему никогда не будет конца. Наконец, на рассвете с востока подул горячий ветер, небо прояснилось, и шум постепенно стихал, превращаясь в тихий шепот, а затем и в полную тишину. Ослепительно желтая оболочка лавы стала красноватой, как угли, и к дню остыла.

Меня беспокоили свиньи. Я сказала Мэгги идти спать, а четверым мужчинам — пойти со мной: я хотела посмотреть, что изменилось на острове.

С кабанами ничего не случилось, но они бежали к нам, как братья. (Я терпеть не могу, когда люди плохо отзываются о свиньях: эти животные обладают способностью к познанию, и мне больно, когда приходится их забивать.) На северо-западном склоне образовалось несколько расщелин, две большие, дно которых не было видно. Юго-западная окраина Плачущего леса была погребена под землей, и полоса шириной около двухсот футов вдоль края высохла и загорелась; земля, должно быть, была горячее неба, потому что огонь преследовал стволы до самых корней, проникая в них. Покрытие из лавы было усеяно лопнувшими пузырьками, края которых были острыми, как осколки стекла; Он выглядел как гигантская терка для сыра. Он возвышался над южным краем обрушившегося кратера, в то время как северный край, представлявший собой вершину горы, теперь представлял собой округлый гребень, казавшийся намного выше, чем прежде.

Когда мы увидели пещеру Холиуэлл, мы были ошеломлены. Это была новая, совершенно другая пещера, словно перетасовка карт — узкая там, где раньше была широкой, и высокая там, где раньше была низкой. В одном месте потолок обвалился, и сталактиты, вместо того чтобы быть направленными вниз, торчали в стороны, как клювы лебедей. В глубине, там, где раньше был Череп Дьявола, находилась огромная камера, похожая на купол церкви, все еще полная дыма и потрескивающих звуков, так что Андреа и Гаэтано хотели во что бы то ни стало вернуться. Я послал их за Мэгги, чтобы она тоже могла увидеть свою пещеру, и, как я и предсказывал, она пришла в спешке, запыхавшись от волнения; они остались снаружи, предположительно, чтобы помолиться своим святым и прочитать свои литании. Внутри пещеры Мэгги бегала взад и вперед, как охотничья собака, словно голоса, которые, по ее словам, она слышала, звали ее: внезапно она издала крик, от которого у нас волосы встали дыбом. В своде купола была трещина, и из неё падали капли, но не вода: блестящие, тяжёлые капли, падающие на каменный пол, разлетались на тысячи крошечных капель и укатывались прочь. Чуть дальше образовалась лужица, и тогда мы поняли, что это ртуть. Хендрик прикоснулся к ней, и я тоже; это был холодный, живой материал, и он двигался яростными, неистовыми маленькими волнами.

Хендрик словно преобразился. Он обменялся с Мэгги быстрыми взглядами, смысл которых я не понял, и рассказал нам какие-то таинственные и запутанные вещи, которые она, однако, похоже, поняла: что пришло время начать Великое Дело; что земля, как и небо, имеет свою росу; что пещера наполнена духом мира. Затем он открыто повернулся к Мэгги и сказал: «Приходи сюда сегодня вечером, мы сделаем двуспинного зверя». Он снял с шеи цепь с бронзовым крестом и показал ей: на кресте был распятый змей, и он бросил крест в ртуть в бассейне, и тот всплыл.

Если внимательно присмотреться, можно было увидеть, как ртуть вытекает из всех трещин в новой пещере, словно пиво из новых бочек. Если прислушаться, можно было услышать какой-то звучный гул, издаваемый бесчисленными металлическими каплями, отламывающимися от свода и разлетающимися по земле, а также... Ручейки, дрожащие, словно расплавленное серебро, текли и впитывались в трещины в полу.

Честно говоря, Хендрик мне никогда не нравился; из четверых он мне нравился меньше всего, но в тот момент он также внушал страх, гнев и отвращение. В его глазах был косой, подвижный свет, словно от ртути; казалось, он сам стал ртутью, как будто она текла по его венам и сочилась из глаз. Он пробирался по пещере, как хорек, таща Мэгги за запястье; он погружал руки в лужи ртути, посыпал ею себя и выливал на голову, как жаждущий человек, пьющий воду — он был практически готов выпить ее. Мэгги следовала за ним, словно под заклятием. Я терпел это некоторое время, затем открыл нож, схватил его за грудь и прижал к скальной стене: я намного сильнее его, и он обмяк, как парус, когда стихает ветер. Я хотел узнать, кто он, чего он хочет от нас и от острова, и что это за дело с двустворчатым зверем.

Он был словно человек, проснувшийся от сна, и его не нужно было дважды спрашивать. Он признался, что история об убитом квартирмейстере была ложью, но не виселица, ожидавшая его в Голландии: он предложил Генеральным штатам превратить песок дюн в золото, получил ассигнования в сто тысяч флоринов, потратил немного на эксперименты, а остальное — на разврат. Затем его попросили провести перед судьями то, что он называл «экспериментом креста», но из тысячи фунтов песка ему удалось получить всего две крупинки золота, поэтому он выпрыгнул из окна, спрятался в доме своей любовницы, а затем тайком поднялся на борт первого корабля, отправляющегося к мысу Доброй Надежды; в его сундуке находилось все его алхимическое оборудование. Что касается зверя, он сказал мне, что это нечто, что нельзя объяснить в нескольких словах. Ртуть была бы незаменима для их работы, потому что это крылатый, неподвижный дух, или, скорее, женское начало, и в сочетании с серой, которая является огненной мужской землей, она позволяет получить Философское Яйцо, которое представляет собой Зверя с двумя спинами, потому что в нем соединены и переплетены мужское и женское начала. Довольно странная речь, не правда ли? Ясная, прямая речь, прямолинейная, как у алхимика, и я ни единому слову не поверил. Эти двое были зверем с двумя спинами, он и Мэгги: он серый и волосатый, она белая и гладкая, в пещере или кто знает где, или, может быть, в нашей собственной постели, пока я ухаживал за свиньями. Они готовились к этому, опьяненные ртутью, если еще не опьянели.

Возможно, ртуть тоже текла в моих венах, потому что в тот момент я действительно пришел в ярость. После двадцати лет брака Мэгги уже не была для меня так важна, но в тот момент я горел желанием к ней и был готов убить его. И все же я взял себя в руки; на самом деле, я все еще крепко прижимал Хендрика к стене, когда меня осенила идея, и я спросил его, сколько стоит ртуть — с его профессией он наверняка знает.

«Двенадцать фунтов стерлингов за фунт», — прошептал он.

"Ругаться!"

«Клянусь!» — сказал он, подняв два больших пальца и плюнув на землю между нами; может быть, это была их клятва, этих переработчиков металлов; но мой нож был так близко к его горлу, что он, несомненно, говорил правду. Я отпустил его, и, все еще испуганный, он объяснил мне, что неочищенная ртуть, такая как наша, мало чего стоит, но ее можно очистить путем перегонки, как виски, в чугунных или терракотовых ретортах, а затем реторт разбивают, и в остатке можно найти свинец, часто серебро, а иногда и золото; что этот процесс — их секрет, но он сделает это для меня, если я пообещаю пощадить его жизнь.

Я ничего ему не обещал, а вместо этого сказал, что ртутью хочу расплатиться за четырех жен. Изготовление ретортов и глиняных сосудов должно было быть проще, чем превращение голландских песков в золото: ему лучше поторопиться, приближалась Пасха, а вместе с ней и визит Бертона; к Пасхе я хотел подготовить сорок одинаковых пинтолитровых банок очищенной ртути с плотно закрывающимися крышками, гладких и круглых, потому что глаз тоже должен был сыграть свою роль. Ему должны были помочь трое других, и я тоже должен был помочь. С обжигом ретортов и банок ему не о чем было беспокоиться: уже была печь, где Андреа обжигал своих святых.

Я сразу же освоил перегонку, и через десять дней банки были готовы: это были всего лишь пинтовые банки, но в них помещалось семнадцать щедрых фунтов ртути, их было трудно поднять вытянутой рукой, а если их потрясти, то внутри словно извивалось живое животное. Что касается обнаружения сырой ртути, это было пустяком: пещера буквально купалась в ртути; она капала на голову и плечи, а по возвращении домой вы находили её в карманах, ботинках, даже в постели, и она немного вскружила нам голову, так что стало казаться естественным обменивать её на женщин. Это поистине странное вещество: это Холодная и непостоянная, всегда беспокойная, но когда она неподвижна, она лучше зеркала, чем зеркало. Если покрутить её в миске, она будет вращаться почти полчаса. В ней плавал не только кощунственный крест Хендрика, но и камни, и даже свинец. Золото — нет: Мэгги попробовала своё кольцо, но оно тут же утонуло, а когда мы его выловили, оказалось, что оно из олова. Другими словами, это не тот материал, который мне нравится, и я торопилась покончить с этим делом и избавиться от него.

На Пасху прибыл Бертон, забрал сорок кувшинов, плотно запечатанных воском и глиной, и ушёл, не дав никаких обещаний. Однажды вечером, ближе к концу осени, мы увидели, как под дождём сформировался его парус, увеличился в размерах, а затем исчез в мутном воздухе и темноте. Мы подумали, что он ждёт рассвета, чтобы войти в порт, как обычно, но утром от Бертона и его китобойного судна не осталось и следа. Вместо этого на пляже, промокшие и онемевшие, стояли четыре женщины с двумя детьми, прижавшись друг к другу из-за холода и робости; одна из них молча передала мне письмо от Бертона. В нём было всего несколько строк: чтобы найти четырёх женщин для четырёх незнакомцев на пустынном острове, ему пришлось отдать всю ртуть, и ничего не осталось на комиссию, а во время следующего визита ему потребуется 10 процентов ртути или сала; что это были не женщины высшего качества, но он не нашёл ничего лучше; что он предпочел быстро высадить их на берег и вернуться к своим китам, чтобы не стать свидетелем безобразных драк, и потому что он не был сутенером, сутенером или священником, который мог бы совершать свадебные обряды; что в любом случае он рекомендовал нам самим отпраздновать их, как мы можем, ради здоровья наших душ, которое он и так считал несколько подорванным.

Я позвала четверых мужчин и собиралась предложить бросить жребий, но сразу поняла, что в этом нет необходимости. Там была полная мулатка средних лет со шрамом на лбу, которая настойчиво смотрела на Виллема, и Виллем смотрел на нее с любопытством: эта женщина могла бы быть его матерью. Я сказала Виллему: «Ты хочешь ее? Возьми ее», и он взял ее, и я обвенчала их, как могла; то есть я спросила ее, хочет ли она его, и он, хочет ли он ее, но я не могла точно вспомнить фразу «в богатстве и бедности, в болезни и здравии», поэтому я придумала ее на ходу, закончив словами «пока смерть не настигнет тебя», что мне показалось вполне уместным. Я как раз заканчивала с этими двумя, когда поняла, что Гаэтано выбрал косоглазую девушку, или, может быть, она выбрала его, и они убегали под дождем, так что... Мне пришлось следовать за ними и жениться на них издалека, бегом. Из двух оставшихся Андреа выбрала негритянку лет тридцати, грациозную и даже элегантную, в шляпе с перьями и промокшем насквозь страусином боа, но с довольно двусмысленным взглядом, и я женился и на ней, хотя все еще задыхался после забега.

Там оставался Хендрик и маленькая худенькая девочка, мать двоих детей; у нее были серые глаза, и она оглядывалась по сторонам, словно эта сцена имела к ней какое-то отношение, а лишь забавляла. Она смотрела не на Хендрика, а на меня; Хендрик смотрел на Мэгги, которая только что вышла из хижины и даже не достала бигуди, а Мэгги смотрела на Хендрика. Тут мне пришло в голову, что эти двое детей могли бы помочь мне ухаживать за свиньями; что Мэгги, конечно же, не родит мне детей; что Хендрик и Мэгги прекрасно сработаются вместе, создавая своего двуспинного зверя и свои дистилляты; и что сероглазая девочка мне не не нравилась, даже если она была намного моложе меня — на самом деле она производила веселое, легкое впечатление, словно щекотка, и я представлял, что ловлю ее в полете, как бабочку. Я спросил её имя, а затем вслух, в присутствии свидетелей, спросил себя: «Вы, капрал Дэниел К. Абрахамс, берёте ли вы в жёны Ребекку Джонсон?» Я ответил утвердительно, и поскольку девушка согласилась, мы поженились.

OceanofPDF.com


Фосфор

В июне 1942 года я открыто поговорил с лейтенантом и директором: я понял, что моя работа становится бесполезной, и они тоже это поняли, посоветовав мне поискать другую работу в одной из немногих областей, которые еще допускал закон.

Я тщетно искал, когда однажды утром меня позвали к телефону в шахте — событие крайне редкое. На другом конце провода был миланский голос, который показался мне грубым и энергичным, и, сказав, что он принадлежит доктору Мартини, он вызвал меня на следующее воскресенье в отель Suisse в Турине, не удостоив меня любезностью сообщить какие-либо подробности. Но он действительно сказал «отель Suisse», а не «Albergo Svizzera», как и подобает верному гражданину: в то время, во времена Стараче, 7 люди были очень внимательны к таким мелочам, и их слух был натренирован улавливать определенные нюансы.

В холле (простите, вестиболо ) отеля «Швейцария», анахроничном оазисе бархата, теней и драпировок, ждал доктор Мартини, которого звали Комендаторе, как я узнал чуть раньше от портье. Это был коренастый мужчина лет шестидесяти, среднего роста, загорелый и почти лысый: черты лица были тяжелыми, но глаза — маленькими. Он был проницательным, а его рот, слегка искривленный влево, словно в гримасе презрения, был тонким, как порез. Этот Комендатор тоже с первых же замечаний показал себя человеком энергичным: и тогда я понял, что эта странная поспешность многих «арийских» итальянцев по отношению к евреям не случайна. Была ли это интуиция или расчет, но она служила определенной цели: во времена « Защиты разбойника» можно было быть вежливым с евреем, можно было, возможно, помочь ему и даже (осторожно) похвастаться тем, что помог ему, но было целесообразно не поддерживать с ним человеческих отношений, не идти на компромиссы полностью, чтобы потом не быть вынужденным проявлять понимание или сострадание.

Комендатор задавал мало вопросов, на мои многочисленные отвечал уклончиво и оказался человеком, твердо стоящим на двух фундаментальных позициях. Предложенная им начальная зарплата представляла собой сумму, которую я бы никогда не осмелился спросить, и это меня поразило. Его компания была швейцарской; более того, он сам был швейцарцем (он произносил это как «свиссеро» , а не «свиццеро» ); поэтому никаких трудностей с моим возможным трудоустройством не возникало. Его швейцарское происхождение, выраженное с таким резким миланским акцентом, показалось мне странным, даже откровенно комичным; с другой стороны, его немногословность я счел оправданной.

Фабрика, владельцем и управляющим которой он был, находилась на окраине Милана, и мне предстояло переехать в Милан. Фабрика производила гормональные экстракты; мне же предстояло работать над совершенно специфической проблемой — поиском лекарства от диабета, которое можно было бы принимать внутрь. Знал ли я что-нибудь о диабете? Очень мало, ответил я, но мой дед по материнской линии умер от диабета, а по отцовской линии несколько моих дядей, легендарных любителей пасты, в старости проявили симптомы этого заболевания. Услышав это, Комендатор стал внимательнее, и его глаза сузились: позже я узнал, что, поскольку предрасположенность к диабету передается по наследству, он не возражал бы против того, чтобы у него был настоящий диабетик из расы, по сути человеческой, на котором можно было бы проверить некоторые из его идей и препаратов. Он сказал, что предлагаемая им зарплата быстро увеличивается; что лаборатория современная, хорошо оборудованная, просторная; что на фабрике есть библиотека, насчитывающая более десяти тысяч томов; И, наконец, как фокусник, вытаскивающий кролика из шляпы, он добавил, что, возможно, я этого не знал (и действительно не знал), Но в его лаборатории уже работала, и над той же проблемой, знакомая мне одноклассница и подруга, которая, собственно, и рассказала ему обо мне, Джулия Винейс. Мне следовало спокойно принять решение: я могла найти ее в отеле Suisse через два воскресенья.

На следующий же день я уволился из шахт и переехал в Милан, взяв с собой лишь те немногие вещи, которые считал необходимыми: велосипед, Рабле, « Макаронеи» , «Моби Дик» в переводе Павезе и несколько других книг, кирку, альпинистскую веревку, логарифмическую линейку и блокфлейту.

Лаборатория Комендаторе полностью соответствовала его описанию: настоящий дворец по сравнению с той, что была на рудниках. Я обнаружил, уже подготовленную к моему приезду, стойку, вытяжку, стол, шкаф, полный стеклянной посуды, и нечеловеческую тишину и порядок. «Моя» посуда была помечена синей эмалевой точкой, чтобы я не перепутал её с посудой из других шкафов, и потому что «здесь платят за разбитую посуду». В любом случае, это было лишь одно из многих указаний, которые Комендаторе передал мне при входе: он прямо выдал их за «швейцарскую точность», душу лаборатории и всего завода, но мне они показались множеством нелепых ограничений, граничащих с манией преследования.

Комендатор объяснил мне, что дела завода, и в частности проблема, которую он намеревался мне поручить, должны быть тщательно защищены от возможных промышленных шпионов. Этими шпионами могли быть посторонние лица, но они также могли быть и сотрудники самого завода, несмотря на все меры предосторожности, принятые им при найме. Поэтому мне было запрещено обсуждать с кем-либо предложенную им тему или ее возможные последствия: даже с коллегами, а точнее, с ними реже, чем с другими. По этой причине у каждого сотрудника был свой особый график, который совпадал с одной парой поездок на трамвае из города: А должен был прибыть в 8, В в 8:04, С в 8:08 и так далее, и аналогично при отъезде, таким образом, чтобы двум коллегам никогда не приходилось ехать в одном трамвае. За опоздания и ранние отъезды устанавливались крупные штрафы.

Последний час дня, несмотря ни на что, должен был быть посвящен разборке, мытью и расстановке стеклянной посуды, чтобы никто, вернувшись после окончания рабочего дня, не смог восстановить проделанную за день работу. Каждый вечер необходимо было составлять ежедневный отчет. и доставлены в запечатанном конверте лично ему или синьоре Лоредане, его секретарю.

Обедать я мог где хотел: он не собирался изолировать своих сотрудников на заводе во время обеденного перерыва. Однако, сказал он (и тут его рот скривился сильнее обычного и стал еще тоньше), поблизости нет хороших ресторанов, и посоветовал договориться об обеде в лаборатории: я должен принести ингредиенты из дома, а кто-нибудь из рабочих позаботится о приготовлении еды.

Что касается библиотеки, то правила, которые необходимо было соблюдать, были необычайно строгими. Выносить книги за пределы фабрики было запрещено по любой причине: к ним можно было обращаться только с согласия библиотекаря, синьорины Пальетты. Подчеркивание слова или даже пометка ручкой или карандашом считались крайне серьезным нарушением: синьорина Пальетта была обязана проверять каждый том, страницу за страницей, при его возврате, и если она обнаруживала пометку, том должен был быть уничтожен и заменен за счет нарушителя. Также запрещалось оставлять закладку между страницами или загибать уголок страницы: «кто-то» мог бы сделать из этого выводы об интересах и деятельности фабрики, другими словами, проникнуть в ее тайну. В рамках этой системы ключи были логичны: вечером все должно было быть заперто, даже аналитические весы, а ключи сдавать носильщику. У Комендатора был ключ, открывающий все замки.

Этот свод предписаний и запретов навсегда бы меня огорчил, если бы, войдя в лабораторию, я не застал Джулию Винейс, совершенно непринужденно сидящую за своим прилавком. Она не работала, а штопала чулки и, казалось, ждала меня. Она поприветствовала меня с ласковым, фамильярным видом и саркастической улыбкой, полной намеков.

Мы четыре года были коллегами в университете и вместе посещали все лабораторные занятия — которые, как известно, прекрасно сводят людей вместе, — но так и не подружились. Джулия была невысокой, живой, темноволосой девушкой; у нее были изящно изогнутые брови, гладкое, выразительное лицо, быстрые, но точные движения. Она была более открыта практике, чем теории, полна человеческого тепла, католичка, но не католичка. Строгая, великодушная и немного неорганизованная; она говорила хриплым, мечтательным голосом, словно ей определенно надоела жизнь, хотя это было совсем не так. Она пробыла там почти год; да, именно она сообщила мое имя Комендатору. Она смутно знала о моем шатком положении на шахтах, считала, что я хорошо справлюсь с этой исследовательской работой, а потом, почему бы и нет, ей надоело быть одной. Но я не должен неправильно понять: она была занята, очень занята, сложным и бурным делом, которое она объяснит мне позже. А я? Нет? Нет девушек? Плохо: она позаботится о том, чтобы помочь мне, независимо от расовых законов — все это ерунда, насколько они могут быть важны?

Она настоятельно советовала мне не воспринимать слишком серьезно одержимость Комендаторе. Джулия была из тех людей, которые, казалось бы, без лишних вопросов и усилий, сразу же всё знают обо всех, чего со мной, не знаю почему, не происходит; поэтому она была превосходным экскурсоводом и переводчиком. За один урок она рассказала мне о самом главном: о механизмах, скрытых за кулисами фабрики, и о ролях главных действующих лиц. Комендаторе был боссом, хотя и подчинялся другим малоизвестным боссам в Базеле; но главным была синьора Лоредана (и она указала мне на неё через окно во дворе: высокая, темноволосая, стройная, грубая, немного потускневшая), которая была его секретаршей и любовницей. У них была вилла на озере, и он, «старый, но развратный», возил её на парусную прогулку: в административных помещениях висели какие-то фотографии, видела ли я их? Синьор Грассо из отдела кадров тоже ухаживал за синьорой Лореданой, но на данный момент Джулия не смогла выяснить, переспал ли он с ней или нет: она будет держать меня в курсе. Жить на этом заводе было несложно; работать там было трудно из-за всех препятствий. Решение было простым: не работать. Она сразу это поняла и, отбросив скромность, практически ничего не делала; все, что она делала, это утром собирала оборудование, достаточное для того, чтобы радовать глаз, а вечером, согласно правилам, разбирала его; составляла ежедневные отчеты. Кроме того, она готовила приданое, много спала, писала потоки писем своему жениху и, вопреки правилам, завязывала разговоры со всеми, кто попадался ей на глаза. С Амброджо, который был наполовину глухим, и заботился о нем. с кроликами для экспериментов; с Микелой, хранительницей всех ключей, которая, вероятно, была фашистской шпионкой; с синьориной Вариско, женщиной, которая, по словам Комендатора, готовила мне обед; с Майокки, который воевал на стороне фашистов в Испании, был денди и бабником; и, беспристрастно, с бледным, желеобразным Мойоли, у которого было девять детей, который состоял в Народной партии и которого фашисты жестоко избили, сломав ему позвоночник.

Вариско, объяснила она, была её творением: она была преданно привязана к ней и делала всё, что та просила, включая специальные экспедиции в Отдел органотерапии (запретный для тех, кто там не работал), откуда она возвращалась с печенью, мозгами, надпочечниками и другими ценными отходами. Вариско тоже была занята, и между ними существовала глубокая солидарность и интенсивный обмен сокровенными секретами. От Вариско, которая, будучи сотрудницей Отдела уборки, имела доступ ко всему, она узнала, что Отдел производства был тщательно оборудован средствами защиты от шпионажа: все трубы для воды, пара, вакуума, газа, нафты и так далее проходили по туннелям или были забетонированы, и доступными были только клапаны; машины были размещены в сложных, запертых корпусах. Циферблаты термометров и манометров не были градуированы: на них были только обычные цветные метки.

Конечно, если бы я хотел работать, и если бы меня интересовали исследования диабета, я бы продолжил этим заниматься, мы бы всё равно прекрасно ладили; но на её сотрудничество я бы не рассчитывал, потому что у неё были другие дела. Однако на неё и на Вариско в плане кулинарии я мог рассчитывать. Им обоим нужно было практиковаться, учитывая их браки, и они готовили такую еду, что я забывал о карточках на продукты и нормировании. Мне казалось несколько странным, что сложные кулинарные задачи решаются в лаборатории, но Джулия сказала мне, что, за исключением некоего таинственного консультанта из Базеля, который, казалось, был забальзамирован и появлялся раз в месяц (и, кроме того, о нём объявляли задолго до этого), осматривался, как в музее, и уходил, не открывая рта, ни одна живая душа никогда не приходила в эту лабораторию, и там можно было делать всё, что угодно, при условии, что не оставишь следов. В памяти людей Комендатор никогда там не ступал.

А Через несколько дней после моего приема на работу комендант вызвал меня к себе в кабинет, и в тот раз я заметил, что фотографии с парусной лодкой, хотя и очень целомудренные, действительно там были. Он сказал, что пора переходить к делу. Первым делом мне нужно было пойти в библиотеку и попросить у синьорины Пальетты трактат Керрна о диабете: я же знал немецкий, верно? Хорошо, так я смогу прочитать оригинальный текст, а не плохой французский перевод, который сделали в Базеле. Он, должен был признать, читал только последний, мало что понимая, но был убежден, что доктор Керрн знает, что к чему, и что было бы замечательно первым воплотить его идеи в жизнь. Конечно, он писал довольно витиевато, но люди в Базеле, и особенно забальзамированный консультант, придавали большое значение этому вопросу перорального лечения диабета. Поэтому мне следовало взять Керрна и внимательно прочитать его, а затем мы бы обсудили это вместе. А пока, чтобы не терять время, я мог бы приступить к работе. Из-за многочисленных забот он не смог уделить тексту должного внимания, но из него он извлек две основные идеи, и их можно попытаться проверить на практике.

Первая идея была связана с антоцианами. Антоцианы, как вы хорошо знаете, — это пигменты красных и синих цветов: это вещества, которые, подобно глюкозе, легко окисляются и раскисляются, а диабет — это аномалия в окислении глюкозы; «следовательно», используя антоцианы, можно было бы попытаться восстановить нормальное окисление глюкозы. Антоцианы в изобилии содержатся в лепестках васильков; учитывая это, он посадил целое поле васильков, собрал лепестки и высушил их на солнце: я должен был попытаться сделать экстракты, дать их кроликам и проверить уровень глюкозы в их крови.

Вторая идея была столь же расплывчатой, одновременно упрощенной и запутанной. Также, согласно доктору Керрну, в ломбардской интерпретации Комендатора, фосфорная кислота имела основополагающее значение в восполнении углеводов. До этого момента возражать было практически не против; менее убедительной была гипотеза, разработанная самим Комендатором на основе неясных принципов Керрна, о том, что диабетику достаточно ввести немного фосфора растительного происхождения, чтобы исправить нарушенный обмен веществ. В то время я был еще достаточно молод, чтобы считать возможным убедить начальника изменить свои взгляды, поэтому я Я выдвинул два или три возражения, но сразу увидел, что под ударами комендант затвердел, как медная пластина под молотком. Он прервал меня и властным тоном, превратившим его предложения в приказы, посоветовал мне проанализировать большое количество растений, выбрать те, которые наиболее богаты органическим фосфором, приготовить обычные экстракты и ввести их обычным кроликам. Удачи в работе и добрый вечер.

Когда я рассказал Джулии о результатах этого разговора, она тут же отреагировала возмущенно: старик сошел с ума. Но я его спровоцировал, вторгшись на его территорию и с самого начала показав, что воспринимаю его всерьез: так мне и надо, теперь мне пришлось выкручиваться, вместе с васильками, фосфором и кроликами. По ее словам, моя мания к работе, которая зашла так далеко, что я продал себя старческим сказкам Комендатора, возникла из-за того, что у меня не было девушки; если бы она была, я бы думал о ней, а не об антоцианах. Было очень жаль, что Джулия была недоступна, потому что она знала мой тип: я был из тех, кто не проявляет инициативу, кто, по сути, убегает, и кого нужно вести за руку, постепенно преодолевая препятствия. Что ж, у нее была кузина в Милане, тоже немного робкая; она найдет способ, чтобы я с ней познакомился. Но и мне, боже мой, нужно было чем-то заняться; ей было больно видеть, как кто-то вроде меня тратит на кроликов лучшие годы своей молодости. Эта Джулия была немного колдуньей; она гадала по руке, ходила к гадалкам и видела предчувствия, и иногда я осмеливался думать, что ее стремление избавить меня от давней тоски и немедленно принести мне скромную долю счастья исходило из смутного предчувствия того, что уготовила мне судьба, и было бессознательно направлено на то, чтобы отвлечь меня от этого предчувствия.

Мы вместе пошли смотреть «Порт теней» и были в восторге, признаваясь друг другу, что отождествили себя с главными героями: Джулия, стройная и темноволосая, с неземной Мишель Морган и ее ледяным взглядом, я, кроткая и замкнутая, с Жаном Габеном, дезертиром, обаятельным, крутым парнем и жертвой убийства. Смешно, а потом оказалось, что они оба влюблены, а мы нет, правда?

Когда фильм почти закончился, Джулия объявила, что я должен проводить её домой. Я должен был пойти к стоматологу, но она сказала: «Если ты не пойдёшь со мной, я закричу: „Руки прочь, свинья!“» Я возразил, но Джулия... Я глубоко вздохнула и в темноте театра начала: «Руки…»; тогда я позвонила дантисту и отвезла ее домой.

Джулия была львицей, способной десять часов ехать стоя в переполненном эвакуированным поезде, чтобы провести два часа со своим мужчиной, сияя от счастья, если ей удавалось вступить в ожесточенную словесную перепалку с Комендатором или Синьорой Лореданой, но она боялась мелких животных и грома. Она звала меня убрать паука со стола (однако я не должен был его убивать, а должен был положить в бутылку для взвешивания и вынести в сад), и это заставляло меня чувствовать себя добродетельным и сильным, как Геракл перед Лернской Гидрой, и в то же время искушаемым, потому что я ощущал сильную женскую энергию в этой просьбе. Разразилась сильная буря; Джулия пережила два раската грома, а на третьем нашла у меня убежище. Я почувствовал тепло ее тела, прижавшегося к моему, головокружительное и новое, знакомое во снах, но я не ответил на объятие; если бы я ответил, возможно, ее судьба и моя сорвались бы с рельсов, устремившись к совершенно непредсказуемому общему будущему.

Библиотекарь , которого я никогда раньше не видел, охранял библиотеку, как дворовая собака, одна из тех бедных собак, которых намеренно делают злобными с помощью цепи и голода; или, скорее, как беззубая старая кобра, побледневшая от веков темноты, охраняющая королевские сокровища в «Книге джунглей» . Синьорина Пальетта, бедная женщина, была практически lusus naturae : она была невысокого роста, без груди и бедер, бледная, меланхоличная и чудовищно близорукая; она носила очки такие толстые и вогнутые, что, когда смотришь прямо на нее, ее глаза, светло-голубые, почти белые, кажутся очень далекими, словно приклеенными к затылку. Она производила впечатление, что никогда не была молодой, хотя ей, безусловно, было не больше тридцати, и что она родилась здесь, в тени, в этом едва уловимом затхлом запахе. Никто ничего о ней не знал, сам Комендатор говорил о ней с раздраженным нетерпением, а Джулия признавалась, что ненавидит ее инстинктивно, сама не понимая почему, безжалостно, как лиса ненавидит собаку. Она говорила, что от нее пахнет нафталином и у нее лицо, как у человека с запором. Синьорина Пальетта спросил меня, зачем мне именно Керрн, хотел увидеть мое удостоверение личности, внимательно его изучил со злобным выражением лица, заставил меня подписать регистрационный лист и неохотно отдал мне том.

Это была странная книга: вряд ли её можно было написать и опубликовать где-либо, кроме Третьего рейха. Автор, безусловно, не был неопытным, но каждая страница источала высокомерие человека, знающего, что его утверждения не будут оспорены. Он писал, или, скорее, излагал свои мысли, как одержимый пророк, словно метаболизм глюкозы у диабетиков и здоровых людей был открыт ему Иеговой на Синае, или, вернее, Вотаном в Вальхалле. Я сразу же проникся к теориям Керрна злобным недоверием; возможно, я ошибался, но тридцать лет, прошедших с тех пор, не заставили меня пересмотреть их.

Приключение с антоцианами закончилось быстро. Началось оно с живописного нашествия васильков, мешков и мешков нежных голубых лепестков, сухих и хрупких, как крошечные жареные картофелины. Из них получались экстракты с переменчивым цветом, тоже живописные, но крайне нестабильные: после нескольких дней попыток, еще до обращения к кроликам, я получил разрешение от Комендатора прекратить это дело. Меня по-прежнему удивляло, что этот швейцарец, твердо стоящий на ногах, позволил себя убедить этому фанатичному провидцу, и, воспользовавшись случаем, я осторожно намекнул на свое мнение, но он резко ответил, что не мое дело критиковать профессоров. Он дал мне понять, что мне платят не просто так, и предложил не терять время и немедленно приступить к работе с фосфором: он был уверен, что фосфор непременно приведет к блестящему решению. Продолжаем с фосфором.

Я принялся за работу, едва ли убежденный, но убежденный в том, что Комендатор, а может быть, и сам Керрн, поддались дешевому очарованию имен и клише. На самом деле у фосфора очень красивое название (оно означает «носитель света»), он фосфоресцирует, он есть в нашем мозге, он также есть в рыбе, а значит, употребление рыбы делает нас умными; без фосфора растения не могут расти; фосфатина Фальера — это глицерофосфаты для анемичных детей столетней давности; он есть в кончиках спичек, которые девушки, безнадежно влюбленные, съедали, чтобы покончить с собой; он есть в блуждающих огоньках, гнилостных пламени, которые появляются перед путником. Нет, это не эмоционально нейтральный элемент: было понятно, что профессор Керрн, наполовину биохимик, наполовину волшебник, в пропитанной магией обстановке нацистского двора, присвоил ему название « лекарственное средство» .

Неизвестные руки оставляли растения на моей столешнице по ночам, одно за другим, по одному виду в день. Все они были исключительно одомашненными растениями, и я не знаю, как их выбирали: лук, чеснок, морковь, лопух, черника, тысячелистник, ива, шалфей, розмарин, шиповник, можжевельник. День за днем я подсчитывала количество фосфора в каждом из них, неорганического и общего, и чувствовала себя мулом, привязанным к водяному колесу. Как анализ никеля в породе воодушевлял меня в моем предыдущем воплощении, так и теперь ежедневное измерение фосфора унижало меня, потому что делать работу, в которую ты не веришь, — это мучительно; присутствие Джулии в соседней комнате, когда она приглушенным голосом пела: «Просыпайтесь, девочки, весна!» и готовила в стеклянных стаканах, используя термометр, едва ли могло меня развеселить. Время от времени она приходила посмотреть, как я работаю, провокационно и насмешливо.

Мы с Джулией заметили, что в наше отсутствие те же самые неизвестные руки оставляли в лаборатории едва заметные следы. Шкаф, запертый на ночь, утром оказывался открытым. Подставка переместилась. Вытяжной колпак, оставленный поднятым, был опущен. Однажды дождливым утром мы, подобно Робинзону Крузо, обнаружили на полу очертания резиновой подошвы: Комендатор был в туфлях на резиновой подошве. «Он приходит ночью, чтобы заниматься любовью с синьорой Лореданой», — решила Джулия. Я же, напротив, подумал, что эта дотошно упорядоченная лаборатория, должно быть, используется для какой-то неуловимой секретной швейцарской деятельности. Изнутри мы систематически вставляли палочки в запертые двери, ведущие из производственного отдела в лабораторию: к утру палочки всегда выпадали.

Спустя два месяца я провел около сорока анализов: растениями с самым высоким содержанием фосфора оказались шалфей, чистотел и петрушка. Я подумал, что на этом этапе было бы разумно определить, в какой форме связан фосфор, и попытаться выделить фосфорную составляющую, но командор позвонил в Базель и заявил, что времени на такие усовершенствования нет: нужно продолжать работу с экстрактами, приготовленными простым способом — горячей водой и прессом, а затем концентрированными в вакууме; вводить их в пищевод кроликов и измерять уровень глюкозы в них.

Кролики — не сочувствующие существа. Они относятся к числу матерей. Кролики — самые далёкие от человека животные, возможно, потому что их качества присущи презираемому и отверженному человечеству: они робкие, молчаливые и неуловимые, и всё, что они знают, — это еда и секс. За исключением какой-то деревенской кошки из далёкого детства, я никогда не прикасался к животным, и, столкнувшись с кроликами, я испытывал отвращение; то же самое чувствовала и Джулия. К счастью, синьорина Вариско была в очень хороших отношениях как с этими зверями, так и с Амброджо, который за ними ухаживал. Она показала нам в ящике небольшой набор подходящих приспособлений. Там была высокая узкая коробка без крышки, и она объяснила нам, что кролики любят находиться в норе, и если взять их за уши (которые являются их естественной ручкой) и поместить в коробку, они почувствуют себя в большей безопасности и перестанут двигаться. Там была резиновая трубочка и небольшой деревянный шпиндель с поперечным отверстием: его нужно было просунуть между зубами животного, а затем без лишних церемоний просунуть трубочку через отверстие в глотку кролика, надавливая до тех пор, пока она не коснется дна желудка; если не просунуть шпиндель, кролик перережет трубочку зубами, проглотит ее и умрет. Экстракт легко впрыснуть через трубочку в желудок обычным шприцем.

Затем нужно измерить уровень глюкозы. Как хвост у мышей, так у кроликов уши: у них толстые, выпуклые вены, которые мгновенно забиваются, если погладить ухо. Из этих вен, проколотых иглой, брали каплю крови и, не спрашивая, зачем нужны эти манипуляции, действовали согласно методу Крецелиуса-Зейферта. Кролики либо стоичны, либо нечувствительны к боли. Ни одно из этих издевательств, казалось, не причиняло им страданий; как только их освобождали и возвращали в клетки, они начинали спокойно грызть сено и в следующий раз не проявляли страха. Через месяц я мог бы измерить уровень глюкозы с закрытыми глазами, но наш фосфор, похоже, не оказывал никакого эффекта; один из кроликов отреагировал на экстракт чистотела снижением уровня глюкозы, но через несколько недель у него образовалась огромная опухоль на шее. Комендатор велел мне сделать операцию, я оперировал с острым чувством вины и сильным отвращением, и он умер.

По приказу Комендатора каждый из этих кроликов жил в своей клетке, самец и самка строго соблюдали целибат. Но однажды ночью произошёл обстрел, который, не причинив особого ущерба, разрушил все клетки. клетки, и утром мы обнаружили кроликов, сосредоточенных на тщательной и всеобщей кампании спаривания: бомбы их ничуть не испугали. Как только они освободились, они вырыли в цветниках туннели ( cunicolo ), от которых и получили свое название ( coniglio ), и при малейшем тревоге прерывали свои брачные ночи на полпути и укрывались. Амброджо с трудом ловил их и сажал в новые клетки; работу с тестами на глюкозу пришлось приостановить, потому что были помечены только клетки, а не животные, и после того, как они разбежались, их уже невозможно было идентифицировать.

Джулия встала между двумя кроликами и прямо сказала, что я ей нужна. Я же приехала на фабрику на велосипеде, верно? Но вечером ей нужно было срочно ехать в Порта-Дженова, три трамвая, она очень спешила, это был важный вопрос: можно я, пожалуйста, подвезу ее на велосипеде? Я, следуя маниакальному графику коменданта, выехала на двенадцать минут раньше нее, подождала за углом, посадила ее на велосипед, и мы уехали.

В те времена ездить по Милану на велосипеде не было ничего безрассудного, а перевозить пассажира на раме, во времена бомбардировок и эвакуаций, было практически нормой: иногда, особенно ночью, незнакомцы могли попросить подвезти, и в обмен на проезд с одного конца города на другой давали четыре или пять лир. Джулия обычно была довольно беспокойной, но в ту ночь она нарушила устойчивость велосипеда: она судорожно вцепилась в руль, мешая водителю; внезапно изменила положение; сопровождала свой разговор резкими движениями рук и головы, которые непредсказуемо смещали наш общий центр тяжести. Сначала ее разговор был довольно общим, но Джулия не из тех, кто позволит тайне действовать в своем теле как яд; на полпути по Виа Имбонати она вырвалась наружу смутно, а у Порта Вольта – явно. Она была в ярости, потому что его родители сказали «нет», и бросилась в контратаку. Почему они сказали «нет»? «Я недостаточно красива для них, понимаешь?» Она зарычала, сердито тряся рулем.

"Как Глупая. А мне ты кажешься очень симпатичной, — серьезно сказала я.

«Одумайся. Ты не понимаешь».

«Я лишь хотела сделать вам комплимент, и я действительно так думаю».

«Сейчас не время. Если попытаешься сейчас со мной флиртовать, я тебя опьяню».

«Ты тоже упадешь».

«Ты идиот. Давай, крути педали, уже поздно».

В Ларго Кайроли я всё знал: вернее, обладал всеми фактическими сведениями, но они были настолько запутаны и смещены во временной последовательности, что мне было нелегко в них разобраться.

Главное, я не мог понять, как воли этого «он» оказалось недостаточно, чтобы разорвать узел: это было немыслимо, возмутительно. Был этот мужчина, которого Джулия в другое время описывала мне как щедрого, сильного, любящего и серьезного; он обладал той девушкой, которая, великолепно растрепанная от гнева, извивалась между моими предплечьями, занятыми управлением; и вместо того, чтобы броситься в Милан, чтобы заявить о себе, он забаррикадировался в неизвестно каких казармах на границе, защищая свою страну. Потому что, будучи « гои» (неизвестным человеком), он, естественно, проходил военную службу: и пока я думал об этом, и пока Джулия спорила со мной, как будто я был ее Доном Родриго, меня охватила абсурдная ненависть к моему неизвестному сопернику. « Гои» , а она « гоиа» (неизвестный человек ), согласно атавистической терминологии: и они могли бы пожениться. Возможно, впервые я почувствовал тошнотворное ощущение нарастающей внутри меня пустоты: это означало быть другим; это была цена за то, чтобы быть солью земли. Возить на раме велосипеда девушку, которую ты желаешь, и быть настолько отстраненным, что ты даже не можешь влюбиться: везти ее на раме до Виале Гориция, чтобы помочь ей стать чужой, и исчезнуть из моей жизни.

Перед домом, 40 по улице Виале Гориция, стояла скамейка: Джулия велела мне подождать ее и, словно ветер, вошла в дверной проем. Я сел и стал ждать, давая волю своим спутанным и мучительным мыслям. Я думал, что мне следовало быть менее джентльменом, менее скованным и глупым, и что всю жизнь я буду сожалеть о том, что между нами не было ничего, кроме воспоминаний о школе и работе; и что, возможно, еще не поздно, возможно, «нет» тех родителей из оперетты будет непреклонным, Джулия. Она бы появилась в слезах, и я смог бы ее утешить; и что это были бы злые надежды, жестокое использование несчастий другого человека. И наконец, подобно потерпевшему кораблекрушение, уставшему от борьбы и позволившему себе утонуть, я снова вернулся к мысли, которая доминировала в те годы: что существующий жених и законы о расставании — всего лишь глупые предлоги, и что моя неспособность сблизиться с женщиной — это приговор без права обжалования, который будет сопровождать меня до самой смерти, обрекая на жизнь, отравленную завистью и абстрактными желаниями, бесплодную и бессмысленную.

Джулия появилась через два часа — вернее, вырвалась из дверного проема, как снаряд из гаубицы. Не было необходимости задавать вопросы, чтобы узнать, как все прошло. «Я заставила их почувствовать себя вот так», — сказала она, вся красная и все еще тяжело дыша. Я изо всех сил старалась похвалить ее убедительно, но Джулию нельзя заставить поверить в то, чего ты не думаешь, и нельзя скрыть то, о чем ты думаешь. Теперь, когда она освободилась от тяжестей и радовалась победе, она посмотрела мне прямо в глаза, увидела облако и спросила: «О чем ты думал?»

«Насчет фосфора», — сказал я.

Джулия вышла замуж несколько месяцев спустя, и она попрощалась со мной, когда я шмыгала носом и давала синьорине Вариско подробные указания по поводу еды. У нее было много трудностей и много детей; мы остались друзьями, и мы время от времени видимся в Милане и говорим о химии и разумных вещах. Мы не недовольны своим выбором или тем, что нам преподнесла жизнь, но когда мы встречаемся, мы оба испытываем странное и не неприятное ощущение (мы много раз описывали это друг другу), что вуаль, порыв ветра, бросок игральных костей свернули нас на два разных пути, которые не были нашими.


7. Ахилле Стараче много лет был секретарем фашистской партии; он, среди прочего, продвигал чистоту языка, что означало исключение слов иностранного происхождения, таких как hotel и (внизу) hall (что означает «вестибюль»).

OceanofPDF.com


Золото

известно , что туринцы, переехавшие в Милан, там не приживаются и не процветают. Осенью 1942 года в Милане нас было семеро, друзья из Турина, юноши и девушки, которые по разным причинам оказались в большом городе, который война сделала негостеприимным; наши родители — те из нас, у кого они еще были — были эвакуированы в сельскую местность, чтобы избежать бомбардировок, и мы вели почти общинную жизнь. Эуге был архитектором, он хотел восстановить Милан и говорил, что лучшим градостроителем был Фридрих Барбаросса. Сильвио имел юридическое образование, но писал философский трактат на крошечных страницах пергамента и работал в транспортно-судоходной компании. Этторе был инженером в компании Olivetti. Лина встречалась с Эуге и работала в каких-то художественных галереях. Ванда была химиком, как и я, но она не могла найти работу и постоянно раздражалась этим фактом, потому что была феминисткой. Ада была моей двоюродной сестрой и работала в издательстве Корбаччо: Сильвио называл её бидоктором, потому что у неё было две степени, а Эуге называл её куджимо , то есть кузиной — куджино — Примо, что немного раздражало Аду. После замужества Джулии я осталась одна со своими кроликами, чувствуя себя вдовой и сиротой, и мечтала написать сагу об атоме углерода, чтобы мир понял торжественную поэзию, известную только химикам, хлорофиллового фотосинтеза. На самом деле, я написала её, но много лет спустя; именно эта история завершает эту книгу.

Если я не ошибаюсь, все мы писали стихи, кроме Этторе, который сказал... Это было недостойно для инженера. Писать меланхоличные, сумеречные стихи, да еще и не очень хорошие, когда мир пылал, нам не казалось ни странным, ни постыдным: мы провозглашали себя врагами фашизма, но на самом деле фашизм подействовал на нас, как и почти на всех итальянцев, отчуждая нас и делая поверхностными, пассивными и циничными.

Мы с злорадным оптимизмом переносили нормирование продуктов и холод, жили в домах без угля и неосознанно принимали ночные бомбардировки англичан; это было не для нас, это был жестокий знак мощи наших далеких союзников: пусть идут вперед. Мы думали то же, что и все униженные итальянцы в то время: немцы и японцы непобедимы, но американцы тоже, и война будет продолжаться еще двадцать или тридцать лет, кровавый и бесконечный, но далекий тупик, о котором мы знаем только по цензурированным военным докладам, а иногда, в некоторых семьях моих современников, по мрачным бюрократическим письмам, в которых говорилось: «героически, исполняя свой долг». Этот жуткий танец, вверх и вниз по ливийскому побережью, вперед и назад по степям Украины, никогда не закончится.

Мы все выполняли свою работу день за днем, без особого энтузиазма, без убеждения, что случается с теми, кто знает, что работает не на свое будущее. Мы ходили в театр и на концерты, которые иногда прерывались посредине из-за сирен воздушной тревоги, и это казалось нам нелепой и приятной случайностью. Союзники были хозяевами неба; возможно, в конце концов они победят, и фашизм будет повержен: но это было их дело, они были богаты и могущественны, у них были авианосцы и «Либераторы». У нас же не было: они объявили нас «другими», и мы останемся другими; мы принимали чью-то сторону, но держались подальше от глупых, жестоких игр арийцев, обсуждая пьесы О'Нила или Торнтона Уайлдера, занимаясь скалолазанием в Гринье, немного влюбляясь друг в друга, придумывая интеллектуальные игры и распевая прекрасные песни, которые Сильвио выучил у своих друзей-вальденцев. О том, что происходило в те самые месяцы по всей оккупированной Германией Европе, в доме Анны Франк в Амстердаме, в канаве Бабий Яр под Киевом, в Варшавском гетто, в Салониках, в Париже, в Лидице: об этой чуме, которая вот-вот должна была нас поглотить, у нас не было точной информации, только смутные и зловещие намеки. Солдат, возвращавшихся из Греции или из тыла русского фронта, которых мы, как правило, подвергали цензуре. Наше невежество позволяло нам жить, как в горах, когда веревка изношена и вот-вот порвется, но ты этого не знаешь и уверенно идешь дальше.

Но в ноябре произошла высадка союзников в Северной Африке, в декабре началось движение Сопротивления, а затем — победа русских под Сталинградом, и мы поняли, что война приблизилась и история снова пошла своим чередом. За несколько недель каждый из нас повзрослел больше, чем за все предыдущие двадцать лет. Из тени вышли люди, которых фашизм не преклонял, юристы, профессора и рабочие, и мы узнали в них своих учителей, тех, у кого до тех пор мы бесполезно искали мудрость в Библии, в химии, в горах. Фашизм заставил их замолчать на двадцать лет, и они объяснили нам, что фашизм — это не только клоунское и недальновидное плохое правительство, но и отрицатель справедливости; Оно не только втянуло Италию в зловещую и несправедливую войну, но и возникло и утвердилось в качестве хранителя отвратительного порядка и закона, основанного на принуждении трудящихся, на бесконтрольной прибыли тех, кто эксплуатирует труд других, на молчании, навязываемом тем, кто думает и не желает быть рабами, на систематической и продуманной лжи. Нам говорили, что нашего презрительного нетерпения недостаточно; оно должно перерасти в гнев, и этот гнев должен быть направлен в органичное и своевременное восстание. Но нас не учили, как делать бомбы или как стрелять из ружья.

Они говорили о людях, нам неизвестных: Грамши, Сальвемини, Гобетти, братьях Росселли. Кто они были? Существовала ли тогда вторая история, история, параллельная той, которую нам преподавала школа сверху? В те несколько бурных месяцев мы тщетно пытались восстановить, заполнить историческую пустоту предыдущих двадцати лет, но эти новые персонажи оставались «героями»; подобно Гарибальди и Назарио Сауро, они были лишены глубины и человеческой сущности. Времени на закрепление нашего образования не было: в марте последовали забастовки в Турине, указывая на приближение кризиса; 25 июля произошел внутренний крах фашизма, площади переполнились братскими толпами, импровизированная и хрупкая радость страны, получившей свободу благодаря дворцовым интригам; а затем наступило 8 сентября, и появился серо-зеленый змей Нацистские дивизии на улицах Милана и Турина, жестокое пробуждение. Комедия закончилась; Италия стала оккупированной страной, как Польша, как Югославия, как Норвегия.

Таким образом, после долгого опьянения словами, мы спустились в поле, чтобы оценить свои силы: уверенные в справедливости своего выбора, но крайне неуверенные в своих возможностях, с гораздо большим отчаянием, чем надеждой в сердцах, на фоне разрушенной и разделенной страны. Мы разделились, чтобы следовать своей судьбе, каждый в свою долину.

Мы замерзли и проголодались, были самыми плохо вооруженными партизанами в Пьемонте, и, вероятно, самыми неопытными. Мы думали, что в безопасности, потому что еще не выбрались из нашего убежища, погребенного под метровым слоем снега. Но кто-то предал нас, и на рассвете 13 декабря 1943 года мы проснулись в окружении республиканцев: их было триста, нас одиннадцать, с пулеметом без патронов и несколькими пистолетами. Восемь смогли бежать и рассеяться в горах; нам — нет. Солдаты захватили нас троих: Альдо, Гвидо и меня, все еще полусонные. Когда они вошли, я успел спрятать в золе печи револьвер, который хранил под подушкой. В любом случае, я не был уверен, что умею им пользоваться; он был крошечный, инкрустированный перламутром, такой, какие используют героини фильмов, отчаянно пытающиеся покончить с собой. Альдо, который был врачом, встал, стоически закурил сигарету и сказал: «Простите мои хромосомы».

Они несколько раз ударили нас, предупредили, «чтобы мы не предпринимали никаких необдуманных действий», пообещали позже провести с нами убедительный допрос и сразу же после этого расстрелять нас, с большой церемонией расположились вокруг нас, и мы отправились к перевалу. Во время марша, который длился несколько часов, мне удалось сделать две вещи, имевшие для меня огромное значение: я по кусочкам съел явно поддельное удостоверение личности, которое лежало у меня в бумажнике (фотография была особенно отвратительной), и, притворившись, что спотыкаюсь, сунул в снег блокнот с адресами, который был у меня в кармане. Солдаты пели гордые военные песни, стреляли в кроликов из пулеметов, бросали гранаты в ручей, чтобы убить форель. Внизу, в долине, нас ждало несколько автобусов. Нас заставили сесть отдельно; вокруг меня сидели и стояли солдаты, которые Они не обращали на нас внимания и продолжали петь. Один из них, прямо передо мной, повернулся ко мне спиной; у него на поясе висела граната, немецкая, с деревянной ручкой, которая взрывается по таймеру. Я мог бы легко снять предохранитель, дернуть за шнур и покончить с собой вместе с несколькими из них, но у меня не хватило смелости. Они отвели нас в казармы на окраине Аосты. Их центуриона звали Фосса, и это странно, абсурдно и комично, в зловещем смысле, учитывая ситуацию в то время, что он десятилетиями лежит на каком-то богом забытом военном кладбище, в то время как я здесь, живой и в принципе невредимый, пишу этот рассказ. Фосса был законником, и он быстро занялся организацией для нас тюремного режима, который следовал правилам; так он поместил нас в подвал казармы, по одному в камере, с койкой и ведром, пайком в одиннадцать, часом на открытом воздухе и запретом общаться друг с другом. Этот запрет был мучительным, потому что в наших умах таилась ужасная тайна: та самая тайна, которая привела нас к плену, погасив за несколько дней до этого всякую волю к сопротивлению, к жизни. Совесть заставила нас исполнить приговор, и мы это сделали, но вышли из тюрьмы опустошенными, нищими, желая, чтобы все закончилось, и чтобы мы сами тоже покончили с собой; но также желая увидеть друг друга, поговорить, помочь друг другу избавиться от этого еще столь свежего воспоминания. Теперь нам конец, и мы это знали: мы попали в ловушку, каждый в свою ловушку, выхода не было, кроме как вниз. Мне не потребовалось много времени, чтобы убедиться в этом, осматривая свою камеру по частям: романы, которыми я питался годами раньше, были полны чудесных побегов, но здесь стены были толщиной в полметра, дверь массивная и охранялась снаружи, окно было зарешечено. У меня была пилочка для ногтей, я мог бы распилить один, а может быть, и все; Я был так худ, что, возможно, смог бы выбраться. Но я обнаружил, что у окна стоял сплошной бетонный блок, защищавший от осколков бомбардировок.

Время от времени нас вызывали на допросы. Когда нас допрашивал Фосса, всё проходило довольно хорошо: Фосса был примером человека, которого я никогда раньше не встречал, типичным фашистом, глупым и храбрым, чья военная карьера (он воевал в Африке и Испании и хвастался этим перед нами) облекла его в непоколебимое невежество и глупость. Но это не развратило его и не сделало бесчеловечным. Он верил и повиновался всю свою жизнь и был откровенно убежден, что вина за катастрофу лежит только на двоих: короле и Галеаццо Чиано, которого незадолго до этого расстреляли в Вероне: не на Бадольо — он тоже был солдатом, поклявшимся в верности королю и обязанным сдержать свою клятву. Если бы не король и Чиано, которые с самого начала саботировали фашистскую войну, все бы сложилось хорошо, и Италия победила бы. Он считал меня безрассудным юношей, погубленным плохой компанией; в глубине своей классово сознательной души он был уверен, что выпускник университета не может быть настоящим «подрывником». Он допрашивал меня от скуки, чтобы идеологически обработать меня и показаться важным, без каких-либо серьезных инквизиторских намерений: он был солдатом, а не полицейским. Он никогда не задавал неудобных вопросов и даже не спрашивал, еврей ли я.

Допросы Каньи, напротив, вызывали опасения. Каньи был шпионом, благодаря которому нас захватили: настоящим шпионом, до мозга костей, шпионом скорее по природе и склонностям, чем по фашистским убеждениям или корысти: шпионом, чтобы причинять вред, с садизмом охотника, словно в охотничьей охоте. Он был умным человеком. Имея хорошую репутацию, он вступил в партизанскую группу, расположенную рядом с нашей, и выдавал себя за хранителя важных немецких военных секретов; он их раскрыл, и позже выяснилось, что они были фальшивкой, искусно сфабрикованной гестапо. Он организовал оборону группы, настаивал на скрупулезной стрельбе (которая проводилась таким образом, что большая часть боеприпасов была израсходована), затем бежал в долину и вновь появился во главе фашистских подразделений, назначенных для облавы. Ему было тридцать лет, и у него была мягкая, бледная кожа. Он начал допрос, положив свой «Люгер» на стол на видном месте, и продолжал его часами без перерыва; он хотел знать всё. Он постоянно угрожал пытками и казнью, но, к счастью, я почти ничего не знал, а те имена, которые знал, держал при себе. Он чередовал моменты показной любезности с такими же показными вспышками гнева. Мне он сказал (вероятно, блефуя), что знает, что я еврей, но это мне на пользу: либо я еврей, либо партизан; если партизан, он меня застрелит; если еврей, хорошо, в Карпи есть лагерь сбора, они не кровожадные, я останусь там до окончательной победы. Я признался, что я еврей: отчасти из-за Усталость, отчасти также вызванная иррациональной гордостью, но я ему нисколько не поверил. Разве он сам не говорил, что командование этими самыми казармами через несколько дней перейдет к СС?

В моей камере горел единственный слабый светильник, который горел даже ночью; света едва хватало для чтения, но я все равно много читал, потому что думал, что времени мне осталось мало. На четвертый день, во время моего часа на улице, я тайком положил в карман большой камень, потому что хотел попытаться связаться с Гвидо и Альдо, которые находились в двух соседних камерах. Мне это удалось, но это было изнурительно: на передачу одного предложения уходил час, они били кодом по разделительной стене, как шахтеры в «Жерминале» , погребенные в шахте. Приложив ухо к стене, чтобы получить ответ, вы слышали вместо этого радостные, бодрые песни солдат, сидящих в своей столовой над нашими головами: «видение… Алигьери», или «но я никогда не оставлю свой пулемет», или, самое трогательное из всех, «Иди сюда, в лесу есть тропинка».

В моей камере тоже была мышь. Она составляла мне компанию, но по ночам грызла мой хлеб. Было две койки: я разобрал одну и достал из неё длинную гладкую доску; я поставил её вертикально, а на ночь клал на неё хлеб, оставляя несколько крошек на полу для мыши. Я чувствовал себя скорее мышью, чем мышью: я думал о лесных тропинках, о снеге за окном, о равнодушных горах, о сотне прекрасных вещей, которые я мог бы делать, если бы был свободен, и у меня сжалось горло, словно в нём был ком.

Было очень холодно. Я стучал в дверь, пока не появился солдат, выполнявший функции полицейского, и умолял его о слушании дела с Фоссой; именно этот полицейский ударил меня в момент нашего захвата, но, узнав, что я «врач», извинился. Италия — странная страна. Он не добился для меня слушания, но раздобыл одеяло для меня и остальных, а также разрешение греться полчаса каждый вечер, перед наступлением тишины, возле котла отопления.

Новый режим вступил в силу в тот же вечер. Солдат пришёл за мной, и он был не один: с ним был ещё один заключённый, о существовании которого я не знал. Жаль, было бы гораздо лучше, если бы это был Гвидо или Альдо; в любом случае, это был человек, с которым я... Мы смогли обменяться парой слов. Он провел нас в котельную, темную от копоти, с низким потолком, почти полностью занятую котлом, но теплую: облегчение. Солдат усадил нас на скамейку, а сам сел на стул в дверном проеме, чтобы загородить его: он держал свой пулемет вертикально между коленями, но через несколько минут задремал и перестал обращать на нас внимание.

Заключенный посмотрел на меня с любопытством. «Вы повстанцы?» — спросил он. Ему было, наверное, лет тридцать пять, он был худой и слегка сутулый; у него были вьющиеся, нерасчесанные волосы, грубо выбритая борода, большой крючковатый нос, рот без губ и украдкой смотрящий взгляд. Его руки были непропорционально большими и узловатыми, словно обожженными солнцем и ветром, и он не мог удержать их в покое: то чесал, то тер одну о другую, словно мыл, то стучал по скамье или бедру; я заметил, что они слегка дрожали. От него пахло вином, и я сделал вывод, что его только что арестовали; у него был акцент, характерный для долины, но он не казался крестьянином. Я ответил на его вопросы в общих чертах, но это его не обескуражило.

«Тот парень спит, можешь говорить, если хочешь. Я могу сообщить новости; и, возможно, скоро я выберусь».

Он не производил впечатления человека, заслуживающего доверия. «Зачем вы здесь?» — спросил я.

«Контрабанда: я просто не хотел с ними делиться. Мы договоримся, а пока они держат меня взаперти: это плохо, с моей работой всё плохо».

«Это плохо на любой работе!»

«Но у меня есть особая работа. Контрабанда — это одна работа, но только зимой, когда Дора замерзает; в любом случае, у меня несколько работ, но нет начальников. Мы свободные люди: мой отец был свободным, и мой дед, и все прадеды с начала времен, со времен римлян».

Я не поняла отсылку к замороженной Доре и спросила об этом: может, он был рыбаком?

«Знаешь, почему её называют Дора?» — ответил он. «Потому что она сделана из золота — д'оро . Конечно, не из всего золота, но она перевозит золото, и когда оно замерзает, копать становится невозможно».

«Там на дне золото?»

«Да, на песке: не везде, но на многих участках. В воде». Мы спускаем его с горы и хаотично складываем, в одном изгибе — да, в другом — нигде. Наш изгиб, который мы передаем от отца к сыну, самый богатый из всех: он хорошо спрятан, очень уединенный, но все же лучше ходить туда ночью, чтобы никто не рылся вокруг. Вот почему, когда сильные морозы, как, например, в прошлом году, работать невозможно, потому что, как только проделаешь в льду лунку, он снова замерзает, и тогда, кроме того, руки уже не выдерживают. Если бы я был на твоем месте, а ты на моем, честное слово, я бы объяснил тебе, где находится наше место».

Меня задели эти его слова. Я прекрасно понимал, как обстоят дела, но мне не понравилось, когда об этом говорит незнакомец. Другой, осознав свою ошибку, неуклюже попытался её исправить.

«Я всего лишь хотел сказать, что это личные вещи, о которых даже друзьям не рассказывают. Я живу на эти деньги, и у меня больше ничего нет на свете, но я бы ни за что не поменялся местами с банкиром. Понимаете, дело не в том, что золота так много: на самом деле его очень мало, всю ночь моешь и получаешь один-два грамма — но оно никогда не заканчивается. Возвращаешься, когда захочешь, на следующую ночь или через месяц, как тебе угодно, и золото возвращается; так было всегда и будет всегда, как трава возвращается на луга. И поэтому нет людей свободнее нас: вот почему мне кажется, что я схожу с ума здесь».

«Тогда вы должны понимать, что не каждый способен отмыть песок, и это приятно. На самом деле, меня этому научил отец, и только меня, потому что я был самым быстрым; мои братья работают на заводе. А свою сковороду он оставил мне одному», — и, слегка сложив свою огромную правую руку чашечкой, он сделал профессиональное вращательное движение.

«Не все дни бывают удачными: лучше всего всё складывается в ясную погоду, особенно в четвёртой четверти. Не могу объяснить почему, но так бывает, если вдруг захотите попробовать».

Я молча оценил его добрые пожелания. Конечно, я бы попытался: чего бы я только не попробовал? В те дни, довольно мужественно ожидая смерти, я питал пронзительную надежду на всё, на все мыслимые человеческие переживания, и проклинал свою прошлую жизнь, которой, как мне казалось, я мало и плохо пользовался, и чувствовал, как время ускользает сквозь пальцы, ускользая из моего тела минуту за минутой, как неостановимое кровотечение. Конечно, я бы искал золото: Не для того, чтобы разбогатеть, а чтобы попробовать себя в новом деле, вновь обратиться к земле, воздуху и воде, от которых меня с каждым днем отделяла пропасть, становившаяся все шире; и чтобы найти свое химическое дело в его сущностной и изначальной форме, в « Шайдекунсте» , искусстве отделения металла от шлака.

«Я не продаю всё это, — продолжил другой. — Я слишком люблю это. Я оставляю немного отдельно, и два раза в год переплавляю и обрабатываю: я не художник, но мне нравится держать это в руках, бить молотком, гравировать, царапать. Мне всё равно, разбогатею ли я: для меня важно жить свободно, не быть скованным, как собака, работать, когда захочу, без того, чтобы кто-то говорил мне: „Иди“. Вот почему я страдаю, находясь здесь, взаперти, и, прежде всего, день потрачен впустую».

Солдат рухнул во сне, и пулемет, лежавший у него между колен, с грохотом упал на пол. Мы с незнакомцем быстро обменялись взглядами; мы сразу поняли друг друга и вскочили со скамьи, но не успели сделать ни шага, как солдат забрал свое оружие. Он взял себя в руки, посмотрел на часы, выругался по-венециански и грубо сказал нам, что пора возвращаться в камеры. В коридоре мы встретили Гвидо и Альдо, которые в сопровождении другого охранника собирались занять наше место в пыльной дымке котельной: они поприветствовали меня кивком.

В камере меня встретило одиночество, холодное чистое дыхание гор, проникавшее сквозь маленькое окошко, и тоска по завтрашнему дню. Напрягая слух, в тишине затемнения я слышал шепот Доры, потерянной подруги, и всех друзей, и молодости, и радости, и, возможно, жизни: река протекала рядом, но равнодушно, неся золото в своем лоне растаявшего льда. Меня охватила мучительная зависть к моему неоднозначному спутнику, который скоро вернется к своей шаткой, но чудовищно свободной жизни, к своему неисчерпаемому ручейку золота, к бесконечной череде дней.

OceanofPDF.com


Церий

О том, что я, химик, пишущий здесь о своей жизни как химика, пережил иной опыт, уже говорилось в других источниках.

Спустя тридцать лет мне трудно вспомнить, какой именно человеческий экземпляр в ноябре 1944 года соответствовал моему имени, или, вернее, моему номеру: 174517. Должно быть, я преодолел самое суровое испытание — вливание в систему лагерей, и, если я тогда смог не только выжить, но и думать, воспринимать окружающий мир и даже выполнять довольно сложную работу в среде, зараженной ежедневным присутствием смерти и одновременно обезумевшей от приближения русских освободителей, которые к тому времени находились в восьмидесяти километрах от нас, — то отчаяние и надежда сменяли друг друга в ритме, который сломил бы любого нормального человека за час.

Мы были ненормальными, потому что были голодны. Наш голод в то время не имел ничего общего с хорошо известным (и не совсем неприятным) ощущением человека, пропустившего прием пищи и уверенного, что не пропустит следующий: это была потребность, нехватка, тоска, которая сопровождала нас целый год, пустила глубокие и прочные корни, жила во всех наших клетках и обусловливала наше поведение. Еда, добыча пищи были первичным стимулом, за которым, на значительном расстоянии, следовали все остальные проблемы выживания, а еще дальше — воспоминания о доме и сам страх смерти.

Я был химиком на химическом заводе, в химической лаборатории (об этом тоже рассказывали), и я воровал, чтобы прокормиться. Если не начать воровать в детстве, научиться воровать непросто; мне потребовалось несколько месяцев, чтобы подавить моральные заповеди и освоить необходимые навыки, и в какой-то момент я понял (со вспышкой смеха и щепоткой удовлетворенного амбиции), что я, уважаемый выпускник университета, переживаю эволюцию знаменитой уважаемой собаки, викторианской и дарвиновской собаки, которую депортируют, и она становится вором, чтобы жить в своем «Лагере» Клондайка, великого Бака из « Зова дикой природы ». Я воровал, как он и как лисы: при каждом удобном случае, но с хитрой уловкой и не выдавая себя. Я воровал все, кроме хлеба своих товарищей.

С точки зрения веществ, которые можно было украсть с выгодой, эта лаборатория была нетронутой территорией, которую предстояло исследовать. Там были газ и спирт — банальная и проблемная добыча: многие воровали их в разных местах рабочей площадки — цена была высока, как и риск, потому что жидкости требуют емкостей. Это великая проблема упаковки, известная каждому опытному химику; Небесный Отец тоже знал ее и блестяще решил ее, со своей стороны, с помощью клеточных мембран, яичной скорлупы, многослойной кожуры апельсина и нашей кожи, потому что в конце концов мы тоже жидкости. В то время полиэтилена еще не существовало; он был бы мне полезен, потому что он гибкий, легкий и удивительно непроницаемый, но он также слишком нетленный, и не зря Сам Небесный Отец, будучи мастером полимеризации, воздержался от его патентования — Он не любит нетленных вещей.

В отсутствие подходящей упаковки и коробок, идеальная вещь для кражи должна быть, следовательно, прочной, непортящейся, не громоздкой и, прежде всего, новой. Она должна была иметь высокую удельную стоимость, то есть быть не объемной, поскольку нас часто обыскивали на входе в лагерь после работы; и, наконец, она должна была быть полезна или востребована хотя бы одной из социальных категорий, составляющих сложную вселенную Лагеря.

Я предпринимал различные попытки в лаборатории. Мне удалось украсть несколько сотен граммов жирных кислот, которые с трудом получил путем окисления парафина от какого-то коллеги по другую сторону баррикады: я съел половину, и это действительно утолило мой голод, но вкус был... Мне было неприятно, что я отказался от идеи продать остатки. Я пытался испечь блины из ваты, прижимая её к пластине электрической плиты; у них был смутный привкус горелого сахара, но выглядели они настолько некрасиво, что я решил, что продавать их не стоит. Что касается продажи ваты напрямую в лазарет в Лагере, я однажды попробовал это сделать, но она оказалась слишком громоздкой и малоценной. Я также пытался проглотить и переварить глицерин, полагаясь на упрощенное рассуждение, что, будучи продуктом расщепления жиров, он, несомненно, каким-то образом должен метаболизироваться и обеспечивать калории: и, возможно, он их и обеспечивал, но ценой неприятных побочных эффектов.

На полке стояла загадочная банка. В ней находилось двадцать маленьких серых, твердых, бесцветных, безвкусных цилиндров, и на ней не было этикетки. Это было очень странно, ведь это была немецкая лаборатория. Да, конечно, русские были в нескольких километрах отсюда, и в воздухе витала, почти видимая, катастрофа; каждый день были бомбардировки; все знали, что война вот-вот закончится. Но, в конце концов, некоторые неизменные вещи должны оставаться в силе, и среди них был наш голод, и тот факт, что лаборатория была немецкой, и что немцы никогда не забывают этикетки. На самом деле, на всех остальных банках и бутылках в лаборатории были четкие этикетки, напечатанные на машинке или написанные от руки красивым готическим шрифтом: только на этой не было этикетки.

В сложившейся ситуации у меня, конечно, не было ни необходимого оборудования, ни тишины и покоя, чтобы определить природу цилиндров. В любом случае, я спрятал три в карман и ночью принес их в лагерь. Их длина составляла, возможно, двадцать пять миллиметров, а диаметр — четыре или пять.

Я показал их своему другу Альберто. Альберто достал из кармана нож и попытался разрезать один из них: он был твердым и сопротивлялся лезвию. Он попытался поцарапать его: мы услышали тихий скрип, и из него вылетела кучка желтых искр. На этом этапе диагноз был очевиден: это был ферроцерий, сплав, используемый для обычных кремней в зажигалках. Почему они были такими большими? Альберто, который несколько недель работал разнорабочим в бригаде паяльщиков, объяснил, что они крепятся на наконечники кислородно-ацетиленовых горелок, чтобы зажечь пламя. В этот момент я скептически отнесся к коммерческим возможностям моих украденных вещей: может быть, их и можно использовать для разведения огня, но в лагере (нелегальных) спичек явно не было в дефиците.

Альберто упрекнул меня. Для него сдаваться, пессимизм, отчаяние были отвратительны и предосудительны. Он не принимал мир концлагеря, он отвергал его своим инстинктом и разумом, он не позволял себя осквернить. Он был человеком доброй воли и чудесным образом остался свободным, и его слова и поступки были свободны: он не опускал головы, не склонял спину. Его жест, слово, смех обладали освобождающей силой, были дырой в жесткой ткани лагеря, и все, кто приближался к нему, понимали это, даже те, кто не понимал его языка. Я верю, что никто в этом месте не был любим больше, чем он.

Он упрекнул меня: никогда нельзя унывать; это вредно, а значит, аморально, почти непристойно. Я украл церий: ну что ж, теперь нужно было его продать, продвинуть. Он позаботится об этом, превратит его в новинку, в товар высокой коммерческой ценности. Прометей был глуп, дав людям огонь вместо того, чтобы продать его: он бы заработал деньги, успокоил Юпитера и избежал бы неприятностей с грифом.

Нам нужно было быть более проницательными. Эта тема, необходимость быть проницательными, не была для нас чем-то новым. Альберто часто обсуждал её со мной, а до него и с другими людьми в свободном мире, и ещё другие повторяли мне это позже бесчисленное количество раз, вплоть до сегодняшнего дня, с довольно скромными результатами; более того, с парадоксальным результатом — развитием во мне опасной склонности к симбиозу с по-настоящему проницательным человеком, который получал (или считал, что получал) временные или духовные выгоды от жизни со мной. Альберто был идеальным симбионтом, потому что он воздерживался от использования своей проницательности в моих интересах. Я не знал, но он знал (он всегда всё знал обо всех, и всё же у него не было ни немецкого, ни польского, и очень мало французского), что на стройплощадке существовала подпольная индустрия по производству зажигалок: неизвестные мастера в свободное время изготавливали зажигалки для важных персон и гражданских рабочих. Для зажигалок нужны кремни определённого размера: поэтому нам придётся сделать те, что у меня есть, тоньше. Насколько тоньше и как? «Не создавай проблем, — сказал он. — Я сам об этом позабочусь. А ты займись кражей остального».

На следующий день я без труда последовал совету Альберто. Около десяти утра завыли сирены авиационной тревоги, системы оповещения о воздушной тревоге. К тому времени это уже не было чем-то новым, но каждый раз, когда это случалось, мы Мы и все остальные были потрясены до глубины души. Это был не земной звук, не похожий на заводскую сирену, а звук невероятной громкости, который одновременно, ритмично и скачкообразно, поднимался по всей округе до прерывистой высокой ноты и опускался до раскатистого грома. Это не могло быть случайным открытием, потому что в Германии ничто не бывает случайным, и, кроме того, это слишком соответствовало цели и обстановке: я часто думал, что его придумал злой музыкант, вложивший в него ярость и скорбь, волчий вой на луну и дыхание тайфуна; рог Астольфо, должно быть, издавал похожий звук. Он вызывал панику не только потому, что возвещал о бомбах, но и из-за присущего ему ужаса, подобного вою раненого зверя, доносящемуся до самого горизонта.

Немцы боялись бомб больше нас, чем мы: мы же, иррационально, не боялись, потому что знали, что они направлены не против нас, а против наших врагов. Через несколько секунд я оказался один в лаборатории; я сложил весь церий в карманы и вышел на улицу, чтобы присоединиться к своему коммандос. Небо уже было заполнено жужжанием бомбардировщиков, и с них, мягко порхая, падали желтые листовки с ужасающими насмешливыми надписями:

Im Bauch kein Fett,

Acht Uhr ins Bett;

Der Arsch kaum warm,

Fliegeralarm!

На животе нет жира.

В восемь вы ложитесь спать;

Когда твоя задница тёплая,

Воздушная тревога!

Нам не разрешалось входить в бомбоубежища: мы собирались на обширных, еще не застроенных территориях, на окраине строительной площадки. Когда начали падать бомбы, и я лежал на замерзшей грязи и редкой траве, перебирая в кармане баллоны, я размышлял о странности своей судьбы, о наших судьбах, как о листьях на ветке, и о Судьбы людей вообще. По словам Альберто, кремень для зажигалки стоил пайка хлеба, то есть одного дня жизни; я украл по меньшей мере сорок цилиндров, из каждого из которых можно было сделать три готовых кремня. В общей сложности сто двадцать кремней, два месяца жизни для меня и два для Альберто, и через два месяца пришли бы русские и освободили нас: и в конце концов нас освободил бы церий. Я ничего не знал об этом элементе, кроме его единственного практического применения, о том, что он принадлежит к неоднозначному и еретическому семейству редкоземельных элементов, и что его название не имеет ничего общего с воском, а скорее (великая скромность химиков прошлого!) отсылает к карликовой планете Церера, поскольку металл и звезда были открыты в одном и том же году, 1801. И, возможно, это была нежная и ироничная дань уважения алхимическому соединению: как Солнце было золотом, а Марс железом, так и Церера должна была быть церием.

Ночью я вынес цилиндры, Альберто – кусок металла с круглым отверстием: это был оговоренный калибр, до которого нам нужно было укоротить цилиндры, чтобы превратить их в кремни, а значит, и в хлеб.

Дальнейшие события следует оценивать с осторожностью. Альберто сказал, что нам нужно было тайком, чтобы не украсть цилиндры, соскребая их ножом, чтобы никто из конкурентов не смог украсть секрет. Когда? Ночью. Где? В деревянной казарме, где мы спали, под одеялом и на подстилках, заваленных стружками; то есть мы рисковали устроить пожар и, если быть более реалистичными, рисковали быть повешенными, поскольку это было наказанием для тех, кто, помимо прочего, зажигал спички в казарме.

Всегда возникает нерешительность в осуждении необдуманных поступков, своих или чужих, после того, как они закончились благополучно: может быть, тогда они не были такими уж необдуманными? Или, может быть, действительно существует Бог, который защищает детей, глупцов и пьяниц? Или, может быть, такие поступки имеют больший вес и вызывают больше эмоций, чем бесчисленные действия, закончившиеся трагически, и поэтому о них рассказывают охотнее? Но тогда мы не задавали этих вопросов: пиво дало нам безумную привычку сталкиваться с опасностью и смертью, и рискнуть петлей ради еды казалось нам логичным выбором, даже очевидным.

Пока наши товарищи спали, мы работали ножами по ночам. После наступления ночи. Картина была настолько мрачной, что можно было плакать: единственная электрическая лампочка слабо освещала большой деревянный сарай, и в приглушенном свете, как в огромной пещере, виднелись лица наших спутников, измученных сном и сновидениями: с оттенком смерти они шевелили челюстями, мечтая о еде. У многих с края спального места свисала голая, костлявая рука или нога; другие стонали или разговаривали во сне.

Но мы оба были живы и не поддались сну. Мы держали одеяло приподнятым коленями, и под этой импровизированной палаткой на ощупь, вслепую, соскребали образцы с цилиндров; при каждом срезе слышался слабый скрип, и можно было увидеть пучок крошечных желтых звездочек. Время от времени мы проверяли, проходит ли цилиндр через отверстие для образца: если нет, мы продолжали соскребать; если проходит, мы отламывали обрезанный ствол и аккуратно откладывали его в сторону.

Мы работали три ночи; ничего не случилось, никто не знал о нашей деятельности, ни одеяла, ни поддоны не загорелись, и таким образом мы добывали хлеб, который поддерживал нас в живых до прихода русских, и находили утешение в доверии и дружбе, которые нас объединяли. О том, что случилось со мной, написано в другом месте. Альберто отправился пешком с большинством, когда фронт был близок: немцы заставляли их идти днями и ночами по снегу и холоду, убивая всех, кто не мог идти дальше; затем они сажали их в открытые вагоны, которые везли немногих выживших в новую главу рабства, в Бухенвальд и Маутхаузен. Не более четверти из тех, кто отправился в путь, пережили марш.

Альберто не вернулся, и от него не осталось и следа; еще несколько лет после окончания войны некий человек из его города, наполовину провидец, наполовину мошенник, зарабатывал на жизнь тем, что за определенную плату продавал его матери ложные утешительные вести.

OceanofPDF.com


Хром

Главным блюдом была рыба, но вино было красным. Версино, мелкий деспот, помешанный на соблюдении традиций, заявил, что это всё чепуха, если вино и рыба хорошие: он был уверен, что большинство сторонников ортодоксии не смогли бы отличить бокал белого вина от бокала красного с закрытыми глазами. Бруни из отдела нитро спросил, знает ли кто-нибудь, почему рыба сочетается с белым вином: послышались различные шутливые комментарии, но никто не смог дать исчерпывающего ответа. Старый Кометто добавил, что жизнь полна обычаев, корни которых уже невозможно проследить: синий цвет бумаги на упаковке сахара, застежка на пуговицах с разных сторон для мужчин и женщин, форма носа гондолы и бесчисленные пищевые совместимости и несовместимости, частным случаем которых была обсуждаемая: но почему, например, ветчина обязательна к чечевице, а сыр — к макаронам?

Я быстро мысленно проверил, не слышал ли кто-нибудь из присутствующих эту историю, а затем начал рассказывать о луке в вареном льняном масле. На самом деле, это была своего рода столовая для производителей красок, и хорошо известно, что на протяжении многих веков вареное льняное масло ( ölidlinköit , произносится на пьемонтском диалекте) составляло основной материал нашего искусства. Это древнее искусство, а значит, благородное: самое отдаленное свидетельство содержится в Бытие 6:14, где рассказывается, как, в соответствии с точными указаниями Всевышнего, Ной (вероятно, используя кисть) покрыл ковчег изнутри и снаружи расплавленной смолой. Но это также и тонкий обман. Искусство, цель которого — скрыть основу, наделить её цветом и внешним видом того, чем она не является: в этом обличье оно родственно косметике и украшениям, которые являются столь же коварными и почти столь же древними искусствами (Исаия 3:16 и далее). Учитывая это многотысячелетнее происхождение, не так уж и странно, что в процессе изготовления красок (несмотря на бесчисленные стимулы, полученные в современную эпоху от других, родственных технологий) содержатся зачатки обычаев и процедур, давно забытых.

Возвращаясь к вареному льняному маслу, я рассказал посетителям, что в книге рецептов, изданной примерно в 1942 году, я нашел инструкцию добавить в масло, ближе к концу нагревания, два ломтика лука, без каких-либо комментариев относительно назначения этой странной добавки. Я упоминал об этом в 1949 году синьору Джакомассо Олиндо, моему предшественнику и учителю, которому тогда было за семьдесят и который занимался производством красок пятьдесят лет, и он, доброжелательно улыбаясь под своими густыми белыми усами, объяснил мне, что, по сути, когда он был молод и сам нагревал масло, термометры еще не были введены в употребление: температуру определяли по дыму, или плевав в масло, или, что более рационально, опуская в него ломтик лука, насаженный на шампур: когда лук начинал подрумяниваться, нагрев был закончен. Очевидно, с течением лет этот некогда примитивный метод измерения утратил свой смысл и превратился в таинственную и магическую практику.

Старый Кометто рассказал аналогичную историю. Не без ностальгии он вспомнил свои старые добрые времена, времена копалов: он рассказал, как когда-то оледлинкёит ( краситель из олова) смешивали с этими легендарными смолами для создания невероятно прочных и блестящих красок. Их слава и название сохранились до наших дней только в выражении scarpe di coppale , «лакированные туфли», которое отсылает к «краске» для кожи, некогда широко распространенной, но вышедшей из употребления по меньшей мере полвека назад; сегодня само это выражение почти исчезло. Копалы импортировались англичанами из отдаленных и диких стран, от которых они и получили свои названия, отличающие один сорт от другого: мадагаскарский копал, копал из Сьерра-Леоне, копал из каури (запасы которого, кстати, иссякли около 1967 года), знаменитый и благородный конголезский копал. Копалы — это ископаемые смолы растительного происхождения с довольно высокой температурой плавления, и в том состоянии, в котором они находятся, Продавались нерастворимые в маслах смолы: чтобы сделать их растворимыми и совместимыми, их подвергали интенсивному, полуразрушающему нагреву, в ходе которого уменьшалась их кислотность (происходило декарбоксилирование) и снижалась температура плавления. Процесс проводился вручную в небольших котлах объемом два-три центнера, которые можно было нагревать над прямым пламенем и которые, благодаря колесам, были мобильными; их периодически взвешивали во время нагрева, и когда смола теряла 16 процентов своего веса в виде дыма, водяного пара и углекислого газа, ее считали растворимой в масле. Примерно в 1940 году архаичные копалы, дорогие и труднодоступные во время войны, были заменены соответствующим образом модифицированными фенольными и малеиновыми смолами, которые, помимо более низкой стоимости, были непосредственно совместимы с маслами. Кометто рассказал нам, как до 1953 года на заводе, название которого я не буду упоминать, фенольная смола, заменившая конголезский копал в составе, обрабатывалась точно так же, как и сам копал, то есть нагревалась на огне в атмосфере ядовитых фенольных паров, пока не расходовалась на 16 процентов и не достигала той растворимости в масле, которой она уже обладала.

Здесь я указал на то, что языки полны образов и метафор, происхождение которых утрачивается вместе с искусством, из которого они произошли: поскольку верховая езда превратилась в дорогостоящий вид спорта, выражения «живот к земле» и «чемпион на удочке» теперь непонятны и звучат странно; с исчезновением мельниц с жерновами, также называемых пальменти , где веками мололи зерно (а также краски), фраза macinare («молоть») или mangiare a quattro palmenti , «есть с аппетитом», утратила всякий смысл, но все еще механически повторяется. Точно так же, поскольку Природа тоже является хранителем, мы носим в своем копчике то, что осталось от исчезнувшего хвоста.

Бруни рассказал нам о деле, в которое он сам был замешан, и пока он говорил, меня охватили смутные, приятные ощущения, которые я попытаюсь объяснить позже: следует предварительно сказать, что с 1955 по 1965 год Бруни работал на большом заводе на берегу озера, в том самом месте, где я в 1946–47 годах изучал основы производства красок. Он сказал, что, когда он руководил отделом синтетических красок, он обнаружил формулу антикоррозионного средства для хроматов, которая содержала абсурдный компонент: не что иное, как хлорид аммония, старый алхимический аммиак храма Аммоний, который гораздо сильнее разъедает железо, чем защищает его от ржавчины. Он спросил своих начальников и стариков в отделе; удивленные и несколько возмущенные, они ответили, что соль «всегда была там», в этой формуле, которая соответствовала по меньшей мере двадцати-тридцати тоннам продукции в месяц и существовала не менее десяти лет, и кто он такой, такой молодой по годам и должности, чтобы критиковать опыт завода и искать проблемы, спрашивая «почему» и «зачем». Если хлорид аммония был в формуле, это был признак того, что он каким-то образом полезен; для чего именно он полезен, никто уже не знал, но ему следовало быть осторожным, чтобы от него избавиться, потому что «никогда не знаешь». Бруни — рационалист, и он был разочарован; но он также благоразумный человек и принял совет, и поэтому в этой формуле и на этом заводе на берегу озера, при отсутствии дальнейших разработок, хлорид аммония все еще добавляется; И все же сегодня это совершенно бесполезно, как я могу заявить, полностью зная ситуацию, потому что именно я ввел это в формулу.

эпизод о противоржавейном средстве на основе хроматов и хлорида аммония перенес меня в прошлое, в суровый январь 1946 года, когда мясо и уголь все еще были в дефиците, ни у кого не было машины, и никогда в Италии не царили такая надежда и такая свобода.

Но я вернулся из тюрьмы три месяца назад, и жизнь казалась мне тяжелой. Увиденное и пережитое горело во мне; я чувствовал себя ближе к мертвым, чем к живым, и испытывал чувство вины за то, что я мужчина, потому что Освенцим построили люди, и Освенцим поглотил миллионы людей, многих из которых были моими друзьями, и женщину, которая была мне дорога. Мне казалось, что я очищусь, рассказывая об этом, и я чувствовал себя как старый моряк Кольриджа, который хватает свадебного гостя по дороге на свадьбу, чтобы навязать ему свою историю зла. Я писал короткие, кровавые стихи, я рассказывал свою историю с головокружением, говоря и записывая, так что постепенно родилась книга: благодаря писательству я обрел кратковременный покой и почувствовал, что снова становлюсь мужчиной, мужчиной, как все мужчины, ни мучеником, ни злодеем, ни святым, одним из тех, кто создает семью и смотрит в будущее, а не в прошлое.

Поскольку на стихах и рассказах прожить невозможно, я с тревогой искал работу и нашел ее на большом заводе на берегу озера, все еще поврежденном войной и осажденном в те месяцы грязью и льдом. Никто не обращал на меня особого внимания: у коллег, директора и рабочих были другие заботы: сын, не вернувшийся из России, печь без дров, обувь без подошв, склады без припасов, окна без стекол, холод, лопавший трубы, инфляция, нужда и ожесточенные местные распри. Мне любезно предоставили шаткий стол в лаборатории, шумном, продуваемом сквозняками рабочем месте, полном людей, приходящих и уходящих с тряпками и банками, и не поручили никакого конкретного задания; будучи химиком без дела и пребывая в состоянии полного отчуждения (хотя тогда это так не называлось), я писал, без всякого порядка, страницу за страницей, воспоминания, которые меня отравляли, а коллеги украдкой смотрели на меня, как на безобидного сумасшедшего. Книга росла в моих руках почти спонтанно, без плана и системы, замысловатая и тесная, как термитник. Время от времени, движимый профессиональной совестью, я связывался с директором и просил о работе, но он был слишком занят, чтобы беспокоиться о моих принципах: мне следовало читать, учиться. В вопросах живописи я по-прежнему был, если можно так выразиться, неграмотен. Разве меня не взяли на работу? Что ж, слава Богу, мне следовало бы остаться в библиотеке: если бы у меня действительно возникло желание принести пользу, здесь были бы статьи для перевода с немецкого.

Однажды он позвал меня и, с косым блеском в глазах, объявил, что у него есть для меня небольшое задание. Он отвел меня в угол двора, у ограды: там, наваленные как попало, лежали тысячи квадратных блоков ярко-оранжевого цвета, причем нижние блоки были раздавлены верхними. Он велел мне потрогать их: они были желеобразными и мягкими, с неприятной консистенцией разделанных внутренностей. Я сказал директору, что, помимо цвета, они похожи на печень, и он похвалил меня: так было написано в инструкциях по краскам! Он объяснил мне, что явление, которое их породило, по-английски называется именно так — «livering», а по-итальянски — «lung-ing»; при определенных условиях некоторые краски переходят из жидкого состояния в твердое, приобретая консистенцию печени или легких, и их приходится выбрасывать. Эти параллелепипедные тела были банками с краской. Краска: краска "испортилась", банки были разобраны, а содержимое выброшено на свалку.

Он сказал мне, что эта краска была произведена во время войны и сразу после неё; она содержала основной хромат и алкидную смолу. Возможно, хромат был слишком основным, а смола слишком кислой: именно при таких условиях может произойти порча краски. Он перечислял мне все эти старые ошибки; я должен был обдумать их, провести анализы и исследования и точно объяснить ему, почему возникла проблема, что нужно сделать, чтобы она не повторилась, и можно ли спасти испорченный продукт.

Раскрытая таким образом, наполовину химическая, наполовину детективная работа, проблема привлекла мое внимание: я размышлял над ней тем вечером (это была суббота), когда один из холодных, дымных товарных поездов того времени вез меня в Турин. И вот, на следующий день судьба уготовила мне другой, уникальный дар: встречу с молодой женщиной, из плоти и крови, тепло прижавшейся ко мне сквозь пальто, веселой среди влажного тумана проспектов, терпеливой, понимающей и уверенной, когда мы шли по улицам, все еще усеянным руинами. Через несколько часов мы поняли, что принадлежим друг другу, не на встречу, а на всю жизнь, как это, собственно, и произошло. Через несколько часов я почувствовал себя обновленным и полным новых сил, очищенным и исцеленным от долгой болезни, наконец готовым войти в жизнь с радостью и силой; точно так же мир вокруг меня внезапно исцелился, и имя и лицо женщины, которая сошла со мной в ад и не вернулась, были изгнаны. Само мое письмо превратилось в другое приключение, уже не мучительное путешествие выздоравливающего, не нищего, ищущего сострадания и дружелюбных лиц, а в ясное, продуманное сочинение, и уже не одинокое занятие: работу химика, который взвешивает и делит, измеряет и судит на основе неопровержимых доказательств и изо всех сил старается ответить на вопрос «почему». Наряду с освобождающим чувством облегчения, которое испытывает ветеран, рассказывающий свою историю, я почувствовал в процессе письма сложное, интенсивное новое удовольствие, подобное удовольствию студента, проникающего в строгий порядок дифференциального исчисления. Было захватывающе искать и находить, или создавать, правильное слово, то есть подходящее, краткое и сильное; извлекать вещи из памяти и описывать их с величайшей строгостью и наименьшей сложностью. Парадоксально, Мой багаж ужасных воспоминаний превратился в богатство, в семя; мне казалось, что, пока я писал, я рос, как растение.

В следующий понедельник в товарном поезде, зажатый в сонной толпе и облаченный в шарфы, я чувствовал себя счастливым и сосредоточенным, как никогда прежде и никогда после. Я был готов бросить вызов всему и всем, как когда-то бросил вызов и победил Освенцим и одиночество: готов, в частности, вступить в радостную битву с громоздкой пирамидой из апельсиновых печенок, которая ждала меня на берегу озера.

Дух укрощает материю, верно? Разве не это мне вбивали в голову в фашистской, джентльменской средней школе № 8 ? Я с головой погрузился в работу в том же духе, в котором в недавнее время мы атаковали скальную стену; противник был тот же, не я, Большая Кривая, Хайл: глупая материя, лениво враждебная, как враждебна человеческая глупость, и, подобно человеческой глупости, непоколебимая в своей пассивной тупости. Наша задача — вести и побеждать в этой бесконечной битве: рыжий пес гораздо более непокорный, более упрямый, чем лев в своей безумной атаке; но, конечно, он и менее опасен.

Первая стычка произошла в архивах. Двумя партнерами, двумя развратниками, из объятий которых вышли оранжевые монстры, были хромат и смола. Смола производилась на заводе: я нашел записи о выпуске всех партий, и в них не было ничего подозрительного; кислотность варьировалась, но всегда была меньше 6, как и предписывалось. Партию с кислотностью 6,2 добросовестно отбраковал аналитик с витиеватой подписью. В первом случае смола не была предметом спора.

Хромат был приобретен у различных поставщиков, и он также был тщательно протестирован партия за партией. Согласно заказу на покупку, PDA 480/0, он должен был содержать не менее 28 процентов общего оксида хрома; и действительно, перед моими глазами был бесконечный список испытаний с января 1942 года по настоящее время (одно из наименее увлекательных чтений, которые только можно себе представить), и все результаты удовлетворяли требованиям. Рецепт; по сути, все они были одинаковыми — 29,5 процента, ни на один процент больше, ни на один меньше. Я почувствовал, как мои химические волокна дергаются перед лицом этого безобразия: вы должны знать, что естественные колебания в методе приготовления подобного хромата, в сочетании с неизбежными аналитическими ошибками, делают крайне маловероятным, что многочисленные результаты, полученные в разных партиях и в разные дни, будут совпадать настолько точно. Возможно ли, что никто не заподозрил неладное? Ну да, в то время я еще не был знаком с пугающей анестезирующей силой фирменной бумаги, ее способностью подавлять, заглушать, притуплять каждую вспышку интуиции и каждую искру интеллекта. Кроме того, специалисты знают, что все выделения вредны или токсичны: при патологических состояниях бумага, фирменное выделение, нередко в чрезмерной степени реабсорбируется и усыпляет, парализует или даже убивает организм, который ее выделил.

История произошедшего начала обретать форму: по какой-то причине какой-то аналитик был предан из-за неправильной методики, или некачественного реагента, или неверного метода; он старательно систематизировал свои результаты, столь явно подозрительные, но формально безупречные; он скрупулезно подписывал каждый анализ, и его подпись, разрастаясь подобно лавине, была подкреплена подписями заведующего лабораторией, технического директора и генерального директора. Я представлял его, этого несчастного, на фоне тех трудных лет: уже немолодого, потому что молодежь — это солдаты; возможно, преследуемого фашистами, или, может быть, даже фашиста, разыскиваемого партизанами; безусловно, разочарованного, потому что работа аналитика — это работа для молодых; застрявшего в лаборатории в крепости своих крошечных знаний, поскольку аналитик по определению непогрешим; высмеиваемого и нелюбимого за пределами лаборатории за его собственные добродетели, как неподкупного хранителя, маленького педантичного Миноса, лишенного воображения, спицы в колесах производства. Судя по анонимному, отточенному почерку, работа, должно быть, измотала его и одновременно привела к грубому совершенству, подобному камешку, который катится снова и снова, пока не достигнет устья ручья. Неудивительно, если со временем у него развилась некоторая нечувствительность к истинному смыслу проводимых им операций и написанных им заметок. Я решил провести расследование, но о нем уже никто ничего не знал: мои вопросы вызывали грубость. или рассеянные ответы. Кроме того, я начал чувствовать вокруг себя и своей работы назойливое и злобное любопытство: кто этот новичок — этот парень за 7000 лир в месяц, этот маниакальный писака, который мешал ночам в общежитии печатать, кто знает что, — чтобы вмешиваться в прошлые ошибки и выносить грязное белье целого поколения? У меня даже возникло подозрение, что порученная мне работа имела тайный замысел привести меня к столкновению с чем-то или кем-то: но к этому времени дело с работой поглотило меня целиком и полностью, и , короче говоря, я влюбился в нее почти так же, как в ту девушку, о которой я упоминал, которая, кстати, немного ревновала.

Мне не составило труда раздобыть, помимо КПК, столь же неприкосновенные Правила проведения испытаний: в ящике в лаборатории лежала пачка жирных карточек, напечатанных на машинке и многократно отредактированных от руки, на каждой из которых был описан метод испытания конкретного первичного материала. Карточка для прусской сини была окрашена синим, карточка для глицерина — липкая, а карточка для рыбьего жира воняла анчоусами. Я достал карточку для хромата, которая от долгого использования приобрела цвет рассвета, и внимательно её прочитал. Всё было достаточно разумно и соответствовало относительно недавним академическим представлениям: только один пункт показался мне странным. Было оговорено, что после распада пигмента необходимо добавить 23 капли определённого реагента. Однако одна капля — это не настолько чётко определённая единица, чтобы поддерживать такой определённый числовой коэффициент, и, учитывая все обстоятельства, предписанная доза была абсурдно высока: она бы переполнила раствор, приводя в каждом случае к результату, соответствующему спецификации. Я посмотрел на обратную сторону карточки: там была указана дата последней редакции — 4 января 1944 года; запись о рождении первой партии оживших младенцев датируется 22 февраля следующего года.

В этот момент я начал прозревать. В пыльной папке я обнаружил коллекцию ПЦР, которая больше не использовалась, и вот она: в предыдущей версии карточки для хромата было указано добавить «2 или 3» капли, а не «23»; важнейшее «или» было наполовину стерто и в последующей переписке было утеряно. События были логически связаны: при пересмотре карточки была допущена ошибка переписывания, и эта ошибка исказила все последующие анализы, сведя результаты к фиктивному значению из-за огромного избытка реагента и, таким образом, позволив получать партии пигмента То, что следовало отбросить, чтобы принять; эти слишком примитивные вещи и спровоцировали такое отношение.

Но горе тем, кто поддается искушению принять изящную гипотезу за истину: читатели детективных рассказов знают это. Я разыскал сонного кладовщика, забрал у него сохраненные образцы всех партий хромата, начиная с января 1944 года, и забаррикадировался за своим столом на три дня, чтобы провести анализ, используя то неправильный, то правильный метод. По мере того, как результаты подсчитывались, скука от монотонной работы превращалась в нервную радость, подобную той, когда в детстве, играя в прятки, ты замечаешь своего противника, неуклюже присевшего за кустом. Используя неправильный метод, я неизменно находил роковые 29,5 процента; при правильном методе результаты сильно разносились, и добрая четверть из них, будучи ниже предписанного минимума, соответствовала партиям, которые следовало забраковать. Диагноз был подтвержден, патогенез обнаружен: теперь оставалось только найти лекарство.

Я довольно быстро это обнаружил, опираясь на знания в области неорганической химии — далёкий картезианский остров, потерянный рай для нас, органических экспериментаторов и макромолекулистов. Мне нужно было как-то нейтрализовать в болезненной структуре этой краски избыточную щелочность, вызванную свободным оксидом свинца. Кислоты казались вредными по другим причинам; я подумал о хлориде аммония, который может стабильно соединяться с оксидом свинца, образуя нерастворимый и инертный хлорид и выделяя аммиак. Эксперименты в небольших масштабах дали многообещающие результаты: быстро, достать хлорид — хлоруро д'аммиак (или демонио , как он был обозначен в инвентаре) — договориться с начальником отдела измельчения, положить две печени, которые были отвратительны на вид и на ощупь, в небольшую шаровую мельницу, добавить взвешенное количество предполагаемого лекарства, дать сигнал к запуску мельницы под скептическим взглядом окружающих. Обычно шумная мельница, забитая желеобразной массой, забившей шарики, начала работать почти неохотно, в зловещей тишине. Мне оставалось лишь вернуться в Турин и ждать понедельника, с восторгом рассказывая терпеливой девушке о выдвинутых гипотезах, о событиях на берегу озера, о мучительном ожидании приговора, который вынесут факты.

В следующий понедельник мельница обрела свой голос: фактически, она стала Она радостно ревела, полным, непрерывным тоном, и не было никаких признаков того ритмичного спада, который в шаровой мельнице предвещает плохое техническое обслуживание или неисправность. Я остановил её и осторожно ослабил винты люка: вырвался аммиачный порыв, свистящий, как и должно быть. Я снял люк. Ангелы и служители благодати! Краска была текучей и гладкой, совершенно нормальной, возродившейся из пепла, как Феникс. Я составил отчёт на хорошем корпоративном жаргоне, и руководство повысило мне зарплату. Кроме того, в знак благодарности я получил две шины для своего велосипеда.

Поскольку на складе хранилось множество партий опасно щелочного хромата, который необходимо было использовать, так как он прошел испытания и больше не мог быть возвращен поставщику, в формулу этой краски был официально введен хлорид в качестве антипеченочного агента. В конце концов я уволился, прошли десятилетия, закончились послевоенные годы, вредные, слишком щелочные хроматы исчезли с рынка, и мой отчет был предан смерти: но формулы так же священны, как молитвы, законы и мертвые языки, и ни единой йоты в них нельзя изменить. Таким образом, мой Демонический Хлорид, двойник счастливой любви и освобождающей книги, теперь совершенно бесполезный и, вероятно, немного вредный, до сих пор неукоснительно растирается в антикоррозийном средстве для хроматов на берегу того озера, и никто больше не знает, зачем.


8. Джованни Джентиле, известный как «философ фашизма», занимал пост министра образования в администрации Муссолини и в 1923 году реформировал все школы.

OceanofPDF.com


Сера

Ланца прицепил свой велосипед к багажнику, проштамповал карточку, подошел к котлу, запустил мешалку и зажег пламя. Струя измельченной нафты вспыхнула с сильным глухим стуком и коварным обратным вспышкой (но Ланца, зная, что это печь, вовремя свернул); она продолжала гореть с сильным, ровным ревом, как непрерывный гром, заглушая слабый гул двигателей и шестеренок. Ланца все еще был сонным и замерзшим от внезапного пробуждения; он присел перед печью, чье красное пламя, в череде быстрых вспышек, заставляло его огромную, искаженную тень танцевать на стене позади него, словно в примитивном кинотеатре.

Через полчаса термометр начал двигаться, как и положено; полированная стальная стрелка, скользя, словно улитка, по жёлтому циферблату, остановилась на 95°. Это тоже было хорошо, потому что термометр показывал на пять градусов меньше. Ланца был доволен и, в некотором роде, спокоен за котёл, за термометр и, короче говоря, за мир и за самого себя, потому что всё, что должно было произойти, происходило, и потому что только на заводе он знал, что термометр неисправен: может быть, кто-то другой увеличил бы пламя или сидел бы и изучал бог знает что, чтобы заставить его подняться до 100°, как было предписано в рабочем задании.

Поэтому термометр долгое время оставался на отметке 95°, а затем снова начал вращаться. Ланца оставался у костра, и с тех пор, с Под теплым покалыванием сон снова начал настигать его, он позволил ему мягко проникнуть в некоторые уголки своего сознания. Однако не в тот, что был у него перед глазами и следил за термометром: тот должен был оставаться в сознании.

С диеновой серой никогда не знаешь наверняка, но на данный момент всё шло как обычно. Ланца вкусил сладкий покой и поддался танцу мыслей и образов, предвещающему сон, но не позволил ему овладеть собой. Было тепло, и Ланца увидел свою деревню: жену и сына, поле, таверну. Тёплый воздух таверны, тяжёлый воздух конюшни. Вода просачивалась в конюшню во время каждой бури, вода, которая поступала сверху, с сеновала: возможно, из трещины в стене, потому что черепица (он сам проверял её на Пасху) была целой. Место для ещё одной коровы найдётся, но (и здесь всё потускнело в тумане неуверенных и неопределённых цифр и расчётов). Каждая минута работы, десять лир в кармане: теперь огонь, казалось, ревел для него, а мешалка вращалась для него, как машина для зарабатывания денег.

Вставай, Ланца: мы достигли 180°, ты должен открутить люк и бросить туда B 41; это просто смешно, постоянно называть его B 41, когда весь завод знает, что это сера, а во время войны, когда всего не хватало, многие привозили его домой и продавали на черном рынке фермерам, которые разбрасывали его по своим виноградникам. Но, в конце концов, начальник есть начальник, и ты должен делать то, что он хочет.

Он выключил огонь, уменьшил скорость вращения мешалки, открутил люк и надел защитную маску, от которой почувствовал себя то кротом, то кабаном. Печь B 41 уже была взвешена в трех картонных коробках: он осторожно добавил ее, и, несмотря на маску, которая, возможно, немного протекала, сразу почувствовал отвратительный, гнетущий запах, исходящий от отопления, и подумал, что священник, возможно, даже прав, когда говорил, что в аду пахнет серой: к тому же, даже собакам это не нравится, все это знают. Закончив, он закрыл люк и снова включил огонь.

В три часа ночи термометр показывал 200°: ему нужно было создать вакуум. Он поднял черную ручку, и высокий, скрежещущий шум центробежного насоса наложился на глубокий грохот. горелка. Стрелка вакуумметра, которая находилась вертикально, на нуле, начала опускаться, скользя влево. Двадцать градусов, сорок градусов: хорошо. В этот момент можно было закурить сигарету и расслабиться больше часа.

Есть те, кому суждено стать миллионерами, и те, кому суждено погибнуть в результате несчастного случая. Что касается Ланцы, его судьба (и он шумно зевнул, чтобы не скучать) заключалась в том, чтобы превратить ночь в день. Даже если они сами этого не знали, во время войны его тут же отправили выполнять эту приятную работу — сидеть по ночам на крышах и сбивать самолеты.

Он резко встал, напрягая слух и напрягая все нервы. Звук насоса внезапно стал медленнее и плотнее, словно он работал с трудом; и, по сути, стрелка вакуумметра, словно угрожающий палец, вернулась к нулю и, градус за градусом, начала наклоняться вправо. Ничего нельзя было сделать, давление в котле нарастало.

«Выключи и уходи». «Выключи всё и уходи». Но он не вышел: он схватил гаечный ключ и постучал по вакуумной трубке по всей её длине: она, должно быть, засорилась, другой причины не было. Он бил по ней снова и снова: ничего; насос продолжал бесполезно скрежетать, а стрелка колебалась примерно на трети атмосферы.

Ланца почувствовал, как волосы встали дыбом, словно хвост разъяренной кошки; и он был в ярости, в бешенстве, в ярости на котел, на это упрямое чудовище, сидящее на огне и ревущее, как бык: раскаленное докрасна, как огромный еж с поднятыми иголками, так что не знаешь, с какой стороны атаковать и схватить его, и хочется наброситься на него, пинаясь. Сжав кулаки и разогрев голову, Ланца в бреду пошел открывать люк и сбрасывать давление. Он начал откручивать винты, и из щели брызнула желтоватая струя, шипящая, с клубами зловонного дыма: котел, должно быть, полон пены. Ланца быстро закрыл его, испытывая огромное желание схватить телефон и позвонить начальнику, позвонить кочегарам, позвонить Святому Духу, чтобы Он вышел из ночи и дал ему помощь или совет.

Котел не был рассчитан на высокое давление и мог взорваться в любой момент: по крайней мере, так думал Ланца, и, возможно, если бы был день или если бы он был не один, он бы так не подумал. Но Страх сменился гневом, а когда гнев утих, голова его прояснилась и стала холодной. И тут ему пришла в голову самая очевидная мысль: он открыл клапан впускного вентилятора, запустил вентилятор, закрыл вакуумный прерыватель и остановил насос. С облегчением и гордостью, потому что он всё правильно рассчитал, он увидел, как стрелка вернулась к нулю, словно заблудившаяся овца, возвращающаяся в загон, и снова плавно поднялась в сторону вакуума.

Он огляделся, испытывая сильное желание посмеяться и поговорить об этом, и чувствуя легкость во всех конечностях. Он увидел свою сигарету на полу, превратившуюся в длинный узкий цилиндр пепла: она сама себя выкурила. Было пять двадцать, рассвет всходил из-за потолка пустых стеллажей, термометр показывал 210°. Он взял пробу из котла, дал ей остыть и проверил реактивом; пробу была прозрачной несколько секунд, а затем побелела, как молоко. Ланца выключил огонь, прекратил перемешивание и вентилятор, открыл вакуумный выключатель: он услышал долгое сердитое шипение, которое постепенно стихло до шороха, бормотания, а затем затихло. Он закрутил всасывающую трубу, запустил компрессор, и, великолепно, среди белого дыма и обычного едкого запаха, густая струя смолы осела в сборном резервуаре блестящим черным зеркалом.

Ланца направился к воротам и столкнулся с Кармине, который как раз входил. Он сказал ему, что все в порядке, оставил инструкции и начал накачивать шины своего велосипеда.

OceanofPDF.com


Титан

Для Феличе Фантино 9

На кухне стоял очень высокий мужчина, одетый так, как Мария никогда раньше не видела. На голове у него была накидка из газеты, он курил трубку и красил шкаф в белый цвет.

Было непостижимо, как столько белого могло поместиться в такой маленькой банке, и Мария умирала от любопытства, желая заглянуть внутрь. Время от времени мужчина ставил трубку на шкаф и насвистывал; потом переставал свистеть и начинал петь; время от времени он делал два шага назад и закрывал один глаз, а иногда плевал в мусорное ведро, а затем вытирал рот тыльной стороной ладони. Другими словами, он делал столько странных новых вещей, что было очень интересно стоять и наблюдать за ним: а когда шкаф становился белым, он поднимал банку и множество газет, валявшихся на полу, переносил все это на буфет и начинал красить и его тоже.

Шкаф был таким блестящим, чистым и белым, что дотронуться до него было почти необходимо. Мария подошла к шкафу, но мужчина... Мария заметила это и сказала: «Не трогайте. Не трогайте». Мария остановилась, смущенная, и спросила: «Почему?» Мужчина ответил: «Потому что в этом нет необходимости». Мария задумалась, а затем спросила: «Почему оно такое белое?» Мужчина тоже немного подумал, как будто вопрос казался ему сложным, а затем низким голосом сказал: «Потому что это титан».

Мария почувствовала, как по ней пробежала приятная дрожь страха, словно в сказке, когда появляется людоед. Внимательно наблюдая, она поняла, что у мужчины нет ножа ни в руке, ни поблизости: однако, возможно, он был спрятан. Поэтому она спросила: « Mi tagli che cosa? — Что ты собираешься отрезать?» — и в этот момент он должен был ответить: « Ti taglio la lingua — Я отрежу тебе язык». Вместо этого он сказал лишь: «Not ti taglio : titanium».

Она пришла к выводу, что он, должно быть, очень влиятельный человек: однако он не выглядел сердитым, а, наоборот, скорее добрым и дружелюбным. Мария спросила: «Как вас зовут, господин?» Он ответил: «Меня зовут Феличе». Он не вынимал трубку изо рта, и когда он говорил, она подпрыгивала вверх и вниз, но не падала. Мария некоторое время молча стояла, попеременно наблюдая за мужчиной и шкафом. Она была совсем не удовлетворена ответом и хотела бы спросить, почему его зовут Феличе, но не осмелилась, потому что помнила, что дети никогда не должны спрашивать «почему». Ее подругу Алису звали Алисой, а она была ребенком, и было действительно странно, что такого большого человека зовут Феличе. Но постепенно ей стало казаться естественным, что мужчину зовут Феличе, и она почувствовала, что у него не могло быть никакого другого имени.

Окрашенный шкаф был настолько белым, что остальная часть кухни казалась по сравнению с ним желтой и грязной. Мария решила, что нет ничего плохого в том, чтобы подойти и осмотреть шкаф вблизи: просто посмотреть, не трогая. Но когда она подошла на цыпочках, произошло непредсказуемое и ужасное событие: мужчина обернулся и в два шага оказался рядом с ней; он достал из кармана кусок белого мела и обвел ее кругом на полу. Затем он сказал: «Ты не должна выходить отсюда». Потом он чиркнул спичкой, зажег трубку, странно извиваясь ртом, и снова начал красить буфет.

Мария присела на корточки и долго внимательно рассматривала круг, но пришла к выводу, что выхода нет. Она попробовала потереть его пальцем в одном месте и заметила, что меловая линия не... исчезнуть; но она прекрасно понимала, что мужчина не сочтет эту систему приемлемой.

Круг был поистине волшебным. Мария тихо и спокойно сидела на полу; время от времени она пыталась продвинуться вперед, пока не могла дотянуться кончиком пальца ноги до круга, и наклонялась так сильно, что чуть не теряла равновесие, но быстро понимала, что у нее еще есть достаточно места, чтобы дотянуться пальцами до шкафа или стены. Так она сидела и наблюдала, как постепенно буфет, стулья и стол тоже становились прекрасными белыми.

Спустя очень долгое время мужчина отложил щетку и банку, снял с головы газетную ленту, и она увидела, что у него волосы, как у всех остальных мужчин. Затем он вышел на балкон, и Мария услышала, как он роется и ходит взад-вперед в соседней комнате. Мария начала звать «Сэр!» сначала шепотом, потом громче, но не слишком громко, потому что действительно боялась, что мужчина услышит.

Наконец мужчина вернулся на кухню. Мария спросила: «Можно мне выйти, сэр?» Мужчина посмотрел на Марию и на круг, от души рассмеялся и сказал много непонятных ей слов, но, казалось, не был сердит. Наконец он сказал: «Да, конечно, можете выйти». Мария посмотрела на него с недоумением и не двинулась с места; затем мужчина взял тряпку и очень осторожно стер круг, чтобы снять заклятие. Когда круг исчез, Мария встала и, прыгая от радости, убежала прочь.


9. Феличе Фантино был техником по покраске, с которым Леви познакомился на лакокрасочном заводе «на берегу озера», где он работал сразу после войны.

OceanofPDF.com


Мышьяк

него был необычный клиент. В нашу скромную, но смелую лабораторию приходили самые разные люди — мужчины и женщины, старые и молодые — чтобы проанализировать самые разные товары, но все они, очевидно, были связаны с обширной, хитрой и теневой сетью торговли. Тех, кто занимается куплей-продажей по профессии, легко узнать: у них острый взгляд и напряженное выражение лица, они боятся мошенничества или планируют его, и настороженно относятся к нему, как кошка в сумерках. Это профессия, которая, как правило, губит бессмертную душу; были философы, которые были придворными или чистильщиками линз, даже философы, которые были инженерами и армейскими генералами, но, насколько мне известно, ни один философ не был оптовиком или лавочником.

Я встретил его, так как Эмилио отсутствовал. Он мог бы быть крестьянином-философом: крепкий, румяный старик с тяжелыми руками, изуродованными работой и артритом; глаза у него были ясные, подвижные и молодые, несмотря на большие, тонкие мешочки, пустые под глазницами. На нем был жилет, из кармана которого свисала цепочка от часов. Он говорил по-пьемонтски, что сразу же вызвало у меня беспокойство: невежливо отвечать по-итальянски, когда кто-то говорит с тобой на диалекте; это сразу же ставит тебя за барьер, на сторону аристократов, респектабельных людей, «луиджини» , как их называл один выдающийся человек с таким же именем, как у меня: 10 И все же мой пьемонтский диалект, правильный по форме и произношению, настолько гладкий и вялый, настолько бледный и вежливый, что едва ли кажется подлинным. Скорее не атавизм, а плод усердного изучения грамматики и лексики за письменным столом при свете лампы.

Затем на превосходном пьемонтском диалекте, с едва уловимыми нотками Асти, он сказал мне, что ему нужно провести химический анализ сахара: он хотел узнать, сахар это или нет, или же в нем может быть какая-то грязь ( салопариа ). Какая именно грязь? Я объяснил ему, что если он сможет точно сформулировать свои подозрения, это облегчит задачу, но он ответил, что не хочет на меня влиять, что я должен провести анализ как можно лучше, а он сообщит мне о своих подозрениях позже. Он оставил мне в руках бумажный пакет с добрым полукилограммом сахара, сказал, что вернется на следующий день, попрощался и ушел: он не воспользовался лифтом, а неспешно спустился по четырем лестничным пролетам. Должно быть, он был человеком без забот и никуда не спешил.

К нам обращалось мало клиентов, мы проводили мало анализов и зарабатывали мало денег: поэтому мы не могли купить современные, быстрые приборы, наши ответы были медленными, а анализы занимали гораздо больше времени, чем обычно; у нас даже не было вывески на улице, поэтому круг наших клиентов сузился, и их стало еще меньше. Образцы, которые они оставляли для анализа, составляли немалый вклад в наше существование: мы с Эмилио старались не давать понять, что обычно нескольких граммов было достаточно, и с радостью принимали литр вина или молока, килограмм макарон или мыла, упаковку аньолотти .

Тем не менее, учитывая историю болезни, то есть подозрения старика, было бы неразумно употреблять этот сахар вслепую или даже просто пробовать его на вкус. Я растворил немного в дистиллированной воде: раствор был мутным — что-то определенно было не так. Я взвесил грамм сахара в платиновом тигле (зенице наших глаз), чтобы превратить его в пепел над пламенем: домашний, детский запах горелого сахара поднялся в загрязненном воздухе лаборатории, но сразу после этого пламя стало бледным, и появился совершенно другой запах: металлический, чесночный, неорганический, даже противоорганический — химик без обоняния попал в беду. На этом этапе трудно ошибиться: отфильтровать раствор, подкислить его, взять генератор Киппа, пропустить через него сероводород. Вот оно, то самое. Желтый осадок серы: ангидрид мышьяка, то есть мышьяк — мужской, мышьяк Митридата и мадам Бовари.

Остаток дня я провел, занимаясь перегонкой пировиноградной кислоты и размышляя о сахаре старика. Не знаю, как сейчас получают пировиноградную кислоту; тогда мы плавили серную кислоту и соду в эмалированной кастрюле, получая бисульфат, который высыпали на голый пол, чтобы он затвердел, а затем измельчали в кофемолке. Затем мы нагревали до 250°C смесь этого бисульфата и винной кислоты, в результате чего последняя дегидратировалась до пировиноградной кислоты и подвергалась перегонке. Сначала мы попытались сделать это с использованием стеклянных емкостей, разбив слишком большое количество; затем мы купили у торговца скобяными изделиями десять металлических канистр типа ARAR 11 , которые использовались для газа до появления полиэтилена и оказались подходящими для наших целей. Поскольку клиент был доволен качеством и пообещал новые заказы, мы рискнули и заказали у местного кузнеца изготовление грубого цилиндрического реактора из черной стали, оснащенного ручной мешалкой. Мы встроили его в колодец из сплошного кирпича, на дне и боках которого были незаконно подключены четыре резистора мощностью 1000 ватт каждый, вне счетчика. Коллеги, читающие это, не удивляйтесь слишком уж нашей «химии из лавки старых вещей» доколумбовой эпохи: в те годы мы были не единственными и не единственными химиками, которые так жили; по всему миру шесть лет войны и разрушений привели к регрессу многих цивилизованных привычек и ослабили многие потребности, прежде всего потребность в приличиях.

С кончика спирального конденсатора кислота капала в коллектор тяжелыми позолоченными каплями, сверкающими, как драгоценные камни: «дистиллирование», иными словами, капля за каплей — stilla per stilla — каждые десять капель приносили лиру прибыли; а тем временем я думал о мышьяке и старике, который, казалось, не был из тех, кто замышляет отравления или терпит их, но я никак не мог понять, в чем дело.

Мужчина вернулся на следующий день. Он настоял на оплате, даже не узнав результатов анализа. Когда я рассказал ему об этом, его лицо озарилось замысловатой, морщинистой улыбкой, и он сказал: «Я очень рад. Я всегда говорил, что всё так и закончится». Было ясно, что он ждал этого. Лишь после небольшого толчка с моей стороны я решил рассказать историю; я его не подвел, и вот эта история, немного обедненная из-за перевода с пьемонтского, языка, на котором, по сути, говорят, на итальянский, который хорош для надгробий.

«Я сапожник. Если начинаешь в молодости, это неплохая работа: сидишь, работы не так уж много, общаешься с людьми и обмениваешься парой слов. Конечно, не разбогатеешь, и весь день сидишь с чужой обувью в руках: но к этому привыкаешь, и даже к запаху старой кожи. Моя мастерская находится на улице Джоберти, на углу улицы Пастренго: я работаю там тридцать лет, сапожник», — но он сказал « 'l caglié », « caligarius »: почтенные слова, которые постепенно исчезают, — «сапожник Сан-Секондо — это я; я знаю все сложные формы стопы, и для моей работы мне нужны только молоток и нитки. Ну вот, приехал молодой человек, не местный: высокий, красивый и амбициозный. Он открыл мастерскую в двух шагах отсюда и заполнил ее машинами. Для удлинения, расширения, пошива, замены подошвы: я даже не знаю, как это делается. Честно говоря, я сам туда не ходил, мне сами рассказали. Он раскладывал карточки со своим адресом и номером телефона по всем почтовым ящикам в округе: да, и по телефону тоже, словно акушерка.

«Можете поверить, дела у него сразу пошли хорошо. Первые месяцы да, отчасти из любопытства, отчасти чтобы составить нам конкуренцию, к нему обращались некоторые люди, а также потому, что вначале он держал цены низкими: но потом ему пришлось их поднять, когда он увидел, что теряет деньги. Заметьте, я рассказываю вам все это без всякой неприязни к нему: я видел столько таких, как он, которые на галопе срывались с места и ломали себе шею, сапожники и не только сапожники. Но он, говорили они, питал ко мне неприязнь: они мне все рассказывают, и знаете, кто? Старушки, у которых болят ноги, которым уже не хочется ходить и у которых всего одна пара обуви: они приходят ко мне, сидят и ждут, пока я решу проблему, а тем временем держат меня в курсе, рассказывают все новости».

«Он меня ненавидел и распространял кучу лжи. Что я ремонтирую подошвы из картона. Что я напиваюсь каждую ночь. Что я убил свою жену ради страховки. Что гвоздь пробил подошву ботинка одного из моих клиентов, и тот умер от столбняка. И тогда, учитывая обстоятельства, знаете, я ничуть не удивился, когда однажды утром…» Среди обуви, которую я брала сегодня, я нашла эту сумку. Я сразу же поняла, в чем дело, но хотела убедиться: поэтому дала немного кошке, и через два часа она забежала в угол и ее вырвало. Потом я положила немного в сахарницу, вчера мы с дочкой добавили ее в кофе, и через два часа нас обеих вырвало. Теперь у меня есть ваше подтверждение, и я довольна.

«Вы хотите подать заявление? Вам нужно свидетельское показание?»

«Нет, нет. Я же тебе говорил, он всего лишь бедняга, и я не хочу его разорить. Для нашего ремесла мир велик, и места хватит только для двоих; он этого не знает, а я знаю».

"Так?"

«Так что завтра я отправлю сумку обратно через одну из своих старушек, с запиской. Вернее, нет: я отнесу её сам, чтобы увидеть его лицо и кое-что объяснить». Он огляделся, как в музее, а затем добавил: «Удачное дело и для вас: оно требует наблюдательности и терпения. Если у вас этого нет, лучше поискать другого».

Он попрощался, взял пакет и спустился по лестнице с присущим ему спокойствием и достоинством.


10. Карло Леви (1902–1975) в своем романе «Часы » назвал некультурную, высокомерную буржуазию «луиджини» .

11. Azienda Rilievo e Alienazione Residuati, послевоенное агентство, занимающееся утилизацией неиспользованных военных материалов.

OceanofPDF.com


Азот

... И наконец, прибыл долгожданный клиент, тот, кто хотел получить от нас профессиональную консультацию. Профессиональная консультация — идеальная работа: вы получаете престиж и деньги, не пачкая рук, не надрываясь и не рискуя обжечься или отравиться; вам нужно лишь снять лабораторный халат, надеть галстук и внимательно молча слушать вопрос, и вы чувствуете себя Дельфийским Оракулом. Затем вам нужно тщательно взвесить свой ответ и сформулировать его расплывчатым, высокопарным языком, чтобы клиент тоже считал вас оракулом, достойным его доверия и гонорара, установленного Орденом Химиков.

Идеальный клиент был лет сорока, невысокий, худощавый и тучный; у него были усы, как у Кларка Гейбла, и клочки черных волос повсюду: в ушах, в ноздрях, на тыльной стороне ладоней и на костях пальцев, до самых ногтей. Он был надушен, покрыт помадой и выглядел вульгарно: как сутенер, или, скорее, как плохой актер, играющий сутенера; или как хулиган из трущоб. Он объяснил мне, что владеет косметической фабрикой и у него проблемы с определенным видом помады. Хорошо, пусть принесет нам образец. Но он сказал, что нет, это особая проблема, и ее нужно увидеть на месте; лучше, если кто-нибудь из нас сможет навестить его, чтобы понять, в чем дело. Завтра в десять? Завтра.

Было бы неплохо добраться сюда на машине, но, знаете, если бы вы были химиком с машиной, а не бедным выжившим, писателем в свободное время и, к тому же, только что женатым, вы бы не занимались здесь перегонкой пировиноградной кислоты. и гоняясь за сомнительными производителями губной помады. Я надел один из своих (двух) лучших костюмов и оставил велосипед в ближайшем дворике, решив притвориться, что приехал на такси. Но когда я вошел на фабрику, я понял, что мне не стоило беспокоиться о внешнем виде. Фабрика представляла собой грязный, неорганизованный, продуваемый сквозняками склад, где бродили десяток высокомерных, ленивых, неряшливых и сильно накрашенных девушек. Владелец с гордостью и хвастовством объяснил мне все: он называл губную помаду «румяна», анилин «анеллина», а бензойный альдегид «аделаид». Процесс был прост: одна девушка растапливала воск и жиры в обычной эмалированной кастрюле, добавляла немного духов и красителя, а затем выливала все это в крошечную форму для слитков. Другая девушка охлаждала формы под проточной водой и доставала из каждой по двадцать маленьких алых цилиндров губной помады; остальные занимались упаковкой и сортировкой. Хозяин грубо схватил одну из девушек, заложил руку ей за шею, чтобы приблизить ее губы к моим глазам, и предложил мне внимательно рассмотреть контур ее губ: вот, видите ли, через несколько часов после нанесения, особенно в жару, цвет растекается, попадает в мелкие морщинки, которые есть даже у молодых женщин вокруг губ, и образует уродливую паутину красных нитей, которая размывает контур и портит весь эффект.

Я смущенно заметил: красные нити действительно были, но только на правой половине рта девушки, которая жевала жвачку, бесстрастно подчиняясь осмотру. Конечно, объяснил хозяин: левая половина ее рта, как и у всех остальных девушек, была накрашена превосходным французским продуктом, тем самым, который он тщетно пытался имитировать. Это единственный способ оценить помаду, путем практического сравнения: каждое утро все девушки должны были наносить помаду, на правую — его, на левую — другую, и он целовал каждую из них восемь раз в день, чтобы проверить, затвердела ли помада после поцелуя.

Я попросил у задиры формулу помады и образцы обоих продуктов. Прочитав формулу, я сразу же заподозрил неладное, но мне показалось более целесообразным проверить это и дать ответ немного высокомерно, поэтому я попросил два дня «на анализ». Я забрал свой велосипед и, крутя педали, подумал, что если дела пойдут хорошо, я, возможно, обменяю его на мопед и перестану крутить педали.

Вернувшись в лабораторию, я взял кусочек фильтровальной бумаги, сделал две крошечные красные точки из двух образцов и поместил всё это в печь при температуре 80°C. Через четверть часа стало видно, что точка на левой помаде осталась точкой, хотя и была окружена маслянистым ореолом, тогда как точка на правой помаде поблекла и растеклась — превратилась в розовое ореол размером с монету. В формуле моего мужчины фигурировал растворимый краситель; было ясно, что когда жир, благодаря теплу женской кожи (или моей печи), достигал точки плавления, краситель растекался вместе с ним. Другая помада, должно быть, содержала красный пигмент, равномерно распределенный, но нерастворимый и, следовательно, не мигрирующий. Я проверил это, разбавив помаду бензолом и центрифугировав её, и там пигмент осел на дне пробирки. Благодаря опыту, полученному на фабрике на берегу озера, я даже смог определить, в чем дело: это был дорогой пигмент, трудно диспергируемый, да и вообще у моего задиры не было подходящего оборудования для диспергирования пигмента. Ну, это его проблема, пусть разбирается сам со своим гаремом подружек-морских свинок и отвратительными поцелуями по расписанию. Я же выполнил свой профессиональный долг: составил отчет, приложил счет, проштамповал его и добавил живописный пробный оттиск на фильтровальной бумаге, вернулся на фабрику, передал все, получил оплату и приготовился уйти.

Но этот задира задержал меня: он был доволен моей работой и хотел предложить сделку. Мог бы я достать для него несколько килограммов аллоксана? Он хорошо бы заплатил, при условии, что я поставлю его только ему. Он прочитал в каком-то журнале, что при контакте с слизистыми оболочками аллоксан придает им чрезвычайно стойкий красный цвет, потому что это не покрытие, не краска, как губная помада, а настоящий краситель, такой, какой используют для шерсти и хлопка.

Я сглотнул, но всё же сказал, что посмотрю: аллоксан — не очень распространённое и не очень известное соединение, и мне показалось, что в моём старом учебнике по органической химии ему посвящено не более пяти строк; в тот момент я смутно помнил только, что это производное мочевины и как-то связано с мочевой кислотой.

Как можно скорее я отправился в библиотеку: то есть, в почтенную библиотеку Института химии Туринского университета, которая в то время была столь же недоступна для неверных, как Мекка, и едва проходима. Даже для таких верующих, как я. Можно подумать, что администрация следовала мудрому принципу, согласно которому полезно препятствовать занятиям искусством и наукой: только тот, кто движим абсолютной необходимостью или непреодолимой страстью, добровольно претерпит испытания самоотречения, необходимые для ознакомления с этими томами. Часы работы были короткими и иррациональными; освещение скудным; указатели в беспорядке; зимой не было отопления; вместо стульев были неудобные, шумные металлические табуреты; и, наконец, библиотекарь был наглым, некомпетентным, нагло некрасивым грубияном, поставленным на пороге, чтобы пугать своим взглядом и лаем тех, кто претендовал на вход. Я получил доступ, преодолел испытания и поспешил сначала освежить в памяти состав и структуру аллоксана. Вот его описание:


где O — кислород, C — углерод, H — водород (ион водорода), а N — азот (ион азота). Это изящная структура, не правда ли? Она заставляет думать о чем-то твердом, стабильном, хорошо связанном. В самом деле, как и в химии, так и в архитектуре, «красивые» здания, то есть симметричные и простые, также являются самыми прочными: молекулы подобны куполу собора или аркам моста. И, возможно, объяснение не столь отдалено или метафизично: сказать «красивый» — значит сказать «желаемый», и с тех пор, как человек начал строить, он стремился строить с наименьшими затратами и на как можно более длительный срок, а эстетическое наслаждение, которое он испытывает, созерцая свои творения, приходит позже. Конечно, так было не всегда: были столетия, когда красота отождествлялась с декором, наслоением, украшением; но это, вероятно, были эпохи отклонений, и истинная красота… Красота, в которой узнает себя каждый век, – это красота вертикально стоящих камней, корпусов кораблей, лезвия топора и крыла самолета.

Теперь, когда структурные свойства аллоксана признаны и оценены по достоинству, настало время тебе, молодой химик, так любящий отступления, вернуться на правильный путь: заняться этим материалом, чтобы зарабатывать себе на жизнь, и не только себе. Я с почтением открыл книжные полки, где хранился « Центральный бюллетень» , и начал ежегодно к нему обращаться. Снимаю шляпу перед «Химическим Центральным бюллетенем» : это «Обзор обзоров», который с тех пор, как появилась химия, в виде гневно-краткого реферата сообщал обо всем, что было опубликовано по химической тематике во всех обзорах мира. Первые годы это были тонкие тома по триста-четыреста страниц; сегодня ежегодно выходит четырнадцать томов по тринадцатьсот страниц каждый. Книга сопровождается величественным указателем авторов, указателем тем и указателем формул, и там можно найти почтенные исторические свидетельства, такие как легендарные записи, в которых наш отец Вёлер повествует о первом органическом синтезе, или Сент-Клер Девиль описывает первое выделение металлического алюминия.

Из « Централблатта» меня перенаправили к «Бейльштейну», столь же монументальной, постоянно обновляемой энциклопедии, в которой, как в регистрационном бюро, описывается каждое новое соединение вместе со способами его получения. Аллоксан был известен почти семьдесят лет, но как лабораторная диковинка: описанные методы получения имели чисто академическую ценность и начинались с дорогостоящих исходных материалов, которые (в те годы, сразу после войны) было бы тщетно надеяться найти на рынке. Единственным разумным способом получения был самый старый; он не казался таким уж сложным в исполнении и заключался в расщеплении мочевой кислоты путем окисления. Именно: мочевой кислоты, образующейся при подагре, недержании мочи и почечных камнях. Это был явно необычный исходный материал, но, возможно, не такой непомерно дорогой, как другие.

На самом деле, дальнейшие исследования на этих очень чистых полках, пропахших камфорой, воском и многовековыми химическими веществами, показали мне, что мочевая кислота, хотя и очень мало встречается в экскрементах человека и других млекопитающих, составляет 50 процентов экскрементов птиц и 90 процентов экскрементов рептилий. Отлично. Я позвонил этому задире и сказал, что это можно сделать, что ему нужно всего несколько дней: в течение месяца я Я бы принес ему свой первый образец аллоксана и одновременно дал бы ему представление о цене и о том, сколько я мог бы производить в месяц. Мысль о том, что аллоксан, предназначенный для украшения губ дам, может быть получен из экскрементов кур или питонов, нисколько меня не беспокоила. Профессия химика (укрепленная в моем случае опытом Освенцима) учит нас преодолевать, даже игнорировать, определенные виды отвращения, в которых нет ничего необходимого или естественного: материя есть материя, ни благородная, ни мерзкая, и бесконечно преобразуемая; ее непосредственное происхождение совершенно неважно. Азот есть азот, он чудесным образом переходит из воздуха в растения, от них к животным, а от животных к нам; когда его функция в нашем организме исчерпана, мы выводим его, но азот остается, асептический, невинный. Мы, то есть млекопитающие, которые в целом не испытывают проблем с усвоением воды, научились встраивать азот в молекулу мочевины, которая растворима в воде, и выводить её в виде мочевины; другие животные, для которых вода бесценна (или была таковой для их далёких предков), придумали гениальное изобретение — упаковывать свой азот в виде мочевой кислоты, нерастворимой в воде, и выводить его в твёрдом состоянии, не прибегая к воде в качестве носителя. Аналогичным образом сегодня люди думают об утилизации городского мусора путём изготовления прессованных блоков, которые с небольшими затратами можно вывезти на свалку или закопать.

Пойду дальше: идея получения косметического средства из экскрементов, или, скорее, aurum de stercore , золота из навоза, нисколько меня не возмущала, а, наоборот, забавляла и согревала сердце, словно возвращение к истокам, когда алхимики извлекали фосфор из мочи. Это было новое, радостное приключение, и благородное, потому что оно облагораживало, восстанавливало и обновляло. Природа поступает так же: она черпает изящество папоротника из гниющего подлеска, а пастбище — из навоза, letame , и разве латинское laetamen не означает allietamento , радость? Так меня учили в школе, так было и с Вергилием, и так стало и для меня. Вечером я вернулся домой, объяснил своей новоиспеченной жене суть дела с аллоксаном и мочевой кислотой и сказал ей, что на следующий день уезжаю в командировку: то есть, возьму велосипед и поеду по фермам на окраине города (в то время они еще существовали) в поисках куриного помета. Она не колебалась: ей нравится деревня, и жена должна следовать за ней. муж; она тоже приедет. Это было своего рода дополнением к нашему медовому месяцу, который по соображениям экономии был скромным и поспешным. Но она предостерегла меня от самообмана: найти куриный помет в чистом виде будет не так-то просто.

На самом деле, это было сложно. Во-первых, куриный помёт ( он называется pollina : мы, горожане, не знали этого названия, как и не знали, что именно из-за содержащегося в нём азота он чрезвычайно ценен как удобрение для огородов) не раздают бесплатно; напротив, его продают по высокой цене. Во-вторых, покупателю приходится собирать его, ползая на четвереньках в курятник и собирая на скотном дворе. В-третьих, то, что вы фактически собираете, можно сразу использовать в качестве удобрения, но оно не подходит для дальнейших операций: это смесь навоза, земли, камней, корма, перьев и, по-пьемонтски, përpôjín (это куриные вши, которые гнездятся под крыльями: я не знаю, как они называются по-итальянски). В любом случае, заплатив немало, с трудом и в грязи, мы с моей бесстрашной женой вечером вернулись по Корсо Франсия с килограммом с трудом добытого куриного помета в корзине велосипеда.

На следующий день я осмотрел материал: большая его часть представляла собой пустую породу, но, возможно, из неё можно было что-то извлечь. В то же время у меня возникла идея: в туннеле метро (который существует в Турине уже сорок лет, а метро до сих пор нет) только что открылась выставка змей. Почему бы не пойти и не посмотреть? Змеи – чистоплотная порода, у них нет перьев и вшей, они не копаются в грязи; к тому же, питон намного крупнее курицы. Возможно, их экскременты, содержащие 90 процентов мочевой кислоты, можно было бы достать в изобилии, в не слишком мелких кусочках и в достаточно чистом виде. На этот раз я пошёл один: моя жена – дочь Евы, и она не любит змей.

Директор выставки и обслуживающий персонал встретили меня с изумлением и презрением. Какими у меня полномочиями? Откуда я взялся? Кем я себя возомнил, чтобы вот так появиться, как ни в чем не бывало, и просить питоновий помет? Но обсуждать нечего, даже грамма; питоны трезвы, едят два раза в месяц и наоборот: особенно когда мало двигаются. Их очень скудный помет продается по весу золота: в любом случае, у них, как и у всех участников выставки и владельцев змей, был Постоянные, эксклюзивные контракты с крупными фармацевтическими компаниями. Мне следует уйти и больше не тратить их время.

Я посвятил день тому, чтобы кое-как перебирать навоз, и еще два дня пытался окислить содержащуюся в нем кислоту до аллоксана. Добродетель и терпение старых химиков, должно быть, были сверхчеловеческими, или, может быть, просто моя неопытность в органических препаратах была огромной. Все, что я получил, — это отвратительные газы, скука, унижение и мутную черную жидкость, которая безвозвратно забила фильтры и не проявляла никакой склонности к кристаллизации, как, согласно тексту, должно было быть. Навоз остался навозом, а аллоксан с его громогласным названием — громогласным названием. Это был не выход из болота: каким же путем я тогда выберусь, разочарованный автор книги, которая мне казалась хорошей, но которую никто не читал? Лучше вернуться к бесцветным, но надежным схемам неорганической химии.

OceanofPDF.com


Олово

« Плохо родиться бедным», — размышлял я, держа слиток олова из пролива над пламенем горелки Бунзена. Очень медленно олово плавилось, и капли с шипением падали в таз с водой: на дне таза образовывалось завораживающее металлическое переплетение, постоянно меняющее форму.

Существуют дружелюбные металлы и враждебные металлы. Олово было другом: не только потому, что несколько месяцев мы с Эмилио жили за счет него, перерабатывая его в хлорид олова для продажи производителям зеркал, но и по другим, менее очевидным причинам. Потому что оно соединяется с железом, превращая его в нежную жесть и лишая его кровожадности, присущей nocens ferrum ; потому что финикийцы торговали им, и потому что его до сих пор добывают, очищают и загружают на корабли в легендарных далеких странах (в самом деле, в проливах: как будто кто-то должен сказать «Спящие Зондские острова», «Счастливые острова» и «Архипелаги»); потому что его сплавляют с медью для получения бронзы, весьма уважаемого материала, известного своей долговечностью и надежностью; потому что оно плавится при низкой температуре, почти как органическое соединение, то есть почти как мы; И, наконец, потому что оно обладает двумя уникальными свойствами, с живописными и едва правдоподобными названиями, свойствами, которые никогда не видели и не слышали (насколько мне известно) ни человеческий глаз, ни ухо, но которые верно передаются из поколения в поколение во всех школьных учебниках: жестяной «вредитель» и жестяной «плач».

Олово пришлось гранулировать, чтобы его было легче обрабатывать соляной кислотой. Так тебе и надо. Ты был защищен крыльями Та фабрика на берегу озера — хищная птица, но с широкими и сильными крыльями. Ты хотел покинуть её защиту, взлететь на собственных крыльях: так тебе и надо. Теперь лети: ты хотел быть свободным, и ты свободен, ты хотел быть химиком, и ты химик. Давай, рысь среди ядов, помад и куриного помёта; гранулируй олово, заливай соляной кислотой, концентрируй, сливай и кристаллизуй, если не хочешь голодать, а о голоде ты знаешь. Покупай олово и продавай хлорид олова.

Эмилио обустроил лабораторию в квартире своих родителей; они были благочестивыми людьми, безрассудными и терпеливыми, и, конечно же, предоставив ему свою спальню, они не предвидели всех последствий. Но пути назад нет: теперь прихожая представляла собой склад бутылей с концентрированной соляной кислотой, кухонная плита (вне времени приема пищи) использовалась для концентрирования хлорида олова в шестилитровых стаканах и колбах Эрленмейера, а вся квартира была пропитана нашими испарениями.

Отец Эмилио был величественным, добродушным стариком с белыми усами и громогласным голосом. За свою жизнь он сменил множество профессий, все они были авантюрными или, по крайней мере, странными, и в семьдесят лет он все еще обладал пугающей жаждой экспериментов. В то время он обладал монополией на кровь всех коров, забитых на старой муниципальной скотобойне на Корсо Ингильтерра: он проводил много часов в день в грязной пещере, стены которой были потемневшими от застывшей крови, пол пропитан гниющими сточными водами и кишел крысами размером с кролика; даже счета и бухгалтерская книга были окровавлены. Из крови он делал пуговицы, клей, блины, кровяную колбасу, росписи и полировочную пасту. Он читал исключительно арабские журналы и газеты, которые присылал из Каира, где он прожил много лет, где родились его трое детей, где он под огнем защищал итальянское консульство от разъяренной толпы и где оставалось его сердце. Каждый день он ездил на велосипеде в Порта-Палаццо за травами, сорговым маслом, арахисовым маслом и сладким картофелем: из этих ингредиентов и крови с бойни он каждый день готовил разные экспериментальные блюда; он хвастался ими и давал нам попробовать. Однажды он принес домой крысу, отрезал голову и лапы, сказал жене, что это морская свинка, и зажарил ее. Поскольку на его велосипеде не было защиты цепи, а спина немного затекла, он по утрам прикреплял зажимы к низу штанов и не снимал их. Весь день был свободен. Он и его жена, милая и невозмутимая синьора Эстер, родившаяся на Корфу в венецианской семье, приняли нашу лабораторию в своем доме, как будто хранение кислот на кухне было чем-то совершенно естественным. Мы доставили бутыли с кислотой на четвертый этаж на лифте: отец Эмилио выглядел настолько респектабельно и авторитетно, что ни один из жильцов не осмелился возразить.

Наша лаборатория напоминала лавку старых вещей или трюм китобойного судна. Помимо своих пристроек, занимавших кухню, коридор и даже ванную комнату, она состояла из одной комнаты и балкона. По балкону были разбросаны детали мотоцикла DKW, который Эмилио разобрал и, по его словам, когда-нибудь соберет обратно: алый бензобак стоял на перилах, а двигатель, хранившийся в холодильнике для продуктов, ржавел, проржавевший от выхлопных газов. Там же валялись канистры с аммиаком, реликвии эпохи, предшествовавшей моему приезду, когда Эмилио выживал, выпуская газообразный аммиак в бутыли с питьевой водой, продавая их и загрязняя окрестности. Повсюду, на балконе и в доме, валялось невероятное количество старого и изношенного хлама, почти неузнаваемого; только при внимательном осмотре можно было отличить профессиональные компоненты от бытовых.

В центре лаборатории стоял большой вытяжной шкаф из дерева и стекла — наша гордость и единственная защита от смерти от газа. Не то чтобы соляная кислота была действительно токсична: это один из тех назойливых врагов, которые нападают издалека с криками, поэтому защититься от нее легко. У нее такой резкий запах, что любой, кто может укрыться, не колеблется; и его невозможно спутать ни с чем другим, потому что после глотка из носа вылетают два быстрых струйки белого дыма, как лошадь в фильме Эйзенштейна, и вы чувствуете, как зубы сжимаются во рту, словно вы съели лимон. Несмотря на наше рьяное ожидание, пары кислоты заполонили все комнаты: обои изменили цвет, ручки и металлические детали потускнели и покрылись чешуей, и время от времени зловещий глухой удар заставлял нас вздрагивать. Гвоздь полностью проржавел, а картина в каком-то углу квартиры упала на пол. Эмилио вбил новый гвоздь и повесил картину на место.

Итак, мы растворили олово в соляной кислоте: затем нам пришлось... Раствор концентрировали до заданной удельной массы и давали ему кристаллизоваться путем охлаждения. Хлорид олова(II) расслаивался на мелкие, изящные призмы, бесцветные и прозрачные. Поскольку кристаллизация происходила медленно, нам требовалось много емкостей, а так как соляная кислота разъедает металлы, эти емкости должны были быть стеклянными или керамическими. В периоды большого количества заказов нам приходилось мобилизовать резервные емкости, которых в доме Эмилио и так было в избытке: супница, эмалированный железный горшок, люстра в стиле Новеченто и ночной горшок.

На следующее утро мы собрали хлорид и слили его: нужно быть осторожным, чтобы не прикасаться к нему руками, иначе от него будет въедаться отвратительный запах. Сама по себе эта соль без запаха, но она каким-то образом реагирует с кожей, возможно, восстанавливая дисульфидные связи кератина, и выделяет стойкий металлический запах, который на несколько дней выдает в вас химика. Он агрессивный, но в то же время деликатный, как некоторые неприятные спортивные соперники, которые плачут, когда проигрывают: его нельзя заставить, нужно дать ему высохнуть на воздухе в удобное для него время. Если попытаться высушить его даже самым щадящим способом, например, феном или над батареей, он теряет кристаллизационную воду и становится непрозрачным, и ваши глупые клиенты больше не хотят его. Глупые, потому что им это выгодно: чем меньше воды, тем больше олова и, следовательно, тем выше выход продукта; но так уж бывает — клиент всегда прав, особенно если он мало разбирается в химии, как это и происходит с изготовителями зеркал.

Ничто из щедрой доброты олова, металла Юпитера, не сохраняется в его хлориде (кроме того, хлориды вообще — это отбросы общества, в основном ничтожные побочные продукты, гигроскопичные и ни на что не годные: за единственным исключением обычной соли, что является совершенно другой темой). Эта соль — энергичный восстановитель, то есть она стремится освободиться от двух своих электронов и делает это при малейшем поводе, иногда с катастрофическими последствиями. Одного брызга концентрированного раствора, капнувшего на мои штаны, было достаточно, чтобы разрезать их начисто, как удар сабли; это было послевоенное время, поэтому у меня не было других штанов, кроме воскресных, и денег дома было мало.

Я бы никогда не покинул фабрику у озера, а остался бы там навсегда, исправляя дефекты красок, если бы Эмилио не настоял, хвастаясь приключениями и славой работы на себя. Он уволился с абсурдной наглостью, разослав коллегам и начальству завещание в четверостишиях, полных веселых дерзостей: я прекрасно осознавал риск, которому подвергаюсь, но знал, что свобода совершать ошибки с годами ограничивается, и если хочешь воспользоваться этим, не стоит слишком долго ждать. С другой стороны, не нужно долго ждать, чтобы понять, что ошибка есть ошибка: в конце каждого месяца мы составляли отчеты, и становилось все яснее, что человек не может жить в одиночку на хлориде олова, или, по крайней мере, я, только что женившийся и не имевший авторитетного патриарха за спиной.

Мы не сдались сразу; целый месяц мы боролись за получение ванилина из эвгенола с таким выходом, который позволил бы нам выжить, но безуспешно; мы скрыли несколько центнеров пировиноградной кислоты, добытой с помощью пещерного оборудования и в условиях тяжелого труда, после чего я поднял белый флаг. Я найду работу, может быть, вернусь к краскам.

Эмилио с сожалением, но мужественно принял наше общее поражение и мой дезертирство. Для него все было иначе: в его жилах текла отцовская кровь, богатая ферментами, характерными для пиратов, с торговыми инициативами и неутолимой страстью к новому. Он не боялся совершить ошибку, сменить род занятий, место жительства и образ жизни каждые полгода или обнищать; у него не было никаких кастовых предрассудков, и он не испытывал дискомфорта, развозя наш трудоемкий хлорид клиентам на трехколесном велосипеде в серой униформе. Он согласился, и на следующий день у него уже были другие планы, другие сделки с людьми, более опытными, чем я; он немедленно приступил к демонтажу лаборатории и даже не был очень недоволен, в то время как я был — мне хотелось плакать или выть на луну, как собаки, когда видят закрывающиеся чемоданы. Мы приступили к печальному делу, помогая (или, скорее, отвлекаясь и мешая) синьору Самуэле и синьоре Эстер. В глубине квартиры, геологически затерянной в недрах квартиры, были обнаружены знакомые предметы, которые годами безуспешно искали, а также другие, экзотические: глушитель для пулемета Beretta 38A (времен, когда Эмилио был партизаном и развозил по долинам запасные части), миниатюрный Коран, очень длинная фарфоровая трубка, дамасский меч с инкрустированной серебряной рукоятью, лавина пожелтевших бумаг. Среди них всплыла прокламация 1785 года, которую я Жадно присвоенные, и в которых Ф. Том. Лоренцо Маттеуччи, Великий инквизитор Марки Анконитана, специально уполномоченный по борьбе с еретической развращенностью, с большой надменностью и малой ясностью, «приказывает, запрещает и прямо повелевает, чтобы ни один еврей не смел брать у христиан уроки игры на каких-либо инструментах, и тем более на танцах». Мы отложили до следующего дня самую мучительную работу — демонтаж вытяжного шкафа.

В противовес мнению Эмилио, сразу стало ясно, что наших сил будет недостаточно. Нам было тяжело привлечь пару плотников, которым Эмилио поручил вырвать капюшон из крепления, не разобрав его на части: этот капюшон был, по сути, символом, знаком профессии и положения, даже искусства, и его предстояло оставить во дворе целым и невредимым, чтобы он обрел новую жизнь и применение в будущем, которое пока не определено.

Были сооружены строительные леса, установлен подъемник, натянуты направляющие тросы. Пока мы с Эмилио наблюдали из двора, из окна торжественно выглянул капюшон, тяжело балансируя, вырисовываясь силуэтом на фоне серого неба Виа Массена, умело зацепился за цепь подъемника, и цепь застонала и порвалась. Капот рухнул с высоты четырех этажей и приземлился у наших ног, превратившись в осколки дерева и стекла; от него все еще пахло эвгенолом и пировиноградной кислотой, и вместе с ним все наши желания и смелость в начинаниях превратились в щепки.

В короткие мгновения полета инстинкт самосохранения заставлял нас отпрыгивать назад. Эмилио сказал: «Я думал, это будет громче шуметь».

OceanofPDF.com


Уран

Нельзя отправить нового сотрудника заниматься обслуживанием клиентов и продажами. Это деликатная, сложная работа, мало чем отличающаяся от работы дипломатов: чтобы успешно ее выполнять, нужно внушить клиенту доверие, а значит, необходимо верить в себя и в продаваемые товары; поэтому это полезное упражнение, помогающее познать себя и укрепить характер. Возможно, это самая «гигиеничная» из специальностей, составляющих десятиборье заводского химика: та, которая лучше всего развивает красноречие и импровизацию, быстроту реакции и способность понимать и выражать свои мысли; кроме того, она позволяет путешествовать по Италии и миру, а также общаться с самыми разными людьми. Также следует упомянуть еще одно любопытное и полезное последствие для сотрудников службы поддержки клиентов и продавцов: после нескольких лет такой работы, когда мы демонстрируем уважение к ближнему и симпатию к нему, мы в конечном итоге начинаем делать это по-настоящему, подобно тому как человек, притворяющийся сумасшедшим, часто и сам сходит с ума.

В большинстве случаев при первом контакте вам необходимо заслужить или получить более высокое положение, чем у вашего собеседника: но заслужить его нужно незаметно, дружелюбно, не пугая и не превосходя его. Он должен почувствовать ваше превосходство, но лишь незначительное: быть доступным, понятным. Например, бесполезно вести химические беседы с человеком, не разбирающимся в химии: это основы работы. Но противоположная опасность гораздо серьезнее, чем та, что... Дело в том, что клиент превосходит вас. Это легко может произойти, потому что он находится на своей территории; то есть, именно он на практике использует продукты, которые вы продаете, и поэтому знает их достоинства и недостатки так же хорошо, как жена знает достоинства и недостатки мужа, в то время как вы, как правило, обладаете лишь безболезненными, бескорыстными знаниями, часто оптимистичными, приобретенными в лаборатории или на курсах повышения квалификации. Наиболее благоприятная ситуация — та, где вы можете представить себя в качестве благодетеля тем или иным образом: убедив его, что ваш продукт может удовлетворить его давнюю потребность или желание, возможно, незаметное; что, в конечном итоге, в конце года он обойдется ему дешевле, чем продукт конкурентов, что, к тому же, как всем известно, хорошо вначале, но, в общем, не заставляйте меня говорить слишком много. Однако вы можете помочь ему разными способами (и здесь проявляется воображение кандидата на должность специалиста по обслуживанию клиентов): решить техническую проблему, которая лишь немного важна, а может быть, и вовсе не важна; предоставить ему адрес; Пригласить его на обед «в традиционном местном заведении»; организовать ему визит в свой город и помочь или посоветовать, где купить сувениры для его жены или девушки; найти ему в последнюю минуту билет на дерби на стадионе (ах да, даже это делается). Мой коллега в Болонье постоянно пополняет свою коллекцию непристойных историй и тщательно просматривает их вместе с техническими бюллетенями, прежде чем отправиться в свои поездки по городам и сельской местности; поскольку у него короткая память, он записывает все рассказанные истории каждому клиенту, потому что рассказывать одну и ту же историю дважды одному и тому же человеку было бы серьезной ошибкой.

Всему этому учатся с опытом, но есть некоторые технические специалисты-продавцы, которые, кажется, с рождения являются прирожденными торговыми представителями, как Минерва. Это не мой случай, и я, к сожалению, это осознаю: когда мне приходится работать торговым представителем, в головном офисе или в командировках, я делаю это неохотно, с нерешительностью, угрызениями совести и без особой теплоты. Хуже того: я склонен быть резким и нетерпеливым с нетерпеливыми и резкими клиентами, и быть кротким и покладистым с поставщиками, которые, будучи сами торговыми представителями, кажутся покладистыми и кроткими. Короче говоря, я не хороший торговый представитель, и боюсь, что сейчас уже слишком поздно им стать.

• • •

Тэбассо сказал мне: «Иди в *** и спроси Бонино, он заведующий отделом. Он...» Хороший человек, он уже знаком с нашей продукцией, всё всегда шло хорошо, он не гений, мы не навещали его три месяца. Увидишь, технических проблем не будет; если он будет говорить о ценах, придерживайся общих фраз — скажи ему, что ты сообщишь, это не твоё дело».

Меня представили, дали заполнить анкету и вручили карточку, которая, прикрепленная к петлице, идентифицирует меня как иностранца и защищает от отказа охранников. Меня посадили в зале ожидания; не прошло и пяти минут, как появился Бонино и проводил меня в свой кабинет. Это отличный знак, но так бывает не всегда: есть люди, которые холодно заставляют представителей ждать тридцать или сорок минут, даже если у них назначена встреча, с намеренной целью унизить их и придать им статус; это та же цель, которую, используя более изощренные и непристойные методы, преследуют бабуины в большой клетке зоопарка. Но аналогия более общая: стратегии и тактики представителя можно описать в терминах сексуального ухаживания. В обоих случаях существуют отношения между двумя людьми; ухаживание или переговоры между тремя были бы немыслимы. В обоих случаях вначале наблюдается своего рода танец или ритуальное открытие, в котором покупатель принимает продавца только в том случае, если тот строго придерживается традиционной церемонии; если это происходит, покупатель присоединяется к танцу, и если удовольствие взаимно, они достигают единения, и это и есть покупка, при этом оба партнера явно удовлетворены. Случаи одностороннего насилия редки; не случайно, их часто описывают терминами, заимствованными из сексуальной сферы.

Бонино был круглым, неопрятным невысоким мужчиной, чем-то напоминающим собаку, с плохо выбритой бородой и беззубой улыбкой. Я представился и начал заигрывать с ним, но он тут же сказал: «Ах да, это вы написали книгу». Должен признаться в своей слабости: это необычное начало меня не раздражает, как бы мало пользы оно ни приносило компании, которую я представляю; на самом деле, на этом этапе разговор имеет тенденцию вырождаться или, по крайней мере, затеряться в нелепых рассуждениях. что отвлекает от цели визита и приводит к пустой трате профессионального времени.

«Это действительно прекрасный роман, — продолжил Бонино. — Я читал его во время каникул и заставил прочитать жену. Детям — нет, потому что это могло их расстроить». Обычно такие мнения меня раздражают, но когда ты выступаешь в роли представителя, нельзя быть слишком утонченным: я вежливо поблагодарил его и попытался вернуть разговор в нужное русло, то есть к нашим краскам. Бонино оказал сопротивление.

«Как видите, я рисковал закончить так же, как и вы. Нас уже заперли во дворе казарм на Корсо Орбассано, но в какой-то момент я увидел, как он вошел, вы понимаете, о ком я говорю, а потом, когда никто не смотрел, я перелез через стену, спрыгнул с другой стороны, метров на пять, и ускользнул. Потом я отправился в Валь-Сузу с Бадольяни».

Мне еще никогда не доводилось слышать, чтобы бадольяно называл бадольян бадольянами. 12 Я отступил назад, чтобы защититься, и, к своему удивлению, глубоко вздохнул, словно готовясь к длительному погружению. Было ясно, что история Бонино не будет короткой: ничего страшного, я вспомнил, сколько длинных историй я рассказывал своему соседу, как тем, кто слушал, так и тем, кто не хотел; я вспомнил, что написано (Второзаконие 10:19): «Возлюбите странника, ибо и вы были странниками в земле Египетской»; и я устроился в кресле.

Бонино был плохим рассказчиком: он отвлекался, повторялся, делал отступления и снова отступал от отступлений. А ещё у него был странный порок — он опускал подлежащее в придаточном предложении и заменял его личным местоимением, что делало его рассказ ещё более расплывчатым. Пока он говорил, я рассеянно осматривал место, где он меня принял, которое, очевидно, много лет было его кабинетом, потому что оно выглядело обшарпанным и неопрятным, как и он сам. Окна были отвратительно грязными, стены закопченными, а в застоявшемся воздухе стоял гнетущий запах застоявшегося табака. В стены были вбиты ржавые гвозди, некоторые, по-видимому, не использовались, другие держали пожелтевшие бумаги. Один из них… С моего наблюдательного пункта было слышно следующее: «Тема: Тряпки. С постоянно возрастающей частотой…»; в других местах можно было увидеть старые лезвия бритвы, квитанции из футбольного тотализатора, бланки из медицинской службы, иллюстрированные открытки.

«…и он сказал мне, чтобы я шел за ним, вернее, впереди: он был позади меня, направив на меня пистолет. Затем прибыл другой, сообщник, который ждал его за углом; и вместе они привели меня на улицу Виа Асти, знаете, туда, где был Алоизио Смит. Он время от времени звал меня и говорил: «Тебе лучше поговорить, раз уж твои товарищи уже поговорили, нет смысла играть героя…»

На столе Бонино стояла ужасная алюминиевая репродукция Пизанской башни. Там же была пепельница из раковины, полная окурков и вишневых косточек, и алебастровая подставка для ручек в форме Везувия. Это был жалкий стол: не более шести десятых квадратного метра, если считать с запасом. Нет ни одного опытного представителя, который бы не знал этой печальной науки о столах, может быть, не на сознательном уровне, но в виде условного рефлекса: маленький стол неумолимо выдает никчемного владельца; что касается сотрудника, который не смог обзавестись столом в течение восьми или десяти дней после приема на работу, то он потерян — он не может рассчитывать на выживание больше нескольких недель, как рак-отшельник без панциря. С другой стороны, я знал людей, которые в конце своей карьеры имели в своем распоряжении семь или восемь квадратных метров с полиэстеровой отделкой, очевидно, избыточных, но уместных как закодированное выражение меры их власти. То, какие предметы лежат на столе, не имеет количественного значения: одни выражают свой авторитет, поддерживая на столе наибольший беспорядок и заваливая его огромной стопкой бумаг; другие же, напротив, более тонко утверждают свой статус посредством пустоты и безупречной аккуратности, как, по словам очевидцев, делал Муссолини в Палаццо Венеция.

«…но никто из них не заметил, что у меня за поясом пистолет. Когда они начали меня пытать, я вытащил его, поставил их всех лицом к стене и ушёл. Но он…»

Кто это? Я был озадачен; история становилась все более запутанной, время шло, и, конечно же, клиент всегда прав, но Даже в продаже собственной души и верности приказам компании есть предел: за этим пределом человек становится смешным.

«…насколько я мог: полчаса, и я уже был в районе Риволи. Я шел по улице, и что я вижу, приземляясь в полях неподалеку, как не немецкий самолет, «Аист», один из тех, что приземляются в пятидесяти метрах. Из него выходят двое очень вежливых парней и спрашивают меня, в каком направлении находится Швейцария. Я хорошо знаком с этим районом и сразу же им сказал: прямо вот так, в Милан, затем поверните налево. «Dànche» , — отвечают они и садятся обратно в самолет; но тут один из них, передумав, начинает рыться под сиденьем, выходит и подходит ко мне с чем-то вроде камня в руке; он дает мне его и говорит: «Это за ваши хлопоты: берегите его — это уран». Знаете, война закончилась, они чувствовали себя потерянными, они опоздали с созданием атомной бомбы, и уран им больше не был нужен. Они думали только о том, как спастись и сбежать в Швейцарию».

Есть также предел контролю над собственным выражением лица: Бонино, должно быть, заметил на моем лице какой-то признак недоверия, потому что он прервал себя и слегка обиженным тоном сказал: «Вы не верите?»

«Конечно, я в это верю», — героически ответил я. «Но действительно ли это был уран?»

«Конечно, любой бы это заметил. Он был невероятно тяжёлым и горячим на ощупь. В любом случае, он до сих пор у меня дома; я храню его на балконе, в шкафчике, чтобы дети его не трогали; время от времени я показываю его друзьям, и он остаётся горячим, он всё ещё горячий». Он немного помедлил, а затем добавил: «Знаете, что я сделаю? Завтра я пришлю вам статью: чтобы вы убедились, и, может быть, вы, будучи писателем, когда-нибудь, помимо своих рассказов, напишете и об этом».

Я поблагодарил его, послушно дал свой номер, объяснил суть нового продукта, отметил довольно крупный заказ, попрощался и посчитал дело завершенным. Но на следующий день я обнаружил на своем столе площадью 1,2 квадратных метра пакет, адресованный мне. Я открыл его, не без любопытства: внутри находился кусок металла размером с половину пачки сигарет; довольно тяжелый, если честно, и экзотический на вид. Поверхность была серебристо-белой с легкой желтоватой патиной: она, казалось, не была горячей, но ее вряд ли можно было спутать с чем-либо другим. Металлы, которые благодаря давним традициям — и не только в химии — стали нам знакомы, такие как медь, цинк, алюминий. Возможно, это был сплав? А может, это действительно был уран? Здесь никто никогда не видел металлического урана, а в трактатах он описывается как серебристо-белый; и вряд ли такой небольшой блок мог бы постоянно оставаться теплым — возможно, только масса размером с дом может сохранять тепло за счет энергии распада.

Как только появилась возможность, я поспешил в лабораторию, что для химика из числа представителей отрасли было необычным и несколько неуместным занятием. Лаборатория — это место для молодежи, и, возвращаясь туда, ты возвращаешься в свою молодость: с той же страстью к приключениям, открытиям и неожиданностям, которая есть в семнадцать лет. Естественно, с тех пор, как тебе исполнилось семнадцать, прошло немало времени, и, кроме того, долгая карьера в парахимии смирила тебя, ты атрофирован, неуклюж, не знаешь, где находятся реагенты и оборудование, забываешь все, кроме основных реакций: и все же именно по этим причинам возвращение в лабораторию — источник радости, источник сильного очарования, которое присуще молодости, будущему, неопределенному и полному потенциала — то есть свободе.

Но годы бездействия не позволяют забыть некоторые профессиональные привычки, некоторые стереотипные модели поведения, которые в любых обстоятельствах определяют тебя как химика: проверка неизвестного материала ногтем, перочинным ножом, его запах, ощущение губами, «холодный» он или «горячий», проверка на царапины от оконного стекла, наблюдение за ним в отраженном свете, взвешивание в углублении ладони. Оценить удельный вес материала не так-то просто, но, согласитесь, удельный вес урана составляет 19, что намного выше, чем у свинца, и вдвое больше, чем у меди: подарок, преподнесенный Бонино нацистскими аэронавтами-астронавтами, не мог быть ураном. В параноидальной истории маленького человека я начал замечать отголосок настойчивой и повторяющейся местной легенды об НЛО в Валь-Сузе, о летающих тарелках, несущих предзнаменования, подобно кометам в Средневековье, непредсказуемых и неэффективных, как духи спиритуалистов.

А если не уран, то что же это было? Небольшой пилой я отпилил кусок металла (его можно было легко распилить) и поднес его к пламени горелки Бунзена: произошло нечто необычное — появилась коричневая нить. Из пламени поднимался дым, закручиваясь спиралями. В мгновение сладострастной ностальгии я почувствовал, как во мне пробуждаются рефлексы аналитика, иссохшие от долгой инерции: я нашел глазурованную фарфоровую чашу для выпаривания, наполнил ее водой, поставил над дымящимся пламенем и увидел, как на дне образуется коричневый осадок, который был мне старым знакомым. Я коснулся осадка каплей раствора нитрата серебра, и появившийся сине-черный цвет подтвердил, что это кадмий, далекий сын Кадма, сеятеля зубов дракона.

Место, где Бонино обнаружил кадмий, не представляло особого интереса: вероятно, в цехе кадмирования его завода. Более интересным, но не поддающимся расшифровке, было происхождение его истории: глубоко его собственной, поскольку, как я позже узнал, он рассказывал её часто и всем, но без каких-либо подтверждающих материалов, и с каждой прошедшей годом детали становились всё более красочными и менее правдоподобными. Очевидно, что добраться до её источника было невозможно; но я, запутавшись в сети продаж и обслуживания клиентов, социальных и деловых обязанностей и стремления к правдоподобию, завидовал ему безграничной свободе творчества, тому, кто преодолел барьеры и теперь является мастером создания того прошлого, которое ему больше всего нравится, шить себе одежды героя и летать, подобно Супермену, сквозь века, меридианы и параллели.


12. Речь идёт о партизанах, лояльных генералу Пьетро Бадольо. Этот термин не нравился самим партизанам и использовался фашистами и немцами.

OceanofPDF.com


Серебро

мы выбрасываем размноженные на мимеографе письма в мусорное ведро, не читая их, но это, как я сразу понял, не заслуживало такой участи: это было приглашение на ужин в честь 25-летия получения наших дипломов. Язык письма заставлял задуматься: к адресату обращались привычным «ту» , а отправитель демонстративно использовал устаревшие, старомодные термины, как будто эти 25 лет и не прошли. С невольным юмором текст завершался словами: «В атмосфере возрожденного товарищества мы отметим наш серебряный юбилей вместе с химией, по очереди рассказывая о химических событиях нашей повседневной жизни». О каких химических событиях? О выпадении стеролов в осадок в наших пятидесятилетних артериях? О равновесии мембран?

Кто же мог быть автором? Я мысленно перебрал двадцать пять или тридцать оставшихся в живых коллег: то есть тех, кто не только был жив, но и не исчез за пределами своей профессиональной деятельности. Прежде всего, исключим женщин: все матери семейств, все демобилизованы, больше не могут рассказать о «событиях». Исключим тех, кто поднимался по карьерной лестнице, тех, кто был фаворитом, бывших фаворитов, ставших теми, кто оказывал услуги: это люди, которые не любят конфронтаций. Исключим и разочарованных, которые тоже не любят конфронтаций; потерпевшие кораблекрушение могут прийти на подобное собрание, но просить сочувствия или помощи — вряд ли они проявят инициативу. организовать это. Из небольшой группы оставшихся всплыло вероятное имя: Серрато, честный, неуклюжий и энергичный Серрато, которому жизнь так мало дала и который сам так мало дал жизни. Я случайно, ненадолго, встретил его после войны, и он был инертен, а не потерпевший кораблекрушение: потерпевший кораблекрушение — это тот, кто уходит и тонет; кто ставит цель, не достигает ее и страдает. Серрато ничего не ставил, ничем себя не подвергал, оставался запертым в своем доме и, безусловно, продолжал цепляться за «золотые» годы учебы, потому что все остальные годы были пропитаны свинцом.

Предвкушение этого ужина вызвало у меня двойную реакцию: это было не нейтральное событие; оно одновременно притягивало и отталкивало меня, как магнит, поднесенный к компасу. Я хотел пойти и не хотел идти: но мотивы обоих решений, если внимательно присмотреться, были не очень благородными. Я хотел пойти, потому что мне хотелось сравнить себя с другими и почувствовать себя более открытым, менее привязанным к заработку и кумирам, менее смиренным, менее побежденным. Я не хотел идти, потому что не хотел быть того же возраста, что и другие, то есть своего возраста: я не хотел видеть морщины, седые волосы, напоминание о смерти. Я не хотел рассчитывать на это, или считать отсутствующих, или вообще что-либо подсчитывать.

И всё же Черрато пробудил во мне любопытство. Мы иногда занимались вместе: он был серьёзным и не потакал своим желаниям; он учился без гения и без радости (казалось, он не был знаком с радостью), последовательно прочитывая главы текстов, как шахтёр в туннеле. Он не пошёл на компромисс с фашизмом и хорошо реагировал на действие расовых законов. В детстве он был непрозрачным, но уверенным в себе, человеком, которому можно было доверять: и опыт учит, что именно это, надёжность, является самой постоянной добродетелью, которая не приобретается и не теряется с годами. Человек рождается достойным доверия, с открытым лицом и непоколебимым взглядом, и остаётся таким на всю жизнь. Те, кто рождается искалеченным и вялым, остаются такими: тот, кто лжёт тебе в шесть лет, лжёт тебе в шестнадцать и в шестьдесят. Это явление примечательно и объясняет, как некоторые дружеские отношения и браки сохраняются на протяжении многих десятилетий, несмотря на привычку, скуку и исчерпание круга интересов: мне было интересно проверить это на Черрато. Я внесла необходимую сумму и написала анонимному комитету, что приду на ужин.

• • •

Его фигура не была Он сильно изменился: высокий, худой, смуглый; волосы по-прежнему густые, лицо чисто выбрито, лоб, нос и подбородок тяжелые и словно грубо нарисованы. Он по-прежнему двигался неуклюже, как и раньше, резкими, но нерешительными движениями, которые в лаборатории сделали его, образно говоря, разбивателем стекла.

Как обычно, первые минуты разговора мы посвятили тому, чтобы рассказать друг другу о последних событиях. Я узнал, что он женат, детей нет, и одновременно понял, что это не самая приятная тема. Я узнал, что он всегда работал в области фотохимии: десять лет в Италии, четыре в Германии, а затем снова в Италии. Именно он был организатором ужина и автором приглашения. Он не стеснялся в этом признаться: если позволить себе профессиональную метафору, то годы учебы были для него профессиональным цветным кино, а все остальное – черно-белым. Что касается «событий» (я сдержался, чтобы не указать ему на неуклюжесть этого выражения), они действительно его интересовали. Его карьера была богата событиями, даже если по большей части они были черно-белыми: а моя тоже? Да, подтвердил я: химическими и нехимическими, но в последние годы преобладали химические события, как по частоте, так и по интенсивности. Они создают ощущение « nicht dazu gewachsen» (не помешать взрослому), бессилия, неполноценности, не так ли? Они создают впечатление бесконечной войны против армии противника, неповоротливой и медлительной, но огромной по численности и силе; ощущение проигрыша всех сражений одно за другим, год за годом; и вам приходится довольствоваться, чтобы успокоить уязвленную гордость, теми редкими случаями, когда вы замечаете прорыв в рядах противника, бросаетесь в него и поражаете цель одним быстрым выстрелом.

Черрато тоже знал эту армию: он тоже испытал на себе неадекватность нашей подготовки и необходимость заменить её удачей, интуицией, хитростью и потоком терпения. Я сказал ему, что ищу события, свои и чужие, которые хотел бы представить в книге, чтобы попытаться передать непосвящённым сильный и горький привкус нашей оккупации, которая является частным случаем, более напряжённой версией оккупации жизни. Я сказал ему, что мне кажется неправильным, чтобы об этом знал весь мир. Всё о том, как живёт врач, проститутка, моряк, убийца, графиня, древний римлянин, заговорщик и полинезиец, и ничего о том, как живём мы, трансмутаторы материи; но в этой книге я намеренно проигнорирую грандиозную химию, триумфальную химию огромных предприятий и головокружительных прибылей, потому что это коллективная и, следовательно, анонимная работа. Меня больше интересовали истории об одиночной, безоружной, обыденной химии в человеческом масштабе, которая, за редким исключением, была моей: но это была также химия основателей, которые работали не в командах, а в одиночку, среди безразличия своего времени, по большей части без выгоды, и которые противостояли материи без помощников, своим умом и руками, разумом и воображением.

Я спросил его, не хотел бы он внести свой вклад в эту книгу: если да, то расскажет ли он мне историю, и, если позволите, пусть это будет наша история, в которой вы неделю или месяц блуждаете в темноте, думаете, что темнота будет вечной, и вам хочется все бросить и сменить занятие: затем вы видите луч света в темноте, нащупываете его в этом направлении, свет становится ярче, и, наконец, порядок сменяет хаос. Черрато серьезно сказал мне, что на самом деле иногда все так и происходит, и что он постарается меня удовлетворить; но в целом всегда темно, луч света никогда не видишь, все чаще бьешься головой о все более низкий потолок и в конце концов выползаешь из пещеры на четвереньках и задом наперед, немного постаревший с того момента, как вошел. Пока он, роясь в своих воспоминаниях, смотрел на претенциозно расписанный фресками потолок ресторана, я быстро взглянул на него и увидел, что он хорошо сохранился, без каких-либо изъянов, а, наоборот, повзрослел и стал старше: он по-прежнему был полным, как и прежде, лишенным радости озорства и смеха, но это уже не вызывало отвращения; в пятидесятилетнем возрасте это было более приемлемо, чем в двадцатилетнем. Он рассказал мне историю о серебре.

«Я расскажу вам главное: можете добавить подробности, например, как итальянец живет в Германии; кроме того, вы там были. Я руководил отделом, где производят рентгеновскую бумагу. Вы что-нибудь об этом знаете? Это неважно: это не очень чувствительный материал, и Это не вызывает проблем (проблемы и чувствительность пропорциональны); поэтому в отделении было довольно спокойно. Но нужно помнить, что если у любителей пленка выходит из строя, в девяти случаях из десяти пользователь думает, что это его вина; или, если нет, в худшем случае он обругает вас в письме, которое не дойдет, потому что адрес был неполным. С другой стороны, если рентгеновский снимок идет не так, например, после бариевой жидкости или нисходящей урографии, а затем второй снимок идет не так, а затем и вся упаковка бумаги — ну, на этом все не заканчивается. Проблемы нарастают, становятся все больше и обрушиваются на вас, как чума. Мой предшественник объяснил мне все это с педагогическим талантом немцев, чтобы оправдать в моих глазах фантастический ритуал чистоты, который должен был соблюдаться в отделении от начала до конца процесса. Не знаю, интересно ли вам это: просто представьте себе…»

Я прервал его: мельчайшие меры предосторожности, маниакальная чистота, чистота с восемью нулями — вот что заставляет меня страдать. Я прекрасно понимаю, что в некоторых случаях это необходимые меры, но я также знаю, что чаще мания берет верх над здравым смыслом, и что рядом с пятью разумными предписаниями или запретами скрываются десять бессмысленных, бесполезных, которые никто не осмеливается отменить только из-за умственной лени, суеверия или болезненного страха перед осложнениями — хотя на самом деле это не похоже на армию, где правила служат для того, чтобы тайно внедрить репрессивную дисциплину. Черрато налил мне вина: его большая рука нерешительно потянулась к горлышку бутылки, словно она трепетала над столом, пытаясь ускользнуть от него; затем он наклонил ее к моему бокалу, который он постоянно задевал. Он подтвердил, что такое часто случается: например, женщинам в отделе, о котором он говорил, было запрещено пользоваться пудрой, но однажды у одной девушки из кармана выпала пудреница, она открылась при падении, и много пудры разлетелось по воздуху; в тот день продукция была протестирована с особой тщательностью, и все было в порядке. Ну, пудра по-прежнему была под запретом.

«…но есть одна деталь, которую я должен вам рассказать, иначе вы не поймете историю. Это религия волос (и она, уверяю вас, оправдана): в отделении поддерживается небольшое давление, а закачиваемый воздух тщательно фильтруется. Вы всегда носите специальный комбинезон поверх одежды и шапочку поверх волос: комбинезоны и шапочки стираются каждый день, чтобы удалить…» Растущие волосы или случайно застрявшие волосы. Обувь и носки снимают у входа и заменяют пылезащитными тапочками.

«Вот такая ситуация. Должен добавить, что в течение пяти-шести лет крупных происшествий не было: несколько отдельных жалоб из нескольких больниц по поводу изменения чувствительности, но почти всегда это касалось материалов, срок годности которых уже истёк. Беды, вы должны знать, не налетают галопом, как гунны, а тихо, незаметно, как эпидемии. Всё началось со специального письма из диагностического центра в Вене; язык был очень вежливым, я бы сказал, это был скорее сигнал, чем жалоба, и к нему прилагался пояснительный рентгеновский снимок: ровный с точки зрения зернистости (эмульсии) и контраста, но усеянный продолговатыми белыми пятнами размером с фасоль. Мы ответили раскаявшимся письмом, в котором извинились за непреднамеренное и т. д., но после того, как первый ланскенет умер от чумы 13-й, лучше не обманывать себя: чума есть чума, бессмысленно прятать голову в песок. На следующей неделе пришли ещё два письма: Одно письмо пришло из Льежа и содержало намек на необходимость выплаты компенсации, другое — из Советского Союза, я уже не помню (возможно, я его подверг цензуре), сложный логотип коммерческой организации, которая его прислала. Когда его перевели, у всех волосы встали дыбом. Недостаток, естественно, был тот же — пятна в форме бобов, и письмо было крайне резким: в нем упоминались три операции, которые пришлось отложить, потерянные смены, центнеры сомнительной секретной бумаги, расследование и международный скандал в суде неизвестно где; нам было предписано немедленно прислать специалиста .

«В таких ситуациях, по крайней мере, пытаешься закрыть дверь сарая после того, как часть лошадей убежала, но не всегда это удается. Очевидно, вся бумага прошла проверку на выход: следовательно, мы имели дело с дефектом, который проявился позже, во время хранения у нас или у клиента, или во время транспортировки. Директор вызвал меня; он очень вежливо обсуждал со мной этот случай два часа, но у меня было ощущение, будто он медленно и методично меня издевается надо мной, получая от этого удовольствие».

« Мы договорились с испытательной лабораторией и повторно проверили, партию за партией, всю бумагу, хранившуюся на складе. Все партии за предыдущие два месяца были в порядке. В остальных партиях дефект был обнаружен, но не во всех: были сотни партий, и примерно в одной шестой обнаружилась проблема с бобами. Мой заместитель, молодой химик, не отличавшийся особой сообразительностью, сделал любопытное наблюдение: бракованные партии следовали одна за другой с определенной регулярностью, пять хороших и одна плохая. Мне это показалось неким следом, и я попытался его разгадать: действительно, так и оказалось, что почти исключительно портилась бумага, произведенная по средам.

«Вы, безусловно, должны знать, что проблемы, возникающие на поздних стадиях, являются самыми опасными. Пока вы ищете причины, вы должны продолжать производство, но как вы можете быть уверены, что причина (или причины) все еще не действует, и что производимый вами материал не является предвестником других проблем? Конечно, вы можете хранить его на карантине два месяца, а затем повторно протестировать, но что вы скажете складам по всему миру, когда они не увидят поступления товара? И процентные платежи банку? И имя, доброе имя, Unbesrittener Ruf ? Затем есть еще одно осложнение: при любом изменении состава или технологии вам нужно подождать два месяца, прежде чем вы узнаете, полезно это или нет, устраняет ли это недостаток или усугубляет его».

«Естественно, я чувствовал себя невиновным: я соблюдал все правила, не допускал никаких поблажек. Все остальные, кто был выше и ниже меня, чувствовали себя столь же невиновными: те, кто утверждал, что исходный материал был качественным, кто готовил и тестировал эмульсию бромида серебра, те, кто упаковывал, сортировал и хранил пакеты с бумагой. Я чувствовал себя невиновным, но это было не так: я был виновен по определению, потому что начальник отдела отвечает за свой отдел, и потому что если есть ущерб, то есть грех, а если есть грех, то есть грешник. Это как первородный грех: ты ничего не сделал, но ты виновен и должен заплатить. Не деньгами, а хуже: ты теряешь сон, теряешь аппетит, у тебя появляется язва или экзема, и ты делаешь большой шаг к серьезному неврозу на рабочем месте».

«Хотя письма и телефонные звонки с жалобами продолжали поступать, я упорно настаивал на том, что это происходит по средам: наверняка это имеет какое-то значение. Во вторник вечером дежурил охранник, который мне не нравился; у него был шрам на подбородке и лицо нациста. Я не знал, стоит ли разговаривать с директором». По этому поводу: попытка переложить вину на других — всегда плохая политика. Поэтому я приказал принести расчетные листы и увидел, что нацист был у нас всего три месяца, в то время как проблема с бобами начала проявляться в документах, составленных десять месяцев назад. Что нового произошло десять месяцев назад?

«Примерно десять месяцев назад мы, после тщательной проверки, приняли нового поставщика черной бумаги, используемой для защиты чувствительной бумаги от света: но оказалось, что бракованный материал был небрежно упакован в черную бумагу, предоставленную обоими поставщиками. Также десять месяцев назад (девять, если быть точным) была нанята группа турецких женщин; я опросил их по одной, к их большому удивлению: я хотел выяснить, делали ли они что-то не так в среду или во вторник вечером. Мылись ли они? Или не мылись? Использовали ли они какое-то особое косметическое средство? Танцевали ли они и потели больше обычного? Я не осмелился спросить, занимались ли они любовью во вторник вечером: в любом случае, ни напрямую, ни через переводчика я ничего не узнал».

«Вы поймете, что тем временем об этом деле стало известно на всей фабрике, и люди смотрели на меня странно, отчасти потому, что я был единственным итальянским начальником отдела, и я легко мог представить, какие комментарии они отпускали за моей спиной. Ключевая зацепка пришла ко мне от одного из грузчиков, который немного говорил по-итальянски, потому что воевал в Италии; фактически, он был заключен в тюрьму партизанами в окрестностях Биеллы, а затем обменялся с кем-то. Он не испытывал никакой злобы, был разговорчив и без умолку болтал о том и о сём: ну, это была просто безобидная болтовня, которая служила нитью Ариадны. Однажды он рассказал мне, что он рыбак, но почти год в соседнем ручье нельзя было поймать рыбу — с тех пор, как в пяти-шести километрах вверх по течению построили кожевенный завод. Он сказал, что в некоторые дни вода становилась коричневой. В тот момент я не обратил внимания на его замечания, но через несколько дней снова задумался о них. Позже, когда из окна моей комнаты в фабричном гостевом доме я увидел возвращающийся грузовик, привезший комбинезон из прачечной, я решил разобраться: кожевенный завод начал работу десять месяцев назад, и в прачечной комбинезоны стирали в воде из реки, где рыбаки больше не могли ловить рыбу. Но они отфильтровали его и пропустили через ионообменный очиститель. Днём они стирали комбинезоны, ночью сушили их в сушилке и доставляли на следующее утро, ещё до стартового свистка.

«Я отправился на кожевенный завод: хотел узнать, когда, где, по какому графику и в какие дни они опорожняют дубильные чаны. Меня грубо отпустили, но через два дня я вернулся с врачом из санитарной службы; ну, самый большой из дубильных чанов они опорожняли каждую неделю, в ночь с понедельника на вторник! Они не хотели говорить мне, что в нем содержится, но вы прекрасно знаете, что органические дубильные вещества — это полифенолы, нет ионообменной смолы, которая могла бы их удержать, и то, что полифенол может сделать с бромидом серебра, можете представить даже те, кто не работает в этой сфере. Я взял образец дубильного раствора, пошел в экспериментальную лабораторию и попытался распылить раствор 1:10 000 в темной комнате, где был облучен образец рентгенографической бумаги. Эффект был виден через несколько дней: чувствительность бумаги исчезла, в буквальном смысле. Начальник лаборатории не мог поверить своим глазам: он сказал мне, что никогда не видел такого мощного ингибитора. Мы пробовали с все более и более сильными ингибиторами». Разбавленные растворы, как это делают гомеопаты: при концентрации раствора около одной части на миллион получались пятна бобовидной формы, которые появлялись только через два месяца. Эффект бобовидных пятен, эффект Бона , был воспроизведен в точности. В конце концов стало ясно, что нескольких тысяч молекул полифенола, впитавшихся в волокна комбинезона во время стирки и перенесенных с комбинезона на бумагу крошечным невидимым волоском, было достаточно, чтобы вызвать появление пятна.

Остальные посетители шумно болтали вокруг нас о детях, праздниках и зарплатах; в конце концов мы удалились в бар, где постепенно впали в сентиментальность и пообещали друг другу возобновить дружбу, которой на самом деле никогда и не существовало. Мы будем поддерживать связь и собирать друг для друга подобные истории, в которых заумные вещи проявляют хитрость, склонность к злу, к препятствованию, словно восставая против порядка, дорогого человеку: подобно безрассудным изгоям в романе, которые, жаждущие скорее гибели других, чем собственного триумфа, прибывают с края земли, чтобы прервать приключения добрых героев.


13. В романе «Обрученные» Алессандро Манцони рассказывает о том, как чума была завезена в Милан наемниками из Германии и Швейцарии; первых таких наемников, погибших от чумы, власти намеренно игнорировали.

OceanofPDF.com


Ванадий

Краска по определению является нестабильным веществом: фактически, на определенном этапе своего существования она должна перейти из жидкого состояния в твердое. Это должно произойти в нужный момент и в нужном месте. Противоположный случай может быть неприятным или драматичным: может случиться так, что краска затвердеет (мы грубо говорим «расслоится») во время своего пребывания на складе, и тогда продукт будет выброшен; или что базовая смола затвердеет во время синтеза, что в реакторе мощностью десять или двадцать тонн может привести к трагическим последствиям; или, наоборот, что краска вообще не затвердеет даже после нанесения, и тогда она станет посмешищем, потому что краска, которая не «сохнет», подобна ружью, которое не стреляет, или быку, который не осеменяет.

Во многих случаях кислород в воздухе играет роль в процессе затвердевания. Среди различных задач, жизненно важных или разрушительных, которые может выполнять кислород, больше всего нас, производителей красок, интересует его способность реагировать с некоторыми малыми молекулами, например, содержащимися в некоторых маслах, и создавать между ними мостики, превращая их в компактную и, следовательно, твердую сетчатую структуру: именно так, например, «сохнет» льняное масло на воздухе.

Мы импортировали партию смолы для красок, фактически одной из тех смол, которые затвердевают при обычных температурах при простом воздействии атмосферы, и мы были обеспокоены. Сама по себе смола высыхала нормально, но после измельчения с определенным (незаменимым) видом сажи ее способность к высыханию уменьшалась, пока не исчезла; мы уже Было отложено несколько тонн черной эмали, которая, несмотря на все попытки исправления, оставалась липкой неопределенно долго после нанесения, словно липкая липкая лента для мух.

В подобных случаях, прежде чем выдвигать обвинения, нужно действовать осторожно. Поставщиком был W., крупный и уважаемый немецкий производитель, одно из подразделений, оставшихся после того, как союзники расчленили всемогущую компанию IG Farben: такие люди, прежде чем признать свою вину, бросают на чашу весов весь вес своего престижа и все свои возможности по затягиванию процесса. Но избежать споров было невозможно: другие партии смолы хорошо вели себя с той же партией сажи, смола была особого типа, которую производила только компания W., а мы были связаны контрактом и должны были продолжать поставлять эту черную эмаль, не нарушая сроков.

Я написал вежливое письмо с жалобой, изложив основные моменты проблемы, и через несколько дней пришел ответ: он был длинным и педантичным, предлагал очевидные уловки, которые мы уже применяли безрезультатно, и содержал излишнее и намеренно туманное объяснение механизма окисления смолы; в нем игнорировалась наша срочность, и по главному вопросу говорилось лишь о том, что обязательные испытания уже проводятся. Оставалось только немедленно заказать еще одну партию, настоятельно попросив В. с особой тщательностью проверить поведение смолы с этим типом сажи.

Вместе с подтверждением последнего заказа пришло второе письмо, почти такое же длинное, как первое, и подписанное тем же доктором Л. Мюллером. Оно было несколько более важным, чем первое, признавая (с большой осмотрительностью и множеством оговорок) справедливость наших претензий и содержащее менее очевидное предположение, чем предыдущие: « ganz unerwarteterweise », то есть совершенно неожиданным образом, гномы из их лаборатории обнаружили, что спорная партия была отверждена добавлением 0,1% нафтената ванадия — добавки, о которой до этого момента в мире красок ничего не было известно. Неизвестный доктор Мюллер предложил нам немедленно проверить это утверждение; если эффект подтвердится, это наблюдение позволит обеим сторонам избежать раздражения и неопределенности международного спора и реэкспорта.

Мюллер. В моей предыдущей версии тоже был Мюллер, но Мюллер — очень распространенное имя в Германии, как Молинари в Италии, точным эквивалентом которого оно является. Зачем продолжать об этом думать? И все же, перечитывая два письма с их чрезвычайно громоздкими предложениями, напичканными техническими терминами, я не мог заглушить сомнение, такое, от которого невозможно избавиться, которое извивается внутри, как черви. Но ведь в Германии, должно быть, двести тысяч Мюллеров, забудьте об этом и подумайте о краске, которую нужно починить.

...и тут внезапно перед моим взором вновь открылась особенность последней буквы, которая ускользнула от моего внимания: это была не опечатка; она повторилась дважды. Он написал naptenat , а не naphthenat , как следовало. Что ж, о встречах, которые у меня были в том теперь далеком мире, я сохранил патологически точные воспоминания; и тот другой Мюллер, в незабываемой лаборатории, пронизанной холодом, надеждой и страхом, сказал бета-наптиламин , а не бета-нафтиламин .

Русские стояли у ворот, и два-три раза в день самолеты союзников прилетали, чтобы обстреливать завод в Буне: ни одно окно не осталось целым, ощущалась нехватка воды, пара и электричества; но приказ был начать производство каучука Буна, а немцы не стали оспаривать приказы.

Я находился в лаборатории с двумя другими заключенными-специалистами, похожими на образованных рабов, которых богатые римляне ввозили из Греции. Работа была столь же невыполнимой, сколь и бесполезной: почти все наше время уходило на разборку оборудования при каждом воздушном тревоге и его сборку после сигнала отбоя тревоги. Но приказы не подвергались сомнению, и время от времени какой-нибудь инспектор пробирался к нам сквозь руины и снег, чтобы убедиться, что работа в лаборатории идет по инструкции. Иногда это был суровый офицер СС, иногда старый солдат из территориальных частей, испуганный как мышь, а иногда — гражданский. Чаще всего появлялся гражданский по имени доктор Мюллер.

Должно быть, он был довольно важной персоной, потому что все приветствовали его первым. Это был высокий, тучный мужчина лет сорока, с довольно... Грубее, чем утонченный; со мной он говорил всего три раза, и все три раза с редкой для этого места робостью, словно чего-то стыдился. Первый раз — только о рабочих делах (точнее, о количестве наптилимина ) ; второй раз он спросил меня, почему у меня такая длинная борода, и я ответил, что ни у кого из нас нет бритвы, даже платка, и что бороду официально бреют каждый понедельник; третий раз он дал мне четкую, напечатанную на машинке записку, разрешающую мне бриться и по четвергам, а также покупать в «Эффектенмагазине» пару кожаных туфель, и спросил, обращаясь ко мне формально: «Почему вы выглядите таким обеспокоенным?» Я, который в то время думал по-немецки, заключил про себя: « Der Mann hat keine Ahnung » — человек понятия не имеет.

Долг превыше всего. Я поспешил узнать у наших обычных поставщиков о наличии образца нафтената ванадия и понял, что это будет непросто: продукт не производился регулярно, его готовили в небольших количествах и только под заказ; я заказал его.

Возвращение этого «пта» повергло меня в яростное волнение. Самым ярким и постоянным моим желанием после Лагеря было свести счёты, лицом к лицу, с одним из «других». Его лишь частично удовлетворили письма моих немецких читателей: эти честные и общие заявления о сожалении и солидарности от людей, которых я никогда не видел, чью другую сторону я не знал и которые, вероятно, были причастны лишь сентиментально. Встреча, которую я ждал с такой интенсивностью, что видел её (на немецком) по ночам, была встречей с кем-то из того места, с тем, кто нас предал, кто не смотрел нам в глаза, как будто у нас не было глаз. Не из мести: я не граф Монте-Кристо. Просто чтобы восстановить равновесие и сказать: «И что?» Если этот Мюллер был моим Мюллером, то он не был идеальным антагонистом, потому что в каком-то смысле, может быть, лишь на мгновение, он испытывал жалость или хотя бы зачатки профессиональной солидарности. А может быть, и меньше: может быть, его просто раздражало то, что этот странный гибрид коллеги и инструмента, который, в конце концов, был еще и химиком, посещал лабораторию без Anstand , без декоративных элементов. Ром, необходимый для работы в лаборатории; но окружающие его люди не чувствовали даже этого. Он не был идеальным противником: но, как мы все знаем, совершенство — это то, о чём рассказывают, а не что переживают.

Я связался с представителем В., с которым у меня были довольно хорошие отношения, и попросил его конфиденциально проверить доктора Мюллера. Сколько ему лет? Как он выглядит? Где он был во время войны? Ответ пришел вскоре: возраст и внешность совпали, мужчина сначала работал в Шкопау, чтобы получить образование в области технологии обработки резины, а затем на заводе «Буна» в Освенциме. Я узнал его адрес и отправил ему, от частного лица к частному лицу, экземпляр немецкого издания книги « Если это человек» , вместе с письмом, в котором спрашивал, действительно ли он тот самый Мюллер из Освенцима и помнит ли он «трех человек из лаборатории»; ну, если он простит это жестокое вторжение, возвращение из пустоты, то я был одним из этих троих, а также клиентом, которого беспокоила смола, которая не высыхала.

Я приготовился ждать ответа, в то время как в деловой сфере, подобно колебаниям огромного, очень медленно вращающегося маятника, продолжался обмен химико-бюрократическими письмами по поводу итальянского ванадия, который работал не так хорошо, как немецкий. Поэтому, пожалуйста, срочно пришлите нам технические характеристики продукта и доставьте нам по воздуху 50 кг, стоимость которых вы вычтете и т. д. На технологическом уровне дело, казалось, шло хорошо, хотя судьба бракованной партии смолы оставалась неясной: оставить ее себе со скидкой, или реэкспортировать за счет В., или обратиться к арбитражу; тем временем, как обычно, мы по очереди угрожали друг другу обращением к юридическим средствам .

Я продолжала ждать «личного» ответа, который был почти таким же раздражающим и нервирующим, как и деловой спор. Что я знала о своем мужчине? Ничего: по всей вероятности, он все уничтожил, намеренно или нет; мое письмо и моя книга были для него грубым и надоедливым вторжением, неуклюжим приглашением всколыхнуть уже осевшую почву, атакой на «Анстанд» . Он никогда не ответит. Жаль: он не был идеальным немцем, но существуют ли идеальные немцы? Или идеальные евреи? Это абстракция: переход от общего к частному всегда таит в себе несколько захватывающих сюрпризов, когда партнер без Определение, подобно личинке, формируется прямо перед вами, понемногу или одним движением, и превращается в Митменша , человека со всей его полнотой, нервными тиками, аномалиями и противоречиями. Прошло уже почти два месяца: ответа так и не будет. Жаль.

Письмо пришло 2 марта 1967 года, на тонкой бумаге с бланком, написанным смутно готическим шрифтом. Это было вступительное письмо, краткое и сдержанное. Да, Мюллер из Буны действительно был им. Он прочитал мою книгу, с волнением узнавал людей и места; был рад узнать, что я выжил; попросил информацию о двух других «людях в лаборатории», и пока ничего странного не было, поскольку их имена были упомянуты в книге. Но он также спросил о Гольдбауме, имя которого я не назвал. Он добавил, что в сложившихся обстоятельствах перечитал свои заметки об этом периоде: он хотел бы обсудить их на ожидаемой личной встрече, «полезной для меня, для вас и необходимой для преодоления этого ужасного прошлого» ( im Sinne der Bewältigung der so furchtbaren Vergangenheit ). Наконец, он заявил, что из всех заключенных, которых он встречал в Освенциме, именно я произвел на него самое сильное и неизгладимое впечатление. Это вполне могло быть уговором: судя по тону письма, и особенно по фразе о «преодолении», казалось, что этот человек чего-то от меня ожидает.

Теперь мне предстояло ответить, и я чувствовал себя неловко. Вот и все: предприятие увенчалось успехом, противник попал в ловушку; передо мной стоял почти коллега-производитель красок, написал он, как и я, на фирменном бланке, и даже вспомнил Гольдбаума. Он все еще был довольно загадочен, но было ясно, что он хочет от меня чего-то вроде прощения, потому что ему нужно было преодолеть прошлое, а мне — нет: я же хотел от него лишь скидку на счет за бракованную смолу. Ситуация была интересной, но нетипичной: она лишь отчасти совпадала с ситуацией преступника перед судьей.

Во-первых: на каком языке мне следует отвечать? Конечно, не на немецком; я бы допустил нелепые ошибки, чего моя должность не допускала. Всегда лучше бороться на родине: я писал по-итальянски. Двое сотрудников лаборатории погибли, я не знал где и как; так же погиб и Гольдбаум от холода и голода во время эвакуационного марша. Что касается меня, то он знал главное из книги и деловой переписки по ванадию.

я У меня было к нему много вопросов: слишком много, и слишком сложных для него и для меня. Почему Освенцим? Почему Паннвиц? Почему детей травили газом? Но я чувствовал, что еще не время переступать определенные границы, и спросил лишь, принимает ли он суждения, неявные и явные, изложенные в моей книге. Считает ли он, что IG Farben использовала рабский труд по собственной воле. Знал ли он в то время о «заводах» Освенцима, которые поглощали десять тысяч жизней в день в семи километрах от предприятий по производству каучука Buna. Наконец, поскольку он ссылался на свои «заметки о том периоде», не пришлет ли он мне экземпляр?

О «надеющейся встрече» я не говорил, потому что боялся её. Бессмысленно было искать эвфемизмы, говорить о стыде, отвращении, нежелании. Страх был подходящим словом: как я не чувствовал себя Монте-Кристо, так и Горация-Куриация; я не чувствовал себя способным изображать погибших в Освенциме, и мне не казалось разумным видеть в Мюллере представителя палачей. Я знаю себя: мне не хватает полемической остроты, противник меня отвлекает, интересует меня скорее как человека, чем как противника, я слушаю его и рискую поверить ему; презрение и правильное суждение приходят ко мне позже, на лестнице, когда они уже бесполезны. Мне было удобнее продолжить письмом.

В деловой части письма Мюллер написал, что пятьдесят килограммов отправлены, и что В. уверен в мирном урегулировании и т. д. Почти одновременно домой пришло письмо, которого я ожидал: но оно оказалось не таким, как я ожидал. Это было не образцовое письмо, не парадигма. На этом этапе, если бы моя история была выдумана, я смог бы представить только два типа писем: одно скромное, теплое, христианское, от искупленного немца; другое мерзкое, высокомерное, ледяное, от упрямого нациста. Но эта история не выдумана, и реальность всегда сложнее вымысла: она грубее, менее отполирована, менее округла. Она редко лежит на ровной поверхности.

Письмо состояло из восьми страниц и содержало фотографию, которая меня поразила. Лицо было именно тем: постаревшее, но обласканное умелым фотографом; я чувствовала, как оно высоко надо мной произносит слова мимолетного, мимолетного сочувствия: «Почему вы выглядите таким обеспокоенным?»

Это явно была работа неопытного писателя: риторическая, полуискренняя, полная отступлений и чрезмерных похвал, трогательная, педантичная и неуклюжая: она бросала вызов любой обобщающей, всеобъемлющей оценке.

Он приписывал события в Освенциме человеку, не делая различий; он сожалел о них и находил утешение в мысли о других людях, упомянутых в моей книге, Альберто, Лоренцо, «против которых оружие тьмы было притуплено»: эта фраза была моей, но, повторенная им, она показалась мне лицемерной и ложной. Он рассказал свою историю: «первоначально привлеченный всеобщим энтузиазмом по отношению к режиму Гитлера», он вступил в националистическую студенческую ассоциацию, которая вскоре была официально включена в состав СА; 14 он получил увольнение и заметил, что «даже это стало возможным». Во время войны он был мобилизован в зенитный корпус, и только тогда, столкнувшись с руинами городов, он почувствовал «стыд и презрение» к войне. В мае 1944 года он (как и я!) смог подтвердить свою квалификацию химика и был направлен на завод IG Farben в Шкопау, увеличенной копией которого был завод в Освенциме. В Шкопау он обучал группу украинских девушек лабораторной работе; на самом деле я встречался с ними в Освенциме и не мог понять их странную фамильярность с доктором Мюллером. Его перевели в Освенцим вместе с девушками только в ноябре 1944 года: название Освенцим в то время не имело никакого значения ни для него, ни для его знакомых; тем не менее, по прибытии у него состоялась короткая встреча с техническим директором (предположительно, инженером Фаустом), который предупредил его, что «евреям в Буне следует назначать только самые низкоквалифицированные работы, и сострадание не допускается».

Он был поставлен непосредственно под руководство доктора Паннвица, того самого, который подверг меня странному «государственному экзамену» для определения моих профессиональных способностей: Мюллер, похоже, очень низко оценивал своего начальника и сказал мне, что тот умер в 1946 году от опухоли мозга. Он, Мюллер, отвечал за организацию лаборатории в Буне: он заявил, что ничего не знал об этом экзамене и что именно он выбрал нас, трех специалистов, и меня в частности; согласно этой информации, невероятной, но не невозможной, я должен был быть ему обязан за свое выживание. Со мной, заявил он, у него были почти дружеские отношения на равных; он говорил со мной о научных проблемах. Я размышлял в этой ситуации о том, какие «драгоценные человеческие ценности были уничтожены другими людьми из-за чистой жестокости». Я не только не помнил никаких подобных разговоров (а моя память о том периоде, как я уже говорил, очень хорошая), но и представить их на фоне разрушения, взаимного недоверия и смертельного истощения было совершенно нереально и объяснимо лишь наивным посмертным принятием желаемого за действительное; возможно, он рассказывал об этом многим и не понимал, что единственным человеком в мире, кто не мог в это поверить, был я. Может быть, из лучших побуждений он создал для себя комфортное прошлое. Он не помнил двух деталей — бороды и обуви, — но помнил другие, эквивалентные и, на мой взгляд, правдоподобные. Он знал о моей скарлатине и беспокоился о моем выживании, особенно когда узнал, что заключенных эвакуируют пешком. 26 января 1945 года СС направили его в Фольксштурм — разношерстную армию, состоящую из непригодных для военной службы мужчин, стариков и детей, которая должна была противостоять советскому наступлению: упомянутый выше технический директор, к счастью, спас его, разрешив бежать за линию фронта.

На мой вопрос об IG Farben он категорически ответил, что да, он нанимал заключенных, но только для их защиты: более того, он сформулировал (безумное!) мнение, что вся фабрика Буна-Моновиц, восемь квадратных километров циклопических заводов, была построена с целью «защиты евреев и помощи им в выживании», и что приказ не проявлять к ним сострадания был eine Tarnung , маской. Nihil de principe , никакого обвинения против IG Farben: мой человек все еще зависел от W., которая была ее потомком, а на тарелку, из которой едят, не плюют. За время своего недолгого пребывания в Освенциме он «никогда не слышал ни об одном подразделении, которое, казалось бы, было создано для убийства евреев». Парадоксально, оскорбительно, но не стоит исключать: в то время среди молчаливого немецкого большинства было распространенным приемом стараться знать как можно меньше и, следовательно, не задавать вопросов. Он, очевидно, тоже ни у кого не спрашивал объяснений, даже у самого себя, хотя в ясные дни пламя крематория было видно с территории завода в Буне.

Незадолго до окончательного краха он был захвачен американцами. Он провел несколько дней в лагере для военнопленных, который с невольным сарказмом описал как имеющий «примитивные условия»: как и во время нашей встречи в лаборатории, Мюллер, даже сейчас, когда писал, по-прежнему не имел ни малейшего представления . Он вернулся к своей семье в конце июня 1945 года. Содержание его записей, о которых я просил рассказать, в основном сводилось к этому.

В моей книге он увидел преодоление иудаизма, исполнение христианской заповеди любить врагов своих и свидетельство веры в человека, и в заключение настоял на необходимости нашей встречи в Германии или Италии, куда он готов приехать, когда и куда я пожелаю: предпочтительно на Ривьеру. Два дня спустя по деловым каналам пришло письмо от В., которое, конечно же, не случайно, имело ту же дату, что и длинное частное письмо, а также ту же подпись; это было примирительное письмо, в котором компания признавала свою ошибку и заявляла о готовности рассмотреть любое предложение. Нам дали понять, что в каждой туче есть проблеск надежды: инцидент выявил достоинства нафтената ванадия, который отныне будет добавляться непосредственно в смолу, независимо от того, для какого клиента она предназначена.

Что же делать? Образ Мюллера , вышедший из куколки, был острым, сосредоточенным. Ни злого, ни героического: отсеяв риторику и ложь, благую или злую, он оставался типичным серым человеческим экземпляром, одним из немногих одноглазых в царстве слепых. Он оказал мне незаслуженную услугу, приписав мне добродетель любви к врагам: нет, несмотря на давние привилегии, которые он мне обеспечил, и хотя он не был врагом в строгом смысле этого слова, я не чувствовал, что люблю его. Я не любил его и не хотел его видеть, и все же я испытывал к нему определенное уважение: быть одноглазым непросто. Он не был трусом, глухим или циником, он не приспособился, он составлял свои счета с прошлым, и счета не сходились: он пытался их сбалансировать, и, возможно, немного жульничал. Можно ли было требовать большего от бывшего штурмовика СА? Сравнение, которое мне неоднократно доводилось проводить с другими честными немцами, которых я встречал на пляже или на заводе, было полностью в его пользу: его осуждение нацизма было робким и оговорчивым, но Он не искал оправданий. Он искал разговора: у него была совесть, и он изо всех сил старался её не будить. В своём первом письме он говорил о «преодолении прошлого», Bewältigung der Vergangenheit : позже я узнал, что это стереотип, эвфемизм современной Германии, где это повсеместно понимается как «избавление от нацизма»; но корень walt , содержащийся в нём, встречается также в словах, означающих «господство», «насилие» и «изнасилование», и я думаю, что перевод этого выражения как «искажение прошлого» или «насилие, совершённое над прошлым» был бы не так уж далёк от его глубинного смысла. И всё же это бегство в клише было лучше, чем вычурная недалёкость других немцев: его попытки преодоления были неуклюжими, слегка смешными, раздражающими и печальными, но достойными. И разве он не раздобыл для меня пару туфель?

В первое свободное воскресенье, полный сомнений, я приготовился написать ответ, максимально искренний, взвешенный и достойный. Я написал черновик: я поблагодарил его за то, что он привёл меня в лабораторию; я заявил о своей готовности простить врагов и, возможно, даже полюбить их, но только когда они проявят явные признаки раскаяния — то есть, когда перестанут быть врагами. В противоположном случае, если враг остаётся таковым, если он упорствует в своём желании причинять страдания, его, конечно, не следует прощать: можно попытаться искупить его вину, можно (и нужно!) поговорить с ним, но наш долг — судить его, а не прощать. Что касается конкретной оценки его поведения, о которой Мюллер косвенно просил, я деликатно привёл два известных мне случая с его немецкими коллегами, которые совершили гораздо более смелые поступки в нашу пользу, чем он утверждал. Я признал, что не каждый рождается героем, и что мир, в котором все были бы такими, как он, то есть честными и беззащитными, был бы терпимым, но это нереальный мир. В реальном мире существуют армии, они строят Освенцим, а честные и беззащитные люди прокладывают им путь. Поэтому каждый немец должен ответить за Освенцим, да и вообще каждый человек; и после Освенцима нам не позволено быть беспомощными. О встрече на Ривьере я не сказал ни слова.

В тот же вечер Мюллер позвонил мне из Германии. На линии были какие-то помехи, и, кроме того, мне уже нелегко понимать немецкий по телефону: у него был напряженный голос. И, словно сломленный, голос его взволновался. Он объявил, что через шесть недель, на Пятидесятницу, он приедет в Финале-Лигуре: можем ли мы встретиться? Застигнутый врасплох, я ответил утвердительно; я попросил его сообщить мне подробности своего приезда в надлежащее время и отложил теперь уже лишний черновик.

Восемь дней спустя я получил от фрау Мюллер известие о неожиданной смерти доктора Лотара Мюллера на шестидесятом году жизни.


14. Штурмовые отряды, или штурмовики: военизированное крыло нацистской партии.

OceanofPDF.com


Углерод

Читатель уже давно знает, что это не трактат по химии: моя самонадеянность не заходит так далеко, как « мой голос слаб и даже немного нечестив ». Это также не автобиография, за исключением частичных и символических ограничений, в рамках которых любое произведение — фактически любое человеческое творение — является автобиографией: но это, безусловно, в каком-то смысле история. Это микроистория, или, по крайней мере, хотелось бы ею быть, история профессии, её поражений, побед и страданий, о которых каждый хочет рассказать, когда чувствует приближение к концу своей карьеры, и искусство перестаёт быть долгим. Если, будучи химиком, достигнув этого этапа жизни, вы видите перед собой таблицу периодической таблицы или монументальные указатели Бейльштейна или Ландольта, разве вы не видите там разбросанные печальные обрывки или трофеи вашего собственного профессионального прошлого? Достаточно лишь пролистать любой трактат, и воспоминания всплывают группами; Среди нас есть те, чья судьба неразрывно связана с бромидом, пропиленом, группой -NCO или глутаминовой кислотой. Каждый студент-химик, сталкиваясь с любым трактатом, должен понимать, что на одной из этих страниц, возможно, в одной строке, формуле или слове, написано его будущее, неразборчивыми буквами, которые станут ясны «позже» — после успеха или ошибки, неудачи, победы или поражения. Каждый химик, уже немолодой, вновь открывая тот же трактат на этой странице, испытывает любовь или отвращение, радуется или отчаивается.

Таким образом, получается, что каждый элемент что-то говорит кому-то (что-то разное для каждого), например: Долины или пляжи, которые мы посещали в юности. Возможно, для углерода следует сделать исключение, потому что он говорит всё всем; то есть он не конкретен, как и Адам не конкретен как предок, если только сегодня (почему бы и нет?) не найдётся химика-столпника, посвятившего свою жизнь графиту или алмазам. И всё же именно с углеродом у меня давний долг, накопленный в дни, которые были для меня знаменательными. Моя первая литературная мечта была обращена к углероду, элементу жизни, и она неустанно снилась мне в то время и в том месте, где моя жизнь ничего не стоила: я хотел рассказать историю атома углерода.

Можно ли говорить о «конкретном» атоме углерода? Для химика это вызывает некоторые сомнения, поскольку на данный момент (1970 год) неизвестны методы, позволяющие увидеть или, по крайней мере, выделить отдельный атом; для рассказчика же сомнений нет, и он готовится к повествованию.

Таким образом, на протяжении сотен миллионов лет наш персонаж, связанный тремя атомами кислорода и одним атомом кальция, лежит в виде известняковой породы; за ним уже стоит долгая космическая история, но мы это проигнорируем. Для него время не существует, или существует лишь в виде ленивых колебаний температуры, суточных и сезонных, поскольку для успеха этой истории его положение не слишком далеко от поверхности земли. Его существование, монотонность которого невозможно представить без ужаса, — это безжалостное чередование тепла и холода, то есть колебаний (всегда с одной и той же частотой), которые немного ближе друг к другу или немного дальше: для него, потенциально живого, — тюрьма, достойная католического ада. Поэтому до этого момента ему подходит настоящее время, которое является временем описания, а не одно из прошедших времен, принадлежащих рассказчику: он застыл в вечном настоящем, едва затронутый скромными колебаниями теплового движения.

Но именно ради успеха рассказчика, который в иной ситуации закончил бы историю, известняковое ложе, частью которого является атом, лежит на поверхности. Оно находится в пределах досягаемости человека и его кирки (слава кирке и ее более современным аналогам: они по-прежнему являются важнейшими посредниками в тысячелетнем диалоге между человеком и стихиями): в обычный момент, который я, рассказчик, решаю совершенно произвольно, отношу к 1840 году, удар кирки оторвал его и бросил в сторону известковой печи, забросив в мир Всё меняется. Он был запечён, отделился от кальция, который, так сказать, остался на земле, и встретил менее блестящую судьбу, о которой мы не будем рассказывать; он, всё ещё прочно укоренившийся в двух из трёх предыдущих кислородных атомов-спутников, вышел через дымоход и пошёл по пути воздуха. Его история, которая до этого была неподвижной, стала бурной.

Его подхватил ветер, прижал к земле, поднял на десять километров. Сокол вдохнул его, и он спустился в его трудолюбивые легкие, но не проник в его богатую кровь и был изгнан. Он трижды растворялся в морской воде, один раз в воде бурлящего потока, и снова был изгнан. Он путешествовал с ветром восемь лет, то высоко, то низко, над морем и в облаках, над лесами, пустынями и бескрайними ледяными просторами; затем он попал в плен и начал свое органическое приключение.

Углерод, по сути, является уникальным элементом: это единственный элемент, способный связываться сам с собой в длинные стабильные цепочки без больших затрат энергии, а для жизни на Земле (единственной известной нам на данный момент) длинные цепочки как раз и необходимы. Поэтому углерод — ключевой элемент живой субстанции: но его прогресс, его проникновение в живой мир, непрост и должен следовать установленному и сложному пути, который был выяснен (и до сих пор не окончательно) лишь в последние годы. Если бы превращение углерода в органические соединения не происходило вокруг нас ежедневно, в масштабах миллиардов тонн в неделю, везде, где появляется зелень листа, это вполне заслуживало бы называться чудом.

Затем, в 1848 году, атом, о котором мы говорим, в сопровождении двух своих спутников, которые поддерживали его в газообразном состоянии, был перенесен ветром вдоль ряда виноградных лоз. Ему посчастливилось коснуться листа, проникнуть в него и быть связанным с ним лучом солнца. Если мой язык здесь становится неточным и многозначным, то не только из-за моего невежества: это решающее событие, это мгновенное тройное достижение — углекислого газа, света и зеленой растительности — до сих пор не было описано в исчерпывающих терминах и, возможно, еще долго не будет описано, поскольку оно так сильно отличается от другой «органической» химии, которая является громоздким, медленным и трудоемким творением человека; и все же эта утонченная, быстрая химия была «изобретена» два или три миллиарда лет назад нашими молчаливыми сестрами Растения, которые не экспериментируют и не обсуждают, и температура которых идентична температуре окружающей среды, в которой они живут. Создание изображения может быть полезным для понимания, но мы никогда не сможем создать изображение события, масштаб которого составляет миллионную долю миллиметра, время которого — миллионную долю секунды, а его участники по своей сути невидимы. Любое словесное описание будет неполным, и одно будет так же хорошо, как и другое: поэтому пусть послужит следующее.

Он проникает в лист, сталкиваясь с бесчисленными другими (но здесь бесполезными) молекулами азота и кислорода. Он прикрепляется к большой и сложной молекуле, которая его активирует, и одновременно получает важнейшее послание с неба в ослепительной форме пакета солнечного света: в одно мгновение, подобно насекомому, ставшему добычей паука, он отделяется от кислорода, соединяется с водородом и (как считается) фосфором и, наконец, встраивается в цепочку, длинную или короткую — неважно, но это цепочка жизни. Всё это происходит быстро, бесшумно, при температуре и давлении атмосферы, и это бесплатно: дорогие коллеги, когда мы научимся делать так же, мы будем sicut Deus и решим проблему голода в мире.

Но есть и нечто большее, и еще хуже, чем наш позор и позор нашего искусства. Углекислый газ, то есть та самая воздушная форма углерода, о которой мы до сих пор говорили: этот газ, составляющий первоначальный материал жизни, постоянный запас, который использует каждое растущее существо, и конечная судьба всего живого, не является одним из основных компонентов воздуха, а скорее нелепой крошкой, «примесью», в тридцать раз менее распространенной, чем аргон, которую никто не замечает. В воздухе содержится 0,03 процента: если бы Италия была воздухом, единственными итальянцами, способными создавать жизнь, были бы, например, пятнадцать тысяч жителей Милаццо в провинции Мессина. В масштабах человеческой жизни это ироничный акробатический трюк, фокус жонглера, непостижимое проявление всемогущества и высокомерия, поскольку именно из этой постоянно обновляющейся нечистоты в воздухе мы и произошли: мы, животные и растения, и мы, человеческий вид, с нашими четырьмя миллиардами противоречивых мнений, нашей тысячелетней историей, нашими войнами и позорами, благородством и гордостью. Кроме того, само наше присутствие на планете становится смешным в геометрическом смысле: если бы все человечество, около 250 миллионов тонн, было распределено подобно покрытию из однородного толстого слоя Если бы эта масса покрылась всей территории над уровнем моря, «рост человека» не был бы виден невооруженным глазом — полученная толщина составила бы около шестнадцати тысячных миллиметра.

Теперь наш атом вставлен: он становится частью структуры в архитектурном смысле; он связывается и соединяется с пятью спутниками, настолько идентичными ему, что только вымысел истории позволяет мне их различить. Это прекрасная кольцеобразная структура, которая, однако, подвержена сложным обменам и балансам с водой, в которой она растворена: потому что к этому моменту она растворена в воде, вернее, в соке виноградной лозы, а растворение — это обязанность и привилегия всех веществ, которым суждено (я собирался сказать «желать») трансформироваться. Если кто-то хочет знать, почему кольцо, почему шестиугольная форма и почему растворимость в воде, что ж, ему лучше смириться: это одни из немногих вопросов, на которые наше знание может ответить убедительным и доступным языком для всех, кроме тех, кто здесь не к месту.

Для ясности, он соединился с молекулой глюкозы: судьба посередине, ни рыба, ни птица, которая готовит его к первому контакту с животным миром, но не наделяет его большей ответственностью, а именно — соединением со структурой белка. Поэтому он путешествовал медленно, подобно растительным сокам, от листа через черешок и стебель к стволу, а оттуда спустился к почти созревшей грозди плодов. Дальнейшее имеет значение для виноделов; нам же интересно лишь объяснить, что он избежал (к нашей пользе, потому что мы не знаем, как это выразить словами) алкогольного брожения и достиг вина, не изменив своей природы.

Вину суждено быть выпитым, а глюкозе — окисленной. Но окисление произошло не сразу: пьющий хранил её в печени более недели, мирно свернувшись в клубок, как запасное питание для неожиданной нагрузки: нагрузки, которую ему пришлось совершить в следующее воскресенье, преследуя лошадь, которая стала пугливой. Прощай, шестиугольная структура; в считанные мгновения клубок развернулся и снова превратился в глюкозу, которая с притоком крови дошла до мышечного волокна в бедре и там жестоко расщепилась на две молекулы молочной кислоты — печального предвестника усталости. Лишь позже, через несколько минут, учащенное дыхание смогло получить необходимый кислород. Жаждется терпеливо окислять молочную кислоту. Таким образом, новая молекула углекислого газа возвращается в атмосферу, и часть энергии, которую солнце даровало стеблю листа, переходит из состояния химической энергии в состояние механической энергии, а затем переходит в вялое состояние тепла, незаметно согревая воздух, перемешиваемый бегом и кровью бегуна. «Это жизнь», хотя её редко так описывают: внедрение, нисхождение в свою пользу, паразит на нисходящем пути энергии, от её благородной солнечной формы к деградированному состоянию низкотемпературного тепла. На этом нисходящем пути, ведущем к равновесию, то есть к смерти, жизнь рисует кривую и гнездится в ней.

Мы снова углекислый газ, за что приносим свои извинения; это тоже обязательный этап; другие этапы можно представить или придумать, но на Земле всё именно так. Снова ветер, который на этот раз уносит его далеко, пересекая Апеннины и Адриатическое море, Грецию, Эгейское море и Кипр; мы в Ливане, и танец повторяется. Атом, который нас интересует, теперь заключен в структуру, которая обещает просуществовать долго: почтенный ствол кедра, один из последних. Атом снова прошел через стадии, которые мы уже описали, и глюкоза, частью которой он является, принадлежит, подобно бусинке четок, длинной цепочке целлюлозы. Это не поразительная геологическая неподвижность породы, не миллионы лет, но мы можем говорить о столетиях, потому что кедр — долгоживущее дерево. Мы можем оставить это там на год или на пятьсот: допустим, через двадцать лет (сейчас 1868 год) древесный червь берётся за дело. Он вырыл туннель между стволом и корой с присущей ему слепой и упрямой прожорливостью; сверля, он рос по мере расширения туннеля. Там он проглотил предмет этой истории и внедрил его в себя; затем он окуклился и весной появился в виде уродливой серой бабочки, которая сейчас сохнет на солнце, ошеломлённая и ослеплённая великолепием дня: он там, в одном из тысяч глаз насекомого, способствует беглому, грубому зрению, с помощью которого оно ориентируется в пространстве. Насекомое оплодотворяется, откладывает яйца и умирает: маленький труп лежит в подлеске, его жидкости вытекают, но хитиновая оболочка сохраняется долгое время, почти неразрушимая. Снег и солнце возвращаются к нему, не оставляя следа: он погребен под опавшими листьями и землей, превратился в труп, в «вещь», но смерть атомов, в отличие от нашей, никогда не бывает необратимой. Вы Посмотрите, как работают вездесущие, неутомимые и невидимые могильщики подлеска, микроорганизмы гумуса. Оболочка, теперь слепая, медленно распадается, и бывший пожиратель, бывший кедр, бывший древесный червь снова взлетел.

Мы позволим ему трижды облететь земной шар, до 1960 года, и, чтобы оправдать этот столь длительный интервал по человеческим меркам, укажем, что, с другой стороны, он намного короче среднего: который, как нас уверяют, составляет двести лет. Каждые двести лет каждый атом углерода, не замороженный в ныне стабильном материале (например, известняке, или углеродном окаменелости, или алмазе, или некоторых пластмассах), входит и возвращается в жизненный цикл через узкую дверь фотосинтеза. Существуют ли другие двери? Да, некоторые синтезы, созданные человеком; они дают человеку-создателю повод для гордости, но до сих пор их количественное значение было ничтожным. Эти двери даже уже, чем дверь зеленой массы: сознательно или нет, человек еще не пытался конкурировать с природой на этой территории, то есть он не пытался получить из углекислого газа воздуха углерод, необходимый для питания, одежды, обогрева и сотни других более сложных потребностей современной жизни. Он сделал это не потому, что в этом не было необходимости: он обнаружил и продолжает обнаруживать (но сколько еще десятилетий?) гигантские запасы углерода уже в виде органических соединений или, по крайней мере, в восстановленном виде. За пределами растительного и животного мира эти запасы состоят из залежей ископаемого углерода и нефти, но и они являются наследием фотосинтетической активности, осуществлявшейся в далекие эпохи, и поэтому можно с уверенностью утверждать, что фотосинтез — это не только единственный способ, с помощью которого углерод становится живым организмом, но и единственный способ, с помощью которого энергия солнца может быть химически использована.

Можно доказать, что эта история, хотя и совершенно произвольная, тем не менее, верна. Я мог бы рассказать бесчисленное множество разных историй, и все они были бы правдивы: все буквально правдивы по природе переходов, по их порядку и по дате. Число атомов настолько велико, что всегда найдется один, чья история совпадает с любой историей, придуманной наугад. Я мог бы рассказывать бесконечные истории об атомах углерода. о тех, которые приобретают цвет или аромат в цветах; о других, которые, от мельчайших водорослей до мелких ракообразных и все более крупных рыб, возвращают углекислый газ в морские воды в вечном пугающем круговороте жизни и смерти, где каждый пожиратель немедленно пожирается; о других, которые, напротив, достигают достойной полувечности на пожелтевших страницах какого-нибудь документа в архиве или на холсте известного художника; о тех, которым выпала честь быть частью пыльцевого зерна и оставить свой ископаемый отпечаток в скалах, чтобы мы могли им восхищаться; о третьих, которые спустились, чтобы присоединиться к таинственным посланникам формы в человеческом семени и принять участие в тонком процессе деления, удвоения и слияния, из которого рождается каждый из нас. Вместо этого я расскажу только еще об одном, самом личном, и расскажу его со смирением и скромностью человека, который с самого начала знает, что его тема отчаянна, его средства слабы, а занятие облечением фактов в слова — провал в своей глубочайшей сущности.

И снова он среди нас, в стакане молока. Он вставлен в длинную, очень сложную цепочку, но почти все её кольца принимаются человеческим организмом. Он проглатывается; и поскольку каждая живая структура питает дикое недоверие к любому введению другого материала живого происхождения, цепочка тщательно фрагментируется, и фрагменты один за другим принимаются или отторгаются. Один, тот, который важен для нас, пересекает кишечный порог и попадает в кровоток: он мигрирует, стучится в дверь нервной клетки, входит и вытесняет другой атом углерода, который был её частью. Эта клетка принадлежит мозгу, и это мой мозг, мой, который пишет, и эта клетка, и в ней этот атом, назначены моему письму в гигантской крошечной игре, которую никто ещё не описал. Именно эта клетка в этот миг, из лабиринтного переплетения «да» и «нет», заставляет мою руку скользить по определённому пути на бумаге, отмечать её этими завитками, которые являются знаками; Двойной щелчок, вверх и вниз, между двумя уровнями энергии направляет мою руку, чтобы запечатлеть на бумаге вот этот момент: вот этот.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

СОДЕРЖАНИЕ


«Со злым умыслом»

Монастырь

Помощник

Дерзкая девушка

Тиресий

Оффшор

Металлообработка

Вино и вода

Мост

Без времени

Коническая зубчатая передача

Анчоусы I

Тётушки

Анчоусы II

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

OceanofPDF.com

Хотя этот негодяй появился на свет с некоторой дерзостью…

Он был неплохим спортсменом, когда его готовили к игре.

КОРОЛЬ ЛИР , АКТ 1, СЦЕНА 1

OceanofPDF.com


«Со злым умыслом»

«Ни в коем случае — я не собираюсь рассказывать вам всё. Либо я расскажу вам о стране, либо приведу факты: на вашем месте я бы взял факты, потому что они довольно хороши. А потом, если захотите передать эту историю кому-нибудь другому, вы сможете её переработать, выровнять, отшлифовать, удалить заусенцы, выровнять молотком — и таким образом она станет вашей собственной. Знаете, я, может, и моложе вас, но у меня много историй. Хорошо: может быть, вы догадаетесь, о какой стране я говорю, это не так уж и плохо. Но если я назову вам её название — страну, то есть — у меня будут проблемы, потому что люди там хорошие, но немного чувствительные».

Я знал Фауссоне всего две-три ночи. Мы случайно встретились в кафетерии — кафетерии для иностранных сотрудников на очень далеком заводе, куда меня привезли по работе химиком-красильщиком. Мы вдвоем были единственными итальянцами на заводе; он проработал там уже три месяца, но бывал в этом регионе несколько раз и неплохо владел языком, который — как и четыре или пять других, которые он знал — говорил несовершенно, но бегло. Ему около тридцати пяти лет, он высокий, стройный, почти лысый, загорелый, всегда чисто выбрит. У него серьезное лицо, довольно жесткое и не особенно выразительное. Он не великий рассказчик: он довольно монотонный и слишком полагается на преуменьшения и уклончивую речь, как будто боится, что его сочтут преувеличивающим, но обычно он просто монотонно говорит и в итоге... Он преувеличивает, даже не осознавая этого. У него ограниченный словарный запас, и он часто выражается банальностями, которые ему кажутся проницательными и оригинальными; если собеседник не улыбается, он повторяет сказанное, как будто разговаривает с идиотом.

«…потому что, знаете ли, я не случайно попал в эту профессию — на строительные площадки, заводы и в порты по всему миру. Это то, чем я хотел заниматься. Каждый ребенок мечтает побывать в джунглях, в пустыне или в Малайзии, и я тоже, но мне нравится, когда мои мечты сбываются, иначе они похожи на болезнь, которую носишь всю жизнь, или на шрам после операции, который болит всякий раз, когда воздух становится влажным. Поэтому у меня было два варианта: ждать, пока разбогатеешь, и стать туристом; или пойти в строительство. Я выбрал строительство. Конечно, были и другие варианты, например, контрабанда, что-то в этом роде, но это не для меня — хотя мне нравится путешествовать по миру, я на самом деле просто обычный парень. Я так привык к этому, что если бы я когда-нибудь сбавил темп, я бы заболел; как я считаю, мир прекрасен именно потому, что он разнообразен».

Он внимательно наблюдал за мной минуту, с необычайно невыразительным взглядом, а затем терпеливо повторил свои слова.

«Если вы останетесь дома, может быть, вам будет комфортно, но это все равно что сосать гвоздь. Мир прекрасен, потому что он разнообразен. Я хочу сказать, что я видел много разных вещей, но самое странное, что со мной когда-либо случалось, произошло в прошлом году в той стране, название которой я не могу назвать — хотя могу сказать, что она очень далеко отсюда и далеко от нашей родины, и когда у нас жуткий холод, там, внизу, невыносимо жарко, по крайней мере, девять месяцев из двенадцати; остальные три месяца ветрено. Я был там работать в порту, но там все не так, как дома: порт принадлежит не государству, а семье, и этой семьей управляет глава семьи. Прежде чем я мог приступить к работе, мне приходилось представать перед ним в пиджаке и галстуке, ужинать с ним, вести беседу и курить, все неторопливо; представьте себе — непростая задача для человека, который всегда смотрит на часы. Наша работа обходится недешево…» Причина — и мы этим гордимся. Глава семьи был человеком не совсем современником: наполовину современным, наполовину старомодным. На нем была красивая белая рубашка, такая, которую не нужно гладить, и, войдя в дом, он снимал обувь и заставлял меня снимать мою. Он тоже был не в себе. Он говорил по-английски лучше, чем англичане (что, впрочем, не так уж и много значит), но он не познакомил меня с женщинами в доме. Даже будучи начальником, ему приходилось быть наполовину тем, наполовину другим, вроде прогрессивного рабовладельца: можете поверить, его фотография в рамке висела в каждом офисе страны и даже на каждом складе, как будто он был Иисусом Христом! Но вся страна такая. Есть ослы и телетайпы; есть аэропорты, рядом с которыми Казелле выглядит смешно, но часто самый быстрый способ куда-либо добраться — это верхом на лошади. Ночных клубов больше, чем пекарен, но на улицах можно увидеть людей с трахомой.

«Вы, наверное, знаете, что установка крана — это тяжёлая работа, а мостового крана — ещё сложнее, но её нельзя выполнить в одиночку: нужен человек, который знает все тонкости и может руководить операцией, кто-то вроде меня, а затем нужно найти местных рабочих, которые помогут. Вот тут-то и начинается самое интересное. В том порту, о котором я вам рассказывал, ситуация с профсоюзами — полный бардак. Видите ли, это такая страна, где вору отрубают руку на публичной площади: правую или левую, в зависимости от того, сколько он украл, или, может быть, даже ухо, но под наркозом и с хирургами, которые сразу же остановят кровотечение. Это правда, я не шучу; и если кто-то распространяет мерзкие слухи о важной семье, ему отрезают язык, без лишних вопросов».

«Ну, несмотря на всё это, у них есть довольно серьёзные рабочие организации, и за них тоже нужно беспокоиться: рабочие постоянно носят с собой транзисторный радиоприёмник, как будто это талисман на удачу, и если радио сообщает о забастовке, они бросают всё. Ни один из них не посмеет поднять и пальца: если кто-то попытается, его, вероятно, зарежут, может быть, не сразу, но в течение двух-трёх дней; или ему на голову упадёт балка, или он выпьет утренний кофе и упадёт замертво. Я бы никогда не хотел там жить, но я рад, что поехал, потому что есть вещи, которые просто нужно увидеть, чтобы поверить».

«В общем, как я уже говорил, я был там, чтобы установить кран на причале, один из этих огромных ублюдков с выдвижной стрелой, фантастический мостовой кран с пролетом в сорок метров и подъемным двигателем мощностью сто сорок лошадиных сил — Боже, какая машина, завтра вечером ты должен напомнить мне показать тебе фотографии. Когда я закончил его устанавливать, и мы провели испытания, он выглядел так, будто ходит по...» Воздух был гладким, как шелк, я почувствовал, будто меня избрали своим лидером, и я купил всем выпивку. Нет, не вино — это была эта мерзкая штука, которую они называют кумфан — на вкус как плесень, но освежающая и полезная. Но позвольте мне рассказать все в правильном порядке. Установка крана была непростой. Не из-за каких-либо технических проблем — с первого болта все было просто — нет, в атмосфере чувствовалось что-то, как тяжелый воздух перед бурей. Люди бормотали на углах улиц, показывали друг другу знаки и гримасы, которые я не понимал; время от времени на стене вывешивали газетное объявление, и все толпились вокруг, чтобы прочитать его или послушать, как его читают вслух, а я оставался стоять один на строительных лесах, как идиот.

«Затем разразилась буря. Я заметил, что люди перекликались друг с другом жестами и свистками; все разбежались, и, наконец, поскольку я ничего не мог сделать сам, я спустился со строительных лесов и пошел посмотреть, куда они делись. Я нашел их на строящемся складе. Сзади они соорудили что-то вроде сцены из балок и досок, и один за другим люди выходили на сцену, чтобы говорить. Я едва понимал их язык, но было ясно, что они злы, что чувствуют себя обиженными. В какой-то момент встал пожилой мужчина, по-видимому, местный лидер; этот человек казался уверенным в том, что говорил, он говорил ровно и авторитетно, не повышая голоса, как остальные; ему это и не было нужно, поскольку, как только он вышел на сцену, все замолчали. После его речи они, казалось, убедились. В конце он задал вопрос, и все подняли руки, выкрикивая неизвестно что; когда он спросил, есть ли кто-нибудь против, ни одна рука не поднялась. Затем старик позвал…» Мальчик стоял в первом ряду и отдал ему приказ. Мальчик поспешил в мастерскую и вернулся через минуту, держа в руке одну из фотографий начальника и книгу.

«Рядом со мной стоял инспектор; он был местным, но говорил по-английски. Мы как бы подружились, потому что всегда разумно поддерживать хорошие отношения с инспекторами: каждый святой требует своей свечи».

Фауссон только что доел огромную порцию ростбифа, но позвал официантку и заказал вторую порцию. Его рассказ заинтересовал меня больше, чем его пословицы, но он повторил с решимостью:

«В каждой стране мира нет двух мнений на этот счёт, святые». требовать свечи: я дал этому инспектору удочку, потому что всегда разумно поддерживать хорошие отношения с инспекторами. Он объяснил мне, что они обсуждали глупый вопрос: рабочие уже довольно давно просили кухню на стройплощадке соблюдать диетические ограничения, установленные их религией; начальник выдавал себя за современного мыслителя, но на самом деле он был фанатиком, исповедующим другую веру — но в той стране так много религий, что невозможно за всеми уследить. В любом случае, через начальника отдела кадров он дал понять, что если рабочие не примут столовую в ее нынешнем виде, он ее вообще закроет. Уже было две или три забастовки, и начальник даже не задумывался об этом, потому что продажи были низкими. Теперь кто-то предложил применить к нему физическую силу в качестве мести.

«Что именно вы подразумеваете под „физической близостью“?»

Фауссон терпеливо объяснил, что это было бы все равно что наложить на него проклятие, сглазить или наложить заклинание:

«…возможно, даже не с намерением убить его: на самом деле, в то время они, конечно, не хотели, чтобы он умер, потому что его младший брат был ещё хуже. Они просто хотели его напугать — не знаю, может быть, вызвать у него тошноту, устроить несчастный случай, что-то, что могло бы изменить его мнение и показать ему, что они умеют убеждать».

«И вот старик поднял нож, открутил рамку и отделил её от портрета. Казалось, у него был большой опыт в этом деле; он открыл книгу, закрыл глаза, приложил палец к странице, затем открыл глаза и прочитал в книге что-то, чего не мог понять ни мой друг-инспектор, ни я. Потом он взял фотографию, свернул её и скомкал в руках. Он попросил кого-то принести ему отвёртку, нагрел её на спиртовой горелке и вставил в смятую фотографию. Он разгладил фотографию и показал её толпе, и все захлопали: на фотографии было шесть прожжённых отверстий, одно на лбу, одно возле правого глаза, одно в уголке рта. Остальные три попали на задний план, подальше от лица».

«Затем старик вставил фотографию обратно в рамку, как она и была, помятая и проколотая. Маленький мальчик поставил её на место, и все вернулись к работе».

«Итак, в В конце апреля босс заболел. Точно не было ясно, чем именно он болел, но слухи распространились очень быстро — вы же знаете, как это бывает. С самого начала всё казалось серьёзным. Нет, с лицом у него всё было в порядке, эта история и так достаточно странная. Семья хотела отправить его самолётом в Швейцарию, но времени не хватило: у него что-то было в крови, и через десять дней он умер. А ведь он был крепким парнем, никогда не болел — постоянно путешествовал по миру на самолёте, а между рейсами постоянно ухаживал за женщинами или играл в азартные игры всю ночь до рассвета.

«Семья обвинила рабочих в убийстве, или, скорее, в «убийстве со злым умыслом» — так, как они мне сказали, это называется там. Конечно, у них есть уголовные суды, но лучше не попадать в их лапы. У них не один, а три правовых кодекса, и они выбирают, какой из них использовать, в зависимости от того, какой лучше подходит более могущественной стороне — или той, которая платит больше. Семья, как я уже сказал, утверждала, что он был убит: был мотив для убийства, были действия, предпринятые для причинения смерти, и была смерть. Адвокат защиты ответил, что действия рабочих не делают их виновными в убийстве — скорее, они были направлены лишь на то, чтобы вызвать какие-то кожные проблемы, я не знаю, угревую сыпь или фурункулы. Он сказал, что если бы фотографию разрезали пополам или облили газом и подожгли, тогда да, это имело бы серьезные последствия. Потому что, видимо, именно так и происходит подобное заклинание — из дыры появляется дыра, из «Один укол, один укол, и так далее. Нам это может показаться забавным, но они во всё это верили, даже судьи и даже адвокаты защиты».

«Чем закончился суд?»

«Вы, должно быть, шутите. Это всё ещё продолжается, и будет продолжаться неизвестно сколько времени. В той стране судебные процессы никогда не заканчиваются. Но тот инспектор, о котором я вам рассказывал, обещал держать меня в курсе, и, если хотите, я буду держать вас в курсе, поскольку эта история, похоже, вас заинтересовала».

Официантка подошла, чтобы подать огромную порцию сыра, которую заказал Фауссон. Ей было около сорока, она была худая и сутулая, ее прямые волосы были смазаны каким-то маслом, и у нее была... У нее было грустное лицо, как у испуганной козы. Она настойчиво смотрела на Фауссона, а он отвечал ей показным безразличием. Когда она ушла, он сказал мне: «Бедная девочка, она немного похожа на валета треф. Но что поделаешь? Нужно принимать то, что жизнь дает».

Указывая подбородком на сыр, он без особого энтузиазма спросил меня, не хочу ли я его. Затем он жадно набросился на него и, сжимая челюсти, продолжил:

«Как вы знаете, здесь, что касается положения женщин, нам приходится нелегко. Нужно брать то, что жизнь нам дает. Или, скорее, то, что дает строительная площадка».

OceanofPDF.com


Монастырь

« … Да , это невероятно: я понимаю, почему вы хотите всё это записать. Я знал о некоторых из этих вещей от своего отца, потому что он тоже был в Германии, но по другим причинам, чем вы; в любом случае, суть в том, что я никогда не работал в Германии. Мне никогда не нравилась Германия, и хотя я старался выучить много языков, даже немного арабского и японского, я не знаю ни слова по-немецки. Однажды мне придётся рассказать вам историю моего отца, военнопленного, но она совсем не похожа на вашу историю — нет, это скорее повод посмеяться. Я сам никогда не сидел в тюрьме, потому что в наше время нужно совершить что-то действительно глупое, чтобы попасть туда. Тем не менее — и я знаю, в это трудно поверить — однажды я оказался на работе, которая для меня была хуже тюрьмы. (Но если бы мне когда-нибудь пришлось попасть в тюрьму по-настоящему, я думаю, я бы не продержался и двух дней. Я бы бился головой об стену, или я бы умерла от разбитого сердца, как соловей или воробей, запертый в клетке. И это произошло не в какой-то далекой стране; я была довольно близко к нашей стране, в месте, где, когда дует ветер и воздух чистый, можно увидеть Супергу и Крота 1 , — но там воздух обычно не очень чистый.

«Они попросили меня — меня и еще нескольких ребят — выполнить работу, которая, по сути, не представляла собой ничего особенного: она выполнялась в обычном месте, не была стандартной». Особенно сложно было. Я уже рассказывал вам об этом месте, хотя и не вдаваясь в подробности; дело в том, что мы, такелажники, должны соблюдать определенную профессиональную тайну, как врачи или священники на исповеди. Что касается сложности, то это была всего лишь ферменная башня высотой тридцать метров с основанием шесть на пять метров, и я работал не один; была осень, не слишком холодно и не слишком жарко — другими словами, это была не столько работа, сколько возможность восстановиться после других работ и снова вдохнуть воздух нашей родины; и мне это было необходимо, потому что я только что вернулся с ужасной работы — строительства моста в Индии — как-нибудь я вам все расскажу.

«Даже конструкция не была особенно сложной: все было выполнено из стандартных стальных конструкций, L-образных и Т-образных балок, не требовалась сложная сварка, напольные решетки были изготовлены по стандарту UNI; и план состоял в том, чтобы собрать башню, не снимая ее с земли, так что нам никогда не приходилось подниматься выше шести метров или надевать страховочный пояс. В конце работы кран должен был поднять всю конструкцию и установить ее вертикально. Сначала я понятия не имел, для чего нужна эта башня; из чертежей я видел, что она предназначена для поддержки довольно сложного химического завода, который имел небольшие толстые колонны, теплообменники и множество труб. Мне сказали только, что это установка для дистилляции, для извлечения определенной кислоты из сточных вод, но…»

Невольно и неосознанно я, должно быть, принял особенно восторженное выражение лица, потому что Фоссон прервал свой рассказ и тоном, который был чем-то средним между ошеломленным и раздраженным, сказал: «Вы же знаете, что вам придется рассказать мне, если это не какой-то большой секрет, чем вы занимаетесь и что вы делаете здесь, так далеко…» Но затем он продолжил свой рассказ.

«Хотя у меня не хватало опыта, чтобы понять, что происходит, мне нравилось наблюдать за его ростом день за днем; мне казалось, что я наблюдаю за ребенком, я имею в виду плод, еще находящийся в утробе матери. Хотя, наверное, немного странно думать о нем как о ребенке, ведь одна только сталь весила шестьдесят тонн, и он не рос как попало, как сорняк — нет, он развивался упорядоченно и точно, как было указано на чертежах, так что, когда мы построили ступени, ведущие между этажами, которые были довольно сложными, они сразу же подошли друг к другу, без необходимости делать разрезы или соединения — это было приятно, как и когда они...» Туннель Фрежюс; строительство заняло тринадцать лет, но когда французский и итальянский участки соединились, разница составила не более двадцати сантиметров, что стало таким успехом, что они продолжили строительство этого памятника на площади Статуто, черного с летающей женщиной наверху.

«Как я уже говорил, я работал не один, хотя, если бы мне дали три месяца и пару способных рабочих, я бы и сам неплохо справился. Но нас было четверо или пятеро, потому что клиент спешил и хотел, чтобы ферма была готова максимум через двадцать дней. Никто не просил меня быть руководителем команды, но с первого дня мне показалось естественным взять на себя эту роль, поскольку у меня был самый большой опыт; в нашей работе опыт — это единственное, что имеет значение, у нас же не нашивки за выслугу лет. Я мало общался с клиентом, потому что он всегда спешил, и я тоже, но мы сразу же нашли общий язык, так как он был из тех парней, которые не претенциозны, но знают свое дело и способны руководить, не повышая голоса, из тех, кто не экономит на оплате, кто, если ты совершишь ошибку, не слишком рассердится, а когда совершишь ошибку, отнесется к ней с достоинством». и извиниться. Он был из нашей страны, невысокий, как и вы, но чуть моложе.

«Когда все тридцать метров фермы были готовы, она занимала весь двор и выглядела несколько неуклюже, даже нелепо, как что-то, что должно стоять, когда лежит на земле: на самом деле она была жалкой, как упавшее дерево, и мы поспешили вызвать краны, чтобы ее поднять. Она была такой длинной, что нам понадобилось два крана, которые цепляли ее с обоих концов и очень медленно транспортировали к железобетонному фундаменту, который уже был заложен, с готовыми анкерными креплениями, а один из двух кранов, с телескопической стрелой, должен был поднимать и опускать ее. Все прошло хорошо, она благополучно добралась от сборочной площадки до складов; чтобы повернуть ее вокруг угла складов, нам пришлось немного снять кладку, но ничего серьезного, и когда основание башни было установлено на фундамент, меньший кран был отправлен, а другой полностью выдвинул свою стрелу с фермой, свисающей с него, и постепенно башня была установлена». Даже для меня, повидавшего немало кранов, это было впечатляющее зрелище, отчасти потому, что двигатель гудел. Кран работал так тихо, что ему почти не приходилось прилагать усилий. Он точно опустил груз, отверстия защелкнулись на анкерных креплениях; мы закрепили его болтами, выпили и ушли. Но тут за мной побежал клиент — он сказал, что я заслужил его уважение и что есть работа посложнее, которую он хотел бы мне поручить. Он спросил, есть ли у меня другие обязательства и умею ли я сваривать нержавеющую сталь, и, в общем, чтобы перейти к сути, поскольку у меня не было других обязательств, и он мне нравился, и работа мне нравилась, я ответил утвердительно, и он нанял меня руководителем строительства дистилляционных труб и служебных и рабочих воздуховодов. Служебные воздуховоды транспортируют охлаждающую воду, пар и сжатый воздух; рабочие воздуховоды — кислоты, во всяком случае, так они их называли.

«Всего было четыре трубы, три маленькие и одна большая, причем большая была очень большой, но собрать ее было несложно. Это была просто вертикальная труба из нержавеющей стали высотой тридцать метров — то есть, высотой с ферму, которая должна была ее поддерживать, — и диаметром один метр. Она состояла из четырех секций, поэтому нам пришлось сделать три соединения: одно фланцевое, а два других приваренные по краям. Одно из них мы надели снаружи, а другое внутри, потому что листовой металл был толщиной десять миллиметров. Чтобы надеть его на внутреннюю часть, меня пришлось спускать в трубу сверху, в чем-то вроде клетки для попугая, привязанного к веревке. Это было не очень приятно, но заняло всего несколько минут. Однако, когда я начал работать с воздуховодами, я подумал, что сойду с ума, потому что я всего лишь такелажник, и я никогда не видел такой сложной работы. Там было более трехсот воздуховодов всех разных диаметров, от четверти метра...» От дюйма до десяти дюймов; всех длин, с тремя, четырьмя, даже пятью соединениями на каждый воздуховод, и не все из них были под прямым углом; и они были сделаны из самых разных материалов. Была даже труба из титана, о существовании которой я даже не подозревал, и от неё я действительно вспотел. Это был воздуховод, используемый для самых концентрированных кислот. Все воздуховоды соединяли большую трубу с меньшими и с теплообменниками, но конструкция была настолько сложной, что, хотя я изучал её целое утро, к вечеру я уже всё забыл. Честно говоря, я так и не понял, как должна работать вся эта установка.

«Большая часть воздуховодов была изготовлена из нержавеющей стали, и, конечно, нержавеющая сталь — это прекрасный материал, но он не очень приятен; я имею в виду, что Когда холодно, он затвердевает. Вы этого не знали? Он не гнется, а если его нагреть, то он уже не такой «нержавеющий». Извините, я думал, вас этому учили в школе. В общем, было много сборки, демонтажа, шлифовки, а потом снова разборки; и когда никто не видел, я еще раз проходился по нему молотком, потому что молоток все чинит, поэтому ребята на заводе Lancia называют его «инженером». К тому времени, как мы закончили с воздуховодами, это место выглядело как джунгли Тарзана; было утомительно даже пытаться пройти через них. Потом пришли изоляторы, чтобы утеплить, и маляры, чтобы покрасить, так что, в итоге, весь проект занял месяц.

«Однажды я стоял на вершине башни с гаечным ключом, проверяя, затянуты ли болты, и увидел, как поднимается мой клиент, хотя и не спешил, потому что тридцать метров — это примерно высота восьмиэтажного здания. В руках у него была маленькая кисточка и лист бумаги, а на лице — хитрое выражение; он собирал пыль с основной панели трубы, которую я закончил собирать месяцем ранее. Я начал подозревать неладное и подумал: «Этот парень ищет неприятностей». Но нет: чуть позже он позвонил и сказал, что хочет показать мне немного серой пыли, которую он нанёс на бумагу».

«„Ты знаешь, что это?“ — спросил он меня.

«Пыль», — ответил я.

«Да, но такая пыль, какую можно найти на улице или в доме, сюда не долетает. Нет, эта пыль приходит со звёзд».

«Я подумал, что он меня разыгрывает, но потом мы спустились вниз, и он показал мне через увеличительное стекло, что пыль состоит из круглых частиц, и продемонстрировал, что эти частицы могут притягиваться магнитом — другими словами, это железо. И он объяснил, что эта пыль — от падающих звезд, завершивших свой путь: если подняться на высокое, чистое и уединенное место, то всегда можно найти такую пыль, если только она не находится на склоне и дождь ее не смоет. В это не поверишь, и в тот момент я тоже не поверил; но по профессии я часто бываю на высоте, и я видел, что эта пыль всегда там, и чем больше лет проходит, тем больше ее становится, так что она работает как часы, или, скорее, как те песочные часы, которые используют для отсчета времени для яиц. Я собрал образцы этой пыли из всех уголков планеты». Это одна из самых известных вещей в мире, и я храню её дома в маленьком футляре; точнее, я беру её к тётям, потому что дома у меня нет. Если мы когда-нибудь снова окажемся в Турине, я вам покажу. Если подумать, это довольно меланхолично — эти падающие звёзды, похожие на кометы над яслями младенца Иисуса: видишь одну и загадываешь желание, а потом они падают, остывают и превращаются в маленькие частицы железа, размером в две десятых миллиметра. Но не будем отвлекаться.

«Итак, как я уже говорил, когда мы закончили работу, эта башня выглядела как лес; она также напоминала те схемы, которые вы видите в приемной врача, ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ТЕЛО : на одной схеме изображены только мышцы, на другой — костная структура, на третьей — нервная система, а на четвертой — все органы. В нашем теле на самом деле не было мышц, потому что в нем ничего не двигалось, но в нем было все остальное, а также вены и органы, которые я собрал сам. Главным органом, я имею в виду желудок или кишечник, был тот большой проток, о котором я вам рассказывал. Мы заполнили его до краев водой, а затем сбросили в воду два грузовика маленьких керамических колец, каждое размером с кулак. Вода была там для того, чтобы кольца медленно опускались, не ломаясь, а кольца, после того как вода была слита, должны были служить своего рода фильтрующей системой, чтобы смесь воды и кислоты, поступающая через середину колонны, успевала разделиться: кислота вытекала бы снизу протока, а вода выходила бы наружу». Верхняя часть трубы заполнена паром, затем конденсируется в теплообменнике и в итоге оказывается неизвестно где; как я уже говорил, я не очень хорошо разбирался во всей этой химии. Однако было важно, чтобы кольца не сломались, чтобы они очень медленно опускались друг на друга и в конечном итоге заполняли воздуховод до самого верха. Было забавно засыпать кольца в воздуховод: мы вытаскивали их в ведре и медленно опускали в воду, как дети, когда лепят из мокрого песка маленькие сырные головки «Томино», а взрослые говорят: «Осторожно, а то промокнешь!»; и я действительно промок, но было жарко, так что было приятно. На это ушло около двух дней. Были ещё и меньшие воздуховоды, которые нужно было заполнить кольцами, и я не могу точно сказать, для чего они были нужны, но вся работа заняла ещё два-три часа. Потом я попрощался, пошёл к кассиру за деньгами, и, поскольку у меня была накоплена неделя отпуска, я пошёл в... Долина Ланцо — отличное место для ловли форели.

« Когда я в отпуске, я никогда не оставляю свой адрес, потому что точно знаю, что может случиться. И вот, в этот раз, вернувшись домой, я застала своих тетушек в ужасе; они пересылали друг другу телеграмму от моего клиента, и, бедные женщины, одной телеграммы достаточно, чтобы довести их до исступления. В ней говорилось: «Мистер Фоссон, пожалуйста, свяжитесь с нами немедленно». Что я могла сделать? Я «связалась» с ним, что звучит элегантно, но на самом деле означает просто позвонить ему, и сразу по его голосу поняла, что что-то не так. Он говорил так, будто вызывает скорую помощь и не проявляет никаких эмоций, потому что не хочет показаться взволнованной. Мне нужно было бросить все и немедленно приехать, у него была важная встреча. Я пыталась выяснить, что это за встреча и какое отношение она имеет ко мне, но не смогла, потому что он был слишком занят тем, что настаивал на моем немедленном отъезде. Казалось, он вот-вот расплачется.

«Я бросил все и вернулся, и обнаружил, что там разразился настоящий ад. У клиента было лицо человека, который всю ночь кутил, хотя на самом деле он был на заводе, где творилось что-то невообразимое; накануне вечером его охватил страх — это было похоже на ситуацию, когда у тебя дома больной человек, и ты не знаешь, что с ним, поэтому теряешь самообладание и звонишь шести или семи врачам, хотя, наверное, лучше было бы позвонить одному хорошему. Он вызвал проектировщика, строителя воздуховодов, двух электриков, которые смотрели друг на друга как собака и кошка, своего фармацевта — который тоже был в отпуске, но оставил свои контактные данные — и парня с животом и рыжей бородой, который говорил на безупречном итальянском, и я не мог понять, зачем он там, но потом стало ясно, что это адвокат, друг моего клиента; я почти уверен, что он вызвал его не как адвоката, а скорее для того, чтобы повысить свой рейтинг. смелость. И вот все эти люди стояли у основания вентиляционного канала, смотрели вверх, расхаживали взад-вперед, наступали друг другу на ноги, пытаясь успокоить пациента и вообще несли всякую чушь. На самом деле, даже сам канал разговаривал — это было похоже на ситуацию, когда ты болеешь с высокой температурой и начинаешь говорить всякую ерунду, но поскольку ты можешь скоро умереть, все воспринимают твои слова всерьез.

«Да, этот воздуховод был ужасен, это было видно любому, и я тоже это заметил, хотя это и не входило в мою компетенцию, как и у клиента. Меня позвали только потому, что это я бросил туда кольца. Это происходило каждые пять минут: сначала раздавалось легкое, тихое жужжание, которое становилось все громче и нерегулярнее, словно огромный, запыхавшийся зверь; воздуховод начинал вибрировать, а через некоторое время начинала вибрировать и вся ферма, и казалось, что вот-вот произойдет землетрясение. И хотя все вели себя так, будто ничего не происходит — один парень завязал шнурки, другой закурил сигарету — они отошли. Затем можно было услышать что-то похожее на барабанный бой, но приглушенное, как будто доносилось из-под земли, и звук обратного потока, то есть, как будто падает гравий, а потом ничего; и затем слышалось только прежнее жужжание. Это повторялось каждые пять минут, как по часам; и я могу вам это рассказать, потому что, хотя я на самом деле почти не имел к этому отношения, из всех присутствующих только я и проектировщик сохранили самообладание и могли видеть, что происходит, не теряя самообладания. Чем дольше я там находился, тем сильнее у меня было ощущение, что передо мной больной ребенок. Возможно, это было потому, что я видел, как он рос, и даже заходил внутрь, чтобы делать сварку; возможно, потому, что он так странно стонал, как ребенок, который не может говорить, но явно болен; возможно, также потому, что я подходил к ситуации как врач, который, столкнувшись с больным пациентом, сначала прикладывает ухо к спине человека, затем ощупывает его и измеряет температуру, и, собственно, именно это мы с дизайнером и начали делать.

«Прикладывать ухо к металлическому листу, когда надвигается катастрофа, — это не для слабонервных; это звучало как расстройство кишечника, и мой собственный кишечник тоже немного встревожился — он не двигался, но только потому, что я крепко сжал его, чтобы не потерять самообладание. А что касается термометра, ну, очевидно, это был не тот термометр, который вы засовываете в рот или куда-либо еще, когда у вас жар. Это был многофункциональный термометр, состоящий из множества соединенных металлов, стратегически расположенных в разных частях установки, с дисплеем и тридцатью кнопками, чтобы вы могли выбрать, где именно хотите измерить температуру; другими словами, это было довольно сложное устройство. Но поскольку центр большого воздуховода — больного воздуховода, то есть — был сердцем всей системы, в этом месте они также прикрепили термопару, которая управляла термографом, который, как я уверен, вы знаете, представляет собой стилус, отображающий колебания температуры на рулоне миллиметровой бумаги. В любом случае, это было еще более удобно. Это было еще страшнее, потому что мы могли видеть всю клиническую историю заболевания, начиная с вечера, когда они запустили электростанцию.

«Мы видели отправную точку, где линия начиналась на 20 градусах Цельсия и за два-три часа поднималась до 80, а затем выравнивалась, становясь совершенно плоской, примерно на 20 часов. После этого было что-то вроде дрожания — настолько тонкое, что его едва было видно, и оно длилось всего пять минут, — а затем последовала целая серия дрожаний, становившихся все сильнее и сильнее, каждое из которых длилось ровно пять минут. А последние, те, что были прошлой ночью, были не столько дрожаниями, сколько волнами, которые колебались на 10-12 градусов, резко поднимаясь и резко опускаясь; и вот мы, дизайнер и я, плыли по одной из этих волн, и видели, как линия поднимается, в то время как внутри все начало шевелиться, а затем она резко обрушилась, и мы услышали барабанный бой и звук падающего гравия. Дизайнер — молодой парень, но он знал свое дело — сказал мне, что клиент звонил ему в Милан прошлой ночью, чтобы получить разрешение на отключение всего оборудования; но дизайнер не доверял этому парню, поэтому он решил…» Он сел в машину и приехал сам, потому что остановить весь завод было непросто, и он боялся, что клиент может ошибиться. Однако теперь другого выхода не было. Поэтому он сделал это сам, и через полчаса всё остановилось, воцарилась тишина, линия термографа опустилась, как при посадке самолёта, и казалось, что весь завод вздохнул с облегчением — как когда больному делают укол морфина, и он засыпает, и, по крайней мере на некоторое время, перестаёт страдать.

«Я всё время говорил ему, что не имею к этому никакого отношения, но клиент усадил нас всех за стол, чтобы каждый мог высказать своё мнение. Сначала я действительно не осмеливался говорить своё, хотя мне было что сказать, как человеку, который сбросил кольца: поскольку у меня довольно хороший слух, я заметил, что звук движущихся кишок был таким же, как звук, который издавали кольца, когда мы сбрасывали их из вёдер в воздуховод: рёв. Это было похоже на то, как грузовик разгружает гравий, и гул становится всё громче и громче, пока вдруг гравий не начинает высыпаться и обрушиваться, как лавина. В конце концов, я шепнул эту свою теорию дизайнеру, который сидел рядом со мной, и он встал». Он встал и повторил это, как будто это была его собственная идея, но, используя более витиеватые выражения, добавил, что, по его словам, проблема с воздуховодом заключалась в затоплении. Знаете, как бывает, когда человек склонен к самовозвеличиванию, он использует любую возможность. Значит, воздуховод затопило, и нам нужно было его открыть, слить воду и осмотреть изнутри.

«Как только он это сказал, все заговорили о наводнении, кроме адвоката, который смеялся про себя, как идиот, и рассказывал клиенту какую-то шутку; может, он уже подумывал о подаче иска. А все смотрели на меня, как будто уже было решено, что именно я должен разобраться с ситуацией; и должен сказать, в глубине души я не был этим недоволен, отчасти из любопытства, а отчасти потому, что этот воздуховод, который стонал, собирал звёздную пыль и справлял нужду сам с собой — ой, может, я ещё об этом не упоминал. Было очевидно, что давление нарастает, потому что на пике каждой волны можно было видеть, как коричневые отходы просачиваются из прокладки люка внизу и капают на фундамент. Что ж, мне было жаль это существо — оно напомнило мне человека, который слишком страдает, чтобы говорить. Мне было жаль и одновременно раздражающе, как больному человеку, о котором, даже если он тебе не особенно нравится, ты всё равно начинаешь заботиться, лишь бы он перестал так себя вести. жаловаться.

«Я не буду рассказывать вам о наших попытках исследовать внутреннюю часть воздуховода. Оказалось, что в нём содержалось две тонны кислоты, что обошлось нам в определённую сумму; кроме того, мы не могли просто слить кислоту в канализацию, потому что это загрязнило бы весь регион; а поскольку это была кислота, её нельзя было хранить ни в каком резервуаре — он должен был быть из нержавеющей стали, и даже насос должен был быть кислотостойким, потому что жидкость должна была стекать вверх по течению, так как не было уклона, который позволил бы ей стекать естественным образом. Но, работая вместе, мы разобрались — мы слили кислоту, промыли воздуховод паром, чтобы он не слишком сильно вонял, а затем дали ему остыть».

«В этот момент, хорошо это или плохо, настала моя очередь взять ситуацию под контроль. Там было три люка: один в верхней части воздуховода, один ближе к середине и еще один у основания; как вы знаете, их называют люками, потому что это круглые отверстия, через которые может пройти человек; Вы также можете увидеть их на котле парового двигателя, но человек не сможет легко пройти через такой люк, потому что его диаметр всего пятьдесят сантиметров. Я знаю нескольких парней с небольшим животом, которые либо не смогли пройти через такой люк, либо попытались и застряли. У меня же такой проблемы нет, как вы можете убедиться сами. Я следовал инструкциям конструктора и начал очень медленно откручивать болты люка в верхней части воздуховода. Мне приходилось работать медленно, чтобы, во что бы то ни стало, кольца не выскочили. Я надавливал на фланец, проверял его пальцем, затем всей рукой — ничего. Но было логично предположить, что кольца должны были опуститься ниже. Я снимаю фланец и вижу черноту. Мне передали фонарик, я засунул голову внутрь, но по-прежнему видел только темноту, никаких колец — словно мне приснилось, как будто я сам их туда бросил. Я видел только что-то похожее на бездонный колодец, и только когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел бледное свечение на дне, едва различимое. Мы опустили груз, прикрепленный к веревке, и он коснулся земли на глубине двадцати трех метров: тридцать метров колец сократились до семи.

«Было много разговоров и обсуждений, и в конце концов мы разобрались в сути дела — что не просто образное выражение, потому что кольца были измельчены на дне воздуховода. Подумайте на секунду, что должно было произойти: как я вам уже говорил, кольца были керамическими и хрупкими, настолько хрупкими, что нам приходилось бросать их в воду, которая служила своего рода амортизатором. Очевидно, некоторые из них начали рассыпаться, и осколки осели слоем на дне воздуховода; пар пытался вырваться наружу, пока внезапно не прорвался, и сила удара разбила другие кольца, и так далее. Если вы произведете расчеты — как это сделал проектировщик, исходя из размеров колец, — станет ясно, что целых колец осталось не более нескольких. Так оно и было: я открыл люк посередине колонны и обнаружил, что он пуст; затем я открыл люк внизу и увидел только кашу из песка и серого гравия — все, что осталось от колец — кашу настолько густую, что Когда я снял фланец, он даже не сдвинулся с места.

«Оставалось только организовать похороны. Я видел несколько таких похорон, когда нужно было заставить что-то исчезнуть, исправить ошибку, что-то, что воняет трупом, и что, если ты уйдешь, То, что оно там разлагается, подобно бесконечной тираде или решению суда, напоминание всем причастным: «Не забывайте, вы несете ответственность за этот беспорядок». Неслучайно люди, которые больше всего хотят устроить похороны, именно те, кто чувствует себя наиболее виноватым; так было и с дизайнером, который подошел ко мне и самым непринужденным образом сказал, что все, что нужно, это хорошенько промыть его водой. Вся грязь смоется за секунду, а затем мы вставим новые кольца из нержавеющей стали — за счет клиента, естественно. У клиента не было проблем ни с промыванием, ни с похоронами, но когда он услышал, как мы говорим о дополнительных кольцах, он взбесился, заявив, что дизайнеру следует повесить портрет Мадонны в благодарность за то, что на него не подали в суд, больше не будет колец, и ему нужно срочно придумать что-то получше, потому что он уже потратил целую неделю работы впустую.

«Я ни в чём не был виноват, но, находясь среди всех этих мрачных людей, я сам впал в меланхолию, особенно потому, что погода испортилась и больше походила на зиму, чем на осень. Внезапно стало ясно, что это не такая уж простая работа: эта каша — я имею в виду сломанные кольца — состояла из грубых осколков, и все они были перемешаны, так что вода, которую мы поливали из шланга, просачивалась снизу совершенно чистой, и весь этот осадок нисколько не удалялся. Клиент начал предлагать, чтобы кто-нибудь из нас спустился внутрь воздуховода с лопатой, — но он говорил сам с собой, не глядя в глаза, и таким робким голосом, что было ясно, что он даже себя не убедил. Мы попробовали несколько разных вариантов, и стало очевидно, что лучше всего залить воздуховод водой снизу, как это всегда делают при запоре; поэтому мы прикрутили шланг к сливному отверстию воздуховода и включили напор воды на полную мощность». Наверху; на секунду мы ничего не слышали, потом раздался громкий свист, и кашица начала смещаться и вытекать из люка, как грязь. Я почувствовал себя врачом, или, может быть, ветеринаром, потому что в тот момент, вместо младенца, больной канал начал напоминать одно из тех чудовищ, которые жили в доисторические времена, размером с дом, но потом однажды весь вид внезапно умирает, и никто не знает почему. Возможно, из-за запора.

«Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, я начал эту историю совсем по-другому». И тут я позволил себе отвлечься. Начну с рассказа о тюрьме и работе, которая была хуже тюрьмы. Конечно, если бы я заранее знал, как эта работа на меня повлияет, я бы никогда не согласился, но, как вы знаете, нужно много опыта, чтобы научиться отказываться от работы, и, честно говоря, я до сих пор этому не научился. Тогда я был моложе, и мне предложили такую сумму, что я сразу представил себе двухмесячный отпуск с моей девушкой; а потом, знаете, стремление к продвижению по службе, особенно когда все остальные отстают, всегда было мне приятно — и до сих пор приятно — и они прекрасно понимали, какой я человек. Они всячески меня льстили, говоря, что никогда не найдут другого такого такелажника, как я, что они мне доверяют, что им нужен ответственный человек и так далее. Поэтому я согласился, но это потому, что я не понимал, что происходит.

«В конечном итоге, хотя проектировщик и был компетентен, он совершил колоссальную ошибку: я мог сделать такой вывод из разговоров вокруг меня, но я также мог прочитать это по его лицу. Оказывается, с такими воздуховодами, как этот, кольца никогда бы не сработали, будь то керамические или из любого другого материала, потому что они создавали препятствие для пара. Единственным выходом было использовать вместо них пластины, или, вернее, перфорированные диски из нержавеющей стали, установленные с интервалом в полметра по высоте воздуховода, то есть около пятидесяти пластин всего. Вы знаете об этих пластинах для воздуховодов? Да? Хорошо, но я гарантирую, что вы не знаете, как они устанавливаются; ладно, может быть, знаете, но вы не знаете, каково это — их устанавливать. В конце концов, это нормально. Когда вы едете на машине, вы ни на секунду не задумываетесь обо всей проделанной работе; или когда вы набираете цифры на одном из тех калькуляторов, которые помещаются в задний карман, сначала вы можете восхищаться этим, но потом привыкаете к этому». И это кажется естественным. И, конечно, даже мне кажется естественным, что когда я решаю поднять руку, — смотрите, рука поднимается. Но это всего лишь привычка. Именно поэтому мне нравится говорить о своей работе: потому что так мало людей задумываются о таких вещах. Но вернемся к тарелкам.

«Каждая пластина разделена на две части, как два полумесяца, которые подходят друг к другу: они разделены таким образом, потому что, если бы они были целыми, установка была бы слишком сложной, а может быть, даже невозможной. Каждая пластина поддерживается восемью маленькими кронштейнами, приваренными к стенкам воздуховода, и это была моя работа:» Чтобы приварить эти кронштейны, начинайте снизу. Вы привариваете кронштейны вокруг себя, поднимаясь всё выше, пока не достигнете уровня плеч — знаете, если подниматься ещё выше, это быстро утомляет. Вы устанавливаете первую пластину на первое кольцо кронштейнов, затем забираетесь на неё в резиновых сапогах, и, поскольку вы теперь примерно на полметра выше, начинаете приваривать ещё одно кольцо кронштейнов. Ассистент опускает ещё две полупластины, вы по очереди кладёте их под ноги, затем ещё один виток кронштейнов и пластина, виток и пластина, пока не доберётесь до вершины. Но вершина была на высоте тридцати метров.

«Ну, я всё без труда разметил, но как только отошёл на два-три метра от земли, почувствовал что-то странное. Сначала подумал, что это пары от электрода, хотя был сильный сквозняк; или, может быть, маска, которую нужно носить на всё лицо, если сварщик работает несколько часов подряд — иначе обожжёшься, и кожа отслоится. Но становилось всё хуже, я чувствовал, как будто у меня что-то тяжелое в животе, и горло сжимается, как у ребёнка, когда хочется плакать. Хуже всего, у меня кружилась голова: в голову нахлынули воспоминания о давно забытых вещах, например, о сестре моей бабушки, которая стала монахиней — «Кто войдёт в эту дверь, тот никогда не выйдет оттуда, живой или мёртвый» — и истории, которые нам рассказывали в деревне, например, история о парне, которого похоронили, но который на самом деле жив, и который ночью на кладбище стучит…» Он изо всех сил пытался выбраться из гроба, сжимая кулаки. Мне казалось, что труба сдавливает меня и вот-вот задушит, как мышь в брюхе змеи. Я посмотрел вверх и увидел, что до вершины еще очень далеко, особенно учитывая, что я двигался со скоростью полметра за шаг, и меня охватило сильное желание вытащить меня, но я сопротивлялся, потому что после всех комплиментов, которые мне сделали, я не хотел опозориться.

«Так что мне потребовалось два дня, и я ни разу не отступил, и наконец я добрался до вершины. Должен сказать, однако, что с тех пор время от времени, несколько неожиданно, это чувство, будто я пойманная мышь, возвращается ко мне: чаще всего в лифтах. На работе это случается нечасто, потому что после этого я научился позволять другим выполнять такелажные работы в замкнутых пространствах; и я считаю себя счастливчиком, что в моей профессии большинство Когда ты находишься в воздухе, тебе, возможно, придётся терпеть жару, холод, дождь и головокружение, но никакой изоляции быть не может. Я никогда не возвращался, чтобы посмотреть на этот воздуховод, даже снаружи, и держусь на приличном расстоянии от всех воздуховодов, труб и шахт; а когда в газетах появляются сообщения о похищениях, я их не читаю. Послушай: это глупо, и я знаю, что это глупо, но я никогда не возвращался к тому, каким был раньше. В школе меня учили про вогнутость и выпуклость: хорошо, я стал специалистом по выпуклым такелажным работам, и вогнутые работы мне больше не подходят. Но я был бы признателен, если бы ты оставил это при себе».


1. Две известные достопримечательности Турина: холм Суперга и Моле Антонеллиана, монументальное здание, в настоящее время являющееся музеем.

OceanofPDF.com


Помощник

« … Да ладно! Сравнения нет. Я, нет, никогда не жаловался на свою судьбу. К тому же, я был бы идиотом, чтобы жаловаться, потому что никто, кроме меня, её не выбирал: я хотел увидеть мир, много работать и не стыдиться заработанных денег, и я получил то, что хотел. Конечно, есть плюсы и минусы, у тебя есть семья, ты всё это знаешь — но семью или даже друзей не бывает. Или, может быть, они есть — то есть друзья — но они длятся только до тех пор, пока есть работа: три, четыре, максимум шесть месяцев, а потом ты снова садишься в самолёт… Знаешь, как здесь называют самолёт? Самолет . Мне всегда нравилось это слово, оно напоминает мне о маленьких луковицах, которые у нас дома есть — да, сиулот . А ещё о сциммиотти , маленьких обезьянках; но давайте не будем забегать вперёд. Ты садишься в самолёт, как…» Я это и говорил, и на этом всё. Либо тебе всё равно, и ты понимаешь, что они всё равно не были настоящими друзьями; либо они были настоящими друзьями, и тогда тебе становится грустно. С девушками то же самое — на самом деле, даже хуже, потому что без них невозможно обойтись, и ты увидишь, рано или поздно, что в итоге попадёшь в ловушку.

Фауссон пригласил меня на чай в свою комнату. Она была монашеской и во всем идентична моей, вплоть до деталей: тот же абажур, покрывало, обои, раковина (которая даже капала точно так же, как моя), транзисторный радиоприемник без ручки настройки на полке, подставка для обуви, даже паутина над углом двери. Я прожил в своей комнате всего несколько дней, а он — три месяца: у него было... Он соорудил кухонный уголок из встроенного шкафа, повесил на потолок салями и две косички чеснока, а на стены — вид Турина с самолета и зернистую фотографию местной команды, покрытую автографами. В качестве домашних божеств это было немного, но, с другой стороны, у меня на стенах ничего не было, и я чувствовал себя в его комнате комфортнее, чем в своей. Когда чай был готов, он любезно предложил его мне, но без подноса, и посоветовал — или, скорее, потребовал — выпить его с водкой, по крайней мере, в равных частях, «чтобы лучше спать». Но в этом уединенном гостевом доме я и так хорошо спал; ночью царила полная, первобытная тишина, нарушаемая лишь вздохом ветра и щебетанием какой-то неопознанной ночной птицы.

«Ладно. От кого из друзей мне было больнее всего уйти? Когда я вам скажу, вы будете в шоке. Во-первых, он втянул меня в большие неприятности; а во-вторых, он даже не был христианином. На самом деле, он был обезьяной».

Мои носки остались на ногах — отчасти из-за старой привычки к самоконтролю, благодаря которой вторичные реакции предшествуют первым, а также потому, что пролог Фауссона притупил удивление. (Должен был я уже сказать, что он неважный рассказчик — в других областях он более искусен.) С другой стороны, это не было таким уж удивительным: всем известно, что лучшие друзья животных — те, кто лучше всего их понимает и кого они лучше всего понимают, — это одиночки.

«На этот раз это был не кран. У меня есть множество других историй о такелаже кранов, но я не хочу вас ими утомлять. На этот раз это была вышка. Вы знаете, что такое вышка?»

У меня была лишь идея, почерпнутая из книг: я знал, что это ферменные башни, и что они используются для бурения нефтяных скважин или, возможно, для добычи нефти; в любом случае, если это его заинтересует, я смогу предоставить ему точную информацию о происхождении этого термина. Мистер Деррик, человек опытный, добросовестный и глубоко благочестивый, жил в Лондоне в конце шестнадцатого века и много лет был палачом Её Королевского Величества; он был настолько добросовестным и настолько увлеченным своей профессией, что постоянно стремился усовершенствовать свои инструменты. К концу своей карьеры он усовершенствовал новый вид виселицы — ферменную, высокую и узкую, которая позволяла видеть повешение, «высокое и низкое», с высоты птичьего полета. Большое расстояние: это сооружение стало известно как «виселица Деррика», а затем, более лаконично, как «буровая вышка». Позже, по аналогии, это название было дано и другим сооружениям, все в виде ферм, предназначенным для более необычных целей. Именно так мистер Деррик обрел ту особую, редкую форму бессмертия, которая заключается в потере первой заглавной буквы своей фамилии: честь, которой удостоились не более десятка выдающихся людей в истории. Но Фауссон должен продолжить свой рассказ.

Фауссоне выдержал мое легкомысленное прерывание, даже глазом не моргнув. Однако он принял отстраненную позу; возможно, его смутило то, что я использовала далекое прошедшее время, как это обычно бывает на экзамене по истории. Затем он продолжил:

«Возможно, это и правда, хотя я всегда считал, что обычные способы повешения вполне эффективны. В любом случае, эта буровая вышка не представляла собой ничего особенного — двадцать метров в высоту, буровая вышка, такая, которую, если не найдешь нефти, разбирают и переносят на следующее место. Как правило, в моих рассказах погода всегда слишком холодная или слишком жаркая; но на этот раз мы были на поляне посреди леса, и не было ни холодно, ни жарко, хотя все время шел дождь. Но это был теплый дождь, и его даже нельзя было назвать неприятным, потому что там дожди идут нечасто. Раздеваются до трусов, как это делают местные жители, и если идет дождь, ну что ж, пусть идет дождь».

«Что касается такелажа, это был просто смешно: профессиональный такелажник не был нужен, с этим справился бы любой подёнщик, не боящийся высоты. У меня было трое таких — подёнщиков, — но какие же они были бездельники, Боже мой! Может, они и недоедали, ладно, но всё, на что они были способны, это сидеть на своих банках с утра до вечера; они даже не реагировали на мои слова, как будто спали. Дело в том, что по большей части мне приходилось разбираться со всем: генератором, соединениями, даже как приготовить себе ужин в хижине. Но больше всего меня беспокоило то, что они называют оборудованием, сложность которого я не представлял. Знаете, эта штука со всеми этими шкивами и червячным винтом, который опускает фрезу — собрать такую штуку — это работа не для меня. Кажется, это просто, но внутри находится целая система подачи, которая электронная и саморегулирующаяся, а затем Здесь расположены элементы управления грязевыми насосами. А стальные трубы, которые одна за другой спускаются в скважину, привинчены снизу; другими словами, все это похоже на фильм, который вы бы посмотрели… ну, в кинотеатре. Как один из тех фильмов про Техас. Однако я не говорю, что это плохая работа. Видите ли, я этого не понимал, но нужно пробурить около пяти километров, и даже тогда вы не знаете, найдете ли вы нефть».

Поскольку мы допили чай с водкой, а рассказ Фауссона никак не хотел начинаться, я между делом упомянул, что у меня в номере есть ферментированный сыр и венгерская салями. Он не стеснялся (он никогда и не стеснялся: говорит, что это не в его стиле), поэтому наш чай превратился в перекус к ужину, а оранжевый свет заката сменился сияющим фиолетовым цветом северной ночи. Длинная полоса земли резко контрастировала с западным небом, а над ней, чуть выше и параллельно хребту, лежало тонкое черное облако; казалось, будто художник сделал неверный мазок, а затем повторил его в пространстве прямо над ним. Это было странное облако, и мы обсуждали его; Фауссон убедил меня, что это пыль, поднятая в неподвижный воздух далеким стадом.

«Я даже не знаю, как объяснить, почему работа по контракту всегда выполняется в дурацких местах: там либо жарко, либо холодно, либо слишком сухо, либо постоянно идет дождь — как в том месте, о котором я сейчас рассказываю. Возможно, мы, выходцы из цивилизованного мира, просто плохо адаптируемся, и когда оказываемся в каком-нибудь отдаленном месте, вдруг чувствуем себя на краю света. Но везде есть люди, которые счастливы в своей стране и не хотели бы поменяться с нами местами. Это вопрос привычки».

«Ну, в той стране, о которой я вам рассказывал, с людьми нелегко завести друзей. Конечно, я ничего не имею против чернокожих, и в других местах я встречал тех, кто умнее нас, но там, внизу, всё совсем по-другому. Они бездельники и лжецы. Лишь немногие из них говорят по-английски, и я не мог понять их язык; они не пьют вино, даже никогда о нём не слышали, и они завидуют своим женщинам, хотя я не могу представить, о чём они думают, потому что женщины маленькие, с короткими ногами и животами, которые тянутся вот сюда. Они едят такие вещи, от которых у вас отвращение — я избавлю вас от подробностей, потому что мы едим. Короче говоря, если я скажу вам, что там, внизу, единственное, что вы можете сказать…» Если бы моим другом была маленькая обезьянка, поверьте мне, у меня не было другого выбора. Эта обезьянка даже не была особенно хорошей — это была одна из тех, у которых голова была покрыта шерстью, а морда похожа на собачью.

«Ему было любопытно, он пришел посмотреть, как я работаю, и сразу же кое-чему меня научил. Я уже говорил, что у нас всегда идет дождь — так вот, он сидел под дождем особым образом: колени подняты, голова на коленях, руки скрещены над головой. Я заметил, что в таком положении, когда все волосы были зачесаны на лицо, он почти не промокал: вода стекала по локтям и спине, а живот и лицо оставались сухими. Я сам попробовал, отдохнув от работы с болтами, и должен сказать, что если у вас нет зонта, это лучший вариант».

Я подумала, что он шутит, и пообещала ему, что если когда-нибудь окажусь голой в тропическом ливне, то буду вести себя как обезьяна, но он бросил на меня сердитый взгляд. Фауссон никогда не шутит, а если и шутит, то с тяжестью черепахи. И ему не нравится, когда кто-то другой шутит.

«Ему было скучно. В тот сезон самки живут вместе стаей, вместе со старшим, сильным самцом, который их возглавляет и спаривается со всеми, и горе тому молодому обезьяненку, который случайно приблизится — старший обезьяненец набросится на него и поцарапает. Я хорошо понимал эту ситуацию, потому что она была немного похожа на мою, хотя я был одинок по другим причинам. Как вы знаете, в таких ситуациях, когда два парня остаются наедине, оба чувствуют себя подавленно, вы быстро становитесь друзьями».

Мне пришла в голову мысль: мы остались одни, оба пребывали в меланхоличном настроении. Я занял место обезьяны и почувствовал внезапный прилив нежности к своему отстраненному собеседнику, но не хотел прерывать Фауссона.

«…за исключением того, что у него не было буровой вышки, которую нужно было бы строить. В первый день он был там один, наблюдал, зевал, чесал голову и живот вот так, своими гибкими пальцами, и скалил зубы. Это не то же самое, что делают собаки — у обезьян это знак дружбы, но мне потребовалось несколько дней, чтобы это понять. На второй день он обошел коробку с болтами, и поскольку я его не прогонял, он время от времени брал один из них, проверяя его. Он проверял зубами, съедобна ли она. К третьему дню он понял, что каждый болт крепится к гайке, и после этого больше не допускал ошибок — полудюймовый болт крепился к полудюймовой гайке, три восьмых — к три восьмых и так далее. Но он так и не понял, что все резьбы болтов закручиваются вправо. Даже намного позже он этого не понимал; он пробовал разные способы, наугад, и когда всё получалось и гайка закручивалась, он прыгал от радости, хлопал в ладоши, корчил рожи и вообще выглядел довольным. Жаль, что у нас, такелажников, нет четырёх рук или даже хвоста. Я кипел от зависти: как только он немного освоился, он взбирался по ферме, как молния, цепляясь ногами за стойки, головой вниз, и в таком положении закручивал болты и корчил мне рожи.

«Я мог бы наблюдать за ним весь день, но у меня был крайний срок — другого выхода не было. Я изо всех сил старался продолжать работу между ливнями, почти без помощи моих трёх никчёмных помощников. Обезьяна могла бы мне помочь, но она была как ребёнок, поэтому всё это было для неё игрой. Этого не могло произойти. Через несколько дней я жестом попросил её принести мне определённые поперечные балки, и она взлетала то вниз, то вверх, но всегда приносила мне только детали для верхней части, которые были покрашены в красный цвет, чтобы их было видно с самолётов. Они также были самыми лёгкими; понимаете, она понимала, что происходит, хотела играть, но не хотела переутомляться. Но не думайте ни на секунду, что три чёрных сделали что-то большее, и, по крайней мере, она не боялась упасть».

«Работая не спеша, я закончил сборку тягового устройства. Когда я впервые запустил два мотора, он немного испугался из-за шума и того, что все колеса сами собой начали вращаться. К тому моменту я уже дал ему имя: я звал его, и он приходил. Возможно, помогло то, что я иногда давал ему банан, но, в любом случае, он пришел. Затем я прикрепил панель управления, и он смотрел на меня, словно зачарованный. Когда загорелись красный и зеленый индикаторы, он посмотрел на меня с любопытством, как будто хотел узнать, как все это работает, и если я не буду обращать на него внимания, он будет плакать как ребенок. Так что я должен взять на себя вину за то, что произошло дальше. Что ж, тут уж ничего не поделаешь, вина была моя. Я помню, что подумал, что ему, в конце концов, слишком уж нравились эти кнопки. Что я пытаюсь сказать?» Я был таким идиотом, что в последний вечер мне даже в голову не пришло выключить предохранители.

Надвигалась катастрофа. Я собирался спросить Фоссона, как ему удалось совершить такую серьёзную оплошность, но сдержался, чтобы не испортить историю. В самом деле, как существует искусство рассказывания историй, кодифицированное тысячами проб и ошибок, так существует и искусство слушания, столь же древнее и благородное, хотя, насколько мне известно, для него никогда не существовало свода правил. И всё же каждый рассказчик знает по опыту, что слушатель вносит решающий вклад в историю: рассеянная или враждебно настроенная аудитория ослабляет любую лекцию или урок, в то время как дружелюбная публика помогает ему. Но слушатель также несёт определённую ответственность за произведение искусства, которым является любое повествование: вы замечаете это, когда говорите по телефону и замираете, потому что не видите реакции вашего собеседника, который в этом случае ограничивается выражением своего интереса редкими односложными фразами или невнятными бормотаниями. Это также главная причина того, почему писателей так мало — ведь писатели, в конце концов, это люди, которые рассказывают истории нематериальной аудитории.

«…нет, ему не удалось разрушить её полностью, но он был очень близок к этому. Пока я возился с электрическими контактами — потому что, знаете, хотя я и не электрик, такелажнику приходится иметь дело со всем, что возникает, — и особенно потом, когда я проверял элементы управления, он ни разу не пропустил ни одного движения. На следующий день было воскресенье, работа была закончена, и нам нужен был день отдыха. Короче говоря, когда наступил понедельник, и я вернулся на стройплощадку, ферма выглядела так, будто кто-то её ударил: она всё ещё стояла вертикально, но была совершенно перекошена, а её крюк застрял в основании, как корабельный якорь. А он сидел там, ожидая меня — он слышал, как я приехал на мотоцикле. Он выглядел довольно гордым собой; кто знает, что творилось у него в голове? Я был почти уверен, что оставил оборудование поднятым наверху, но он, должно быть, опустил его, ему нужно было всего лишь нажать кнопку, что он видел, как я делал немало раз. В субботу он несколько раз раскачивал его; а потом, должно быть, заставил его качаться, хотя он, несомненно, весил несколько сотен килограммов. И во время качания крюк, должно быть, зацепился за распорку, поскольку это был один из тех предохранительных крюков с карабином и пружинным фиксатором, который блокируется при зацеплении за что-либо — в этом и проблема. С соблюдением мер безопасности. В любом случае, может быть, он понял, что создает проблемы, и нажал кнопку лифта, а может, это произошло случайно, но вся ферма оказалась под нагрузкой. Одна только мысль об этом до сих пор вызывает у меня мурашки по коже: три или четыре поперечные балки упали, всю башню сильно трясло, и, к счастью, сработал предохранительный выключатель, иначе пришлось бы попрощаться с лондонским палачом».

«Значит, это была не такая уж и серьёзная катастрофа?» Как только я произнёс эти слова, я понял по своему тревожному тону, что на самом деле сочувствую ему — этому предприимчивому маленькому обезьянке, который, вероятно, пытался подражать чудесам, которые он видел в исполнении своего молчаливого друга-человека.

«Это зависит от обстоятельств. Четыре дня работы на ремонт, плюс меня оштрафовали на приличную сумму. Но пока я там пытался всё починить, его поведение изменилось; он стал плаксивым, опустил голову и наблюдал за всем издалека; всякий раз, когда я подходил к нему, он убегал. Может, он боялся, что я его поцарапаю, как старый альфа-самец, хранитель самок… Ну, что ещё вы хотите знать? На этом история с буровой вышкой заканчивается. Я починил её, сделал все необходимые анализы, собрал вещи и уехал. Что касается обезьяны — ну, хотя она и доставила мне столько хлопот, я бы хотел взять её с собой, но потом мне пришло в голову, что здесь она может заболеть чахоткой, мне бы не разрешили оставить её в пансионе, и она была бы отличным подарком для моих тётушек. Впрочем, это не имело значения — будь он проклят, если когда-нибудь снова покажется».

OceanofPDF.com


Дерзкая девушка

« Вы шутите? Нет, я еду куда меня отправят — конечно, даже в Италию, но обычно меня никуда в Италию не посылают, потому что я так хорошо знаю свою профессию. Не поймите меня неправильно, я просто имею в виду, что могу справиться практически с любой ситуацией, поэтому они предпочитают отправлять меня за границу, а по Италии посылают только молодых, стариков — тех, кого боятся из-за возможного сердечного приступа, — и бездельников. К тому же, мне так больше нравится: видишь мир, всегда чему-то учишься и держишься подальше от босса».

Было воскресенье, воздух был свежим и пах смолой, солнце, казалось, никогда не садилось, и мы вдвоем отправились через лес, надеясь добраться до реки до наступления темноты. Всякий раз, когда ветер переставал шелестеть в опавших листьях, можно было услышать мощный, спокойный голос реки, который, казалось, доносился со всех сторон горизонта. Также время от времени, то близко, то далеко, раздавался легкий, но неистовый стук, словно кто-то пытался забить крошечные гвозди в стволы деревьев крошечными отбойными молотками. Фауссон объяснил, что этот шум издают зеленые дятлы, которые тоже водятся в нашей стране, но охота на них запрещена. Я спросил его, действительно ли его начальник настолько невыносим, что ему приходится проезжать тысячи километров, чтобы избежать встречи с ним, и Фауссон ответил, что нет, как начальник он на самом деле довольно «хороший», слово, которое в лексиконе Фауссона имело большое значение, означая в совокупности: покладистый, приятный, опытный, умный и смелый.

«…но он…» Один из тех парней, которые могут научить кошек лазить по деревьям — понимаете? Он постоянно лезет в лицо, понимаете? Не оставляет вас в покое. А если ваш начальник не оставляет вас в покое, то забудьте об этом, вы теряете интерес к работе, и вам лучше пойти работать в Fiat, потому что, по крайней мере, когда вы приходите домой вечером, вы можете надеть домашние тапочки и лечь в постель с женой. Это заманчиво, знаете ли: всегда есть риски, особенно когда вас отправляют в определенные страны. Нет, не в эту: здесь все прекрасно. Но это заманчиво — идея бросить все, жениться и больше не жить цыганской жизнью». Он задумчиво повторил: «Да, это, безусловно, заманчиво».

Было ясно, что за изложением этой теории последует практический пример. И действительно, через несколько минут он снова заговорил:

«Да, как я уже говорил, однажды босс отправил меня на работу в Италию, вернее, в Южную Италию, потому что знал, что это будет непросто. Если вы хотите услышать историю о глупой работе на монтажном оборудовании, а я знаю, что некоторым нравится слушать о чужих несчастьях, то послушайте, потому что я никогда не видел подобной работы, и никому из монтажников такого не пожелал бы. Причина этого, прежде всего, была связана с клиентом. Он был хорошим парнем, не поймите меня неправильно, он угощал меня замечательными ужинами и даже предоставил кровать с балдахином, потому что хотел, чтобы я чувствовал себя гостем в его доме, чего бы это ни стоило. Но он совершенно не понимал сути работы, а, как вы знаете, нет ничего хуже. Он занимался производством салями и на этом неплохо заработал, или, может быть, получал деньги из фонда развития Южной Италии, я не знаю; я знаю только, что у него было…» Ему пришла в голову идея делать металлическую мебель. Только идиоты считают, что хорошо иметь сумасшедшего клиента, который позволяет тебе делать все, что хочешь. На самом деле все наоборот: сумасшедший клиент доставляет одни проблемы. У него нет нужного оборудования или материалов, при первых признаках проблем он паникует и хочет расторгнуть контракт, а когда все идет хорошо, он слишком вмешивается и тратит твое время. Вот так вот, этот парень был именно таким, и я оказался между молотом и наковальней, потому что на другом конце телеграммы был мой босс. Он постоянно дышал мне в затылок. Каждые два часа он присылал мне телекс, чтобы узнать, как продвигается моя работа. Вы, наверное, видели, как у каждого начальника, достигнув определенного возраста, появляются свои неврозы — а у моего их было много. Первый, как я уже говорил, был самым главным: он хотел всё делать сам, как будто такелажник мог бы смонтировать что угодно, сидя за столом, приклеившись к телефону или телетайпу — подумайте об этом секунду! Такелажный проект — это работа, которую каждый должен изучать самостоятельно, используя свой ум или, ещё лучше, свои руки: как вы знаете, имеет значение, смотрите ли вы на вещи из кресла или с высоты сорока метров над землёй. Но у него были и другие неврозы. Например, подшипники; он хотел только подшипники шведского производства, и если узнавал, что кто-то использовал на работе подшипники другого типа, его лицо меняло цвет, и он начинал подпрыгивать, хотя обычно был довольно спокойным парнем. В любом случае, это было глупо, потому что на таких работах, как та, о которой я вам рассказываю, — где длинный, медленный и лёгкий конвейер — подошли бы любые подшипники, даже те бронзовые втулки, которые мой крёстный отец изготавливал по одной, с небольшими усилиями, для автомобильных заводов Diatto и Prinetti в своей мастерской на улице Via Gasometro. Ну, так он её называл, но теперь она называется Via Camerana.

«Поскольку он был инженером, он также был одержим усталостью металла — он видел это повсюду, и я думаю, что ему даже снились сны об этом. Это не ваша область, поэтому вы можете не знать, что это такое. Что ж, позвольте мне сказать так: это необычно. За всю свою карьеру я ни разу не видел ни одного подтвержденного случая усталости металла; когда деталь ломается, владельцы, директора, дизайнеры и руководители цехов всегда говорят, что им нечего с этим поделать, что это вина монтажника, который находится далеко и не может защитить себя, или случайных электрических токов, или усталости, и они умывают руки, или, по крайней мере, пытаются. Но не позволяйте мне потерять нить рассуждений. Самая странная невроза этого босса заключалась в следующем: он был из тех парней, которые, прежде чем перевернуть страницу книги, облизывают палец. Я помню, как моя учительница начальной школы в первый день занятий учила нас этого не делать из-за микробов. Думаю, так и есть». Учитель этого парня никогда его этому не учил, потому что он постоянно облизывал этот палец. Я заметил, что он облизывал палец, когда... Ему всегда хотелось открыть что угодно — ящик стола, окно, дверцу сейфа. Однажды я видел, как он облизывал палец, прежде чем открыть капот своей «Фульвии».

В этот момент я понял, что дело не в Фауссоне, а во мне — из-за «хорошего», но неопытного клиента и «хорошего», но маниакального босса. Я попросил его быть яснее и лаконичнее, но мы подошли к реке и на пару секунд замерли, не разговаривая. Это была скорее бухта, чем река: она текла с торжественным шелестом вдоль берега — высокого берега из хрупкой красноватой земли — и мы едва могли разглядеть противоположный берег. Небольшие волны, прозрачные и чистые, разбивались о берег.

«Ладно, я, возможно, немного увяз в деталях, но можете быть уверены, это была глупая работа. Во-первых, рабочие там, само собой разумеется, совершенно некомпетентны: может быть, они и умеют обращаться с мотыгой, но я бы на это жизнь не поставил, потому что энергии у них было примерно столько же, сколько у стада овец; они постоянно звонили и говорили, что болеют. Но хуже всего было качество материалов: в городе было мало болтов и гаек, а от тех, что были, даже собаку стошнило бы. Я никогда раньше не видел ничего подобного, и я имею в виду не только в этом городе — где, когда дело доходит до халтуры, не шутят — но даже в том случае в Африке, о котором я вам рассказывал раньше. То же самое было с опорными плитами: как будто они измеряли их пальцами; и каждый день повторялся один и тот же ритуал: молоток, зубило, кирка, всё разбить, а потом залить быстротвердеющим цементом. Я цеплялся за…» Телетайп, потому что даже телефон работал только тогда, когда ему вздумается, и через пятнадцать минут этот маленький аппарат стучал, как это обычно делают телетайпы, словно они всегда куда-то спешат, даже когда пишут какую-то чушь, и на бумаге появилось: «Вопреки нашим советам, вы, очевидно, использовали материалы неопределенного происхождения», или какая-то другая подобная ерунда, не имеющая под собой никакой основы, и я почувствовал, как у меня застыло. Я не просто так говорю: я действительно почувствовал, как мои локти медленно затвердевают, и колени тоже, и руки обвисают и болтаются, как коровье вымя, пока мне не захотелось раз и навсегда бросить всю профессию. Я чувствовал себя так много раз, но в тот раз хуже, чем в другие, и, как вы можете себе представить, у меня было немало плохих работ. А с вами такое случалось?»

Конечно! Я объяснил Фауссону, что, по крайней мере в мирное время, это одно из фундаментальных жизненных переживаний: быть на работе и одновременно не быть на работе. Вероятно, по крайней мере в других языках, это сковывающее ощущение, которое ослабляет и мешает рабочему, можно описать более поэтичными словами, но я не знаю более подходящего способа выразить это. И я указал ему, что для того, чтобы испытывать такое чувство, даже не обязательно иметь надоедливого начальника.

«Да, но этот парень, забудьте об этом, он бы испытал терпение святого. Поверьте, я не получаю никакого удовольствия, подтрунивая над ним, потому что я же говорил, что он не так уж плох. Просто он ударил меня в самое слабое место — в мою любовь к работе. Я бы предпочел, чтобы он оштрафовал меня или, не знаю, может быть, даже отстранил от работы, вместо этих нескольких слов, сказанных так небрежно, но когда я задумался, я почувствовал себя так, будто меня заживо содрали с кожи. Как будто все проблемы на работе, и не только эта, были моей виной, просто потому что я не хотел использовать шведские подшипники. А ведь я их использовал — в конце концов, это были не мои деньги! Но он мне не поверил, или, по крайней мере, сделал вид, что не верит; в любом случае, после каждого его телефонного звонка я чувствовал себя преступником, хотя и вложил в работу всю душу. Но я вкладываю душу в каждую работу, понимаете, даже в глупые; на самом деле…» Чем глупее они становятся, тем больше я в них вкладываю душу. Для меня каждая работа — как первая любовь.

В мягком свете заката мы двинулись обратно по тропинке, едва различимой в густом лесу. Вопреки всем своим инстинктам, Фоссон замолчал и молча шел рядом со мной, держа руки за спиной и устремив взгляд в землю. Два или три раза я видел, как он делал вдох и открывал рот, словно собираясь снова заговорить, но он казался нерешительным. Он возобновил разговор только тогда, когда мы увидели гостевой дом:

«Можно я вам кое-что расскажу? Однажды мой начальник был прав. Или почти прав. Правда, на той работе было много проблем, например, мы не могли найти нужные материалы, комендант — да, тот самый парень, который продавал салями — постоянно тратил мое время вместо того, чтобы помочь. Правда и то, что у нас не было ни одного рабочего, который стоил бы и двух центов; но если работа шла плохо, несмотря на все эти задержки, то отчасти вина лежала на мне. На самом деле, это была вина одной девушки».

Он на самом деле сказал «na fija , or una» figlia , «дочь»; и, по правде говоря, в его голосе слово «девочка» звучало бы немного натянуто, но нет. Это описание показалось мне более натянутым или искусственным, чем просто «дочь», если читать его здесь. Однако эта информация меня удивила. В других своих рассказах Фоссон представлял себя неуязвимым — человеком с небольшим количеством сентиментальных привязанностей, из тех, кто не «гоняется за девушками», но за кем девушки гонятся, — хотя ему это, по сути, безразлично, он выбирает ту или иную, не задумываясь, и держит её только на время своего проекта; затем он прощается с ней и уходит. Я с нетерпением и напряжением ждал продолжения.

«Знаете, ходит много историй о девушках из того региона: что они маленькие, толстые, завистливые и годятся только для того, чтобы рожать детей. Эта девушка была моего роста, с рыжевато-коричневыми волосами; она стояла прямо, как доска, и была такой же дерзкой, как любая другая девушка, которую я когда-либо встречал. На самом деле, она работала на погрузчике — так мы и познакомились. Рядом с конвейерной лентой, которую я собирал, была колея для грузовиков: едва хватало места для двух, чтобы проехать одновременно. Я увидел, как по ней едет грузовик, за рулем которого девушка, везущий груз немного торчащих стальных труб, а навстречу едет другой грузовик, пустой, тоже за рулем которого девушка. Было ясно, что они не смогут проехать одновременно, одному из них придется сдавать назад, пока дорога не станет шире, или девушка с трубами сможет остановиться, выгрузить свой груз и аккуратно перегрузить его. Нет, они оба встали прямо там и начали». Они обменивались оскорблениями. Я сразу понял, что между ними вспыхнула вражда, и с удовольствием терпеливо ждал, пока они закончат, потому что мне тоже нужно было пройти проверку. У меня был один из тех маленьких грузовиков, которыми управляют с помощью вала руля, нагруженный знаменитыми подшипниками, и не дай бог, чтобы он перевернулся, и мой начальник узнал об этом.

«Я ждал пять минут, потом десять, но ничего не происходило, эти девушки всё ещё спорили, как будто стояли посреди улицы. Они препирались на своём диалекте, но большую часть можно было понять. В какой-то момент я решил вмешаться и попросил их пропустить меня. Более крупная из них — та девушка, о которой я говорил раньше, — повернулась ко мне и очень спокойно сказала: „Подождите, мы ещё не закончили“; затем она повернулась…» И вот так, совершенно спокойно, она говорит что-то, что я бы вам не осмелился повторить, но, клянусь, у меня от этого волосы встали дыбом. «Хорошо», — говорит она мне, — «теперь можешь пройти», и вот так она на полной скорости разворачивается задом, так близко задев колонны и опоры моего конвейера, что я замер. Когда она доехала до конца прохода, всё ещё двигаясь задом, она сделала поворот, который не смог бы выполнить даже Ники Лауда, и вместо того, чтобы смотреть, куда идёт, она смотрела прямо на меня. «Боже, — подумал я про себя, — она сумасшедшая». Но я уже понял, что вся эта сцена была разыграна для меня, и чуть позже я также узнал, что причина её грубого поведения заключалась в том, что она наблюдала за мной несколько дней, пока я набивал воздушный пузырь на кронштейны…»

Это выражение показалось мне странным, поэтому я попросил его пояснить. Фауссон, раздраженно, объяснил несколькими непонятными словами, что воздушный пузырек — это своего рода уровень, содержащий жидкость с воздушным пузырьком внутри. Когда он находится в идеально горизонтальном положении, пузырек правильно выровнен, и именно так вы понимаете, что поверхность, на которой он лежит, плоская.

«Так что, если кто-то говорит: „Наделайте воздушный пузырь“, то именно это и имеется в виду. Но позвольте мне продолжить, потому что история с девушкой важнее. Суть в том, что она меня поняла — она поняла, что мне нравятся решительные люди, знающие своё дело, и я чувствовал, что я ей нравлюсь, и она пыталась завязать разговор. Так мы начали общаться, и это было совсем не сложно — я имею в виду, мы переспали, и всё казалось естественным, ничего необычного. Но есть ещё кое-что, о чём я хотел вам рассказать. Самый приятный момент, момент, когда я сказал себе: „Я никогда этого не забуду, даже когда состарюсь или буду на смертном одре“, и я хотел, чтобы время остановилось прямо тогда, как заглохший мотор… ну, это был не тот момент, когда мы легли спать. Это было до этого. Мы были в столовой комендантского завода. Мы сидели рядом, закончили есть, говорили о том и о сём — на самом деле, я помню, как рассказывал ей о…» Мой начальник и его странная манера открывать двери... и я положил руку на скамейку справа от себя, а там была её рука, наши руки соприкоснулись, и её рука не двигалась; она просто оставила её там, чтобы я мог погладить её, как кошку. Поверьте, всё, что произошло потом, тоже было очень приятно, но это не имело такого большого значения».

«А где она сейчас?»

"Ты «Мне действительно нужно знать всё, не так ли?» — сказал Фоссон, словно это была моя идея рассказать мне историю о водителе грузовика. «Что ты хочешь, чтобы я сказал? Это как перетягивание каната. Жениться на ней? Я не могу на ней жениться: во-первых, это моя работа, во-вторых, потому что… ну, прежде чем жениться, нужно всё хорошенько обдумать, а для такой девушки — она хороша, само собой разумеется, но она ещё и хитра, как ведьма. Не уверен, что объясняю свою мысль. Но забыть о ней или оставить прошлое в прошлом — это было бы неправильно. Время от времени я подхожу к своему начальнику и прошу отправить меня обратно в тот регион, оправдываясь тем, что мне нужно сделать ремонт». Однажды она приехала в Турин на отдых, в выцветших джинсах, в сопровождении парня, одного из тех, у кого борода до глаз, и представила меня ему так, будто ничего особенного не произошло; я тоже вела себя так, будто ничего особенного не случилось. Я почувствовала что-то вроде легкой изжоги в животе, хотя ничего не сказала, потому что так было оговорено. Но ты совсем другая, правда? Заставляешь меня рассказывать тебе то, чего я никогда никому раньше не рассказывала».

OceanofPDF.com


Тиресий

Это не Обычно всё происходит примерно так: обычно Фауссон погружается в рассказ о каком-нибудь приключении или злоключении и без передышки, в той бессвязной манере, к которой я уже привык, не позволяя себя прервать, за исключением кратких просьб о разъяснениях, перечисляет всё. В таком случае, он, кажется, больше подходит для монологов, чем для диалогов, и по большей части его монологи перегружены повторяющимися привычками и его своеобразным языком, который мне кажется довольно серым; полагаю, это серость туманов нашей страны, или, возможно, серость листового металла и стальных труб, которые, по сути, являются героями его рассказов.

Однако в ту ночь казалось, что всё может сложиться иначе: он выпил немало вина, и вино — ужасное, мутное, вязкое и кислое — изменило его. Оно не притупило его ум, и, кроме того, в его профессии не стоит поддаваться неожиданностям (как он сам говорил) — всегда нужно быть начеку, как секретные агенты из фильмов, — и не затуманило его ясность ума. Но оно лишило его чего-то. Оно пробило его защитную броню. Я никогда не видел его таким молчаливым, но, как ни странно, его молчание, вместо того чтобы сделать его отстранённым, сблизило нас.

Он опустошил еще один стакан, без энтузиазма и удовольствия, но с горькой покорностью человека, вынужденного принимать лекарство: «…так вы записываете эти истории, которые я вам рассказываю?» Возможно. «Да, — ответил я ему; — Мне не надоело писать, писательство — моя вторая профессия, и в тот момент я всерьез рассматривал возможность сделать его своей первой, или даже единственной, профессией». А разве он не хотел, чтобы я записывал его рассказы? В других случаях эта идея его радовала, даже вызывала гордость.

«Хорошо. Да, ну, не обращай на это внимания, не все дни одинаковы, понимаешь, и сегодня... ну, сегодня всё испорчено — один из тех дней, когда ничего не получается. Бывают дни, когда можно даже потерять желание работать». Он долго молчал. Затем сказал:

«Да, бывают дни, когда всё идёт наперекосяк; и, конечно, хорошо говорить, что ты ни за что не виноват, что вся конструкция глючит, что ты устал и, к тому же, дует дьявольский ветер. Всё это правда, но ту боль, которую ты чувствуешь прямо здесь, никто не сможет исправить. Тогда ты начинаешь сомневаться в себе, задаёшь вопросы, которые не имеют смысла, например, что мы вообще делаем в этом мире? И если задуматься хоть на секунду, понимаешь, что мы в этом мире не для того, чтобы возиться с фермами, если ты понимаешь, о чём я говорю. То есть, когда ты страдаешь двенадцать дней, вкладывая всю свою энергию и навыки в работу, потеешь, мерзнешь и ругаешься, и у тебя начинают появляться сомнения, они начинают терзать тебя, и когда ты внимательно присматриваешься, конечно же, работа выполнена неправильно; ты не веришь в это, потому что не хочешь верить, но потом смотришь ещё раз, и все размеры не совпадают — тогда, мой друг, что же делать?» Да? Вот тогда и приходится менять свой образ мышления, и начинаешь задумываться, стоит ли вообще этим заниматься, и, возможно, лучше заняться чем-то другим. Но потом начинаешь думать, что вся работа одинакова, что весь мир вышел из-под контроля — даже если мы теперь научились летать на Луну — и он всегда был вне контроля, и никто не может это исправить, особенно какой-нибудь такелажник. Да, ну, начинаешь задумываться о подобных вещах… Но скажи мне, другие парни тоже беспокоятся об этом?»

Насколько же непреклонна эта оптическая иллюзия, которая делает проблемы нашего соседа менее горькими, чем наши, а его профессию — более привлекательной! Я ответил, что сравнивать сложно; однако, занимаясь подобной работой, я могу признать, что работать сидя, на уровне пола, в теплом месте, выгодно; тем не менее, помимо этого, И если бы мне разрешили говорить от имени всех писателей, я бы сказал, что у нас тоже бывают плохие дни. На самом деле, они случаются с нами чаще, потому что легче определить, находится ли металлическая деталь «на воздушном пузыре», чем написанная страница. Можно написать страницу или даже целую книгу с огромным энтузиазмом, и только в конце понять, что это никуда не годится, что это беспорядок, глупость, вторичность, недостаток, излишество, бесполезность; и тогда становится грустно, и начинают приходить в голову те же самые мысли, что и у него в тот вечер, и ты начинаешь задумываться, не пора ли сменить не только карьеру, но и воздух, которым дышишь, и кожу, и, может быть, даже подумываешь стать такелажником. Но также может случиться (и это случается часто), что, когда пишешь бесполезные, глупые вещи, ты этого не осознаешь и не хочешь осознавать. Это вполне возможно, потому что бумага — чрезвычайно терпимый материал. Какую бы абсурдную чушь вы ни написали, она никогда не протестует: это не как деревянные конструкции в шахтном туннеле, которые скрипят, когда их перегружают и они вот-вот обрушатся. В писательском деле инструменты и сигналы тревоги примитивны: нет ничего, что могло бы сравниться с угольником или отвесом. Если страница не удалась, читатель это знает, но к тому времени уже слишком поздно, и ничего хорошего из этого не выйдет, тем более что эта страница — ваша работа и только ваша — у вас нет оправданий или предлогов, вы несёте за неё полную ответственность.

В этот момент я заметил, что Фауссон, несмотря на вино и плохое настроение, стал внимательнее. Он перестал пить и — хотя обычно его выражение лица было застывшим, неподвижным и менее оживленным, чем дно сковородки — теперь он смотрел на меня взглядом, что-то среднее между озорным и злобным.

«Хорошо, это факт. Я никогда не думал об этом так. Только представьте, если бы никто не изобрел для нас эти приборы для мониторинга, и работу все равно пришлось бы продолжать, нам пришлось бы все придумывать на ходу: от этого можно было бы сойти с ума».

Я признаю, что у писателей действительно часто бывает слабое волнение, но трудно определить, ослабевает ли оно из-за самого процесса письма и упомянутого отсутствия чувствительных инструментов для оценки качества написанной работы, или же писательская профессия просто привлекает людей, предрасположенных к тревожности. Однако, несомненно, многие писатели страдают неврастенией, или, по крайней мере, становятся таковыми (это всегда так). Трудно диагностировать «профессиональные заболевания», и многие другие попадают в психиатрическую лечебницу или аналогичное учреждение, и не только в этом столетии, но и во многих прошлых веках; есть также много писателей, которые не проявляют никаких очевидных признаков болезни, но живут плохо, впадают в депрессию, пьют, курят, не спят и умирают молодыми.

Фауссон начал получать удовольствие от этой игры в сравнение двух профессий; ему было бы несвойственно признаться в этом, поскольку обычно он так трезв и спокоен, но это было видно по тому факту, что он перестал пить, и его период молчания подошел к концу. Он ответил:

«Дело в том, что люди много говорят о работе, но громче всех говорят те, кто никогда её не пробовал. Если спросите меня, то эта проблема нервозности затрагивает всех в наши дни — не только писателей и такелажников, но и людей всех профессий. Знаете, кого это не касается? Уборщиков, тех, кто следит за временем, рабочих конвейера — потому что всех остальных они отправляют в психиатрическую лечебницу. Кстати, о нервах: не думайте ни на секунду, что когда вы там, в небе, совсем одни, дует ветер, башня ещё не укреплена и качается, как игрушечная лодка, а люди на земле размером с муравья, и вы держитесь одной рукой, а в другой держите гаечный ключ; и вам хочется иметь третью руку, чтобы держать чертеж, а может быть, ещё и четвёртую, чтобы перевести защёлку ремня безопасности — ну, как я уже говорил, не думайте ни на секунду, что это успокаивает нервы. Честно говоря, Я не могу сходу вспомнить ни одного такелажника, который бы оказался в психиатрической лечебнице, хотя я знаю многих, в том числе и своих друзей, которые заболели и были вынуждены сменить профессию.

Мне пришлось признать, что среди писателей на самом деле очень мало профессиональных заболеваний — отчасти потому, что, как правило, у них гибкий график работы.

— Вы хотите сказать, что их нет? — грубо перебил он. — От письма не заболеешь. В лучшем случае, если пишешь ручкой, можешь получить мозоль. А что касается профессиональных вредностей — ну, даже не начинайте.

Он, конечно, высказал свою точку зрения — я это признал. Затем, тем же вежливым тоном, Фоссон, в необычном полёте фантазии, сказал, что это всё равно что пытаться понять, лучше ли родиться мужчиной или женщиной. Единственный, кто мог знать правильный ответ, — это тот, кто попробовал оба варианта. В этот момент, хотя я и понимал, что это был низкий поступок с моей стороны, я не смог устоять перед искушением рассказать ему историю Тиресия.

Он выглядел несколько неловко, когда я сообщила ему, что Юпитер и Юнона, помимо того, что являются мужем и женой, ещё и братом и сестрой — в школе об этом обычно не говорят, но, безусловно, в этом был какой-то смысл. Однако он проявил интерес, когда я рассказала ему об их знаменитом споре — о том, кому приятнее получать удовольствие от любви и секса. Как ни странно, Юпитер присудил приз женщине, а Юноне — мужчине. Фауссон прервал:

«Совершенно верно, как я уже говорила: чтобы принять решение, нужен человек, который пробовал себя и в роли мужчины, и в роли женщины; но таких нет, даже если время от времени в газетах попадаются истории о капитане военно-морского флота, который едет в Касабланку на операцию, а потом рожает четверых детей. На мой взгляд, это всего лишь журналистские выдумки».

«Вероятно. Но в то время, кажется, существовал подходящий судья. Его звали Тиресий, мудрец из Фив, в Греции, с которым много лет назад случилось нечто странное. Это был человек, человек, похожий на вас или меня, и однажды осенним вечером, который, как я представляю, был таким же сырым и мрачным, как этот, прогуливаясь по лесу, он наткнулся на клубок змей. Он присмотрелся и понял, что змей всего две, но обе очень длинные и толстые: одна самец, а другая самка (уже видно, что Тиресий был проницательным наблюдателем, потому что я не знаю, как он мог отличить самца питона от самки, особенно ночью, и если они так сильно переплелись, что невозможно было определить, где заканчивается одна и начинается другая) — и самец с самкой занимались сексом. Тиресий, возмущенный, или завидующий, или просто потому, что эти два животных преграждали ему путь, поднял свою трость и тяжело опустил ее на кучу змей. «Змеи; затем он почувствовал сильное волнение и превратился из мужчины в женщину».

Фауссон, которого всегда волновали идеи гуманистического происхождения, Он усмехнулся и рассказал мне, что однажды, недалеко от Греции — точнее, в Турции, — он тоже наткнулся в лесу на целую паутину змей; правда, их было не две, а много, и это были не питоны, а садовые змеи. Казалось, будто они занимались сексом, в своей странной манере, все переплетаясь, но он ничего не имел против и оставил их в покое: «Но теперь, когда я знаю этот трюк, кто знает, может быть, в следующий раз, когда это случится, мне самому придётся попробовать».

«В любом случае, похоже, что этот Тиресий семь лет был женщиной, и у него было немало женского опыта. Но по истечении этих семи лет он снова столкнулся со змеями. На этот раз, зная хитрость, он специально ударил их своей палкой, чтобы снова превратиться в мужчину. Очевидно, испытав обе стороны, он счёл мужественность более выгодной. И всё же в том споре, о котором я вам рассказывал, он сказал, что Юпитер прав, но я не могу сказать, почему он так сказал. Возможно, он посчитал, что лучше быть женщиной, но только ради секса, а не ради всего остального, потому что иначе он остался бы женщиной — то есть, он не нанёс бы второй удар. Или, может быть, он просто боялся того, что могло бы произойти, если бы он возразил Юпитеру. Но он всё равно попал в беду, потому что Юнона обиделась…»

«Да, никогда не вставайте между мужем и женой…»

«—Она была так оскорблена, что ослепила его, и Юпитер ничего не мог с этим поделать, потому что, по-видимому, в то время существовало правило, гласившее, что если бог проклинает смертного, то никакой другой бог, даже Юпитер, не может отменить это проклятие. Максимум, что мог сделать Юпитер, — это наделить Тиресия способностью видеть будущее. Но, как вы можете понять из этой истории, было уже слишком поздно».

Фауссоне теребил бутылку, и в его поведении чувствовалось какое-то раздражение. «Достаточно хорошая история. Каждый день узнаешь что-то новое. Но я не совсем понимаю, какое отношение она имеет ко мне. Вы же не пытаетесь сказать мне, что вы Тиресий, правда?»

Я не ожидал личных нападок. Я объяснил Фоссону, что одна из величайших привилегий писателя — это способность сохранять определенный уровень неточности и неопределенности, говорить и в то же время не говорить, свободно изобретать, не беспокоясь о благоразумии, — потому что на опорах, которые мы строим, нет высоковольтных кабелей, если они упадут, никто не погибнет, и они не... Даже противостоять ветру приходится. В конечном счете, мы безответственная компания, и вы никогда не увидите, чтобы писателя привлекли к суду или посадили в тюрьму за то, что его произведения рухнули. Но я также сказал, что — и, возможно, я не осознавал этого, пока не рассказывал ему эту историю, — я чувствовал себя немного похожим на Тиресия, и не только из-за своей двойной идентичности. Давным-давно я тоже оказался в центре битвы между богами; я тоже встречал змей на своем пути, и эта встреча изменила мое состояние, наделив меня странной силой слов; и с тех пор, являясь перед миром химиком, но чувствуя в своих жилах кровь писателя, я чувствовал, будто у меня в теле две души, а это уже слишком много. Но я сказал, что ему не следует воспринимать это слишком серьезно, потому что все это сравнение — преувеличение; работать в полную силу своих способностей, или даже за их пределы, — вот истинная награда нашей профессии. В отличие от такелажников, когда нам удаётся преодолеть свои ограничения и выполнить невозможные комбинации, мы радуемся и получаем похвалу.

Фауссон, которому я рассказывал все свои истории в другие вечера, не возражал и не задавал дополнительных вопросов, да и вообще, было уже слишком поздно углубляться в этот вопрос. Однако, чувствуя себя воодушевленным своим знанием обеих Венер, и несмотря на то, что он был явно сонным, я попытался объяснить ему, что в хорошие дни все три наши профессии, мои две и его одна, могут приносить удовлетворение. Его профессия и химическая профессия, похожая на нее, потому что они учат быть цельным, думать руками и всем телом, и не капитулировать перед губительными днями и формулами, которые ты не понимаешь, ибо придет время, когда ты их поймешь; в конечном итоге они учат тебя знать материал и противостоять ему. А писательство потому, что оно дает – редко, но все же иногда – моменты созидания, как когда ток проходит через холодную цепь и загорается лампа или вращается ротор.

Мы сошлись во мнении, что у нас много общего. Преимущество возможности оценивать себя, не завися от других, и видеть себя отраженными в своей работе. Удовольствие от наблюдения за тем, как твое творение растет, камень за камнем, болт за болтом, становится прочным, важным, симметричным и идеально подходящим для своей цели, и когда оно готово, ты можешь... Посмотрите на это и подумайте, что это может пережить вас, и что это может пригодиться кому-то, кого вы не знаете и кто не знает вас. Возможно, вы сможете вернуться и увидеть это в старости, и это покажется вам прекрасным, и на самом деле не будет иметь значения, если вы единственный, кто находит это прекрасным. И вы скажете себе: «Возможно, ни один другой человек в мире не смог бы этого сделать».

OceanofPDF.com


Оффшор

" Конечно Я молод, но за свою жизнь повидал немало мрачного, и всё это всегда было связано с нефтью. Вы никогда не увидите нефть в таких прекрасных местах, как, скажем, Сан-Ремо или Коста-Брава; по крайней мере, сейчас — только в отвратительных, богом забытых местах. Все самые ужасные вещи, которые со мной случались, происходили во время поисков нефти. Хуже всего было то, что я не мог вложить в это душу, потому что все, в принципе, знают, что нефть рано или поздно закончится, и это не стоит усилий. Но вы же знаете, как это бывает: если ты подписываешь контракт, неважно, куда тебя отправят, лучше ехать. С другой стороны, если честно, я был вполне рад отправиться на эту конкретную работу, потому что она была на Аляске.

«Я не так уж много читал, но в детстве я прочитал всё, что когда-либо писал Джек Лондон об Аляске, и не один раз. Эти книги дали мне представление об этом месте, но после того, как я туда поехал — и мне жаль говорить это перед вами — я начал терять веру в печатное слово. Я имею в виду, я ожидал оказаться в стране снега и льда, полуночного солнца, ездовых собак и золотых приисков, а может быть, даже медведей и волков, которые преследуют тебя. Именно такое представление у меня было об этом месте, я носил его с собой почти не осознавая этого, поэтому, когда меня вызвали в офис и сказали, что есть вакансия на работу на такелажных работах на Аляске, я, не раздумывая, подписал контракт. Был ещё вопрос о специальной надбавке за тяжёлые условия, и после этого я был Я в городе три месяца, и, как вы знаете, городская жизнь мне не нравится. Вернее, нравится три-четыре дня, я гуляю, может быть, смотрю фильм, нахожу какую-нибудь девушку и иду к ней, может быть, решаю встретиться с ней снова, поэтому веду ее на ужин в Il Cambio и чувствую себя какой-то крутой девчонкой. Иногда я также навещаю тех двух моих тетушек на Виа Лагранж, о которых я вам рассказывал в прошлый раз…

Я мог бы поклясться, что он мне ничего не рассказывал об этих тётушках — по крайней мере, не описывал их. Затем произошла короткая перепалка, в ходе которой каждый из нас пытался вежливо намекнуть, что другой не слушал, пока Фауссоне бесцеремонно не разрешил спор.

«Это не имеет значения. У меня есть две тетушки, которые ходят в церковь. Я прихожу к ним в уютную гостиную, и они дарят мне шоколад; одна умная, другая не очень. Но я расскажу о них как-нибудь в другой раз».

«Я рассказывал про Аляску и о том, как мне не нравится жить в городе. Видите ли, я из тех, кто не может просто сделать минимум. Да, как те моторы с неисправными карбюраторами, которые нужно постоянно раскручивать, чтобы они не заглохли, даже если есть риск сжечь зажигание. После нескольких дней в городе со мной начинают происходить всякие неприятности: я просыпаюсь посреди ночи, чувствую, что заболеваю простудой, но на самом деле не болею, мне кажется, что я разучился дышать, у меня болят голова и ноги, когда я выхожу на улицу, мне кажется, что все на меня смотрят — другими словами, я чувствую себя потерянным. Однажды я даже пошел к врачу компании, но он просто посмеялся надо мной. Он был прав, потому что я знал, что со мной не так: я хотел уйти. Поэтому, когда я вам рассказываю, я подписал контракт, не задавая лишних вопросов. Я просто был рад получить новую работу, проект, над которым я буду работать». Я сотрудничала с американцами и подумала, что остальную информацию получу на сайте. Так что я быстро собрала чемодан — всегда держу его наготове — и села на самолет.

«О поездке особо нечего сказать: раньше меня беспокоила смена часовых поясов, но теперь я к этому привык. Я сделал три пересадки, спал во время полетов, и когда прилетел, был бодр как роза. Все прошло по плану, представитель компании ждал меня на огромном, как лодка, «Крайслере», и я чувствовал себя шахом Персии. Представитель отвел меня в ресторан, где подавали креветки — они просто потрясающие!» Например, креветки, и он сказал мне, что это региональное фирменное блюдо, — но пить было нечего; он объяснил, что его религия запрещает алкоголь, и со своими безупречными манерами ясно дал понять, что из-за заботы о моей вечной душе мне тоже не следует ничего пить; он был довольно приятным парнем, но таким уж он был. За креветками он объяснил мне суть работы, и она показалась обычной. Ну, вы же знаете, как работают представители, они отлично умеют общаться с людьми, но когда дело доходит до работы, забудьте об этом. Однажды я поссорился с одним из них, потому что он ничего не понимал и обещал клиенту невыполнимые вещи. Знаете, что он мне сказал? Что в нашей работе у вас есть три варианта: вы можете понимать, что происходит, вы можете понимать это плохо, или вы можете не понимать ничего вообще, но чтобы понимать это хорошо, нужно быть инженером. И вместо того, чтобы плохо понимать, лучше ничего не понимать, потому что таким образом у вас всегда будет оправдание, если что-то не получится. «Хорошая логика, не правда ли?»

Поскольку у меня есть друзья, работающие в корпорациях, я изо всех сил старался их защитить, говоря, что это деликатная работа, что зачастую, если они слишком много знают, им становится хуже, потому что тогда они теряют клиентов, и так далее, но Фауссон не хотел слушать доводы разума.

«Нет, я никогда не встречал ни одного, кто бы хоть что-то понимал или хотя бы пытался понять. Некоторые делают вид, что понимают, но они худшие из всех. Не говорите мне о них — о представителях — если не хотите спорить. Поверьте, всё, на что они годятся, это общение с клиентами, поездки в ночные клубы и на футбольные матчи, и это не так уж плохо, потому что иногда они берут с собой и нас, но что касается понимания работы, дайте мне передышку, они все одинаковые, я никогда не встречал ни одного, кто бы хоть немного понимал, что происходит».

«Ну, этот человек сказал мне, что я здесь, чтобы закончить такелаж буровой вышки на строительной площадке в сорока километрах отсюда, а затем погрузить её на лодки, чтобы отвезти в море, на отмель недалеко от побережья. Если вышку собирались погрузить на лодку, я подумал, что ничего особенного в ней нет; и я чуть не разозлился, потому что меня заставили проехать полмира ради этого. Но я ничего не сказал представителю — это была не его вина».

"Это Наступила ночь, поэтому он попрощался и сказал, что заберет меня из отеля в восемь часов утра следующего дня, чтобы отвезти на место. На следующее утро все шло хорошо; мне пришлось есть креветки на завтрак, но, конечно, я видел и хуже. Все было хорошо, как я и говорил: он приехал в восемь, вовремя, на своем «Крайслере», и мы уехали, и довольно скоро оказались за городом, потому что это был небольшой город. Это было не совсем похоже на «Горящий дневной свет». Я никогда не видел такого меланхоличного места. Оно выглядело как Сестрие в межсезонье; не знаю , были ли вы там когда-нибудь, но там было грязное, низкое небо, такое низкое, что казалось, будто до него можно дотронуться — временами мы до него дотрагивались, потому что, когда дорога поднималась в гору, мы въезжали прямо в туман. Дуновение холодного, влажного ветерка проникало под одежду и портило настроение, а на полях вокруг росла жесткая, короткая черная трава, похожая на сверла. Вокруг не было ни души, только большие вороны размером с индейку: они смотрели, как мы проходим, и шаркали лапами, не улетая, словно смеясь над нами. Мы поднялись на холм, и на вершине мистер Комптон показал мне строительную площадку — она вырисовывалась из серого воздуха на краю моря, и у меня перехватило дыхание. Послушайте, вы знаете, я не люблю преувеличивать, но мы были в десяти километрах, а казалось, что мы уже там: это выглядело как скелет кита, длинный и черный, лежащий на берегу, уже полностью заржавевший, потому что в той части мира железо начинает ржаветь за считанные минуты, и мысль о том, что это моя обязанность — возводить эту штуку посреди океана, — чуть не привела меня в ярость. Любой может сказать: «Иди строй вышку». Помнишь тот случай с обезьяной, когда ты рассказывал мне про лондонского палача и все такое? Так вот, подумай, та башня была высотой двадцать метров, это довольно внушительная высота, поверь мне; это сооружение, хотя и было еще далеко от завершения, уже простиралось на двести пятьдесят метров по земле. Чтобы ты понимал, о чем я говорю, это примерно отсюда до того зеленого забора вон там, или от площади Сан-Карло до площади Кастелло. Работа меня никогда не пугает, но тогда я сказал себе: «Твое время пришло».

«Когда мы спускались с холма, этот джентльмен объяснил мне, что...» Аляска снега и саней действительно существует, но она находится гораздо севернее; то место, где мы были, всё ещё было Аляской, но мы находились на материке, простирающемся вдоль тихоокеанского побережья, словно ручка, соединяющая нас с настоящей Аляской, и, по сути, именно так её и называют по-английски — Панхэндл, что означает «ручка сковороды». Что касается снега, он сказал мне не волноваться, сейчас сезон снега, и рано или поздно он выпадет, но если нет, то это будет к лучшему. Казалось, он знал, что произойдёт. И он признал, что да, буровая вышка довольно большая, но именно поэтому они отправили в Италию за «умником», что, если отбросить скромность, означало меня. Он был хорошим парнем, несмотря на все его разговоры о вечной душе.

«Пока мы вели этот разговор, мы спустились по извилистой дороге с холма и прибыли на место. Нас встретила вся команда: проектировщики, инженерный директор проекта, полдюжины новых инженеров — все англоговорящие и все с бородами — и команда аляскинских такелажников, ни один из которых на самом деле не был родом с Аляски. Один из них был крупным толстым пистолеро, и мне сказали, что он был русским православным, видимо, еще остались некоторые из них с тех времен, когда у русских возникла гениальная идея продать Аляску американцам. Второго звали Ди Стасо, так что он явно не был типичным аляскинцем. Мне сказали, что третий был индейцем, нанятым потому, что они хорошо лазают по строительным лесам и бесстрашны. Четвертого я плохо помню: это был обычный парень, таких можно встретить повсюду, с лицом полудурка».

«Главный инженер был на высоте, из тех, кто немногословен и не выделяет ни одно слово больше другого; честно говоря, я устал, пытаясь понять, что он говорит, потому что он говорил, не открывая рта, но, как вы знаете, в Америке так учат — невежливо открывать рот. Но он был на высоте во всем — он показал мне масштабную модель, познакомил меня с той странной командой, о которой я только что рассказывал, и сказал им, что я буду отвечать за такелаж. Мы пообедали в столовой, и, наверное, не нужно говорить, что это снова были креветки; затем он дал мне брошюру с инструкциями по такелажу и сказал, что даст мне два дня на изучение, но после этого я…» Мне нужно было явиться на объект, потому что мы должны были начать работу. Он показал мне в брошюре, как все операции должны выполняться в определенные дни, некоторые даже в определенное время, из-за прилива. Да, прилив: вы не понимаете, правда? Я сам в тот момент не понимал, какое отношение прилив имеет ко всему этому. Позже я это понял, и я объясню вам это позже, если хотите.

Меня это вполне устраивало: всегда лучше следовать за тем, кто рассказывает историю, иначе он запнется и потеряет нить рассуждений. К тому же, Фоссон был в отличной форме, и по мере развития сюжета я заметил, что его голова постоянно опускается между плечами, как это бывает, когда он собирается раскрыть что-то важное.

«Затем мы с Комптоном ушли. Но должен сказать, у меня было странное предчувствие по поводу всего этого. Этот офис, эта столовая и, больше всего, эти лица — как будто я всё это уже видел раньше, а потом понял, что это правда, я всё это уже видел в кино, хотя не могу сказать, когда и в каком фильме. Поэтому мы с Комптоном, как я уже сказал, уехали в город. Я собирался вернуться в отель, чтобы изучить брошюру, но инженер сказал мне, что как только начнётся работа, я буду жить в комнате, зарезервированной для меня в гостевом доме на стройплощадке; он сказал «геструм» , и я никак не мог понять, что это значит, но не стал рисковать и спрашивать, потому что теоретически я умел говорить по-английски.»

«В общем, мы снова отправились в путь на великолепном «Крайслере» моего парня, и я замолчала и задумалась о работе. С одной стороны, это была отличная работа, такая, которую долго помнишь и радуешься, что её выполнил; с другой стороны, это маленькое слово «прилив» и необходимость транспортировки этого крана немного подташнивают. Потому что, знаете, я никогда не любила океан: его постоянное движение, влажность, мягкий морской воздух — в общем, я ему не доверяю, и это меня угнетает. А потом, в какой-то момент во время поездки, я увидела странную вещь: солнце было немного тусклым на небе, а по обе стороны от него были ещё два, меньших солнца. Я указала на это Комптону, и увидела, что это его встревожило; на самом деле, чуть позже, внезапно, небо потемнело, хотя ещё был день, и тут же пошёл снег, такого, какого я никогда раньше не видела». Видел это раньше. Шел сильный дождь, сначала очень сильный. Сначала зерна, похожие на манную крупу, затем порошок, настолько мелкий, что он попадал в воздухозаборники автомобиля, и, наконец, хлопья размером с грецкий орех. Мы все еще поднимались в гору, в десятке километров от места работ, и стало ясно, что дела идут плохо. Комптон ничего не сказал, только пару раз крякнул; я смотрел на дворники, слышал, как двигатель гудит и заводится все сильнее и сильнее, и подумал про себя: если он остановится, нам конец.

«Эй, ты когда-нибудь совсем всё испортил?»

Да, ответил я, я это делал, и не раз, но я не совсем понял. Фауссон сказал:

«Я тоже так делал, много раз, но никогда так плохо, как тогда с Комптоном. Он ужасно скользил, поэтому единственное, что оставалось, — это ехать на второй передаче, не тормозя и не разгоняясь, и, может быть, иногда давать дворникам отдохнуть; но вместо этого, увидев прямую, он снова зарычал и резко нажал на газ. Машина развернулась; она совершила полный разворот на 180 градусов, резко, как солдат, разворачивающийся на 180 градусов, и остановилась у склона горы, наши два левых колеса оказались в канаве. Двигатель заглох, но дворник продолжал бешено бегать взад и вперед, впиваясь в лобовое стекло и обрамляя два окна снегом. Очевидно, машина была хорошей марки — или, может быть, там их просто лучше делают».

«Комптон был в туфлях, а я в армейских ботинках с резиновой подошвой, поэтому мне пришлось выйти и посмотреть, что можно сделать. Я нашел домкрат и попытался установить его; я хотел приподнять левую сторону машины, затем подложить камни под колеса в канаву и попытаться вернуться на место работы, поскольку машина уже была развернута и теперь смотрела вниз по склону, и, казалось, не получила никаких серьезных повреждений. Но это было невозможно — она остановилась в тридцати сантиметрах от склона горы, поэтому я мог просто протиснуться за ней, но я никак не мог залезть под машину и надежно установить домкрат. Тем временем снег был по щиколотку, становилось только хуже, и уже почти стемнело».

«Нам ничего не оставалось, кроме как оставаться на месте, сохранять спокойствие и ждать рассвета, чтобы найти способ выбраться из снега; в машине было достаточно бензина, поэтому мы могли оставить двигатель и отопление включенными и лечь спать». Главное было не потерять самообладание, но Комптон тут же его вывел из себя. Он начал плакать и смеяться, сказал, что задыхается, и что мне нужно бежать на место происшествия за помощью, пока еще светло. Однажды он даже схватил меня за шею, после чего я дважды ударил его в живот, чтобы успокоить, и это действительно его успокоило, но я ужасно боялся провести ночь рядом с ним — как вы знаете, я не люблю находиться в узких, замкнутых пространствах. Поэтому я спросил его, есть ли у него фонарик; он был, дал мне его, и я убрался оттуда подальше.

«Должен сказать, что, если говорить о мрачности, то это было довольно мрачно. Поднялся ветер, снег снова стал очень мелким и начал разлетаться во все стороны; он стекал мне по шее и попадал в глаза, и мне стало трудно дышать. Выпало, наверное, полметра снега, но ветер сдул его на склон горы, и машина была почти полностью покрыта снегом; даже фары, которые все еще горели, лежали под слоем снега, но их свет все еще был виден — бледное свечение, которое, казалось, исходило из Чистилища. Я постучал по стеклу и сказал Комптону выключить их и спокойно посидеть, а я скоро вернусь. Я попытался мысленно определить точное местоположение машины, а затем уехал».

«Поначалу все было не так уж плохо. Я думал, что мне нужно будет проехать всего около десяти километров, а то и меньше, если я срежу путь и поеду прямо вниз по горе, минуя все серпантины. И я говорил себе: "Ты хотел Аляску? Ты хотел снег? Что ж, теперь ты его получил. Ты должен быть счастлив".» Но я был не очень доволен. Эти десять километров показались мне сорока, потому что с каждым шагом я проваливался по колено в снег, и хотя я шел вниз, я начал потеть, сердце колотилось, и отчасти из-за бури, отчасти из-за усталости, я постоянно задыхался и приходилось останавливаться. Фонарик, кстати, совсем не помогал. Все, что я видел, — это множество горизонтальных белых линий и блестящий порошок, от которого у меня кружилась голова, поэтому я выключил его и продолжил путь в темноте. Я спешил спуститься на ровную местность, потому что думал, что как только я окажусь на ровной местности, место назначения будет уже не за горами. Что ж, это оказалось идиотской затеей, потому что, как только я вернулся на ровную местность, я понял, что понятия не имею, куда идти. У меня не было компаса — единственного компаса, который у меня был. До этого места был лишь склон горы, а когда его не стало, я понятия не имел, что делать. Меня парализовал страх — ужасный страх, — и я думаю, что никогда не испытывал его сильнее, даже в те моменты, когда, честно говоря, опасность была больше, но это было из-за темноты, ветра, и я был совсем один в месте на краю земли; и мне пришло в голову, что если я упаду и потеряю сознание, снег похоронит меня заживо, и никто не найдет меня до апреля, когда все растает. И, хотя я не часто о нем думаю, я подумал о своем отце.

«Видите ли, мой отец родился в 1912 году — представитель того несчастного поколения. Ему пришлось пройти всевозможные государственные службы: он воевал в Африке, затем во Франции, Албании и, наконец, в России, вернулся домой с обмороженной ногой и какими-то странными идеями, а позже попал в тюрьму в Германии, но об этом я расскажу в другой раз; в скобках, именно тогда, пока его нога заживала, он меня создал — так он всегда шутил со мной. В общем, в то время на Аляске я чувствовал себя немного как мой отец, брошенный в снегу — хотя он был хорошим металлургом — и он рассказывал мне, что испытывал сильное желание сесть в снег и ждать смерти, но наконец собрался с духом и шел двадцать четыре дня, пока не выбрался из этого состояния. Так что и я собрался с духом».

«Я собрался с духом и сказал себе, что главное — мыслить рационально. Вот мои рассуждения: если ветер гонил снег к машине и склону горы, значит, он дул с севера, то есть в направлении строительной площадки; если предположить, что ветер не изменит направление, мне просто нужно будет идти прямо навстречу ему. Может быть, я и не найду площадку, но, по крайней мере, приближусь к ней и избегу опасности ходить кругами, как таракан, увидевший свет. Поэтому я продолжал идти против ветра, и время от времени включал фонарик, чтобы увидеть свои следы позади, но снег тут же их засыпал. Помимо снега, который продолжал падать с неба, был еще один снег, поднятый ветром, который хлестал по ровной земле и в темноту, шипя, как сотня змей. Время от времени я смотрел на часы. Это было странно: мне казалось, что я иду уже несколько недель, но часы, казалось, не двигались. Как будто время остановилось. Все это…» Так будет лучше для Комптона, подумала я, чтобы, когда мы его найдем, он не был окоченевшим от холода. Но я уверена, что он тоже чувствовал, что прошло много времени.

«В общем, мне повезло. После двух часов ходьбы я так и не нашел нужное место. Но я понял, что пересекаю железнодорожные пути, точнее, служебные пути; ладно, сами пути не были видны, но я видел эти ограждения, которые используются, чтобы снег не скапливался на рельсах. Ограждения были совершенно бесполезны, но мне они пригодились, потому что все же немного выступали, поэтому я, идя против ветра вдоль столбов ограждения, добрался до места. После этого все прошло гладко. У них была готова машина на случай, как говорится, «чрезвычайных ситуаций» * — видите, какой забавный английский язык? Потому что из этого снега ничего не могло «вылезти». Это был шеститонный гигант с гусеницами шириной почти метр, так что он не проваливался в снег и мог без проблем подниматься по склонам под углом в сорок градусов. Водитель включил фары, через минуту мы снова были на склоне, нашли место, у нас были лопаты». Мы подготовились и вытащили Комптона, который был полусонным. Возможно, он уже начал замерзать, но мы немного потрясли его и дали ему глоток выпивки — что было против его принципов, но он этого не заметил, — затем сделали ему массаж, и он пришел в себя. Он мало говорил, но, с другой стороны, он и не был разговорчивым человеком. Мы оставили машину там, где она стояла.

«Вернувшись на стройплощадку, мне дали соломенный матрас, и первым делом я попросил ещё один экземпляр строительной инструкции, потому что первый экземпляр должен был провести зиму в «Крайслере». Я был ужасно уставшим и тут же заснул, но всю ночь мне снилась огромная снежная буря и парень, идущий сквозь неё навстречу ветру, и во сне я не мог понять, я это или мой отец. Но как только я проснулся на следующее утро, мои мысли обратились к другой чрезвычайной ситуации, до которой оставалось всего два дня — погрузка этой невероятно длинной штуковины на лодку и перевозка её между различными островами на протяжении восьмидесяти миль, а затем установка её вертикально на морском дне. Извините, но вы смотрите на меня так, будто не понимаете, о чём я говорю».

Я попытался успокоить Фоссона, пообещав ему, что слежу за ним. Он с большим интересом, что было правдой, и с полным пониманием — хотя и не совсем, поскольку есть вещи, которые, чтобы понять, нужно сделать самому, или, по крайней мере, увидеть своими глазами. Он догадался об этом и, не скрывая своего нетерпения, достал ручку, схватил бумажную салфетку и сказал, что покажет мне. Он был хорошим чертежником. Он набросал форму своей вышки в масштабе: трапеция высотой 250 метров, с более широким основанием 105 метров и более коротким 80, а над ним — множество ферм, кранов и башен. Рядом он нарисовал Моле Антонеллиана, которая выглядела жалко по сравнению с ним, и собор Святого Петра, который был вдвое ниже.

«Смотрите», — сказал он, указывая на более короткую сторону трапеции. «Когда его ставят вертикально, море доходит досюда. Но они построили его в горизонтальном положении, где он был установлен на трёх санях, а сани были установлены на трёх пандусах из железобетона и стали; всё это было сделано ещё до моего приезда. Сейчас я вам это тоже покажу. Но самое интересное, фокус — вот, вы можете увидеть его здесь, на рисунке. Шесть опор крана не все одинаковые: видите, я сделал опоры с этой стороны больше. И они были довольно длинными, на самом деле: три трубы диаметром восемь метров, длиной сто тридцать метров, такой же высоты, как собор Святого Петра, который я нарисовал здесь сбоку. Кстати, вы знаете, что у меня мало общего со священниками, но всякий раз, когда я бываю в Риме, я иду в собор Святого Петра — который, согласитесь, является великолепным сооружением, особенно если учесть ограниченные средства, которыми они располагали в то время. Не то чтобы у меня было какое-то желание молиться, когда я нахожусь в соборе Святого Петра, Ни капельки; но когда эта штуковина начала медленно вращаться в воде, а затем сама собой выпрямилась, и мы все забрались наверх, чтобы разбить бутылку — ну да, мне немного захотелось помолиться, но, к сожалению, я не знал, какую молитву произнести; ни одна из них не казалась подходящей. Но давайте не будем забегать вперед.

«Как я уже говорил, три опоры были больше, и это потому, что они были не просто опорами; они также были спроектированы как буи. Но вернемся к истории. Я устроился на стройплощадке и два дня спокойно читал брошюру, обсуждал детали с инженером и сушил одежду. На третий день мы приступили к работе».

«Первым делом нужно было установить гидравлические домкраты: они как автомобильные. Домкраты, только побольше. Работа была несложной, и это был хороший способ оценить рабочую команду, о которой я вам рассказывал — русский православный, Ди Стасо, индиец и обычный парень. Как вы можете себе представить, помимо того, что им было трудно понимать, что я говорю, они едва понимали друг друга; но в конечном итоге мы все были такелажниками, и мы всегда находили способ общаться друг с другом, пусть даже только жестами. Мы сразу понимали суть, и если один парень особенно умен, можете быть уверены, что следующий его выслушает, даже если он не начальник. Так обстоят дела во всем мире, и каждый раз, когда я думаю о своем отце — потому что его больше нет — я думаю, что если бы армия работала так, то некоторые вещи не произошли бы; например, захват канавезского рабочего и отправка его в Россию с картонными ботинками, чтобы он стрелял в русских рабочих-металлистов. И если бы правительства работали таким образом, не было бы необходимости в армиях, потому что не было бы причин воевать, так как люди со здравым смыслом приходили бы друг к другу к согласию».

К каким выводам приходят люди, когда осмеливаются рассуждать на темы, выходящие за рамки их компетенции! Я деликатно пытался указать ему на подрывной, даже революционный подтекст его слов. Распределять ответственность по опыту? Вы шутите? Такая система может сработать для такелажников, но для других, более тонких и сложных видов деятельности? Но я без труда вернул его на правильный путь.

«Послушайте, я не люблю командовать людьми или выполнять приказы. Мне нравится работать самому, чтобы это было похоже на то, как если бы я сам ставил свою подпись на готовом продукте; но, конечно, такая работа не для одного человека. Поэтому мы взялись за дело: после той сильной снежной бури, о которой я вам рассказывал, наступило некоторое затишье, и все шло хорошо, хотя время от времени появлялся туман. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, какого уровня каждый из них, потому что мы не все равны — и это особенно верно в отношении иностранцев».

«Русский православный был силен, как бык. Борода доходила до глаз, а волосы были до самой головы, но он работал тщательно, и сразу было видно, что он профессионал. Только вот его нельзя было прерывать, иначе он сбивался с пути, путался и приходилось начинать все сначала. Ди Стасо, как я узнал, был сыном человека из Бари и женщина из Германии, и, честно говоря, он казался немного странным; когда он говорил, мне было так же трудно его понять, как и настоящего американца, хотя, к счастью, он говорил немного. Он был из тех парней, которые всегда говорят «да», а потом делают все по-своему. Поэтому мне приходилось за ним присматривать, но проблема была в том, что его беспокоил холод, поэтому он делал перерывы каждую секунду и начинал танцевать — даже когда был на вершине фермы, от чего у меня мурашки по коже, — и засовывал руки под мышки. Индеец был настоящим чудаком: от инженера я узнал, что он из племени охотников, которые, вместо того чтобы оставаться в своей резервации и работать на туристов, согласились переехать в города и чистить фасады небоскребов; ему было двадцать два года, и его отец и дед работали в этой сфере. Это не совсем то же самое — такелажнику приходится немного больше думать головой, — но у него голова была хорошая. Однако у него были и странные привычки: он никогда не смотрел в глаза, никогда не двигал лицом и в целом казался немного скованным, хотя на работе был проворным, как кошка. Он также мало говорил: с ним было так же весело, как с болью в животе, и когда его критиковали, он отвечал тем же. Он даже ругался, но, к счастью, только на диалекте своего племени, так что можно было притвориться, что не понимаешь, и проблем не возникало. Последний парень был нормальным; но я до сих пор не могу его понять. Он был настоящим кретином. Ему требовалось время, чтобы понять что-то, хотя он был готов и внимателен, потому что знал, что он не очень умный; поэтому он старался упорствовать и не совершать ошибок, и на самом деле он совершал относительно мало ошибок — на самом деле я не мог понять, как он их совершал так мало. Мне было его жаль, потому что другие над ним смеялись, и я испытывал к нему нежность, как к ребенку, хотя ему было почти сорок лет, и он был не особенно привлекателен внешне. Знаете, одно из преимуществ нашей работы в том, что даже для таких парней найдется место, и они учатся на практике тому, чему не научились в школе. Просто с такими людьми нужно быть немного терпеливее.

«Итак, как я уже говорил, установить гидравлические домкраты, которые позволили бы нам сдвинуть ферму в море, было не слишком сложно; это не было слишком утомительно или трудоемко, все, что нам нужно было сделать, это установить домкраты на место и…» Убедиться, что они идеально выровнены. На это ушел день, а затем мы начали толкать. Но ни на секунду не думайте, что мы просто прикидывали на глаз и толкали. Была диспетчерская: она хорошо отапливалась, в ней был автомат с кока-колой, система видеонаблюдения и телефон, соединяющий с операторами гидравлических домкратов. Все, что нужно было сделать, это нажать кнопки, и на экране телевизора можно было увидеть, выровнено ли все. Ах да, и я забыл — между домкратами и кувалдами были еще и пьезометрические ячейки, циферблаты которых находились в диспетчерской, так что можно было контролировать усилие в любой момент; и пока я сидел в этой диспетчерской, в удобном кресле, посреди всех этих устройств, я вспомнил своего отца и его работу с листовым металлом, удары то тут, то там, чтобы исправить любые дефекты, с утра до вечера в темной мастерской с его печью на опилках — и у меня в горле образовался ком.

«Но я не мог долго там сидеть. В какой-то момент я выбежал на холод, чтобы посмотреть, как движется буровая вышка. Ничего не было слышно, только ветер, гул нефтяных насосов в диспетчерской и шум моря, плескавшегося у причалов в трехстах метрах от меня, но сквозь туман ничего не было видно. А посреди тумана, скрытого за ним, можно было видеть, как вышка продвигается вперед, размером с гору и медленнее, чем улитка. Я настроил панель управления точно по инструкции, и вышка двигалась со скоростью полметра в минуту. Чтобы увидеть ее движение, нужно было подойти вплотную, но, как только это удавалось, это было впечатляюще, и я представлял себе наступление армии, которую никто не мог остановить, или извержение лавы из вулкана, погребшего Помпеи — потому что в одно воскресенье, с той дерзкой девушкой, о которой я вам рассказывал, я ездил в Помпеи».

«Извините, но судя по вашему взгляду, я не уверен, что вы четко понимаете суть работы. Позвольте объяснить: на земле, на трех санях, лежала ферма, лежащая на боку; цоколи находились на трех направляющих, ведущих к морю, и их медленно перемещали восемнадцать гидравлических домкратов. Ферма была построена так, чтобы плавать, но для облегчения маневрирования ее нужно было установить на двух понтонах, или стальных баржах, которые — опять же, еще до моего приезда — были заполнены водой и установлены на дне бассейна в нужном положении. После того, как ферму переместили на них, нам пришлось откачивать воду». вылить всю воду и снова поднять их на поверхность, чтобы они могли выдержать вес фермы и удерживать ее над водой, а затем отбуксировать понтоны и ферму на морское дно, снова затопить понтоны, поставить ферму вертикально и установить ее на опоры.

«Вахта спокойно двигалась к бассейну, и настало время поднять понтоны — но ничего не происходило. Ветер дул уже некоторое время, и хотя он развеял туман, он также начал волновать море. У меня не так много опыта работы на море, и это была моя первая работа вблизи — или, скорее, в — океане, но я видел, как инженер обнюхивал воздух, как охотничья собака, морщил нос и делал жесты, как бы говоря, что дела идут неважно. На самом деле, волны в тот день уже были довольно большими. Инструкция подготовила нас к такой возможности — подъем был запрещен, если волны были выше двух футов. А они были легко выше двух футов, поэтому мы сделали перерыв».

«Мы ждали три дня, и ничего толком не изменилось. Мы коротали время, выпивая, спя и играя в карты; я даже научил четверых из своей команды играть в рамми, потому что при таком ветре и в этом очаровательном пейзаже, о котором я вам рассказывал, никто особо не хотел гулять. Однако индеец сделал кое-что, что меня удивило: в своей типично грубой манере, ни разу не посмотрев мне в глаза, он дал мне понять, что хочет пригласить меня к себе домой, который находился неподалеку. Поскольку он был немного дикарем, он не ночевал в гостевом доме, как остальные, а у себя дома, в деревянной хижине, со своей женой. Остальные засмеялись, но я не мог понять почему. Поэтому я пошел туда с ним, потому что мне нравится смотреть, как живут другие люди, но как только я оказался в его хижине, я понял, что он просит меня переспать с его женой. Его жена, как и он, отвернулась в сторону и ничего не сказала; мне было неловко, потому что там даже не было занавески, и Никакой приватности, и тогда мне стало страшно. Я пробормотал что-то совершенно бессвязное по-итальянски, зная, что он меня не поймет, и ушел. На улице меня ждали остальные, и тогда я понял, почему они смеялись. Они объяснили, что в его племени принято предлагать свою жену своему хозяину, но я поступил правильно, потому что их женщины моются нечасто, а когда моются, используют тюлений жир.

"Когда Море успокоилось, мы начали закачивать воздух в понтоны. Насос был не очень хорошим — низкого давления, не больше того стула вон там, но работал плавно. Казалось почти невероятным, что он может делать всю работу сам и быть достаточно мощным, чтобы поднять тринадцать тысяч тонн — только представьте, сколько кранов потребовалось бы для выполнения того же объема работы. Но через два дня, бесшумно, понтоны поднялись на поверхность; мы крепко привязали их к опорам, и к вечеру второго дня стрела была на плаву; казалось, она даже вот-вот должна была тронуться с места, но это было лишь следствием ветра. Признаюсь, я немного завидовал конструкторам, которые придумали этот трюк, заставляя воздух, воду и время делать всю работу; мне бы это никогда не пришло в голову, но я уже говорил вам, что не очень уверенно чувствую себя на воде, честно говоря, я даже не умею хорошо плавать, и однажды я вам расскажу почему.

«Я неважно плаваю, но это не имело значения, потому что никто бы не смог плавать в таком море: оно было свинцового цвета и настолько холодное, что я понятия не имею, как там могли жить те знаменитые креветки, которые продолжали подавать в столовой — иногда вареные, иногда жареные; но говорили, что море полно рыбы. Мы все надели спасательные жилеты, потому что это тоже было прописано в инструкции, сели на буксиры и вышли в море, тяну за собой стрелу, лежащую на двух понтонах, как корову на рынок за недоуздок. Это был мой первый выход в море, и хотя я был не совсем спокоен, я старался этого не показывать; я думал, что как только мы начнем работу по установке стрелы, я отвлекусь, и все пройдет. Русская православная тоже испугалась, но это не повлияло на остальных троих парней, хотя Ди Стасо немного укачало».

«Я же говорил, что мы вышли в море, но это было всего лишь метафорой; я не чувствовал себя "вне игры". У побережья простиралась целая Чернайя островов и островков, и проливы, которые слились один с другим, некоторые настолько узкие, что буровая вышка едва могла протиснуться, и когда я подумал о том, что бы случилось, если бы она не протиснулась, у меня по спине пробежали мурашки. К счастью, у нас был хороший лоцман, и он знал дорогу. Я зашел в рубку, чтобы узнать, как у него дела, и он был совершенно спокоен, разговаривая по радио с лоцманом другого буксира одним из этих гнусавых американских голосов. Сначала я подумал, что они планируют маршрут, но они говорили о бейсбольном матче».

Я не совсем понял всю ситуацию с понтоном: если буровая вышка была построена так, чтобы плавать, разве её нельзя было спустить прямо в море, без всех этих сложностей? Фауссон посмотрел на меня ошарашенно, а затем ответил с нетерпеливым терпением человека, обращающегося к нетерпеливому, хотя и несколько отсталому, ребёнку:

«Знаете, если бы это было озеро Авильяна, может быть, вы были бы правы, но это был Тихий океан, хотя я не знаю, почему исследователи так его назвали, потому что там всегда волны, даже когда спокойно — по крайней мере, каждый раз, когда я его видел. И не нужно многого, чтобы согнуть такое огромное сооружение, даже если оно сделано из стали, потому что оно не предназначено для того, чтобы лежать на боку. Это как с нами, если подумать: нам нужна плоская кровать, чтобы спать. В любом случае, для подъемной платформы были нужны понтоны, потому что иначе существовала опасность, что из-за волн она может деформироваться».

«Я рассказывал вам, как, находясь на буксире, сначала немного боялся; но это быстро прошло, потому что я убедил себя, что никакой опасности нет. Это были довольно внушительные машины, эти буксиры. Не особенно комфортабельные — они не созданы для прогулочных круизов — но прочные, хорошо спроектированные, без единого лишнего болта, и вы чувствуете их необычайную мощь, как только садитесь на один из них; на самом деле, их используют для буксировки судов гораздо больших размеров, и никакой шторм не может их остановить. После того, как мы некоторое время плыли между каналами, мне надоело сидеть и смотреть на пейзаж, который всегда был одним и тем же, поэтому я спустился на нижнюю палубу, чтобы хорошенько осмотреть машинное отделение, и должен сказать, что мне понравилось, хотя называть его «отделением» может быть преувеличением, потому что там едва хватает места, чтобы развернуться; но я никогда не забуду эти поршни, и больше всего гребной вал, и кухню, где все эти маленькие жаровни Кастрюли были прикручены к стене, поэтому повару даже не приходилось двигаться, пока он готовил еду, потому что всё было под рукой. А когда наступала ночь, мы останавливались, и нам выдавали пайки, как в армии, хотя они были неплохие, только вместо фруктов нам давали креветки с вареньем. Потом мы ложились спать в каюты, и лодка качалась не слишком сильно: как раз достаточно, чтобы мы уснули.

«На следующее утро мы покинули эту сеть каналов, и я глубоко вздохнул. Нам оставалось всего около двенадцати миль до места назначения». Мы прибыли к месту назначения, где уже установили буй с фонарем и радиосвязью, чтобы мы могли найти его даже в тумане, а туман был всегда. Мы прибыли к бую около полудня. Мы прикрепили стрелу к другим буям, чтобы она не начала смещаться во время буксировки, и открыли воздуховоды понтонов, чтобы они немного опустились, и мы могли отбуксировать их. Я говорю «мы», но, честно говоря, я остался на палубе, а индиец, которого море меньше всех затронуло, поднялся на понтоны; но все произошло так быстро, что мы услышали лишь сильный порыв воздуха, словно вздох облегчения, и два понтона отделились от стрелы, а буксиры оттащили их.

«В этот момент, без всяких сомнений, все внимание было приковано ко мне. К счастью, море было почти спокойным. Я собрался с духом, насколько это было в моих силах, сел в небольшую лодку со своими четырьмя людьми, и мы поднялись по лестницам буровой вышки. Нашей задачей было провести все предварительные испытания, а затем снять предохранительные клапаны на плавучих опорах. Знаете, как это бывает, когда приходится делать то, чего не хочешь, но ты готовишься, потому что, когда приходится что-то делать, ты это делаешь? И это особенно верно, если приходится заставлять делать это других, а кого-то из них укачивает — или, может быть, он просто притворяется, что я и подозревал».

«Испытания заняли много времени, но прошли хорошо, ни одна из вмятин не оказалась хуже, чем ожидалось. Что касается предохранительных защелок, я не уверен, что объяснил это достаточно ясно. Вот, посмотрите: представьте мою буровую вышку в виде усеченной пирамиды, плавающей на одной из своих сторон, которая состоит из трех параллельных опор — плавучих труб. Так вот, нам нужно было утяжелить нижние секции этих опор, чтобы они утонули, а пирамида стояла вертикально. Для утяжеления опор нам приходилось закачивать в них морскую воду: они были разделены на сегменты с водонепроницаемыми перегородками, и каждый сегмент имел клапаны, которые позволяли воздуху выходить, а воде поступать с нужной скоростью. Клапаны управлялись дистанционно, но у них были предохранительные защелки, и их нужно было снимать вручную, или, скорее, сбивать молотком».

«Вот именно в этот момент я понял, что вся башня движется. Это было странно: море казалось неподвижным, волн не было видно, но башня двигалась — вверх и вниз, вверх». и вниз, покачиваясь очень мягко, как детская колыбель, и у меня такое чувство, что меня сейчас вырвет. Я пытался сопротивляться, и, возможно, у меня бы получилось, если бы я случайно не увидел Ди Стасо, цепляющегося за две ветрозащитные опоры, как Христос на кресте, на высоте восьми метров над водой, извергающего рвоту в Тихий океан — и на этом для меня все закончилось. Мы все равно выполнили свою работу, но, знаете, как правило, я стараюсь вести дела с некоторой долей такта, хотя на этот раз — я избавлю вас от подробностей, — мы вдвоем больше походили не на кошек, а на тех животных, названия которых я даже не помню, вы видите их в зоопарке, у них глупые мордочки, они всегда смеются и очень тихо ходят, цепляясь вниз головой за ветви деревьев, с конечностями, которые функционируют как крюки. Ну, все мы, кроме индейца, выглядели вот так, и, честно говоря, эти ублюдки на буксире, вместо того чтобы подбадривать нас, смеялись над нами, размахивали обезьяньими жестами и хлопали себя по бедрам. Но, думаю, их нельзя винить, если посмотреть на ситуацию с их точки зрения: специалист, привезенный с другого конца света с гаечным ключом, висящим на поясе (ведь для меня гаечный ключ — это то же самое, что меч для рыцаря в старые времена), — блюет, как маленький ребенок. Да, это, должно быть, было довольно забавное зрелище.

«К счастью, я хорошо подготовился к этой части работы и заставил четверых мужчин потренироваться заранее. В любом случае, хотя это и не было особенно изящно, у нас ушло всего на пятнадцать минут больше, чем было указано в инструкции. Мы снова поднялись на борт буксира, и меня вскоре укачало».

«Инженер находился в диспетчерской с биноклем и хронометром, перед пультом радиоуправления, и представление было готово начаться. Это было похоже на просмотр телевизора без звука. Он нажимал кнопки одну за другой, как зуммеры, хотя мы слышали только звук собственного дыхания, и мы дышали, словно на цыпочках. В какой-то момент стало видно, как стрела начинает наклоняться, как корабль, готовый затонуть: даже издалека можно было видеть водовороты, образующиеся от опор, когда они погружались в воду, и волны доходили до нас и качали буксир, но звука по-прежнему не было слышно. Она продолжала наклоняться, а верхняя платформа поднималась, пока с большим всплеском не встала вертикально; она слегка опустилась, а затем опустилась, как остров, но это было…» Остров, который мы сами создали; не знаю, как остальные, может, они ни о чём конкретно не думали, но я думал о Боге, сотворившем мир (если это действительно был Он), отделившем море от суши — даже если это не имело к этому особого отношения. Затем мы снова сели в лодку, к нам присоединились ребята с другого буксира, и мы все поднялись на платформу; мы разбили бутылку и немного пошумели, потому что это наш ритуал.

«Только не распространяйте это, но в тот момент я расплакался. Не из-за буровой вышки, а из-за отца: я имею в виду, что этот железный памятник, установленный посреди океана, напомнил мне глупый монумент, который мой отец когда-то сделал со своими друзьями; они собирали его по кусочкам в воскресенье после игры в бочче, группа стариков, все немного впавшие в маразм и немного пьяные. Они были ветеранами войны — некоторые воевали в России, другие в Африке, третьи неизвестно где — и им все это надоело. Поскольку все они были более или менее в одном деле — один умел паять, другой мог напильниковать, третий мог ковать листовой металл и так далее — они объединили усилия, чтобы сделать памятник, который они пожертвовали бы деревне. Но это должен был быть своего рода памятник наоборот: железо вместо бронзы, и вместо всех этих орлов, корон славы и солдата, идущего со штыком, они должны были сделать статую неизвестного пекаря: да, того самого человека, который изобрел буханку хлеба». Хлеб. И они решили сделать это из железа, используя черный листовой металл толщиной два миллиметра, спаянный и скрепленный болтами. Они действительно это сделали, и, несомненно, получилось прочно, но как произведение искусства оно не совсем увенчалось успехом. Мэр и приходской священник не захотели его, и вместо того, чтобы стоять посреди площади, оно ржавеет в подвале рядом с бутылками хорошего вина.


2. Отсылка к книге Джека Лондона «Пылающий свет» (1910).

* Здесь и во всем романе «Гвоздь » звездочкой отмечено слово или фраза на английском языке в оригинальном тексте Леви.

OceanofPDF.com


Металлообработка

« Места, где мой отец находился во время ретрита, были недалеко отсюда, но это было другое время года: он рассказывал мне, что вино замерзало в их флягах, и кожа их гильз тоже замерзала».

Мы вошли в лес, великолепный осенний лес, украшенный неожиданными красками: зелено-золотистым цветом лиственниц, только начинающих сбрасывать иголки, темно-пурпурным — буков, а кое-где — теплым коричневым — кленов и дубов. Голые стволы берез вызывали желание погладить их, как кошек. Между деревьями подлесок был низким, и еще не было много опавших листьев: земля была твердой и упругой, словно утрамбованной, и странно отдавалась эхом под нашими ногами. Фауссон объяснил мне, что, если не позволять деревьям разрастаться слишком густо, лес сам очистится: животные, большие и маленькие, позаботятся об этом, и показал мне следы зайца в грязи, затвердевшей от ветра, желтые и красные галлы на дубах и шиповник с спящими внутри червями. Меня несколько удивило его знание растений и животных, но, как он мне заметил, он не родился такелажником: самые счастливые воспоминания детства были связаны с кражами (то есть мелкими кражами сельскохозяйственной продукции), групповыми экспедициями в поисках птичьих гнезд или грибов, самостоятельным изучением зоологии, теории и практики охоты с ловушками, а также общением со скромным миром природы Канавезе в виде черники, клубники, ежевики, малины и дикой спаржи — и всё это подкреплялось дешёвым удовольствием от незаконной деятельности.

"Да," «Потому что, когда я был ребенком, мой отец всегда говорил, что хочет, чтобы я поскорее закончил школу, чтобы пойти к нему в мастерскую. Он хотел, чтобы я был таким же, как он: в девять лет он уже был во Франции, обучаясь ремеслу, потому что тогда все были жестянщиками в долине, и он работал жестянщиком до самой смерти. Он всегда говорил, что умрет с молотком в руке, и так оно и случилось, бедняга. Но это не самый худший способ умереть, потому что многие люди, когда перестают работать, заболевают язвой желудка, начинают пить или разговаривать сами с собой, и я думаю, он был бы одним из них, но, конечно, он умер, прежде чем это произошло».

«Он всегда занимался только обработкой металла, за исключением тех случаев, когда его сажали в тюрьму и отправляли в Германию. Особенно это касалось медных пластин. Из меди делали всё, потому что нержавеющая сталь ещё не была в моде: вазы, кастрюли, трубки, даже нелицензированные перегонные аппараты для производства контрабандной граппы. Там, откуда я родом, так как я родился во время войны, всегда много чего производили. В основном, делали луженые медные кастрюли, большие и маленькие, потому что « магнино » означает «жестянщик», тот, кто делает кастрюли и покрывает их оловом — и даже сейчас много семей носят фамилию Магнино, но они, вероятно, не знают почему».

«Вы же знаете, что при ковке медь затвердевает…»

Да, я это знала. В ходе разговора выяснилось, что, хотя я сама никогда не занималась обработкой металла, у меня был большой опыт работы с медью — битвы, как тихие, так и яростные, отмеченные любовью и ненавистью, энтузиазмом и усталостью, победой и поражением, а также всё более отточенное знание, такое, какое появляется, когда долго живёшь с людьми и можешь предсказывать их слова и поступки. Я знала, о да, женскую гибкость меди, металла зеркал, металла Венеры. Я знала её тёплое великолепие и её отвратительный вкус, мягкий лазурно-зелёный цвет её оксидов и стекловидную лазурь её солей. Я знала не понаслышке, как затвердевает медь, и, говоря об этом Фоссону, я почти почувствовала себя родственницей. Медь, если с ней плохо обращаться — бить, растягивать, гнуть, сжимать — ведёт себя точно так же, как и мы: её кристаллы увеличиваются, и она становится твёрдой, грубой, враждебной или, как сказал бы Фоссон, «противоположной» — отталкивающей. Я сказал ему, что могу объяснить научную сторону этого явления, но он ответил, что ему это безразлично. И, кроме того, так было не всегда: подобно тому, как мы все разные и ведем себя по-разному, сталкиваясь с трудностями, так и некоторые материалы становятся лучше при обработке, например, войлок и кожа, а также железо, которое при кузнечном деле выделяет шлак, становится прочнее и превращается в кованое железо. Я добавил, что к таким сравнениям нужно относиться осторожно, потому что, хотя они могут быть поэтичными, на самом деле они мало что говорят, поэтому следует с осторожностью делать из них поучительные — или назидательные — выводы. Должен ли педагог следовать примеру кузнеца, который, сильно куя железо, придает ему благородство формы, или винодела, который добивается того же результата с вином, храня его в укромном месте, в темноте погреба? Лучше ли матери следовать примеру пеликана, который выщипывает все свои перья, чтобы сплести мягкое гнездо для новорожденных, или медведицы, которая заставляет своих детенышей забраться на вершину ели, а затем бросает их там и уходит, не оглядываясь? Что лучше в качестве дидактической модели: закаливание или закаливание? Остерегайтесь аналогий: они искажали медицину на протяжении тысячелетий, и, возможно, именно они виноваты в том, что сейчас существует так много разных педагогических систем, и, несмотря на три тысячи лет споров, никто не знает, какая из них лучше.

В любом случае, Фоссон напомнил мне, что медную пластину, обработанную до твердости — то есть, когда по ней больше нельзя бить молотком, она больше не «податлива» — нужно снова «обработать», то есть нагреть некоторое время до 800°C, чтобы она восстановила свою первоначальную пластичность. В результате работа жестянщика состоит в чередовании нагревания и ковки, ковки и нагревания. Я более или менее знал обо всем этом, но у меня не было большого опыта работы с оловом — у меня был лишь мимолетный, юношеский опыт, и даже тогда меня больше интересовал его химический состав, — поэтому я внимательно слушал, что он говорил:

«Даже когда кастрюля готова, работа не закончена, потому что если вы готовите в кастрюле из так называемой голой меди, это в конечном итоге отравит вас — вас и вашу семью. Я не могу исключить возможность того, что если мой отец умер всего в пятьдесят семь лет, это как-то связано с медью, циркулирующей в его крови. Мораль истории такова: внутреннюю поверхность кастрюли нужно покрыть оловом, и не думайте об этом ни секунды». Это легко, даже если вы знаете, в теории, как это делается: теория — это одно, практика — другое. Что ж, если говорить по существу, сначала вы используете серную кислоту или азотную кислоту, если спешите — но только на секунду, иначе это будет уже поздно, — затем вы промываете водой, и, наконец, удаляете оксид с помощью кипятка.

Последний термин был для меня в новинку. Я попросил его уточнить, но не предполагал, что в процессе открою старую рану. Так случилось, что Фоссоне точно не знал, что такое «l'acid cheuit» , и не знал потому, что отказался учиться — короче говоря, между ним и отцом была какая-то вражда. Когда Фоссоне исполнилось восемнадцать, ему наскучило делать сковородки в деревне; он хотел переехать в Турин и работать в Ланчиа. Так он и сделал, но это продолжалось недолго. Ну, был спор из-за сваренной кислоты. Сначала отец рассердился, но потом замолчал, потому что понял, что ничего не может сделать.

«В общем, вы готовите его с соляной кислотой, варите с хлоридом цинка и аммония, и я не знаю, что еще — если хотите, я могу узнать для вас, хотя надеюсь, вы не планируете сами покрывать медные сковороды оловом. Но на этом этапе еще не все: пока варится кислота, нужно иметь под рукой олово. Чистое олово. Вот где можно определить, профессионал ли этот халтурщик или бездельник. Вам нужно чистое олово, то есть олово в его чистейшем виде, только что доставленное, в отличие от олова для пайки, которое сплавлено со свинцом. Я говорю вам это, потому что есть люди, которые покрывают сковороды оловом для пайки. У нас даже в деревне было несколько таких. Когда работа сделана, разницы не видно, но вы можете представить, что происходит, когда люди, купившие эти сковороды, готовят в них, скажем, двадцать лет, и свинец проникает во все, что они едят».

«Я же говорила, что очень важно подготовить форму, разогреть её до расплавленного состояния, но не слишком сильно, иначе образуется красная корка, и вы зря потратите материал. И, знаете, сейчас это легко, но тогда термометры были только у богатых, и температуру определяли, плюнув на что-нибудь. Извините, позвольте объяснить: вы наблюдали, сильно ли шипит ваша слюна, или немного, или она просто отскакивает. Когда это происходило, вы брали... я даже не знаю, кусали ли вы...» В итальянском языке у них есть название, но они похожи на толстые конопляные волокна — и олово кладут на медь, как масло в террин, если это понятно. Как только оно готово, его окунают в холодную воду, потому что если этого не сделать, олово, вместо того чтобы красиво блестеть, останется тусклым. Видите ли, это ремесло, как и любое другое, основанное на больших и малых уловках, изобретенных каким-то другим Фауссоном в какую-то давно прошедшую эпоху, и вся история его развития могла бы заполнить целую книгу, но никто никогда не напишет такую книгу, и это очень жаль. Теперь, когда прошло столько лет, я сожалею о той ссоре с отцом, о том, как я ему возражал и заставлял замолчать, потому что он понимал, что это ремесло, которое всегда практиковалось одним и тем же способом и было старо как мир, умрет вместе с ним. Когда я сказал ему, что мне плевать на приготовленный ЛСД, он ничего не ответил, но почувствовал, будто часть его самого умерла в тот же момент. Видите ли, ему нравилась его работа, и я теперь это понимаю, потому что мне моя тоже нравится».

Это был решающий момент, и я чувствовал, что Фоссон это понимал. Если отбросить те удивительные, уникальные моменты, которые дарит нам судьба, любовь к своему делу (привилегия, которой, к сожалению, обладают лишь немногие) — это лучшее, наиболее конкретное приближение к счастью на земле, но большинство людей этого не осознают. Мы знаем об этом обширном регионе — регионе торговли , булота , работы , короче говоря, повседневной жизни, — меньше, чем об Антарктиде, и это печальное, загадочное явление, что те , кто больше всего говорит о ней, кто больше всего шумит, знают о ней меньше всего. Всякий раз, когда кто-то превозносит труд на официальных церемониях, вступает в игру коварная риторика, основанная на циничном убеждении, что медаль и несколько слов похвалы стоят меньше и ценнее, чем повышение зарплаты. Однако существует и другая риторика, не столько циничная, сколько глубоко глупая, которая склонна принижать труд, изображать его как нечто отвратительное, как будто мы можем обойтись без работы, своей или чужой, не только в какой-то будущей утопии, но и здесь, сегодня: как будто любой, кто работает, по определению является слугой, и как будто, наоборот, любой, кто не работает, или не умеет работать, или не хочет работать, является свободным человеком. Печальная правда заключается в том, что многие профессии нежелательны, но было бы ошибкой выступать против них, если вы изначально предвзяты; любой, кто так поступает, осуждает Он сам себя обрекла на пожизненную ненависть — не только к своей работе, но и к себе и миру. Мы можем и должны бороться за то, чтобы работник получал выгоду от плодов своего труда, и чтобы сама работа не была наказанием. Но любовь или, наоборот, ненависть к работе — это личное дело, которое во многом зависит от личной истории человека и в меньшей степени, чем можно было бы подумать, от производственных структур, в рамках которых выполняется работа.

Фауссоне, словно прочитав мои мысли, ответил: «Знаете, как меня зовут? Тино, это довольно распространенное имя, но мой Тино — это сокращение от «Либертино»». Когда я родился, мой отец хотел назвать меня Либеро, и мэр, хоть и был фашистом, был моим другом, поэтому он дал своё согласие, но городской секретарь не позволил этому случиться. Моя мать рассказала мне всё это позже; секретарь сказал, что никакого святого Либеро не существует, что это необычное имя, что он не хочет никаких проблем и что ему нужно получить разрешение от секретаря провинциальной партии, а может быть, и от Рима. Он, конечно, лгал — правда заключалась в том, что, чтобы не рисковать, он не хотел, чтобы слово «Либеро» было в его документах. В конечном итоге, другого выхода не было: мораль истории в том, что мой отец прибегнул к имени Либертино, потому что, бедняга, он не понимал. Он думал, что это будет то же самое, что когда кого-то зовут Джованни, а его называют Джованнино. Поэтому я остался Либертино, и любой, кто увидит мой паспорт или водительские права, смеётся надо мной из-за моей Возвращаясь к началу. Ситуацию усугубляло то, что с годами, путешествуя по миру, я действительно стал своего рода распутником, но это уже другая история, и, кроме того, вы и так всё поняли. Я распутник, но это не вся моя сущность. Это не причина моего появления на земле, хотя, если бы вы спросили меня, почему я появился на земле, мне было бы трудно дать вам ответ.

«Мой отец хотел назвать меня Либеро, потому что хотел, чтобы я был свободен. Я не имею в виду в политическом смысле — в плане политики его единственным принципом было никогда не воевать, потому что он уже достаточно через это прошел. Свобода для него означала отсутствие работы на начальника. Это могло означать двенадцать часов в день в мастерской, подобной его, совершенно черной от сажи и покрытой льдом зимой, или, может быть, быть иммигрантом, или разъезжать с маленькой тележкой, как цыган, — но никогда не под началом начальника, не на заводе, не посвящая всю свою жизнь сборке». Конвейерная линия, где одно и то же действие повторяется снова и снова, пока ты уже ничего не можешь делать, а потом тебе выплачивают выходное пособие и пенсию, и ты сидишь на скамейке в парке. Вот почему он был против моей работы в Lancia. Втайне он надеялся, что я останусь в его мастерской, женюсь и заведу детей, которым смогу передать семейный бизнес. Послушайте, сейчас у меня все хорошо в моей работе, но если бы мой отец не настаивал, иногда вежливо, а иногда нет, чтобы после школы я ходил с ним в мастерскую и крутил ручку в кузнице, и он показывал мне, как из трехмиллиметровой металлической пластины он может, просто на глаз, сделать идеальную полусферу, даже не прибегая к модели, — ну, как я уже сказал, если бы не мой отец, и если бы я был готов следовать тому, чему меня учили в школе, то, без сомнения, я бы до сих пор работал на конвейере».

Мы вышли на поляну, и Фоссон показал мне изящные лабиринты, вырытые кротами — едва выступающие над землей бугорки, из которых торчали конические насыпи свежей земли, выкопанной кротами за ночь. Ранее Фоссон научил меня определять гнезда жаворонков, спрятанные в углублениях на полях, и показал мне хитроумное гнездо сони в форме муфты, наполовину скрытое среди низких ветвей лиственницы. Позже он замолчал и остановил меня, прикрыв мою грудь левой рукой, словно преградой. Правой рукой он указал на легкое дрожание в траве в нескольких шагах от нашей тропы. Змея? Нет; на участке утрамбованной земли появилась странная маленькая процессия: дикобраз осторожно продвигался вперед, делая короткие остановки и рывки, а за ним — или за ней — следовали пять детенышей, похожих на крошечные вагончики, тянущиеся игрушечным локомотивом. Первый жук вцепился в хвост вожака, и каждый из остальных таким же образом вцепился в хвост своего предшественника. Вожак резко остановился перед большим жуком; он перевернул жука на спину лапой и схватил его зубами. Маленькие жучки нарушили строй и столпились вокруг, а затем вожак спрятался за куст, утащив за собой всех маленьких зверьков.

С наступлением сумерек пасмурное небо прояснилось; внезапно мы услышали меланхоличный, далекий вой и, как это иногда случается, осознали, что уже слышали его раньше, хотя наш разум еще не распознал его. Он повторялся почти регулярно, и мы Мы не могли определить, с какой стороны он прилетел, но затем высоко над головой мы заметили стройные стаи журавлей, один за другим, длинную черную линию на бледном небе; казалось, они плакали, потому что были вынуждены улететь.

«…но он был еще рядом, когда я ушел с завода и начал свою нынешнюю работу, и я думаю, это его радовало. Он никогда не говорил об этом вслух, потому что не был разговорчивым, но давал мне понять это другими способами. Всякий раз, когда он видел, как я уезжаю куда-то в новое место, он явно завидовал, но это была дружеская зависть — не такая, как когда кто-то завидует чужому богатству и проклинает его за то, что сам не может его получить. Моему отцу понравилась бы такая работа, как моя, даже если компания зарабатывает на тебе деньги, потому что, по крайней мере, она не может отнять готовый проект. Он остается на месте, он твой, никто не может его у тебя отнять, и он это понимал. Это было видно по тому, как он смотрел на свои перегонные аппараты после того, как заканчивал и полировал их. Когда приходили клиенты, чтобы забрать их, он слегка ласкал их, и было видно, что он сожалеет; если они оказывались недалеко, он иногда брал свой велосипед и ехал смотреть на них». Под предлогом проверки исправности всего оборудования. Ему бы это понравилось ещё и из-за путешествий, ведь в его время мало кто путешествовал; он сам тоже мало путешествовал, а когда и путешествовал, то делал это ужасно. Он утверждал, что единственное, что он помнит из года, проведённого в Савойе в качестве ученика, — это обморожения, пощёчины и ругательства по-французски. Позже, уже будучи солдатом, он отправился в Россию, и вы можете себе представить, какими были эти путешествия. Это может показаться странным, но он неоднократно рассказывал мне, что лучшим годом в его жизни был год после прихода к власти Бадольо, когда немцы собрали всех на миланском вокзале, разоружили их, затолкали в товарные вагоны и отправили работать в Германию. Удивительно, не правда ли? Но всегда полезно иметь профессию.

«В первые несколько месяцев ему действительно пришлось затянуть пояс, но вам об этом рассказывать не нужно. Он не хотел записываться в армию и возвращаться в Италию. Всю зиму он работал киркой и лопатой, и это была нелегкая жизнь; он носил только армейскую форму. Он записался механиком, хотя уже потерял всякую надежду получить работу». В марте его отправили работать в цех по производству труб, и дела немного улучшились. Но вскоре стало ясно, что им нужны железнодорожные инженеры, и хотя он не был инженером, он кое-что знал о водогрейных котлах и понимал, что иногда приходится менять лошадей на полпути. Он вызвался добровольцем, хотя ни слова не говорил по-немецки — голод мать новаторства. К счастью для него, его назначили работать на угольных локомотивах, которые в то время использовались для перевозки грузов и местных поездов. И у него появилось две подружки, по одной на каждом конце линии. Не то чтобы он был особенно обаятельным — он говорил, что это легко, что все немецкие мужчины ушли на войну, а женщины за тобой бегают. Конечно, он никогда не рассказывал мне эту историю в подробностях, потому что, когда его взяли в плен, он уже был женат и имел маленького ребенка, то есть меня. Но по воскресеньям к нам приходили его друзья выпить бокал вина, и с помощью эвфемизмов, смешков, прерывания разговора — всё было нетрудно понять, в чём дело, особенно когда я заметила, что его друзья смеялись громче всех, в то время как моя мать сидела с измождённым лицом, отводя взгляд и неловко смеясь.

«Я понимаю его, потому что это был единственный раз в его жизни, когда он позволил себе немного пожить в своё удовольствие. Кроме того, если бы он не нашёл немецких подружек, которые могли бы работать на чёрном рынке и приносить ему еду, он, вероятно, заболел бы туберкулёзом, как и многие другие, и это было бы хуже для моей матери и меня. Что касается управления локомотивом, он говорил, что это проще, чем ездить на велосипеде; всё, что нужно было делать, это следить за сигналами, и если начиналась бомбардировка, тормозить, бросать всё и бежать в поле. Проблемы возникали только в туманную погоду или когда срабатывала тревога, и немцы специально создавали туман».

«Поэтому, когда он добирался до конечной станции, вместо того чтобы идти в железнодорожное общежитие, он набивал уголь в карманы, сумку и рубашку, чтобы отдать его подруге с той стороны, поскольку ему больше нечего было предложить, а взамен она угощала его ужином. Затем он уезжал на следующее утро. После того как он некоторое время так делал, он узнал, что на той же линии работает еще один итальянский инженер, тоже военнопленный, механик из Чивассо; он водил товарные вагоны, которые ходили ночью. Они встречались на конечных станциях всего несколько раз, но, поскольку они были почти из одного города, они были почти одного происхождения. Несмотря ни на что, они всё равно подружились. Поскольку парень из Чивассо был не очень организованным и голодал, питаясь только тем, что давала ему железная дорога, мой отец отдал ему одну из подружек бесплатно — просто из дружбы — и с этого момента они стали очень близки. После того, как они оба вернулись домой, Чивассо приезжал к нам два или три раза в год, и каждое Рождество привозил нам индейку. Со временем мы все стали считать его моим крёстным отцом, потому что к тому времени мой настоящий крёстный отец, тот, кто делал втулки для Diatto, умер. В любом случае, он был нам настолько обязан, что много лет спустя именно он нашёл мне работу в Lancia и убедил моего отца отпустить меня, а позже устроил меня на мою первую работу такелажником, хотя я тогда ещё не был такелажником. Он до сих пор жив; ему даже не так уж и много лет. Он очень способный парень — после войны он начал разводить индеек и цесарок и заработал на этом много денег.

«Но мой отец вернулся к работе, как и прежде, ковал листовой металл в своей мастерской, ударяя то здесь, то там, точно в нужное место, следя за тем, чтобы весь лист имел одинаковую толщину, и разглаживая складки — то, что он называл «веже» , «старушками». Ему предлагали несколько хороших работ на производстве, в основном в кузовных мастерских, что было похожей работой. Каждый день моя мать говорила ему, чтобы он принял одно из этих предложений, потому что зарплата была хорошая — за медицинскую страховку, за пенсию и так далее, — но он даже не рассматривал это. Он говорил, что у начальника семь корок, и что лучше быть головой угря, чем хвостом осетра — он любил свои пословицы».

«Но к тому моменту никому больше не нужны были медные кастрюли с оловянным покрытием, потому что в магазинах появились гораздо более дешевые алюминиевые модели, а затем появились и кастрюли из нержавеющей стали с антипригарным покрытием, чтобы стейк не прилипал ко дну сковороды. Он зарабатывал немного денег, но и слышать не хотел об изменении своего образа жизни, поэтому начал делать автоклавы для больниц — устройства, используемые для стерилизации инструментов перед операцией, из меди, но покрытые серебром вместо олова. Именно в это время он и его друзья решили сделать тот памятник пекарю, о котором я вам рассказывал, и когда город отказался его принять, он расстроился и начал больше пить. Он работал все меньше и меньше, потому что заказов было мало, и В свободное время он изготавливал и другие вещи просто ради удовольствия, например, полки и вазы для цветов, но никогда их не продавал; он хранил их на складе или дарил в качестве подарков.

«Моя мать была хорошей, набожной женщиной, но к отцу она относилась не очень хорошо. Она никогда не ругала его, но была провинциальна, и было ясно, что она не очень его уважает. Она не понимала, что когда его ремесло исчезнет, исчезнет и он сам. Он не хотел, чтобы мир менялся, но поскольку мир меняется — а в наши дни меняется быстрее, чем когда-либо — он не желал идти в ногу со временем, поэтому впал в депрессию и потерял всякое желание что-либо делать. Однажды он не пришел домой к ужину, и моя мать нашла его мертвым в мастерской. В руке у него был молоток, как он всегда и обещал».

OceanofPDF.com


Вино и вода

Я никак не ожидал, что в конце сентября на нижней Волге будет такая жара. Было воскресенье, и номера были непригодны для проживания: администрация установила в них шумные и до смешного неэффективные вентиляторы, а циркуляция воздуха полностью зависела от маленького окошка в углу, размером не больше страницы газеты. Я предложил Фауссоне пойти к реке, пройтись вдоль неё до паромной переправы и сесть на первый же появившийся катер. Он согласился, и мы ушли.

На тропинке было слегка прохладно, и нас освежила неожиданная прозрачность воды и её болотистый, мускусный аромат. Легкий ветерок дул над поверхностью реки, создавая на воде рябь в виде крошечных волн, но время от времени ветер менял направление, и тогда с суши обрушивались жаркие порывы воздуха, пахнущие глиняной пылью; в то же время, когда поверхность воды снова успокаивалась, можно было различить размытые очертания затопленных фермерских домов. Это произошло не в какую-то далёкую эпоху, объяснил Фоссон, и это не деревня грешников. Это просто результат строительства гигантской плотины семь лет назад — мы видели плотину сейчас, сразу за изгибом реки. Над ней образовалось озеро, или, скорее, море, длиной в 500 километров. Фоссон гордился этим так, словно сам построил её, но на самом деле он всего лишь собрал кран, который использовался на этом объекте. А ещё была история про этого журавля — он пообещал рассказать мне её однажды.

Мы Мы добрались до паромной станции около девяти утра. Она состояла из двух частей: кирпичного здания, расположенного на берегу реки, и набора деревянных досок, практически крытого плота, плавающего по воде; эти две части были соединены мостиком, также деревянным, с шарнирами на обоих концах. Там никого не было. Мы остановились, чтобы проверить расписание, написанное красивым почерком, но полное поправок и исправлений, которое было приклеено к двери зала ожидания. Вскоре после этого мы встретили пожилую женщину. Она подошла короткими, спокойными шагами, не глядя на нас, потому что была поглощена вязанием двухцветной одежды; она прошла мимо нас, взяла складной стул из угла комнаты, разложила его рядом с расписанием, села и, поправив складки юбки, продолжала вязать еще несколько минут. Затем она подняла на нас глаза, улыбнулась и сказала, что смотреть на расписание бесполезно, потому что оно устарело.

Фауссон спросил ее, как давно истек срок действия расписания, и она дала ему расплывчатый ответ: три дня назад, или, может быть, неделю назад, а новое расписание еще не было определено, но лодки все равно ходили. Куда мы хотим поехать? С некоторым смущением Фауссон сказал, что это не имеет значения, мы поедем куда угодно, хотя нам нужно вернуться к вечеру: мы просто хотим выйти на реку и подышать свежим воздухом. Старушка серьезно кивнула и сообщила, что лодка скоро прибудет и сразу же отправится в Дубровку. Как далеко это? Не очень далеко, примерно час, может быть, два, но какая разница? — спросила она с еще одной лучезарной улыбкой. Мы случайно не в отпуске? Если да, то Дубровка — идеальное место для нас: там леса и поля, можно купить масло, сыр и яйца, и там живет ее внучка. Нам нужны билеты первого класса или второго? Она была в билетной кассе.

После обсуждения мы решили выбрать первый класс. Пожилая женщина отложила вязание, исчезла в дверном проеме и появилась за билетной кассой. Она порылась в ящике и нашла нам два билета; они были первого класса, но все равно стоили недорого. Перейдя по провисшему мосту, мы сели на плот и стали ждать. Плот тоже был пуст, но вскоре появился высокий худой молодой человек и сел на скамейку неподалеку от нас. Он был скромно одет, в поношенную рубашку. Куртка, залатанная на локтях, и рубашка, расстегнутая на груди. Как и мы, у него не было багажа; он курил одну сигарету за другой и смотрел на Фоссоне с любопытством на лице. «Хм, должно быть, он понял, что мы иностранцы», — сказал Фоссоне; но после третьей сигареты молодой человек подошел, поздоровался с нами и сказал несколько слов — естественно, по-русски. После короткого разговора я увидел, как он взял руку Фоссоне и тепло сжал ее, даже энергично вращал, как будто это был рычаг на одной из тех старых машин без стартера. «Я бы никогда его не узнал», — сказал мне Фоссоне. «Он один из рабочих, которые помогали мне собирать кран для плотины шесть лет назад. Но теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, я его помню, потому что было ужасно холодно, и его это не смущало; он работал без перчаток и был одет точно так же, как сейчас».

Русский был так счастлив, что можно было подумать, будто он встретил своего давно потерянного брата; Фауссоне, однако, сохранял сдержанность и слушал длинный монолог мужчины, словно слушал прогноз погоды по радио. Мужчина говорил с энтузиазмом, и мне было трудно его понять, но я заметил, что слово «расница» довольно часто повторялось в его речи. Это одно из немногих русских слов, которые я знаю; оно означает «разница». «Это его имя, — объяснил мне Фауссоне; — Разница — это на самом деле его имя, и он говорит мне, что он единственный человек во всей нижней Волге с таким именем. Этот парень — нечто особенное». Разница, порывшись в карманах, нашел помятое, замасленное удостоверение личности и показал Фауссоне и мне, что человек на фотографии — это он, и его зовут Николай М. Расница. Сразу после этого он заявил, что мы его друзья, или, скорее, гости: по счастливой случайности, в тот день у него был день рождения, и он собирался отпраздновать его сплавом по реке. Что ж, мы поедем вместе в Дубровку; он ждал тот же самый катер, и на нём были двое или трое его приятелей, которые ехали с ним на вечеринку. Перспектива настоящей русской встречи, несколько менее формальной, чем наши рабочие контакты, меня не отталкивала, но я заметил, как на лице Фауссона, обычно таком невыразительном, повисла завеса подозрения. Чуть позже уголком рта он прошептал: «Это ничем хорошим не закончится».

Причалил катер со стороны плотины, и мы достали билеты для проверки. Раздраженный Дифферент сказал нам, что нам не стоило покупать билеты, особенно билеты первого класса и туда-обратно — разве мы не его гости? Он бы сам все уладил: он дружил с капитаном и всей командой, и ни ему, ни его гостям никогда не приходилось покупать билеты. Мы поднялись на борт и увидели, что катер тоже пуст, за исключением двух приятелей Дифферерента, которые сидели на одной из скамеек на палубе. Оба были гигантами, с лицами, как у преступников: они не были похожи ни на кого, кого я когда-либо видел, ни в России, ни где-либо еще, разве что в одном из тех спагетти-вестернов. Один был тучным, и его штаны держались на месте на поясе, туго затянутом под животом; Другой был не таким полным, но его лицо было изуродовано оспой, и у него был неправильный прикус, особенность, придававшая ему вид мастифа и контрастировавшая с его глазами, которые тоже были отдаленно похожи на собачьи, но мягкого орехового цвета. Оба были пьяны и от них сильно пахло потом.

Лодка снова отплыла. Дифферент объяснил своим друзьям, кто мы такие, и они сказали, что ничего страшного, если мы пойдем с ними — чем больше, тем веселее. Они посадили меня между ними, а Фоссон сел рядом с Дифферентом на скамейку напротив. У тучного был с собой пакет газет, перевязанный веревкой; он развязал его, и внутри оказалось несколько буханок крестьянского хлеба, начиненных салом. Он предложил их всем, а затем спустился куда-то в трюм. Когда он вернулся, он держал за ручку жестяное ведро, очевидно, выброшенную банку с краской; он достал из кармана алюминиевый стакан, наполнил его жидкостью из банки и предложил мне выпить. Это было очень крепкое, приторно-сладкое вино, похожее на марсалу, но более терпкое, с резким привкусом; на мой вкус оно показалось ужасно невкусным, и я видел, что Фоссон, будучи знатоком, тоже не был в восторге. Но эти двое были непреклонны: в банке было как минимум три литра этой смеси, и они заявили, что мы должны выпить всё за время поездки, иначе какой же это будет день рождения? А потом, niè strazno — не волнуйтесь — мы найдём что-нибудь ещё лучше в Дубровке.

На своём бедном русском я попытался оправдаться, сказав, что вино хорошее, но я уже наелся, я к нему не привык, и я серьёзно Болезнь, печень, желудок; но выхода не было. Они вдвоём, к которым теперь присоединился Разный, проявляли навязчивую общительность, которая была довольно угрожающей, и мне хотелось пить, пить ещё больше. Фауссон тоже пил, но он был в меньшей опасности, чем я, потому что умел пить и, будучи более опытным русским, мог более убедительно оправдываться или менять тему разговора. Он не проявлял никаких внешних признаков дискомфорта; он продолжал говорить и пить, и время от времени мой взгляд, который становился всё более мутным, ловил его бесстрастный взгляд, но то ли он был рассеян, то ли намеренно пытался вести себя высокомерно, ни разу за всю поездку он не попытался прийти мне на помощь.

Вино мне никогда не подходило. Особенно это вино погружало меня в неприятное состояние, в котором я чувствовал себя униженным и бессильным: я не утратил ясности ума, но чувствовал, что теряю способность стоять, поэтому боялся момента, когда мне придется встать со скамейки. Я чувствовал, как у меня завязывается язык, и, самое главное, поле зрения было досадно сужено; я наблюдал за торжественным изгибом двух берегов реки, словно сквозь экран, или, скорее, словно смотрел через пару тех крошечных театральных биноклей, распространенных в прошлом веке.

По всем этим причинам у меня не сохранилось четких воспоминаний о путешествии. В Дубровке ситуация немного улучшилась. Вино было выпито, дул приятный освежающий ветерок, несущий с собой запах сена и конюшен, и после нескольких первых неуверенных шагов я почувствовал себя немного спокойнее. Казалось, все там были родственниками: племянница билетёрши, как мы узнали, была сестрой того самого оспинного помощника. Наступило время обеда, и она настояла на том, чтобы все — включая нас — пришли поесть к ней домой. Она жила со своим мужем у реки, в небольшом деревянном домике, выкрашенном в бледно-голубой цвет, с резными фронтонами над дверями и окнами. Перед домиком росла грядка с зеленой, желтой и фиолетовой капустой, и все это напоминало домик феи.

Внутри царила безупречная чистота. Окна, как и двери между комнатами, были занавешены кружевными шторами, ниспадавшими с потолка до пола, хотя высота потолка не превышала двух метров. На одной стене рядом висели две картонные иконы и фотография такого же размера, на которой был изображен мальчик в военной форме. На его груди красовалась целая охапка медалей. Стол был накрыт клеенкой, на которой стояла дымящаяся супница, большой ржаной хлеб с темной, грубой корочкой, четыре комплекта посуды и четыре вареных яйца. Племянница была крепкой крестьянкой лет сорока, с грубыми руками и нежным лицом; ее каштановые волосы были прикрыты белым платком, завязанным под подбородком. Рядом с ней сидел ее муж, пожилой мужчина с короткими седыми волосами, прилипшими к голове от пота после рабочего дня; у него было худое, загорелое лицо, но лоб был бледным. Напротив них сидели двое светловолосых детей, по-видимому, близнецы, которые, казалось, нетерпеливо ждали начала обеда, но ждали, пока родители сделают первый укус. Они поспешили накрыть для нас еще четыре стола, из-за чего стало немного тесно.

У меня не было аппетита, но из вежливости я попробовал суп. Хозяйка упрекнула меня с материнской строгостью, словно я был избалованным ребенком: она хотела знать, почему я так «плохо ем». Фауссон вскользь объяснил мне, что по-русски «плохо есть» означает «есть мало», так же, как мы говорим «есть хорошо» вместо «есть много». Я извинился, как мог, жестами, мимикой и различными бормотаниями, и женщина, которая была более сдержанной, чем наши попутчики, не стала настаивать.

Лодка должна была отплыть около четырех часов. Помимо нашей группы, на борту был только один пассажир. Я не знаю, откуда он взялся; это был невысокий, худощавый мужчина в лохмотьях, неопределенного возраста, с короткой, редкой, но неухоженной бородой; у него были ясные, странные глаза и только одно ухо: другое превратилось в уродливую, мясистую дыру, от которой шрам спускался до самого подбородка. Он тоже был близким другом Диффишена и двух других, и к Фауссону и мне он проявил изысканное гостеприимство: он настоял на том, чтобы показать нам всю лодку, от носа до кормы, не забывая и о трюме с его удушающим запахом плесени, и о туалетах, которые я бы предпочел не описывать. Он казался до смешного гордым каждой деталью, и мы пришли к выводу, что он, должно быть, был отставным моряком или, возможно, бывшим работником верфи; Но он говорил с несколько необычным акцентом, с таким преобладанием звука «о » вместо «с », что даже Фоссон перестал задавать ему вопросы, потому что все равно не понял бы ответов. Друзья называли его Графиней — «графиней», — и Дифференциация объяснил Фоссону Нам показалось, что он был графом, что во время революции он бежал в Персию и сменил имя, но его история не была ни ясной, ни убедительной.

Снова стало жарко, и левый берег реки, по которому плыла лодка, был заполнен купающимися. В основном это были семьи, которые ели и пили, плескались в воде или грелись на солнце на одеялах, расстеленных вдоль пыльного берега. Некоторые, как мужчины, так и женщины, были одеты в скромные купальные костюмы, закрывающие их от шеи до колен; другие были совершенно голыми и легко пробирались сквозь толпу. Солнце все еще стояло высоко; на борту не было ничего пить, даже воды, а жалкое вино наших спутников закончилось. Граф исчез, а трое остальных храпели, развалившись на скамейках. Меня мучила жажда и жара; я предложил Фоссону, что, как только мы сойдем на берег, нам следует поискать уединенный пляж, раздеться и самим искупаться. Фоссон помолчал несколько секунд, а затем, надувшись, ответил:

«Вы же знаете, что я не умею плавать. Я же вам говорил об этом, когда рассказывал историю о буровой вышке и Аляске. Вода меня пугает. И вы же не хотите, чтобы я начал учиться плавать здесь, в этой воде — она может быть и чистая, но с сильным течением, и здесь даже нет спасателя, да и к тому же я уже не так молод».

«Дело в том, что меня никто не учил плавать в детстве, потому что там, откуда я родом, нет воды, в которой можно было бы плавать; а тот единственный раз, когда у меня был шанс научиться, всё пошло не так. Я решил научиться сам, у меня было время и желание, но всё пошло наперекосяк. Это было несколько лет назад, в Калабрии, когда строили шоссе, и меня отправили туда с крановщиком — я должен был собирать козловой кран, а он должен был научиться им управлять. Вы знаете, что такое козловой кран? Я тоже тогда не знал. Это хитроумный способ построить бетонный мост, который на первый взгляд кажется довольно простым, с его прямоугольными опорами и балками, установленными на них. У этих мостов может быть простая конструкция, но строить их не так-то просто; они похожи на любые неустойчивые сооружения, такие как колокольни и так далее, хотя, конечно, египетские пирамиды — это совсем другое. У них были В деревне моего отца была пословица на эту тему: «Пусть» «Ваши соседи беспокоятся о строительстве мостов и колоколен», — но на местном диалекте это звучит в рифму.

«В общем, представьте себе довольно узкую долину и дорогу, которая должна пересекать её в самой высокой точке, а опоры уже установлены с интервалом, скажем, в пятьдесят метров. Те, что в центре, могут быть высотой в шестьдесят или даже семьдесят метров, и нет никакой возможности поднять балки краном, кроме того факта, что грунт под ними не всегда устойчив, а в том месте, о котором я вам рассказывал, в Калабрии, фундамента как такового вообще не было, это было устье одного из тех ручьев, которые наполняются водой только во время дождя — а это случается крайне редко, но когда дождь идёт, вода всё смывает. Обнажённое русло из песка и камней — вы даже не можете представить, как можно поставить кран на такой земле, а средняя опора уже находилась в нескольких метрах от берега. Кроме того, вы должны понимать, что эти балки были не просто тонкими спичками: они были гигантскими, длиной с улицу Корсо Ступиниджи, дом 3 , и они Весил сто или даже сто пятьдесят тонн. Не то чтобы я не доверял кранам — это, по сути, моя профессия, — но до сих пор не изобрели кран, способный поднимать сто тонн на высоту семидесяти метров. Поэтому вместо этого изобрели козловой кран.

«Сейчас у меня нет с собой карандаша, но представьте себе длинную тележку, настолько длинную, что собрать её можно только на месте — именно такую работу мне и предстояло выполнить. Уточню: тележка должна была быть достаточно длинной, чтобы всегда опираться как минимум на три опоры. В данном случае, учитывая толщину опор, её длина должна была быть чуть меньше ста пятидесяти метров. Это козловой кран, используемый для запуска балок. Внутри крана есть две направляющие, которые проходят по всей его длине; по этим направляющим движутся две меньшие тележки, каждая из которых оснащена лебедкой. Балка находится на земле, где-то в пределах пролёта крана; две лебедки сначала поднимают её на тележку, а затем кран продвигается вперёд, двигаясь очень медленно, как гусеница, по роликам, установленным на опорах. Он продвигается вместе с балкой внутри, заставляя вас…» Представьте себе беременное животное; оно перемещается от опоры к опоре, пока не достигнет нужного места, и там работают лебедки. Перевернув мост вверх дном, кран «рождает» балку, то есть опускает её точно в нужный паз. Я видел это своими глазами, и это была прекрасная работа, приносящая удовлетворение, потому что было видно, что машина работает плавно, без усилий и беззвучно; кроме того, и я не знаю почему, но наблюдать за тем, как большие вещи движутся медленно и бесшумно — например, корабль, покидающий порт, — всегда производило на меня сильное впечатление, и я не единственный, другие ребята говорили мне, что чувствовали то же самое. Когда мост закончен, кран демонтируют; его увозят грузовиками, и его можно использовать в другое время.

«Я рассказываю, как всё происходило в идеальном сценарии, то есть как должна была пройти работа, но на самом деле всё начало идти не так почти сразу. Не буду утомлять вас подробностями, но проблемы возникали постоянно, начиная с секций, которые я должен был собирать сам — сегментов крана, о которых я вам рассказывал. Они не были изготовлены по спецификации, и нам приходилось обрезать их все по одному. Как вы можете себе представить, я протестовал, более того, я был упрям: мысль о том, что мне придётся платить за чужую ошибку, что такелажнику придётся возиться с ножовкой и напильником, была абсурдна. Я пошёл к бригадиру и высказал ему всё, что думаю: все детали должны быть правильного размера, правильно сложены в правильном порядке на месте — иначе никакого Faussone. Пусть найдут другого такелажника в Калабрии, потому что в этом мире, если позволишь кому-то взять над тобой верх, тебе конец».

Меня все еще манила вода, искушение, возобновлявшееся каждую секунду плеском небольших волн о киль и радостными криками русских детей, таких светловолосых, крепких и сияющих, которые гонялись друг за другом к реке и ныряли в нее, как выдры. Я не понимал связи между козловым краном и антипатией Фоссона к воде и плаванию, поэтому я настороженно спросил его, не мог бы он объяснить. Фоссон сердито посмотрел на меня.

«Ты никогда не позволяешь мне рассказывать истории по-своему», — сказал он и погрузился в раздраженное молчание. Этот упрек показался мне тогда (и до сих пор кажется) совершенно неуместным, потому что я всегда позволял ему говорить все, что он хотел, и столько, сколько он хотел, и читатель может это подтвердить. Однако я ничего не сказал, чтобы не нарушать покой. Но вскоре наше взаимное молчание было резко прервано. На соседней скамейке… Мистер Разница проснулся, потянулся, с улыбкой огляделся и начал раздеваться. Оставшись в одних трусах, он разбудил своего тучного друга и передал ему сверток с одеждой; затем вежливо поприветствовал нас, перелез через перила и прыгнул в воду. Сделав несколько энергичных гребков, он вырвался из-под гребка винта; затем, небрежно плывя на боку, направился к небольшой группе белых домов, от которых отходил деревянный пирс. Тупой парень тут же снова заснул, и Фауссон продолжил свой рассказ.

«Смотри, ты это видел? Меня это злит, потому что я бы не смог — я никогда не смогу преуспеть в таких вещах, и эта эстакада действительно как-то связана с плаванием, нужно просто набраться терпения, и связь станет очевидной. Видишь ли, мне нравится быть на стройке, пока всё идёт как надо, но этот прораб меня раздражал, потому что он был из тех, кому всё равно, лишь бы получить зарплату в конце месяца, но он не понимал, что если слишком долго ни о чём не беспокоиться, зарплата перестаёт поступать — и тебе, и всем остальным. Он был крошечным, с мягкими руками, волосы зачёсаны назад бриллиантином и разделены пробором посередине; он был блондином, так что не был похож на калабрийца, и он был напыщенным, расхаживал, как петух. А поскольку он мне пререкался, я сказал: ладно, мне всё равно, если он не хочет сотрудничать, погода была...» Отлично, светило солнце, и море было неподалеку; я никогда раньше не отдыхал на пляже, так что теперь у меня будет такой отдых, пока не будут готовы все части моей эстакады, от верха до низа. Я отправил телеграмму в компанию, и, поскольку это было в их же интересах, они сразу же ответили, дав свое одобрение — так что, похоже, я поступил правильно, не так ли?

«На время отпуска я не съезжал с того самого места, из вредности, потому что хотел присматривать за стройплощадкой, а ещё потому, что в этом не было необходимости: я нашёл комнату в небольшом домике не более чем в ста метрах от бетонных опор. Там жила хорошая семья, я, кстати, недавно о них думал, когда мы обедали в Дубровке, потому что хорошие люди везде одинаковые, и, кроме того, всем известно, что между русскими и калабрийцами не так уж много различий. Это были добрые, чистоплотные, уважительные люди, всегда в хорошем настроении». Настроение было переменчивым; у мужа была странная профессия — он чинил дыры в рыболовных сетях, жена занималась домом и садом, а ребенок ничего не делал, но все равно был милым. Я тоже ничего не делал: по ночам спал как папа римский, в тишине, нарушаемой лишь шумом океана, а днем сидел на солнце, как турист, и решил, что сейчас самое время научиться плавать.

«Я уже рассказывала вам, что в том месте у меня было всё необходимое. У меня было много свободного времени, никто не обращал на меня внимания, не беспокоил и не смеялся надо мной, потому что мне было почти тридцать лет, и я пыталась научиться плавать; море было спокойным; был прекрасный пляж, на котором можно было лежать; и даже камней на дне не было, только мелкий белый песок, гладкий, как шёлк, с таким пологим склоном, что можно было отплыть почти на сто метров и всё равно коснуться дна — вода доходила только до плеч. Но должна признаться, что, несмотря на всё это, я была в ужасе. Это был не только страх в голове — и я не уверена, что правильно объясняю, — но и страх в животе и коленях, другими словами, животный страх, но я упрямая, как вы, наверное, уже заметили, поэтому я составила себе план. Прежде всего, мне нужно было преодолеть свой страх перед водой; затем мне нужно было убедить себя, что я могу держаться на плаву, раз уж все остальные…» Я могла — детей, даже животных, так почему бы и мне? Наконец, мне пришлось научиться двигаться вперед. Ничего не пропало, даже плана не было, и все же я не чувствовала спокойствия, по крайней мере, не такого, каким оно должно быть в отпуске. Я чувствовала, будто что-то царапает меня изнутри. Все было немного запутанно: гнетущее чувство из-за работы, которая не продвигалась вперед, злость на того прораба, который мне не нравился, и еще один страх — страх перед человеком, который собирается что-то сделать, но не способен это сделать, поэтому теряет веру и решает, что лучше даже не пытаться, но поскольку он упрям, он все равно доводит дело до конца. С тех пор я немного изменилась, но тогда я была такой же.

«Преодолеть свой страх перед водой было самым сложным. Хотя, должна сказать, я его совсем не преодолела — я просто привыкла. Я дала себе два дня: я заходила в воду по грудь, делала вдох, зажимала нос пальцами и опускала голову под воду. Первые несколько раз это было как смерть. Я серьезно — я действительно чувствовала себя так, будто…» Я умирал. Не знаю, все ли так чувствуют, но у меня сработал какой-то автоматический механизм, как только я опустил голову под воду. У меня перехватило дыхание, вода попала в уши, и казалось, что она течет по этим двум маленьким каналам в нос, затем вниз по шее и в легкие, пока я не утонул. Поэтому мне пришлось снова встать. Я почти благодарил Всемогущего Бога за то, что Он отделил воду от суши, как сказано в Библии. Но это был даже не страх, а ужас, как когда вдруг видишь труп, и волосы встают дыбом — но давайте не будем забегать вперед. Короче говоря, я к этому привык.

«Следующим этапом было плавание на поверхности, что, как я понимал, будет немного сложнее. Я видел, как это делают другие люди, в разных случаях, как они притворяются мертвыми. Я тоже попробовал, и я плавал, без проблем, просто чтобы оставаться на плаву, мне нужно было наполнять легкие воздухом, как на тех аляскинских понтонах, о которых я вам рассказывал; но легкие не всегда могут быть полными, наступает момент, когда их нужно опустошить, и тогда я почувствовал, как тону, как понтоны, когда пришло время их отбуксировать, и мне пришлось изо всех сил отталкиваться ногами от воды, все еще задерживая дыхание, пока мои ноги не коснулись дна; затем я выпрямился, тяжело дыша, как собака, и мне хотелось сдаться. Но знаете, как это бывает, когда сталкиваешься с чем-то сложным, и это как будто ты заключил пари и не хочешь проиграть? Вот что случилось со мной, как и с работой. Я могу бросить легкую работу, но никогда…» Сложно. Проблема в том, что наши дыхательные пути расположены неправильно. У собак и, особенно, у тюленей они расположены правильно; они умеют плавать без проблем с рождения, и их даже не нужно учить. Поэтому я впервые решил научиться плавать на спине. Я был бы более чем счастлив этому — даже если бы это не казалось совсем естественным, — потому что, лежа на спине, ты можешь держать нос над водой и, теоретически, дышать. Сначала я дышал поверхностно, чтобы не слишком опустошать понтоны, а затем постепенно увеличивал темп, пока не убедился, что дышать действительно возможно, не тонуть, или, по крайней мере, не погружая нос под воду, что было самым важным. Но достаточно было небольшой волны, вот такой высоты, и страх возвращался, и я терял ориентацию.

"Я Я проводил все свои эксперименты, и всякий раз, когда уставал или задыхался, возвращался на берег и растягивался на солнце возле опоры шоссе; я вбил в неё гвоздь, чтобы можно было вешать одежду, иначе до неё добрались бы муравьи. Как я уже говорил, опоры были высотой около пятидесяти метров, может быть, даже выше: они были из обычного цемента, и на них всё ещё оставался отпечаток плесени. На опоре, примерно в одном-двух метрах от земли, было пятно, и первые несколько раз я его не замечал; однажды ночью пошёл дождь, и пятно потемнело, но даже тогда я не придал ему особого значения. Это было, безусловно, странное пятно: это был единственный дефект, остальная часть опоры была чистой, как и остальные опоры. Оно было длиной в метр и разделено примерно на две части, одну длинную и одну короткую, как восклицательный знак, только под небольшим углом.

Он долго молчал, потирая руки, словно мыл их. Я отчетливо слышал стук двигателя, и паромная станция уже показалась в поле зрения.

«Послушайте, я не люблю лгать. Немного преувеличиваю? Да, особенно когда говорю о своей работе, и я не думаю, что это грех, потому что любой, кто меня слушает, сразу это понимает. Так вот, однажды я заметил трещину, проходящую по пятну, и целую вереницу муравьев, которые то появлялись, то исчезали в ней. Это меня заинтриговало, и я постучал по ней камнем, и звук был глухим. Я постучал сильнее, и цемент, толщиной не больше пальца, провалился; а внутри него оказалась голова трупа».

«Я почувствовала себя так, словно меня выстрелили в лицо, и потеряла равновесие, но он действительно был там. И он наблюдал за мной. Вскоре после этого я подхватила странную болезнь, на пояснице начали появляться корочки, разъедающие меня, а когда они отпадали, образовывались новые — но я была почти счастлива, потому что наконец-то у меня появился повод бросить всё и вернуться домой. Поэтому я так и не научилась плавать, ни тогда, ни потом, потому что каждый раз, когда я захожу в воду — будь то море, река или озеро — меня начинают преследовать неприятные мысли».


3. Улица в Турине.

OceanofPDF.com


Мост

" . . . Но Когда мне предложили отправить меня в Индию, я не очень-то заинтересовался. Дело не в том, что я много знал об Индии; знаете, как быстро складывается неверное представление о стране, а поскольку мир огромен, и весь он состоит из стран — и вы не можете посетить их все — в итоге у вас складывается множество глупых представлений о каждой из них, включая, возможно, и о своей собственной. Я могу рассказать вам все, что я знал об Индии, всего в нескольких словах: у них слишком много детей, они умирают от голода, потому что их религия запрещает им есть коров, они убили Ганди, потому что он был слишком хорош, страна больше Европы, и они говорят, не знаю, на скольких разных языках, поэтому, за неимением лучшего решения, все они соглашаются говорить по-английски; а еще есть эта история о лягушонке Маугли, в правдивость которой я верил в детстве. Ой, я совсем забыла упомянуть про Камасутру и сто тридцать семь способов заниматься сексом, или, может быть, их двести тридцать семь, точно не помню, я как-то читала об этом в журнале, пока ждала своей очереди в парикмахерскую.

«Другими словами, я бы почти предпочла остаться в Турине: в то время я жила на Виа Лагранж с тетями. Иногда, вместо того чтобы ехать в пансион, я езжу к ним, потому что они хорошо ко мне относятся, готовят для меня что-то особенное, по утрам встают очень тихо, чтобы меня не разбудить, ходят на раннюю мессу и покупают мне еще теплые булочки из печи. Единственная проблема в том, что они хотят, чтобы я вышла замуж». Это само по себе не так уж плохо, но дело в том, что они очень настойчивы и устраивают мне свидания с женщинами, которые мне совсем не по душе. Понятия не имею, как они находят этих женщин; может быть, в тех монастырских школах-интернатах. Все они одинаковые, как восковые фигурки — когда ты с ними разговариваешь, они даже не смеют смотреть тебе в лицо, что меня ужасно смущает, и я не знаю, с чего начать, поэтому начинаю вести себя так же неловко, как они. Поэтому иногда, когда я приезжаю в Турин, я даже не говорю своим тетям и иду прямо в пансион; но это еще и потому, что я не хочу их беспокоить.

«Как я уже говорила, это было в то время, когда я немного устала от постоянных поездок, и, несмотря на манию моих тетушек, я бы с удовольствием осталась дома. Но в офисе меня постоянно подбадривали — они знают мою слабую сторону и умеют мной манипулировать — говорили, что это важная работа, и если я не поеду, они не будут знать, кого еще прислать. Они продолжали звонить мне каждый день. Как я уже говорила, я не люблю, когда двигатель работает на холостом ходу, и я могу выдержать городскую жизнь лишь до определенного предела, поэтому к концу февраля я начала думать, что, возможно, мне стоит перестать изнашивать простыни и начать изнашивать обувь, и в начале марта я уже была в Фьюмичино, садясь на один из желтых «Боингов» пакистанской авиакомпании».

«Это была совершенно нелепая поездка: могу с уверенностью сказать, что я был единственным серьезным путешественником на этом рейсе. Половина пассажиров были немецкими и итальянскими туристами, которые с момента посадки были в восторге от идеи увидеть индийские танцы, потому что думали, что это танец живота, но позже я увидел это сам, и это очень торжественное зрелище — они танцуют только глазами и пальцами. Другая половина состояла из пакистанских рабочих, возвращавшихся домой из Германии со своими женами и маленькими детьми, и они тоже были счастливы — потому что ехали домой на каникулы. Были и работницы, на самом деле, рядом со мной сидела девушка в фиолетовом сари — сари это та одежда, которую носят без рукавов, без передней и задней части — и эта девушка, ну, она была красавицей. Не знаю, как это описать, но она казалась прозрачной, у нее было внутреннее сияние, и ее глаза говорили со мной; к сожалению, говорили только ее глаза, то есть она говорила только по-индийски и немного по-немецки, а у меня никогда не было никаких...» Желание выучить немецкий язык. Если бы у меня было такое желание, я бы обязательно поговорил с ней. И я уверен, что разговор был бы гораздо оживленнее, чем с девушками, которых мне присылают мои тети — без обид, но эти девушки такие плоские, словно сам святой Иосиф сгладил их своим самолетом. В общем, давайте оставим эту тему. Суть в том, и я не знаю, как вы к этому относитесь, но для меня, чем экзотичнее девушка, тем больше она мне нравится, потому что она пробуждает мое любопытство.

«Самыми весёлыми людьми на борту были дети. Там царил полный хаос, мест не хватало на всех — думаю, авиакомпании разрешали им летать бесплатно. Они бегали босиком, болтали между собой, как воробьи, и играли в прятки под сиденьями, так что время от времени кто-нибудь из них выпрыгивал между ног, слегка улыбался и убегал. Когда самолёт пролетал над Кавказом, образовывались воздушные карманы, и некоторые взрослые пассажиры испугались, а других стошнило. Дети же придумали новую игру: как только самолёт немного поворачивал влево и наклонялся влево, они все кричали и бросались к окнам с левой стороны самолёта; то же самое происходило и с правой стороны, так сильно, что пилот почувствовал, как самолёт резко свернул, и сначала не мог понять почему, предположив, что произошла какая-то неисправность двигателя; но наконец он понял, что это дети, поэтому позвал стюардессу и попросил её успокоить их. Мне это рассказала стюардесса, потому что…» Поскольку поездка была долгой, мы подружились. Она тоже была красива и носила маленькую жемчужину в носу. Когда она принесла поднос с едой, на нем были какие-то белые и желтые мази, от которых становилось тошнить, но это не имело значения, я все равно их съел, потому что она наблюдала за мной, и я не хотел, чтобы она подумала, что я сложный человек.

«Знаете, как это бывает, когда вы заходите на посадку, двигатели немного сбавляют обороты, самолет наклоняется вперед, так что кажется, будто это большая, изношенная птица, затем начинается снижение, и вы видите огни аэродрома внизу, элероны выдвигаются, профили крыла поднимаются, и все вибрирует, так что кажется, будто воздух стал неспокойным? Вот что произошло, но это было ужасное снижение. Очевидно, диспетчерская вышка не дала нам разрешения на посадку, потому что мы начали летать по кругу, и либо была турбулентность, либо пилот был не очень хорош, либо возникла какая-то механическая неисправность, потому что самолет трясся, как будто…» Они двигались по зубьям пилы, и из окна я видел, как крылья хлопают, как у птицы, то есть, как будто они были свободно болтаться; и это продолжалось двадцать минут. Не то чтобы я волновался: я знаю, что такое иногда случается. Но я вспомнил об этом позже — после того, что произошло на мосту. В любом случае, по милости Божьей, мы приземлились, двигатели заглохли, и двери открылись. Когда они открылись, салон наполнился чем-то, что больше походило на теплую воду, чем на воздух, с определенным запахом, который чувствуешь повсюду в Индии: тяжелый запах, смесь благовоний, корицы, пота и разложения. У меня не было времени терять, поэтому я забрал свой багаж и пошел искать небольшой самолет «Дакота», который должен был доставить меня на место работы. К счастью, на улице уже почти стемнело, что было к лучшему, потому что этот самолет представлял собой ужасающее зрелище. Когда он взлетел, он был еще страшнее, даже если бы я его не видел — но ничего нельзя было сделать, и к тому же, это был короткий перелет. Это было похоже на одну из тех машин в старых фильмах Ридолини; 4 , но я видел, что другие пассажиры были спокойны, поэтому и я сохранял спокойствие.

«Я был спокоен и счастлив, потому что наконец-то собирался приехать, и потому что собирался начать работу, которая мне точно понравится. Я до сих пор вам об этом не рассказывал, но это была отличная работа. Мне нужно было построить подвесной мост, и я всегда считал, что работа на мостах — это самый прекрасный вид работы, потому что ты можешь быть уверен, что они никому не причинят вреда, наоборот, они принесут пользу, ведь мосты несут дороги, а без дорог мы все были бы дикарями; короче говоря, мне нравятся мосты, потому что они противоположны границам, а границы — это место, где начинаются войны. Ну, примерно так я думал о мостах, и до сих пор так думаю; но когда я строил этот мост в Индии, я пожалел, что не был лучшим студентом, потому что, если бы я учился больше, я, вероятно, стал бы инженером. Но если бы я был инженером, последнее, чем бы я хотел заниматься, — это проектировать мост, и последний мост, который я бы хотел проектировать, — это подвесной мост».

Я указал Фауссону на то, что его комментарии кажутся несколько противоречивыми. Он признал, что это правда, но посоветовал мне подождать, пока история закончится, прежде чем судить его. Такое часто случается. что-то может быть хорошим в теории, но плохим на практике, и в данном случае это было именно так.

«Самолет «Дакота» приземлился так, как я никогда раньше не видел, а я летал немало. Когда взлетная полоса показалась в поле зрения пилота, он полетел очень низко; но вместо того, чтобы сбавить скорость, он нажал на газ, что вызвало ужасный шум; он промчался над всей полосой всего в двух-трех метрах над землей, взмыл над казармами, сделал разворот на малой высоте, а затем приземлился, подпрыгивая три или четыре раза — как плоский камень на воде. Мне объяснили, что это делается, чтобы отпугнуть стервятников, и действительно, когда самолет приблизился к земле, я увидел их там, в свете прожекторов, но не мог понять, что это, они выглядели как старухи, сидящие на корточках — но, с другой стороны, я не удивился, потому что в Индии все всегда кажется чем-то другим. В любом случае, они не были особенно напуганы: они немного поерзали, прыгая с полуоткрытыми крыльями, даже не утруждая себя взлетом, и как только самолет остановился, они собрались вместе». Они кружили вокруг него, словно чего-то ожидая, и лишь изредка один из них быстро клюнул соседа. Какие же уродливые животные.

«Но нет смысла начинать рассказывать вам об Индии, я бы говорил об этом бесконечно, и, кроме того, может быть, вы там уже были. Нет? Ну, об этом можно почитать в книгах, но как прокладывать тросы подвесного моста — этого в книге не найдешь, или, по крайней мере, не поймешь, каково это. Итак, мы прибыли на аэродром строительной площадки, который представлял собой просто участок утрамбованной земли, и нас разместили в бараках. Было не так уж плохо, но жарко. Я не хочу долго рассказывать о жаре, поэтому просто поймите, что там всегда было жарко, днем и ночью, вы так сильно потеете, что, если не секрет, вам никогда не приходится ходить в туалет. Так что на протяжении всего этого рассказа было адски жарко, и повторять это было бы пустой тратой времени.»

«На следующее утро я пошёл представиться начальнику. Он был инженером из Индии, и мы говорили по-английски, и мы очень хорошо понимали друг друга, потому что, на мой взгляд, индийцы говорят по-английски лучше, чем англичане, или, по крайней мере, более чётко; англичане просто не понимают, они говорят быстро, пережевывая все слова, и если вы не понимаете…» Они стоят, что-то делают, удивляются и не хотят помогать. В общем, инженер объяснил мне работу, а затем дал мне сетку, чтобы подложить под каску, потому что там распространяется малярия, и, кстати, на окнах казармы была москитная сетка. Я заметил, что индийские рабочие на стройплощадке не носили сетку, и когда я спросил его почему, он сказал, что большинство из них уже переболели малярией.

«Этот инженер был очень обеспокоен; вернее, я имею в виду, что я бы на его месте очень волновался, но если он и волновался, то не показывал этого. Говоря очень спокойным голосом, он сказал мне, что меня наняли для прокладки опорных тросов на подвесном мосту. Самая большая часть работы уже была сделана: в течение некоторого времени они углубили русло реки в пяти точках, где должны были быть установлены пять опор. Это была безумная работа, потому что река уносит много песка, даже когда уровень воды низкий, поэтому, как только они выкапывали яму, она тут же заполнялась. Затем они затопили кессоны и отправили шахтеров внутрь кессонов, чтобы выкопать камень, и двое из них утонули, но в конечном итоге кессоны были затоплены и заполнены гравием и цементом, так что, в общем, они закончили грязную часть работы. Слушая все это, я начал беспокоиться, потому что он говорил о двух погибших так, будто это ничего особенного, обычное дело, и я начал понимать, что Это было одно из тех мест, где не стоит полагаться на благоразумие других, где нужно самому заботиться о себе.

«Я говорил, что, будь я на месте инженера, я бы не был таким спокойным; всего два часа назад ему позвонили и сообщили о невероятном событии: теперь, когда наконец-то закончили с опорами, приближается наводнение, и река меняет русло; он сказал это так, как кто-то другой мог бы сказать, что жаркое подгорело. Его реакция, должно быть, была довольно медленной. Подъехал индеец в тюрбане на джипе, и инженер очень вежливо сказал мне, что скоро снова увидится со мной и что ему очень жаль. Я понял, что он собирается посмотреть, поэтому попросил поехать с ним, и он поморщился, чего я не понял, но в конце концов согласился. Не знаю, как это объяснить; может быть, потому что он меня уважал, может быть, потому что никогда не следует отказываться от совета, или, может быть, просто из вежливости — он был очень вежлив, но из тех парней, которые рады позволить воде самой найти свой уровень. У него также было хорошее воображение: пока мы Мы ехали в джипе по улицам, которые я даже не могу описать, и вместо того, чтобы думать о наводнении, он рассказал мне, как через реку построили служебные мосты (он называл их четуаками , или мостиками, но я не думаю, что хоть один здравомыслящий кот стал бы по ним ходить; об этом позже). Кто-то другой взял бы лодку или выстрелил бы гарпуном, таким, какие используют для охоты на китов; но этот парень собрал всех детей города и объявил, что приз в десять рупий достанется первому ребенку, который сможет перебросить воздушного змея на другой берег. Одному ребенку это удалось, инженер заплатил ему награду — что было несложно, поскольку десять рупий — это всего лишь полторы тысячи лир — а затем он привязал к веревке воздушного змея более толстую веревку и, действуя таким образом, закрепил стальные тросы четуака проволокой . Он только что закончил рассказывать эту историю, когда мы подъехали к мосту и увидели зрелище, которое захватило дух даже его самого.

«Мы дома не слишком задумываемся о мощи рек. Мы находились на изгибе реки, шириной около семисот метров, что, казалось, не самое подходящее место для моста, но, видимо, у него не было выбора, потому что там должна была проходить важная железнодорожная линия. Посреди течения виднелись пять опор, а за ними — пилоны, построенные для подхода к мосту, которые были меньше и ниже, чтобы соединиться с равниной; на пяти больших пилонах уже были построены опорные башни, каждая высотой около пятидесяти метров; и между двумя опорами уже были уложены горизонтальные эстакады — легкий, временный мост, на котором будет установлен основной пролет. Мы находились на правом берегу, который был укреплен прочной бетонной насыпью, но сама река отступила — за ночь она начала размывать левый берег, где была аналогичная насыпь, и рано утром эта насыпь обрушилась».

«Вокруг нас было около сотни индийских рабочих, и никто из них даже глазом не моргнул. Они спокойно смотрели на реку, сидя на корточках в своей странной позе — я не знаю, как они это делают, я бы не смог продержаться больше двух минут, очевидно, они научились этому еще в детстве. Увидев инженера, они вскочили на ноги и поприветствовали его, сложив руки на животе — вот так, словно молились — и слегка поклонившись, а затем снова сели. Мы были слишком низко, чтобы хорошо рассмотреть ситуацию, поэтому мы Мы поднялись по лестнице, ведущей на строительные леса на берегу, и оттуда могли наблюдать за всем этим зрелищем.

«Внизу, как я уже говорил, воды не было. Осталась только черная грязь, которая на солнце уже начинала парить и вонять, а внутри нее царил хаос из выкорчеванных деревьев, досок, пустых бочек и туш животных. Вода бежала к левому берегу, словно пытаясь унести его, и, стоя там, завороженные происходящим, не зная, что делать или говорить, мы увидели, как кусок насыпи длиной около десяти метров оторвался, ударился об один из пирсов, затем отрикошетил и полетел вниз по течению, словно это было дерево, а не цемент. Вода уже унесла значительную часть левого берега; она хлынула в прорыв и затопила поля на противоположной стороне, образовав круглое озеро шириной более ста метров, и в него продолжало поступать все больше воды — словно злобный зверь, жаждущий разрушения, кружащийся со всей мощью реки и расширяющийся на наших глазах.»

«Течение нёс с собой всевозможные обломки — не просто объедки, а то, что выглядело как плавающие острова. Выше по течению река, должно быть, протекала через лес, потому что у некоторых деревьев ещё оставались листья и корни, и даже были целые куски берега — и я понятия не имею, как они держались на плаву — с травой, комками земли, отдельно стоящими растениями и перевёрнутыми растениями, другими словами, фрагментами ландшафта. Они проносились на полной скорости, иногда проскальзывая между опорами и обрушиваясь на другую сторону, иногда ударяясь о фундамент и разламываясь на две или три части. Опоры, очевидно, были довольно прочными, потому что у фундамента скопилось целое переплетение досок, веток и стволов деревьев, и можно было видеть силу воды, которая нагромождала весь этот мусор у опор, но не могла их опрокинуть; она издавала странный шум, похожий на подземный гром».

«Я знаю, я говорил, что рад, что не был инженером, но, на его месте, я думаю, я бы попытался сделать немного больше. Я не говорю, что он мог бы многое сделать там, на месте, но у меня сложилось впечатление, что, если бы это зависело от него, он бы сидел сложа руки, как его рабочие, и оставался бы там, наблюдая, вечно. Раз уж он был инженером». Мы с Ниром только что туда добрались, и мне показалось, что давать ему советы было бы неуместно. С другой стороны, поскольку было очевидно, что он понятия не имеет, что делать, и молча расхаживал взад-вперед по берегу — другими словами, кружился на месте, — я собрался с духом и сказал ему, что, по моему мнению, лучше всего собрать камни, чем крупнее, тем лучше, и положить их на левый берег; но нам нужно было действовать быстро, потому что, пока мы говорили, река в одно мгновение унесла еще две плиты насыпи, и водоворот в озере продолжал вращаться все быстрее. Как только мы сели в джип, мы увидели массу деревьев, земли и веток размером с дом — я не преувеличиваю — и она катилась, как шар. Она ударилась о мост в том месте, где были строительные леса, согнула его, как соломинку, и утащила в воду. По сути, ничего нельзя было сделать. Инженер велел рабочим идти домой, и мы тоже вернулись в свою казарму, чтобы заказать камни; но по дороге инженер своим обычным спокойным голосом сказал мне, что в этом районе нет ничего, кроме полей, черной земли и грязи, поэтому, если мне нужен камень размером даже с грецкий орех, мне придется ехать как минимум за сто миль — как будто идея с камнем была какой-то моей прихотью, вроде той, что бывает у беременных женщин. В общем, он был очень милым, но странным; казалось, он скорее играл, чем работал, и начинал действовать мне на нервы.

«Он пошел кому-то позвонить, понятия не имею кому, вероятно, правительственному чиновнику. Он говорил по-индийски, и я ни слова не понял, но, похоже, сначала ему пришлось поговорить с оператором, затем с секретарем секретаря, а потом и с самим секретарем; человек, которого он искал, так и не вышел на связь, и в конце концов связь прервалась — другими словами, все было примерно так же, как здесь. Но он не потерял терпения и начал все сначала. Пока он ждал ответа от одного из секретарей, он сказал мне, что, по его мнению, в ближайшие несколько дней мне нечего будет делать на стройплощадке; я могу остаться там, если захочу, но он предложил мне поехать поездом в Калькутту, что я и сделал. Я не мог точно сказать, предложил ли он это из вежливости или просто чтобы от меня отвязаться; определенно, ничего особенного из этого не вышло. На самом деле, он сразу сказал мне, что мне не стоит пытаться найти номер в отеле, и дал мне адрес частного дома, где я…» Его следует убрать, потому что владельцы были его друзьями, и я также буду признателен за это по гигиеническим соображениям.

«Я не буду рассказывать вам о Калькутте — пять дней, и это пустая трата времени. Население более пяти миллионов человек, и там ужасающая нищета, которую вы сразу видите. Представьте, как только я вышел из вокзала, а это было ночью, я увидел семью, которая готовилась ко сну. Их кровать находилась внутри секции бетонной трубы, одной из тех новых труб, которые используются в канализационных системах — четыре метра в длину и один метр в диаметре. В ней были отец, мать и трое детей. А внутри трубы они положили ночник и два куска ткани, один для одного конца, другой для другого; но им все равно повезло, потому что большинство людей просто спят на тротуаре, где только могут найти место».

«Оказалось, что друзья инженера были не индийцами, а парсами; сам он был врачом, и я чувствовал себя с ними комфортно. Когда они узнали, что я итальянец, они тепло меня приняли, я не знаю почему. Я ничего не знал о парсах — на самом деле, даже не знал об их существовании. Честно говоря, мои представления о них до сих пор не совсем ясны. Может быть, раз вы тоже исповедуете другую религию, вы сможете мне это объяснить».

Мне пришлось разочаровать Фауссона: я практически ничего не знал о парсах, кроме мрачного аспекта их похорон, во время которых труп, чтобы не осквернить землю, воду или огонь, не хоронят, не погружают в воду и не кремируют, а оставляют в Башнях Молчания на растерзание стервятникам. Но я думал, что этих башен больше не существует и не существовало со времен Салгари. 5

«Это не так: они всё ещё там, мои хозяева мне всё рассказали, но сами они не были религиозными и сказали, что после смерти их похоронят обычным способом под землёй. Башни всё ещё существуют, только они в Бомбее, а не в Калькутте: их четыре, каждая со своим взводом стервятников, хотя их используют всего четыре или пять раз в год. Но они рассказали мне ещё кое-что. Приехал немецкий инженер с кучей проспектов и договорился о встрече с парсийскими священниками. Он сказал им, что его техники работали над решёткой». Можно было бы установить у основания башен решетку с электрическими резисторами, которая очень медленно сжигала бы труп — гигиенично, без пламени, неприятного запаха и загрязнения чего-либо. Это же типично для немцев, правда? В любом случае, священники это обсуждали, и, насколько мне известно, они до сих пор это обсуждают, потому что там есть и консерваторы, и либералы. Доктор смеялся, рассказывая мне эту историю, а его жена прервала его, сказав, что, по ее мнению, ничего не произойдет — не по религиозным причинам, а из-за имеющихся киловатт и местной бюрократии.

«В Калькутте всё дёшево, но я не осмеливалась ничего покупать, даже в кино не ходила из-за боязни грязи и болезней; вместо этого я оставалась дома и болтала с парсийкой, которая была очень вежливой и рассудительной — кстати, это напомнило мне, что я должна отправить ей открытку — и она рассказала мне всё об Индии, теме, которой нет конца. Однако я начала терять терпение, и каждый день звонила на стройплощадку, но инженера либо не было, либо он меня избегал. На пятый день я наконец-то до него дозвонилась, и он сказал, что я могу вернуться, что уровень реки понизился и работы могут продолжаться, поэтому я уехала».

«Я доложил инженеру, который, казалось, всё ещё витал в облаках, и нашёл его в казарме, стоящим посреди двора в окружении примерно пятидесяти человек. Он, похоже, ждал меня. Он поприветствовал меня своей своеобразной манерой, приложив руки к груди, а затем представил меня моим рабочим: „Это господин Перальдо, ваш итальянский бригадир“; все они поклонились, сложив руки вместе, а я просто стоял там, как дурак. Я предположил, что он забыл моё имя, потому что, знаете, у иностранцев всегда проблемы с именами, и мне всегда казалось, например, что всех индейцев зовут Синг, поэтому я решил, что с ним произошло то же самое. Я сказал ему, что я не Перальдо, а Фауссоне, и он одарил меня своей ангельской улыбкой и сказал: „Извините, просто вы все европейцы выглядите одинаково“». Другими словами, постепенно стало ясно, что этот инженер, которого звали Чатанья, не только портил свою работу, но и путал имена, и что этот господин Перальдо был не кем-то, кого он выдумал, — это был реальный человек, рабочий из Биеллы, который по совпадению должен был приехать тем утром. Он отвечал за закрепление моста. Кабели, и, по сути, он приехал немного позже; и я был рад, потому что всегда приятно встретить соотечественника за границей. Как инженеру удалось перепутать его со мной и сказать, что у нас одинаковые лица, — загадка, потому что я высокий и худой, а он был низкий и коренастый, мне было за тридцать, а ему за пятьдесят, у него были маленькие усики, как у Шарло, и даже тогда у меня было не намного больше волос, чем те, что есть сейчас здесь, сзади; другими словами, если мы и были похожи друг на друга, то только в локтевом сгибе, и мы оба любили выпить и поесть — кстати, это нелегко делать хорошо там.

«Встреча с рабочим из Биеллы в таком отдаленном месте не стала полной неожиданностью, потому что, путешествуя, вы найдете в каждом уголке земного шара неаполитанца, который печет пиццу, и биеллянца, который строит стены. Однажды я встретил одного на стройплощадке в Голландии, и он сказал мне, что Бог создал мир, кроме Голландии, которую создали голландцы; но дамбы в Голландии построили рабочие из Биеллы, потому что никто еще не изобрел машину, которая может строить стены — ну, это была хорошая пословица, хотя сейчас она уже не совсем верна. Мне повезло встретить этого Перальдо, потому что он путешествовал по миру больше меня и кое-что знал, хотя и не очень много говорил; а еще, хотя я не знаю, как ему это удавалось, у него в комнате был хороший запас Неббиоло, и время от времени он предлагал мне немного. Он предлагал мне совсем немного, совсем чуть-чуть, потому что он не был таким уж великодушным и...» Он не хотел слишком сильно сокращать свои запасы; и он был прав, потому что работа затянулась, и нужно сказать, что так оно и есть, так обстоит дело по всему миру — я не видел много работ, которые бы заканчивались в срок.

«Он показал мне туннели для крепления тросов: понимаете, тросы моста должны были выдерживать сильное трение, и стандартные клеммы для тросов не подходили. Их нужно было закреплять в клиновидном бетонном блоке, который был вбит в туннель, прорубленный глубоко в скале. Всего было четыре туннеля, по два на каждый трос. Но какие туннели! Они были похожи на пещеры. Я никогда ничего подобного не видел: восемьдесят метров в длину, десять метров в ширину у входа и пятнадцать у основания, под углом тридцать градусов…» Да ладно, не делай такое лицо. Я знаю, что это значит — ты собираешься это записать. Извини, но я бы не хотел, чтобы какие-либо серьёзные ошибки всплыли наружу. Или, если это всё-таки произойдёт, то я тоже извиняюсь, но не по своей вине.

Я пообещал Фоссону, что буду добросовестно следовать его указаниям и ни в коем случае не поддамся искушению, столь распространенному в моей профессии, выдумывать, приукрашивать и додумывать. Я не буду ничего добавлять к его описанию, но могу убрать пару деталей, как скульптор, вырезающий форму из блока; и он выразил свое одобрение. Вырезав, таким образом, из большого блока технических деталей, который он — не особенно упорядоченно — мне представил, я разглядел форму длинного узкого моста, который поддерживался пятью башнями из стальных коробок и подвешивался на четырех гирляндах из стальных тросов. Каждая гирлянда была длиной 170 метров, а каждый из тросов был сделан из чудовищного шнура, состоящего из 11 000 нитей, каждая нить диаметром 5 миллиметров.

«Я говорил вам на днях, что для меня любая работа — как первая любовь. Но в этом случае я сразу понял, что это была требовательная любовь — такая, из которой, если тебе удастся выбраться, не потеряв шкуру, ты должен считать себя счастливчиком. Перед началом работы у меня была неделя обучения, я брал уроки у инженеров. Их было шестеро, пять индийцев и один парень из компании: четыре часа утром я записывал все в блокнот, а потом весь день занимался. Это было похоже на работу паука, только пауки рождаются, зная, как выполнять свою работу, и если они падают, то не очень далеко, и это все равно не страшно, потому что нить вплетена в их тело. С тех пор, как я работал на этой работе, всякий раз, когда я вижу паука в паутине, я вспоминаю свои одиннадцать тысяч проводов — или, скорее, двадцать две тысячи, потому что было два кабеля — и мне кажется, что мы родственники. Особенно когда дует ветер.»

«Затем настала моя очередь преподать урок своим людям, которые были настоящими индейцами, в отличие от тех аляскинцев, о которых я вам рассказывал раньше. Но должен признать, что поначалу я не испытывал уверенности, видя, как они сидят вокруг меня, на корточках или скрестив ноги и расставив колени, как статуи в церквях, которые я видел в Калькутте. Они смотрели на меня и не задавали вопросов, но потом, спустя некоторое время, я поговорил с каждым из них по отдельности и понял, что они ничего не пропустили; на самом деле, по моему мнению, они умнее нас, или, может быть, даже умнее. Они просто боялись потерять работу, потому что там не принято соблюдать формальности. Они такие же, как мы, даже если носят тюрбаны и босые, и каждое утро, независимо от обстоятельств, проводят два часа в молитве. Конечно, у них тоже есть свои проблемы: у одного из них был шестнадцатилетний сын, который уже играл в кости, и он волновался, потому что ребенок постоянно проигрывал; у другого была больная жена; а у третьего было семеро детей, но он сказал, что не согласен с правительством и не хочет делать операцию, потому что он и его жена любят детей, и показал мне фотографию. Они были красивыми, как и его жена; все индийские девушки красивы, но Перальдо, который уже некоторое время жил в Индии, сообщил мне, что у нас нет с ними никаких шансов. Он также сказал, что, хотя ситуация в городах может быть другой, там распространяются определенные болезни, поэтому лучше об этом забыть; другими словами, я никогда не испытывал таких трудностей, как во время моего пребывания в Индии. Но давайте вернемся к работе.

«Я рассказывал вам о четуках — то есть, о мостиках — и о трюке с использованием воздушного змея для натягивания первого троса. Очевидно, мы не собирались запускать двадцать две тысячи воздушных змеев. Существует специальная система для натягивания тросов подвесного моста: вы устанавливаете лебедку, и примерно в шести-семи метрах над каждым мостиком вы закрепляете петлеобразный трос — как один из тех приводных ремней, которые использовались раньше, — который проходит между двумя шкивами от одного берега к другому; к этому петлеобразному тросу прикреплен неактивный шкив с четырьмя отверстиями; через каждое отверстие вы пропускаете петлю проволоки с большой катушки; затем вы приводите шкивы в движение и перемещаете неактивный шкив туда-обратно между берегами — таким образом, за один проход вы натягиваете восемь нитей. Рабочие, за исключением тех, кто натягивал петли, и тех, кто их снимал, стояли на мостике, по два человека каждые пятьдесят метров, следя за тем, чтобы нити не пересекались». Но одно дело рассказать вам об этом, и совсем другое – сделать это.

«К счастью, индийцы — покорный народ, потому что нужно понимать, что прогулка по этим мостикам — это совсем не то же самое, что прогулка по Виа Рома. Во-первых, они наклонены, потому что построены под тем же углом, что и подвесной трос; во-вторых, достаточно легкого ветерка, чтобы они начали бешено раскачиваться». Но о ветре я расскажу позже; во-третьих, поскольку они должны быть лёгкими, чтобы не создавать сопротивления ветру, пешеходная дорожка сделана из решетки, поэтому лучше не смотреть вниз, потому что, если вы это сделаете, то увидите реку внизу, воду цвета грязи, с множеством мелких существ, которые, если смотреть сверху, выглядят как крошечные жареные рыбки, но на самом деле это спины крокодилов — но я уже говорил вам, что в Индии всё всегда выглядит как что-то другое. Перальдо сказал мне, что крокодилов осталось немного, но те немногие, что остались, появляются всякий раз, когда строят мост, потому что они любят есть объедки из столовой и поджидают рабочих, когда те упадут в воду. Индия — хорошая страна, но в ней нет приятных животных. Даже комары — помимо того, что они переносят малярию, а это значит, что нужно всегда носить не только шлем, но и вуаль, такую, какую носили женщины давным-давно, — вот такие большие, и если не быть осторожным, они могут откусить целый кусок вашей плоти; также говорят, что ночью прилетают бабочки, чтобы высосать вашу кровь, пока вы спите, но я их никогда не видел, а что касается сна, то я всегда спал хорошо.

«Главное в установке тросов — обеспечить одинаковое натяжение всех проводов, а с проводами такой длины это непросто. Мы работали в две смены по шесть часов, от рассвета до заката, но потом нам приходилось организовывать специальную команду для работы ночью, до восхода солнца, потому что днем некоторые провода попадали под прямые солнечные лучи, и от тепла они расширялись, а другие лежали в тени; поэтому было важно проводить замеры ночью, потому что именно тогда все провода имеют одинаковую температуру. И неизменно именно меня просили проводить эти замеры».

«Так продолжалось шестьдесят дней, неподвижный шкив двигался взад и вперед, а паутина продолжала расти, идеально натянутая и симметричная, и уже можно было увидеть, какую форму примет мост. Было жарко, как я и говорил. Ладно, я знаю, что сказал, что больше не буду об этом говорить, но действительно было жарко; было облегчением, когда солнце село, отчасти потому, что я мог вернуться в казарму, выпить пива и поболтать с Перальдо. Перальдо начинал как рабочий, потом стал каменщиком, а затем цементником. Он побывал везде; он даже провел четыре года в Конго, строя плотину, и у него было много...» Истории, но если я начну рассказывать не только свои собственные, но и истории других людей, я буду продолжать это бесконечно.

«После того, как мы проложили провода, издалека можно было увидеть два кабеля, тянущихся от одного берега к другому, с четырьмя тонкими и лёгкими пучками, похожими на паутину. Но если посмотреть на них вблизи, то два пучка, каждый толщиной в семьдесят сантиметров, выглядели устрашающе. Мы уплотнили их специальной машиной, похожей на кольцевой пресс, которая, двигаясь, сжимает кабели вместе, прикладывая усилие в сто тонн, но я к этому не имел никакого отношения. Это была американская машина, и её прислали туда вместе с американским специалистом, который бросал на всех злобные взгляды; он ни с кем не разговаривал и никого к себе не подпускал, очевидно, он боялся, что его секрет украдут».

«В этот момент казалось, что самая сложная часть позади; мы за несколько дней смонтировали вертикальные подвесные тросы и вытащили их с помощью блочного механизма с понтонов внизу — это было похоже на ловлю угрей, только угри весили по полторы тысячи килограммов каждый; и наконец, пришло время начать укладку дорожного полотна. Никто бы и не догадался, но именно тогда началось настоящее приключение. Должен сказать, что, несмотря на проблемы с внезапным наводнением, о которых я вам рассказывал ранее, хотя они и вели себя так, будто ничего не произошло, они последовали моему совету: пока я был в Калькутте, они вызвали целую вереницу грузовиков, загруженных валунами, а когда вода отступила, они хорошо поработали над укреплением насыпей. Но вы знаете старую шутку про ошпаренного кота, который потом боялся холодной воды? Так вот, все время, пока я был на работе, стоя на своем смотровом мостике, я не сводил глаз с воды. Я уговорил инженера разрешить мне пользоваться мобильным телефоном…» Потому что я подумал, что если случится еще одно наводнение, было бы неплохо получить предварительное предупреждение. Мне и в голову не приходило, что опасность может исходить с другой стороны, и, судя по тому, что произошло дальше, это не приходило в голову никому другому — даже проектировщикам.

«Я никогда не встречал этих дизайнеров лично, даже не знаю, откуда они, но я знаю многих других, и могу сказать, что они бывают самыми разными. Есть дизайнер-слон, тот, кто всегда должен быть безупречным; ему плевать на элегантность или экономичность, он просто…» Он не хочет никаких проблем, поэтому использует четыре чего-то, когда достаточно одного; обычно такой проектировщик уже немного не в себе, и, если подумать, это действительно печальная ситуация. Затем есть тип скряги, который ведет себя так, будто должен платить за каждую заклепку из собственного кармана. Есть проектировщик-попугай, который вместо того, чтобы самому разрабатывать чертежи, воровствует у кого-то другого — как это делают в школе — не понимая, что все смеются над ним за спиной. Есть проектировщик-улитка, то есть бюрократический тип, который работает очень-очень медленно, и как только вы его толкнете, он отскочит назад и спрячется в своей раковине, которая сделана из правил и положений — и, без обид, но я бы также назвал его проектировщиком-идиотом. Наконец, есть проектировщик-бабочка, и я думаю, что проектировщики этого моста были именно такого типа, и это самый опасный тип, потому что они молоды и смелы, и они всегда пытаются вас обмануть; Когда ты говоришь с ними о деньгах или безопасности, они смотрят на тебя как на мерзавца, и их волнует только новое и красивое, не понимая, что, если произведение хорошо спроектировано, оно автоматически становится красивым. Простите, если я постоянно об этом говорю, но когда ты вкладываешь в работу все свои чувства, а в итоге получается вот так, как с этим мостом, это расстраивает. Расстраивает по нескольким причинам: во-первых, потому что это отнимает много времени, ведь потом всегда начинается бардак с законами, юристами и тысячей других идиотских вещей; во-вторых, потому что даже если ты к этому не имел никакого отношения, ты все равно чувствуешь себя немного виноватым; но больше всего, видеть, как такое произведение рушится, как оно рушилось — по кусочкам, словно страдая, словно сопротивляясь, — это разбивает сердце так же, как смерть человека.

«И точно так же, как когда умирает человек, и все говорят, что предвидели это по его дыханию и движению глаз, то же самое произошло и с мостом после катастрофы. Каждый должен был высказать свое мнение, даже инженер — он сказал, что предвидел это с самого начала, что подвесные тросы были недостаточно прочными, что в стали были дыры размером с фасоль; сварщики сказали, что такелажники не умеют такелажа, крановщик сказал, что сварщики не умеют сваривать, и все выместили свою злость на инженере, издеваясь над ним, говоря, что он работал как во сне, бездельничал и ничего не смыслит в управлении мостом». Операция такого рода. Возможно, все были правы в какой-то степени, а может, и никто, потому что даже в этом отношении все было так же, как и с человеком. Я сталкивался с этим много раз: например, башня, которую проверяли и перепроверяли столько раз, что казалось, она простоит как минимум столетие, начинает прогибаться всего через месяц; а другая, на которую вы бы не поставили ни копейки, не показывает даже трещины. А если доверить это экспертам, то удачи вам; появляются трое, и вы получаете три разных объяснения — я никогда не встречал эксперта, который смог бы что-либо выяснить. Конечно, если кто-то умирает или обрушивается конструкция, то должна быть причина, но она может быть не единственной, и если она есть, то ее может быть невозможно найти. Но давайте не будем забегать вперед.

«Я уже рассказывал, как на той работе всегда было жарко, каждый божий день, невыносимая жара, к которой было нелегко привыкнуть, но к концу я все-таки привык. Так вот, когда работа закончилась, и маляры уже сидели повсюду, как мошки в паутине, мне вдруг пришло в голову, что жара прошла. Солнце взошло, но вместо того, чтобы, как обычно, нагревать все вокруг, оно высушивало с нас пот, что было освежающе. Я тоже был тогда на мосту, на полпути к завершению первого участка, и помимо этого ощущения свежести я почувствовал еще две вещи, которые заставили меня остановиться, как охотничья собака, когда она указывает: я почувствовал, как мост вибрирует под моими ногами, и услышал что-то похожее на музыку, но не мог понять, откуда она доносится; под музыкой я подразумеваю звук, глубокий и далекий, как церковный орган — видите ли, я ходил в церковь, когда был маленьким — и я понял, что все это было вызвано ветром. Это было Впервые с момента приземления в Индии я почувствовала ветер, и он был несильным, но постоянным, как тот, который чувствуешь, когда едешь очень медленно и высовываешь руку из окна. Я почувствовала себя неловко, не знаю почему, и начала возвращаться к началу моста. Возможно, это наследие нашей профессии, но мы, как правило, не любим вещи, которые вибрируют. Я дошла до опоры, обернулась и почувствовала, как волосы встали дыбом. И я говорю это не в переносном смысле, волосы действительно встали дыбом, все до единого, и все сразу, как будто все волосы только что проснулись и хотели убежать: потому что С того места, где я стоял, был виден весь профиль моста, и происходило нечто невероятное. Казалось, сила ветра будила сам мост. Да, как человек, который слышит шум, просыпается, ворочается и готовится выпрыгнуть из постели. Весь мост трясся: дорожное полотно качалось, как хвост, слева направо, а затем начало двигаться и вертикально, можно было видеть рябь, идущую от моего конца к другому, как будто трясешь ослабленный шнур; но это были уже не вибрации, а волны высотой, должно быть, один или два метра — я знаю это, потому что один из художников бросил свою работу и побежал ко мне, я видел его в одну секунду, а в следующую он исчезал из виду, как корабль в океане, когда поднимаются огромные волны.

«Все бросились с моста — даже индейцы поспешили немного больше обычного — и поднялся крик и хаос: никто не знал, что делать. Даже подвесные тросы пришли в движение. Знаете, как это бывает в такие моменты, когда один говорит одно, а другой — совсем другое; но через несколько минут стало ясно, что, хотя мост и не стоял совершенно неподвижно, волны несколько стабилизировались: они катились между двумя концами с постоянной скоростью. Я не знаю, кто отдал приказ, или, может быть, кто-то просто взял инициативу в свои руки, но я видел, как один из тракторов со стройплощадки въезжал на дорожное полотно моста, укладывая два трехдюймовых троса: возможно, они хотели уложить их по диагонали, чтобы ограничить колебания; безусловно, тот, кто это делал, должен был быть довольно смелым, или, скорее, безрассудным, потому что я не думаю, что можно действительно укротить такую конструкцию, даже если удастся закрепить эти два троса — а это дорожное полотно было восемь метров в ширину и полтора метра в высоту, так что вы можете представить, сколько тонн было задействовано. Там не было В любом случае, времени на какие-либо действия было мало, потому что к тому моменту всё происходило слишком быстро. Возможно, поднялся ветер, я не уверен, но около десяти часов вертикальные волны достигли высоты четырёх-пяти метров, можно было почувствовать, как дрожит земля, и услышать, как натягиваются и затягиваются тросы подвески. Трактор, поняв, что ему угрожает опасность, бросил трактор прямо там и выпрыгнул на берег — и это было правильным решением, потому что сразу после этого Когда дорожное полотно начало изгибаться, словно сделанное из резины, трактор занесло, и в конце концов он перелетел через бруствер, а может, и пробил его, упав в реку.

«Было слышно, как один за другим выстреливают пушечные ядра; я насчитал шесть, и это был звук обрыва вертикальных подвесных тросов: они отрывались от дорожного полотна, и отдача заставляла пни разлетаться в разные стороны. Даже дорожное полотно начало трескаться, раскалываясь в местах стыков, и его части падали в реку; однако некоторые другие куски оставались на месте, вися на балках, как тряпки».

«Потом всё закончилось: всё застыло на месте, как после бомбардировки, и я не знаю, как я выглядел, но парень рядом со мной дрожал всем телом, и его лицо было болезненно-зелёным, хотя он был одним из тех темнокожих индейцев в тюрбане. В общей сложности, два участка дорожного полотна почти полностью обрушились, как и дюжина вертикальных подвесных тросов, но основные тросы были в порядке. Всё было неподвижно, как на фотографии, кроме реки, которая продолжала мчаться, как ни в чём не бывало. Ветер не стих; на самом деле, он был сильнее, чем прежде. Как будто кто-то поставил перед собой цель причинить определённый ущерб, а затем, достигнув её, остался доволен. И мне пришла в голову глупая мысль: я как-то читал в книге, что в древние времена, когда начинали строить мост, убивали христианина; ну, может быть, не христианина, потому что христиан ещё не существовало, а человека, и хоронили труп в фундаменте моста — хотя позже вместо него убивали животное — и Тогда мост бы не рухнул. Но, как я уже сказал, это была глупая идея.

«Тогда я уехал; толстые кабели выдержали, поэтому мне не пришлось их переделывать. Позже я узнал, что, когда они пытались выяснить, почему и как всё это произошло, они ни в чём не смогли прийти к согласию, и до сих пор спорят об этом. Что касается меня, когда я увидел, как дорожное полотно начало раскачиваться, я сразу же подумал о своей посадке в Калькутте и о крыльях «Боинга», которые хлопали, как у птицы, от чего меня на мгновение затошнило, хотя я много раз летал; но я не знаю, что вам сказать. Очевидно, ветер сыграл свою роль; мне даже сказали, что сейчас мост перестраивают, но с каналами в дорожном полотне, чтобы уменьшить сопротивление ветра».

« Нет, я не работал ни на каких других подвесных мостах. Я уехал, ни с кем не попрощавшись, кроме Перальдо. Это неприятная история. Это как когда девушка, которая тебе нравится, внезапно бросает тебя, и ты не знаешь почему, и ты страдаешь не только потому, что потерял девушку, но и потому, что потерял уверенность в себе. Ну ладно, передай мне бутылку, и мы выпьем еще — я все равно сегодня заплачу. Так что да, я вернулся в Турин и чуть было не начал встречаться с одной из тех девушек, о которых я тебе рассказывал, с которыми меня хотели познакомить мои тети, потому что мой моральный дух был настолько низок, что я не мог сопротивляться — но это уже другая история. В конце концов, я это пережил».


4. Американский комический актёр немого кино Ларри Семон был известен в Италии как Ридолини.

5. Эмилио Сальгари (1862–1911), автор приключенческих рассказов, действие которых происходит в экзотических странах.

6. Речь идёт о Чарли Чаплине.

OceanofPDF.com


Без времени

У него было Всю ночь шел дождь, временами тихими порывами, капли которого были настолько нежными, что их можно было принять за туман, а временами — сильными ливнями, громко барабанившими по листам гофрированного железа, служившим крышей для складских помещений, построенных в хаотичном порядке вокруг гостевых домиков. Небольшой ручей, протекавший неподалеку, разросся, и всю ночь его голос проникал в мои сны, смешиваясь с образами наводнения и разрушения, вызванными индейской историей Фауссона. На рассвете — вялом рассвете, влажном и сером — мы оказались осаждены священной, плодородной грязью Сарматской равнины, коричневой грязью, гладкой и глубокой, которая питает зерно и пожирает наступающие армии.

Под нашими окнами куры копались в грязи, чувствуя себя в ней так же комфортно, как и утки; они дрались друг с другом за дождевых червей. Фауссон особо подчеркнул, что куры, которые живут у нас дома, утонули бы в тех же условиях, тем самым еще раз подтвердив преимущества специализации. Русские работники лагеря, мужчина и женщина, бесстрашно передвигались, топая ногами в своих высоких сапогах. Мы вдвоем ждали до девяти часов машины, которые должны были забрать нас и отвезти на работу, а затем начали звонить. К десяти стало ясно, что очень вежливый ответ «как можно скорее» на самом деле означал «не сегодня, возможно, завтра — если повезет». Машины застряли в грязи, «Они сломались, были на других заданиях, и, кроме того, их даже никогда не резервировали для нас», — сказал мягкий голос по телефону с тем хорошо известным русским безразличием к правдоподобности отдельной отговорки или к совместимости множества отговорок. «Страна без времени», — сказал я, и Фауссон ответил: «Не беспокойся об этом. Кроме того, не знаю, как у тебя, а мне платят точно так же».

Я все еще думал о незаконченной истории о девушке, которую ему послали тети, о той, которая чуть не втянула его в неприятности: в какие неприятности?

Фауссон был неуловим. «Проблемы, вот и все. С девушками три раза из четырех ты попадаешь в неприятности, особенно если не будешь осторожен с самого начала. Мы не ладили; мы только противоречили друг другу, она никогда не давала мне говорить и всегда хотела высказывать свое мнение, поэтому я делал то же самое. Она была умной и довольно симпатичной, но она была на три года старше меня, и, ну, ее телосложение нуждалось в ремонте. То есть, у нее были свои достоинства, но она хотела другого типа мужчину в мужья, такого, который работает по графику, приходит вовремя и держит язык за зубами. А в моем возрасте начинаешь вести себя сложно — на самом деле, для меня, возможно, уже слишком поздно».

Он подошёл к окну и, казалось, погрузился в меланхоличные мысли. За окном дождь стихал, но поднялся сильный ветер; деревья трясли ветвями, словно пытаясь что-то сказать, а у земли виднелись странные, шарообразные кучи веток размером от полуметра до метра, летающие, катающиеся и прыгающие, словно созданные эволюцией для рассеивания семян в другом месте — сухие, но мрачно живые, они словно убегали из леса Пьер делла Винья. 7 Я пробормотал что-то смутно утешительное, как и следовало ожидать, предложив Фауссону сравнить свой возраст с моим, но он снова заговорил, как будто не услышал меня:

«Раньше было проще: мне даже не приходилось об этом задумываться. Я был очень робким по натуре, но в Lancia, отчасти из-за компании, а отчасти потому, что меня отправили на техническое обслуживание, и я научился сварке, я...» Я стал смелее и увереннее в себе; да, сварка была важной частью этого, но я не мог сказать почему. Возможно, потому что сварка — это не естественная работа, по крайней мере, автогенная сварка — она не дается легко, она не похожа ни на какую другую работу, голова, руки и глаза должны учиться этому самостоятельно, особенно глаза, потому что, когда тебе надевают защитный щиток на глаза, чтобы защитить от света, ты видишь только темноту, а в темноте — маленький яркий червячок сварочного шнура, который продвигается с фиксированной скоростью. Ты даже не видишь своих рук, но если ты не делаешь все по правилам и хоть немного отклоняешься от курса, вместо сварного шва ты делаешь дыру. Дело в том, что как только я стал уверен в своих навыках сварки, я стал уверен во всем, вплоть до походки; И здесь снова пригодилась практика, которую я получил в мастерской моего отца, она определенно оказалась полезной, потому что мой отец, царство ему небесное, научил меня делать медные трубки из листового металла, еще тогда, когда не существовало полуфабрикатов. Берешь лист металла и обрабатываешь края до скоса; затем кладешь один край на другой, смазываешь стык бурой и латунной стружкой и пропускаешь через коксовую печь — не слишком медленно и не слишком быстро, иначе латунь либо расплавится, либо не сплавится. И все это нужно делать на глаз. Можете себе представить?

«Затем, следуя той же процедуре, из большой трубки изготавливали трубки меньшего диаметра, вытягивая её ручной лебёдкой и каждый раз пропуская через осадок — в это трудно поверить. Но к концу стык почти становился невидимым, оставалась только более светлая текстура латуни; и если провести по нему пальцем, ничего не чувствовалось. Конечно, сейчас эта работа совершенно другая, но я считаю, что если бы в школах учили профессиям, а не Ромулу и Рему, всем нам было бы намного лучше».

«Я рассказывал вам, как обучение сварке научило меня всему понемногу. И так уж получилось, что на моей первой важной такелажной работе — которая, по сути, тоже включала сварку — я взял с собой девушку; но, честно говоря, я понятия не имел, что с ней делать весь день, поэтому бедная девушка шла за мной по пятам, сидела на траве под опорами, курила одну сигарету за другой, скучала, и сверху она казалась очень маленькой. Работа была в…» Горы, прекрасное место в Валь-д'Аоста, и время года тоже было хорошее — начало июня. Нам нужно было закончить строительство опор для высоковольтной линии, а затем проложить кабели. Мне было двадцать лет, я только что получил водительские права, и когда компания сказала мне взять фургон Fiat 600 со всем оборудованием, заплатила мне авансом и приказала ехать, я почувствовал себя королем. Моя мать тогда еще была жива и жила в городе, поэтому я ничего ей не сказал, и, конечно, своим тетям я рассказал еще меньше — я не хотел их расстраивать, потому что, когда дело касалось девушек, они считали, что у них монополия. Эта девушка была в отпуске; она была школьной учительницей, я знал ее всего месяц, я водил ее танцевать в Gay's; когда я пригласил ее, она была ошеломлена, но сразу же согласилась. Она не из тех, кто устраивает скандалы.

«Можете себе представить, что при всех этих трех событиях одновременно — девушка, работа и поездка на машине — я был взвинчен, как гоночный двигатель: двадцать лет тогда были как семнадцать сейчас, и я водил как идиот. Хотя у меня не было большого опыта, и фургон работал на пределе своих возможностей, я старался обогнать всех, всегда оставляя их вплотную друг к другу — помните, это было до строительства шоссе. Девушка испугалась, но вы же знаете, какими бывают парни в этом возрасте: мне нравилось ее пугать. В какой-то момент машина чихнула два или три раза, а затем остановилась. Я открыл капот и начал ощупывать двигатель, делая вид, что знаю, что делаю, но, честно говоря, понятия не имел и не мог понять, в чем проблема. Вскоре девушка начала терять терпение: я не хотел, чтобы она теряла его, но она остановила мотоциклиста-регулировщика и попросила о помощи. Он тут же окунул веточку в бензобак и показал…» Я понял, что у меня не осталось ни капли бензина; на самом деле, я знал, что указатель уровня топлива сломан, но забыл об этом, потому что отвлёкся на девушку. Полицейский уехал, не сказав больше ни слова, но я почувствовал себя немного униженным, и, возможно, это было к лучшему, потому что с тех пор я стал водить более ответственно, и мы доехали без аварий.

«Мы сняли номер в небольшом отеле по хорошей цене — два отдельных номера, чтобы не портить видимость порядка, — а потом я зарегистрировался в офисе электроэнергетической компании, и она пошла гулять одна. Эта работа, по сравнению с некоторыми другими, которые у меня были с тех пор, о некоторых из которых я уже рассказывал, не была чем-то особенным, но всё же...» Это была моя первая работа вне цеха, и я был очень взволнован. Меня отвели к почти достроенной опоре и объяснили, что другой такелажник ушел на больничный. Мне дали все чертежи и детали соединений, и я приступил к работе. Это была ферменная башня из цинковых труб Y-образной формы; мы находились на высоте восемнадцатисот метров, и в тени скал еще можно было различить участки снега, но поля уже были в полном цвету. Слышалось, как повсюду течет и капает вода, как будто только что прошел дождь, но на самом деле это был звук оттепели, потому что ночью вода все еще замерзала. Ферменная башня была высотой тридцать метров; опоры уже были установлены; а внизу, на земле, находился стол плотников, где они готовили детали к сварке. Они странно на меня смотрели, и тогда я не мог понять почему. Затем, немного познакомившись со мной, они объяснили, что предыдущий такелажник вовсе не был на больничном, а попал в аварию; видите ли, он потерял равновесие и упал — к счастью, не с большой высоты — и в результате оказался в больнице с несколькими сломанными ребрами. Они посчитали, что лучше всего рассказать мне об этом не для того, чтобы напугать меня, а потому что они были разумными людьми с большим опытом работы в этой сфере, и, видя, какой я жизнерадостный и румяный, под взглядом девушки, наблюдающей снизу, и как я, бесцельно бродя на высоте двадцати метров, даже без страховки…

Мне пришлось прервать повествование из-за этого «гусандринга». Это выражение было мне знакомо — «гусандринг» означает примерно «проявление бравады» или «показное хвастовство», — но я надеялся, что Фауссоне сможет объяснить мне происхождение этого слова или хотя бы прояснить, что такое гусандр. Мы не продвинулись далеко: он смутно знал, что гусандр — это птица, и что «гусандрить» женщину означает пытаться ухаживать за ней, хвастаясь, но ничего больше он не знал. Позже, для себя, я провел небольшое исследование и выяснил, что гусандр — это обыкновенный мергуснер, вид утки с красивым оперением, который сейчас чрезвычайно редок в Италии; но ни один охотник не смог подтвердить мне, что его поведение было достаточно своеобразным, чтобы оправдать эту метафору, которая до сих пор широко используется. Фауссоне продолжил свой рассказ с оттенком раздражения в голосе.

«Ну, к настоящему времени я побывал на множестве строительных площадок, в Италии и других странах, поэтому знаю, что иногда, особенно за границей, тебя просто засыпает землей». В некоторых случаях вам позволяют делать все, что угодно, потому что, даже если вы сломаете голову, страховая компания возместит вам расходы на новую. В любом случае, если вы не будете осторожны, рано или поздно у вас возникнут проблемы, но научиться быть осмотрительным сложнее, чем научиться выполнять свою работу. Обычно осмотрительность приходит позже, и только после того, как вы попадете в беду: счастлив тот, чьи беды малы и быстро проходят. В наши дни есть инспекторы по безопасности, которые суют нос во все подряд, и это хорошо; но даже если бы они все были ангелами с небес и знали все тонкости каждого вида работы, что даже невозможно, поскольку всегда появляются новые работы и новые уловки, — даже тогда, вы действительно думаете, что ничего не пойдет не так? Это все равно что сказать, что автомобильных аварий больше не будет, если все будут соблюдать правила дорожного движения. Но скажите мне, вы когда-нибудь встречали водителя, который не попадал в аварию? Я много об этом думал: несчастные случаи не должны происходить, но они случаются, поэтому нужно научиться всегда быть внимательным; если нет, то найти новую профессию.

«В общем, если я пережил эту работу целым и невредимым, то только потому, что есть бог для влюбленных и дураков. Но на самом деле я не был ни тем, ни другим — меня волновало только то, как я выгляжу для девушки, которая наблюдала за мной в поле, как, видимо, крохаль для своей подружки. Сейчас, когда я об этом думаю, меня пробирает дрожь, хотя с тех пор прошло много лет. Я ходил вверх и вниз по опоре, держась за перекладины, ни разу не используя лестницу, быстро, как Тарзан; когда я сваривал, вместо того, чтобы сидеть или опираться на перекладину, как разумный человек, я стоял прямо или даже на одной ноге, и бац — вниз с паяльной лампой; и я смотрел на чертеж, но не очень внимательно. Должен сказать, что инспектор был хорошим парнем, или, может быть, он плохо видел, потому что, когда я сказал ему, что работа закончена, он очень медленно поднялся — выглядя как настоящий старик». старик — и хотя я сделал более двухсот сварных швов, он заставил меня переделать всего около дюжины; однако в тот момент я прекрасно понимал, что мои были каракулями, грубыми и полными пузырьков воздуха, в то время как рядом с ними были швы, сделанные пострадавшим такелажником, и те по сравнению с ними выглядели как вышивка.

«Но это Это показывает, насколько справедлив мир: благоразумный парень упал, а я, несмотря на то, что все это время вел себя как идиот, ничего не случилось. Следует добавить, однако, что либо мои сварные швы, несмотря на свою неровность, были прочными, либо конструкция была значительно укреплена, потому что эта башня до сих пор стоит и пережила уже около пятнадцати зим. Да, это моя слабость: я не горю желанием ехать в Индию или на Аляску, но если я выполняю работу — хорошую или плохую — и она находится не слишком далеко от проторенных дорог, то мне нравится время от времени навещать это место, как родственников определенного возраста, или как мой отец делал со своими самогонными аппаратами. Поэтому, если есть праздник и мне нечем заняться, я просто встаю и еду. Та башня, о которой я тебе рассказывала: мне нравится на нее ходить, даже если она ничем особенным не выделяется и никто не проходит мимо, не взглянув на нее, — потому что это была, по сути, моя первая работа, а еще из-за той девушки, которую я взяла с собой.

«Сначала мне показалось, что эта девушка довольно странная, потому что у меня не было опыта, и я ещё не знала, что все девушки в той или иной степени странные, и если встречаешь девушку, которая не кажется странной, это значит, что на самом деле она страннее большинства, потому что она не от мира сего, если вы понимаете, о чём я говорю. Эта была из Калабрии, то есть её родители были из Калабрии, но она училась здесь, на севере, и единственный способ понять, откуда она родом, — это её волосы и цвет кожи, а также её довольно маленький рост: по её речи этого не скажешь. Чтобы пойти со мной в горы, ей пришлось поговорить с родителями, но это было не так уж и сложно, потому что у них было семеро детей, так что один ребёнок не имел большого значения; она также была старшей и учительницей, поэтому была довольно независимой. Я же говорила, что она показалась мне странной, но странной была скорее сама ситуация, потому что она никогда не уезжала из семьи или города. Более того, я вез её туда, где она никогда раньше не была. Всё вокруг вызывало у неё восторг, и летний снег, и все те препятствия, которые я преодолевал, чтобы произвести на неё впечатление, были лишь началом. В общем, я никогда не забуду первую ночь, которую мы провели там.

«Был несезон, поэтому мы были единственными в этом отеле, и я чувствовал себя королём мира. Мы заказали огромный ужин, потому что… ну, может, не столько она, сколько… после целого дня на природе…» Я был голоден как медведь, и мы еще и много выпили. Как вы знаете, я умею пить, но она, из-за солнца, которое она провела весь день, из-за вина, к которому она не привыкла, из-за того, что мы были там одни, как в пустыне, и из-за того, что немногочисленные окружающие нас не знали, и из-за разреженного воздуха… В общем, все это к тому, что она начала смеяться как сумасшедшая и нести всякую чушь, хотя обычно была довольно сдержанной, и в конце концов так покраснела, что я начал волноваться. Думаю, у нее даже была небольшая температура, потому что такое может случиться с человеком, который не привык много загорать. В общем, к сути дела: после ужина мы пошли на прогулку, на улице еще было немного света, но уже становилось прохладно, и было ясно, что она не совсем уверенно держится на ногах, или, может быть, просто притворяется, но она крепко держалась за меня и сказала, что хочет спать. Итак, я отвел ее в постель — конечно, не в ее кровать, потому что две отдельные спальни были просто для вида, хотя, в общем-то, никому не было дела до того, что мы делали. Мне нет необходимости рассказывать вам что-либо еще о той ночи, вы можете представить это сами, и, кроме того, если кому-то захочется узнать больше о подобных вещах, то это несложно.

«Я закончил сварку всего за три дня работы, и поскольку все остальные башни были готовы, пришло время начать прокладку кабелей. Знаете, с земли они выглядят как швейные нитки, но сделаны они из меди, толщиной в десять миллиметров — другими словами, с ними совершенно невозможно работать. Конечно, по сравнению с той такелажной работой в Индии, о которой я вам рассказывал, это было легко, но нужно помнить, что это была моя первая работа, и натяжение нужно было точно регулировать — особенно на двух боковых кабелях, тех, которые свисали с двух ответвлений Y-образной конструкции, — иначе все основание башни перекручивалось. Но не волнуйтесь, в этой истории нет никаких несчастных случаев, кроме того, что случился с такелажником, который работал до меня; после меня тоже не было никаких несчастных случаев, по крайней мере, на этой башне, которая, как я вам и говорил, до сих пор стоит как новая. Потому что, видите ли, есть довольно большая разница между линией электропередачи и подвесным мостом, например…» Тот знаменитый пример в Индии, где по мостам передвигаются люди, а по линиям электропередач — только киловатты; короче говоря, линии электропередач немного похожи на Вы пишете книги, которые, возможно, очень красивы, но, будем честны, если в них есть что-то несовершенное, без обид, никто не пострадает, и единственным, кто проиграет, будет покупатель.

«Прокладка кабелей — это не совсем моё, и мне следовало уйти, но после того, как я закончил сварку и её проверили, я пришёл в офис и вызвался работать с проводкой, просто чтобы ситуация с девушкой продлилась ещё несколько дней. Должен пояснить, что тогда я был таким смелым, каким сейчас и не мечтал бы быть. Не могу сказать почему, может быть, просто тогда мне это было нужно, а где есть желание, там есть и способ. Дело в том, что они позвонили в Турин, договорились и продлили мой контракт; я не был умнее остальных ребят, просто все они были кучкой слабаков, и им определённо нужен был ещё один парень, который — и я не хвастаюсь — был довольно сильным. Ну, знаете что: хотя я сначала этого не понимал, это была жестокая работа, по крайней мере, так её делали тогда; работа в Lancia казалась детской забавой по сравнению с ней. Медный кабель весит…» Тонна, понимаете, она жесткая и одновременно хрупкая, потому что плетеная, и если хоть одна нить повредится от трения о камни, то забудьте об этом, все испорчено — как если бы чулок зацепился — и нужно выбросить несколько метров кабеля и соединить концы, но только после того, как клиент одобрит; но всегда получается плохо. А потом, чтобы кабель не волочился по земле, нужно держать его высоко и натягивать, чтобы он не провисал, и разматывать катушку сверху, а не снизу, чтобы придать ему большую высоту; короче говоря, наша бригада, которая, не считая нынешних гостей, состояла примерно из дюжины неудачников, напомнила мне «Волгу-Волгу», за исключением того, что вместо того, чтобы работать до изнеможения, мы работали до шести вечера. Чтобы собраться с духом, я думал о девушке, но тем временем, с каждым днем, у меня появлялось все больше мозолей на руках. Это было неприятно, когда я оставался наедине с девушкой, но ещё больше меня раздражало, когда она видела меня привязанным к тросу, как мула к телеге. Я пытался занять место рядом с тяжелоатлетами, то есть с парнями, которые тянут растянутые тросы. Поднять кабель из земли и прикрепить его к изоляторам было невозможно, но это не получалось; как вы знаете, где есть комфортная, высокооплачиваемая работа, там всегда Каморра. У меня не было шансов, и всю неделю мне приходилось плыть по Волге. Последние два дня я шел в гору, и беспокоили не только руки — кабель начал натирать мне плечо.

«Пока я там вкалывал, девушка ходила по городу и разговаривала с людьми, и однажды вечером она рассказала мне о своих планах на выходные. Честно говоря, сама мысль о том, что она что-то планирует, пока я привязан к канату, немного меня взволновала, но, из галантности, я сделал вид, что ничего особенного не произошло; или, по крайней мере, попытался сделать вид, что ничего особенного не произошло, но девушка рассмеялась и сказала, что по тому, как я чешу нос, ясно, что меня что-то беспокоит. Однако у меня были веские оправдания, поскольку после шести дней, проведенных привязанным к канату, я бы предпочел поспать, чем подниматься в горы; или, может быть, заняться сексом, но только если бы мне не пришлось вставать с постели. Но нет: ей в голову завалили разговорами о природе — о том, что в долине недалеко от той, где проходит линия электропередач, есть чудесное место, откуда можно увидеть ледники, горных козлов, Швейцарские Альпы и даже морены, хотя я до сих пор не понял, что это такое; я подумал, что они…» Это была какая-то вкусная рыба. В общем, если коротко, она сразу поняла мою слабость: мое чувство чести. Полушутя, полусерьезно, она назвала меня бесхребетным и бездельником — она, может, и была из Калабрии, но говорила на нашем диалекте с детства. Поэтому в ту субботу, как только на стройплощадке завыли сирены, она взяла булавку и проткнула все новые мозоли, которые у меня появились в тот день, и намазала настойкой йода рану на моем плече, а затем мы собрали вещи и уехали.

«Слушай, я даже не знаю, почему рассказываю тебе эту историю. Может, потому что мы в этом городе, с его бесконечными дождями и машинами, которые никогда тебя не забирают — другими словами, из-за контраста. Да, потому что она была права, эта девушка — это действительно был великолепный пейзаж. Есть еще один контраст, если подумать, — это разница между двадцатью и тридцатью пятью годами, между тем, чтобы сделать что-то впервые, и тем, чтобы сделать это, когда к этому уже привык; но у меня есть Ощущение, что нет необходимости рассказывать тебе, человеку, который на несколько лет старше меня, о подобных вещах.

«Итак, как я уже говорил, она хорошо подготовилась и решила, что для нашего медового месяца (она действительно так говорила, хотя я не совсем поверил) нам следует отправиться в кемпинг, название которого я уже не помню, но это место и ночь, которую мы там провели, трудно забыть; не потому, что мы там занимались любовью, а из-за всего остального. Мне говорят, что сейчас эти кемпинги спускают на вертолетах, но тогда они были совсем небольшими, и большинство людей, даже те, кто спит на вокзале Порта-Нуова, жаловались, если им приходилось спать в одном из них. Это была полубочка из листового металла, два на два метра, с маленьким входом, похожим на кошачью дверцу; внутри был только матрас из конского волоса, несколько одеял, маленькая печка размером с обувную коробку и, если повезет, немного сухого хлеба, оставленного тем, кто был здесь до вас. Поскольку кемпинги были в форме полуцилиндра, около метра высотой, чтобы попасть внутрь, нужно было ползти». На крыше были тонкие медные полоски, которые служили громоотводами, но, помимо этого, они выполняли функцию распорок, чтобы гроза не снесла всю конструкцию целиком. Также там была лопата, воткнутая прямо в землю, с ручкой длиной более двух метров, чтобы она торчала из снега в межсезонье и служила ориентиром; её также можно было использовать для уборки снега с укрытия, когда оно было засыпано снегом.

«С водой проблем не было — убежище было построено на скальном отроге в двух метрах над плоским ледником. Я очень хотел пройтись по нему, но девушка сказала мне, что это опасно из-за трещин, и что если ты окажешься в трещине, никто не придет тебя вытаскивать, потому что они знают, что это твоя вина, и, кроме того, это даже не стоит усилий, потому что обычно ты умираешь к тому времени, как достигнешь дна — от силы удара и от ужаса всего происходящего, — а если не умираешь, то умираешь от холода, прежде чем прибудет помощь. Все это ей объяснили внизу, в долине, в офисе рейнджеров; правда это или нет, я не могу сказать наверняка, потому что, видя двух таких дураков, как мы, я уверен, что они приняли бы все меры предосторожности. Как я уже сказал, у нас не было проблем с водой, потому что несколько недель было тепло, снег на леднике растаял, ледник был открыт, и на его ледяном поверхность, Вода прорезала множество узких зеленоватых каналов, идущих параллельно друг другу, так что это напоминало штриховку. Видите ли, не всегда нужно ехать на Аляску, чтобы найти что-то странное. А ещё вода, текущая по этим каналам, была не похожа ни на что, что я когда-либо пробовал; я не знаю, как её описать, потому что, как вы знаете, вкусы и запахи трудно описать без примеров, например, запаха чеснока или вкуса салями; но я могу сказать вам, что эта вода на самом деле имела вкус неба, и, по сути, она пришла, совершенно прямо, с неба.

«У нас не было проблем с едой, потому что мы взяли с собой всё необходимое, собрали дрова по дороге, даже развели костёр и готовили на нём, как это делали в старину; а когда наступила ночь, небо над нашими головами было таким, какого я никогда раньше не видел, даже во сне — настолько звёздным, что это казалось мне чрезмерным. Я имею в виду, что для двух таких, как мы — городских жителей, такелажника и школьной учительницы — это было слишком, роскошь, потраченная впустую. Глупость двадцатилетнего! Верите или нет, мы почти пол ночи задавались вопросами, почему так много звёзд, зачем они вообще здесь, как долго они там, а также почему мы здесь и так далее, что происходит после смерти — вопросы, которые, короче говоря, не имеют смысла ни для кого здравомыслящего, и уж точно не для такелажника. Что касается второй половины ночи, ну, можете представить, но всё это время мы пребывали в полной тишине и темноте». Настолько густой был шум, что мы словно оказались в другом мире и почти испугались, особенно потому, что слышали звуки, которые не могли определить, похожие на далекий гром или рушащуюся стену — далекие, но глубокие, от которых земля дрожала у нас за спиной.

«Но потом, в какой-то момент ночи, мы начали слышать другой звук, и в нем не было ничего почти ... этот звук действительно меня напугал, вызвал сильный страх, так что я надела обувь и попыталась выйти на улицу, чтобы посмотреть, что это, но с такой слабой уверенностью, что когда девушка прошептала мне: „Нет, нет, оставь это, тебе станет холодно“, я легла и снова забралась под одеяло. Звук был похож на пилу — но пилу с тупыми, широко расставленными зубьями, — которая пыталась распилить металлическую стену убежища, а поскольку убежище функционировало как звуковой ящик, раздался такой шум, какого вы никогда не слышали. Она слабо заскребла один или два раза по...» Сначала мы зашли в укрытие, потом наступила тишина, затем раздался ещё один-два скрежета; между скрежетами мы слышали фырканье и что-то вроде кашля. В общем, под предлогом холода мы оставались взаперти, пока не увидели, как сквозь дверной проём пробивается тонкая полоска света — и мы больше не слышали шума пилы, только дыхание, которое становилось всё слабее и слабее. Наконец я вышел наружу, и там, прислонившись к стене укрытия, сидел горный козел. Он был большой, но выглядел больным и уродливым — весь облезлый, кашлял и пускал слюни. Казалось, он вот-вот умрёт, и нам было больно думать, что он, возможно, хотел разбудить нас, чтобы мы ему помогли, или просто хотел умереть рядом с нами.

«Что всё это значит? Это был сигнал, словно, царапая металл рогами, горный козел хотел что-то нам сказать. Я думал, что мы с девушкой в начале чего-то, но на самом деле мы были в конце. Остаток дня мы уже не знали, что сказать друг другу; потом, после возвращения в Турин, я звонил ей и пытался договориться, и хотя она не говорила «нет», она соглашалась таким тоном, который ясно давал понять, что ей это неинтересно. Не могу сказать наверняка, но, похоже, она нашла парня получше меня, вероятно, парня, который работает по графику — и это не значит, что она не была права, учитывая мой образ жизни. В конце концов, сейчас она будет одна».

Дверь распахнулась, и вместе с порывом воздуха, наполненного ароматом грибов, вошел водитель. Закутанный с головы до ног в блестящий от дождя водонепроницаемый костюм, он выглядел как глубоководный водолаз. Он сообщил нам, что наша машина прибыла и ждет снаружи, перед воротами. Две? Нет, машин было не две, а одна, но вполне достаточно большая. Мы объяснили ему, что нам нужно ехать в два разных места, но он сказал, что это не проблема — он сначала отвезет меня, а потом Фоссоне, или наоборот, как нам захочется. Снаружи, у ворот, не было машины, а туристический автобус на пятьдесят мест, все для нас; мы опоздаем в пункты назначения — Фоссоне на два часа, а я почти на три. «Страна без времени», — повторил Фоссоне.


7. Отсылка к лесу самоубийц в «Аду», песне XIII, где проклятые, включая Пьера делла Винью, превращаются в деревья и кусты.

8. Популярная русская песня, которую поют лодочники на Волге; одна из строк звучит так: «Тяни, пока не умрешь».

OceanofPDF.com


Коническая зубчатая передача

" . . . Потому что Не стоит ни на секунду предполагать, что подобные махинации происходят только в нашей стране, и что только мы умеем обманывать людей и не быть обманутыми самим. Я не знаю, как много вы путешествовали, но я много путешествовал и видел, что страны не всегда такие, какими их представляют в школе или в шутках — знаете, все англичане утонченные, французы шутники, немцы строгие, швейцарцы честные. Это совсем не так; нет, весь мир одинаков».

Всего за несколько дней времена года сменились: за окном шел сухой, твердый снег, и время от времени порывы ветра били горстью мелких градин по окнам кафетерия. Сквозь пелену мокрого снега можно было разглядеть окружающий нас неумолимый черный лес. Я безуспешно пытался прервать Фауссона, чтобы заявить о своей невиновности; может быть, я путешествовал не так много, как он, но определенно достаточно, чтобы оценить пустоту клише, на которых основана популярная география. Но удачи мне не улыбнулась: попытка остановить рассказ Фауссона была сродни попытке остановить приливную волну. Он уже начал, и за драпировкой пролога было нетрудно разглядеть всю глубину представляемой им истории. Мы допили кофе, который был отвратительным, как и в любой стране (Фоссон подробно мне это объяснял), где ударение в слове «кофе» падает на первый слог. Я предложил ему сигарету, забыв, что он не курит, и что я Накануне вечером, думая, что я слишком много курил, я дал себе торжественный обет бросить; но, честно говоря, после такой чашки кофе и в такую ночь, что тут поделаешь?

«Весь мир одинаков, как я уже говорил. Это верно и для этой страны, и, собственно, именно здесь и произошла эта история. Нет, не в этой поездке — шесть или семь лет назад. Помнишь прогулку на лодке с Дифферентом, вино, озеро, которое было почти океаном, и плотину, которую я тебе издалека показывал? Надо бы съездить туда в одно из воскресений, я бы хотел тебе её показать, потому что это действительно великолепное сооружение. Местные жители, может, и болваны, но когда дело доходит до больших работ, они, без сомнения, лучше нас. Так вот, именно я построил самый большой кран на стройплощадке: то есть, именно я организовал такелажные работы, потому что это одна из тех вещей, которые сами собой устанавливаются, вырастая из земли, как гриб, что действительно удивительное зрелище. Извините, если я всё время возвращаюсь к этому вопросу, к такелажу кранов; к этому моменту вы, наверное, уже поняли, что я из тех парней, которым нравится их профессия. Даже если Работа порой бывает некомфортной — как, например, в тот раз, о котором я вам рассказываю. Мы занимались строительством в январе, работали даже по воскресеньям, и всё замерзло, даже смазка для кабелей, которую приходилось размягчать паром. В какой-то момент на ферме образовался слой льда толщиной в два пальца, твёрдый как сталь, и стало невозможно вставить одну часть башни в другую; то есть, они скользили нормально, но когда доходили до вершины, то не сдвигались с места.

В целом я достаточно хорошо понимал Фауссоне, но не знал, что он имел в виду под словом «сдвинуть». Я спросил его об этом, и Фауссоне объяснил, что это относится к ситуации, когда длинный объект проходит по прямолинейному каналу, а затем достигает изгиба или угла, и его невозможно сдвинуть с места — другими словами, он застревает. В тот раз, чтобы снова заставить его скользить, им пришлось откалывать лед сантиметр за сантиметром, следуя инструкциям из руководства для такелажников: настоящая тяжелая работа.

«В общем, несмотря ни на что, мы дожили до дня проверки. Как я уже говорил, плохого было больше, чем хорошего; но на работе, и не только на работе, если бы не было проблем, потом рассказывать было бы неинтересно; а рассказывать истории, как вы знаете — вы даже сами мне об этом говорили — это одна из радостей жизни. Я не вчера родился, и у меня был опыт…» Я заранее провел собственную детальную проверку; все операции прошли безупречно, и даже испытание на нагрузку прошло хорошо. В день проверки всегда царит праздничная атмосфера: я гладко побрился, нанес бриллиантин на волосы (да, прямо здесь, сзади — немного осталось), надел вельветовую куртку и приехал на место рано утром, за полчаса до назначенного времени.

«Итак, приходит переводчик, приходит главный инженер, а затем одна из этих их старушек, чье участие никогда не понимаешь — они суют нос во все подряд, задают бессмысленные вопросы, пишут твое имя на клочке бумаги, смотрят на тебя скептически, а после всего этого садятся в угол и начинают вязать. Приходит и инженер плотины — она оказалась инженером, милая, сияющая, как солнце, с плечами вот такими и носом, сломанным, как у боксера. Мы несколько раз сталкивались в столовой и даже немного подружились: у нее был никчемный муж и трое детей (она показала мне фотографию), а до получения диплома она работала трактористом в колхозах. За обедом она производила впечатление: ела как львица, но прежде чем сделать первый укус, без колебаний выпивала сто граммов водки. Мой тип человека. Еще несколько…» Приехали бездельники, и я понятия не имел, кто они: рано утром их уже бомбили; у одного была большая фляга со спиртным, и все они продолжали пить в одиночестве.

«Наконец-то приехал инспектор. Это был невысокий чернокожий мужчина, одетый в чёрное, лет сорока, с одним плечом выше другого и лицом, создававшим впечатление плохого пищеварения. Он совсем не был похож на русского: он был похож на кота, да, на одного из тех котов, у которых появляется неприятная привычка есть ящериц, после чего они перестают расти, становятся меланхоличными, не вылизывают свою шерсть и вместо мяуканья издают звук " хххх" . Но почти каждый инспектор такой. Это не очень весёлая работа; если у тебя нет ни капли злобы, то ты не будешь хорошим инспектором, а если у тебя изначально нет злобы, то со временем она появится, потому что жизнь нелегка, когда все смотрят на тебя с презрением. И всё же они необходимы — даже я могу это признать — так же, как необходимы слабительные».

«Он приезжает, и все замолкают. Он включает ток, поднимается по маленькой лестнице и запирается в каюте, потому что…» Раньше все элементы управления кранами находились в кабине. А сейчас? Теперь они на земле, чтобы быть защищенными от молний. Он запирается в кабине, кричит вниз, чтобы все отошли, и все расходятся. Он проверяет рычаг переключения передач, и он работает нормально. Он перемещает тележку вдоль стрелы, и она скользит так же плавно, как лодка по озеру. Он цепляет тонну и поднимает ее — все работает идеально, как будто даже не чувствует веса. Затем он пытается повернуть, и начинается Армагеддон. Стрела, длина которой превышает тридцать метров, дергается на 360 градусов с таким ужасным визгом железа, что сердце замирает. Знаете, когда слышишь, как оборудование работает неправильно, дергается и скрежещет, это еще больнее, чем наблюдать за страданиями христианина. Оно дернулось три или четыре раза, а затем внезапно остановилось, и вся конструкция задрожала и закачалась из стороны в сторону, из стороны в сторону, словно говоря: «О нет, ради бога, нет, я не могу так продолжать».

«Я побежал вверх по лестнице, всё время крича парню наверху, чтобы он не двигался — ради бога, не пытайся больше ничего делать. Я добрался до вершины, и, клянусь, это было как посреди океана во время шторма, а мой маленький сынок сидел там совершенно спокойный на своём местечке и уже писал отчёт в своей тетради. Я тогда плохо знал русский, а он не знал итальянского, поэтому мы делали всё, что могли, с помощью английского, но вы можете себе представить, что из-за постоянно трясущейся кабины, ужаса и языковых проблем наш разговор был довольно бессмысленным. Он всё время повторял: « Нет, нет» , что машина сломалась , что он не может дать нам разрешение. Я пытался объяснить ему, что хочу спокойно и ясно всё выяснить, прежде чем он напишет отчёт. К этому моменту у меня уже были подозрения: во-первых, как я уже говорил, я проводил свои собственные тесты накануне, и всё было в порядке; во-вторых, потому что Я уже некоторое время знал, что где-то поблизости есть французы. Видите ли, был ещё один контракт на три крана, точно таких же, как тот, который мы построили, и я знал, что мы выиграли конкурс на наш кран с минимальным отрывом, а те французы заняли второе место.

«Я делаю это не для босса, понимаете. Босс для меня ничего не значит, пока он платит мне достойную сумму и позволяет мне делать такелажные работы по-своему. Нет, я делаю это ради работы, ради сборки такой машины, как...» «Работать над этим руками и головой столько дней, наблюдать, как оно растет, становится высоким и прямым, сильным и стройным, как дерево, и при этом ничего не получается — это больно. Это как беременная женщина, рожающая сына-инвалида или умственно отсталого, если эта идея вообще имеет смысл».

Эта идея действительно имела смысл. Слушая Фауссона, я почувствовал, как во мне формируется предварительная гипотеза, которую я никогда прежде не формулировал и которую представляю читателю: как всем известно, термин «свобода» имеет много значений, но, пожалуй, наиболее доступная форма свободы, наиболее субъективно ценимая и наиболее полезная для общественного порядка, проистекает из компетентности в своей работе и, следовательно, из удовольствия от её выполнения.

«В общем, я подождал, пока он спустится, и начал осматриваться, чтобы понять, что происходит. С конической зубчатой передачей явно что-то не так… над чем ты смеешься?»

Я не смеялся. Я просто улыбался, сам того не осознавая. Я не имел дела с конической шестерней с тринадцати лет, когда перестал играть со своим конструктором Meccano, и воспоминание об этой одинокой, захватывающей игре и о крошечной конической шестерне из блестящей латуни на мгновение тронуло меня.

«Знаете, эти штуки гораздо более хрупкие, чем цилиндрические шестерни. Их сложнее устанавливать, и если использовать неправильную смазку, они сильно заклинивают. Кроме того — и я не знаю, со мной такого никогда не случалось, — но работа без конфликтов, где всё идёт гладко, должно быть, довольно скучная и в конечном итоге делает тебя глупым. Я думаю, что мужчины похожи на кошек, и извините, что снова упоминаю кошек, это только из-за профессии. Если они не знают, чем занять своё время, если им не за кем гоняться, то они царапают друг друга, убегают на крышу или, может быть, забираются на дерево и начинают мяукать, потому что не могут спуститься обратно. Я действительно верю, что для того, чтобы жить счастливо, нужно чем-то заниматься, но это не должно быть слишком легко; или нужно чего-то желать, но не несбыточного желания — чего-то, чего можно надеяться достичь однажды».

«Но вернёмся к конической зубчатой передаче: через пять минут я вдруг всё понял. Выравнивание — понимаете? Это самый деликатный момент, потому что коническая зубчатая передача — это, можно сказать, сердце крана, а выравнивание — ну, без...» После двух оборотов шестерня готова отправиться на свалку. Я не буду вдаваться в подробности, но кто-то там, профессионал, просверлил заново отверстия в опорах и перенастроил основание шестерни так, чтобы оно выглядело прямым, но на самом деле было смещено. Это было настоящее произведение искусства, и если бы они не пытались меня обмануть, я бы даже отдал им честь; но, учитывая обстоятельства, я был взбешен, как дикая собака. Это были французы, понимаете: я не знаю, сделали ли они это сами или наняли кого-то другого — например, того инспектора, который так спешил составить свой отчет.

«…Да, конечно, были предъявлены обвинения, вызваны свидетели, получены заключения экспертов, возбуждены судебные дела: но это до сих пор не дает мне покоя, как тень, как жирное пятно, от которого трудно избавиться. Прошло много лет, но суд все еще продолжается: восемьдесят страниц экспертных заключений из Свердловского технологического института, с деформациями, фотографиями, рентгеновскими снимками, всем этим. Как вы думаете, что произойдет? Я уже знаю. Это то же самое, что происходит каждый раз, когда железо превращается в бумагу: она выходит перекрученной».

OceanofPDF.com


Анчоусы I

Я оторвал рот от тарелки, говоря себе: «Ты хочешь, чтобы я обновил…» 9 Последние слова Фоссона задели меня за живое. Свердловский технологический институт в тот самый момент был моим противником; он вырвал меня из моей фабрики, из моей лаборатории, из моего любимого и ненавистного рабочего стола и бросил туда. Как и Фоссон, я был угнетен зловещей тенью досье, составленного на двух языках; я тоже попал туда в роли обвиняемого. Меня убедили, что этот эпизод в некотором смысле является переломным моментом, уникальной точкой на моем земном пути, и, кроме того, я чувствовал, что странная судьба предопределила, что самые решающие моменты моей жизни произойдут в этой великой и странной стране.

Поскольку роль подсудимого не особенно комфортна, это будет моё последнее приключение в качестве химика. С меня хватит. С чувством ностальгии, но без сожаления, я выберу другой путь — путь рассказчика, — поскольку у меня есть способность к этому и ещё остались силы. Я начну со своих собственных историй, пока не вытряхну их из своего мешка, а затем буду использовать чужие истории: украденные, разграбленные, вымогаемые или полученные в дар, как, например, история Фауссона; истории, которыми делились все и никто одновременно, истории, написанные в облаках, нарисованные на вуали — до тех пор, пока они имели для меня какой-то смысл или могли бы дать читателю что-то новое. Момент удивления или смеха. Некоторые говорят, что жизнь начинается в сорок лет; что ж, для меня она началась бы, или началась бы заново, в пятьдесят пять. И когда твоя работа в течение тридцати лет заключалась в том, чтобы сшивать длинные молекулярные нити, якобы на благо ближнего, и тебе приходится убеждать ближнего в том, что твои молекулы действительно ему полезны, ты, несомненно, узнаешь что-то об искусстве сшивания слов и идей, или, по крайней мере, об общих и специфических свойствах своих собратьев-людей.

После некоторых колебаний и неоднократных просьб Фауссон наконец разрешил мне использовать его рассказы, и так родилась эта книга. Когда я упомянул о судебном процессе в Свердловске, он посмотрел на меня с опаской и любопытством.

«Значит, вы здесь из-за какой-то проблемы. Не беспокойтесь об этом. То есть, не беспокойтесь слишком сильно, иначе вы не сможете нормально функционировать. Такое случается даже в самых благополучных семьях: вы натворите дел или вам придётся убирать за кем-то другим; кроме того, я не могу вспомнить ни одной профессии, в которой не было бы своих проблем. Ну, ладно, есть несколько, но это не совсем профессии, это как коровы, которых отправляют на пастбище — только коровы хотя бы дают молоко, и, кроме того, в конечном итоге их забивают. Или как маленькие старички, которые играют в бочче на площади Пьяцца д'Арми и бормочут себе под нос. Но расскажите мне о своих проблемах. Теперь ваша очередь рассказать историю, поскольку я уже рассказал вам кучу своих, и таким образом я смогу сравнить. Кроме того, слушая о чужих проблемах, вы забываете о своих собственных».

И я ему сказал:

«Моя настоящая профессия, та, которую я изучал в школе и которая обеспечивает мне средства к существованию до сих пор, — это химия. Я не уверен, насколько хорошо вы с ней знакомы, но она чем-то похожа на вашу работу, за исключением того, что структуры, которые мы собираем и разбираем, очень малы. Мы делимся на две основные ветви: те, кто собирает, и те, кто разбирает, и оба типа похожи на слепых с чувствительными пальцами. Я говорю «слепых», потому что то, с чем мы работаем, слишком мало, чтобы это можно было увидеть даже в самые мощные микроскопы, поэтому мы изобрели ряд хитрых приемов, которые позволяют нам распознавать эти вещи, не видя их. Здесь нужно помнить одну вещь: слепой человек без проблем скажет вам, сколько кирпичей в...» Они лежат на столе, в каком положении находятся и на каком расстоянии друг от друга; но если вместо кирпичей у вас зернышки риса или, что еще хуже, шарикоподшипники, то, естественно, слепой человек смутится, если вы спросите его, где они, потому что, как только он до них дотронется, они начнут двигаться: и с нами то же самое. На самом деле, мы часто чувствуем себя не столько слепыми, сколько слепыми слонами за верстаком часовщика, настолько неуклюжи наши пальцы, когда мы пытаемся прикрепить или отсоединить все эти крошечные детали.

«Разборщики — химики-аналитики — должны уметь разбирать конструкцию по частям, не повреждая её, или, по крайней мере, не слишком сильно, а затем выстраивать эти разобранные части на столе — опять же, не видя их — и идентифицировать их одну за другой, и уметь определить, в каком порядке они были прикреплены. Сегодня существует замечательное оборудование, облегчающее их работу, но раньше всё приходилось делать вручную, и это требовало невероятного терпения».

«Что касается меня, то я всегда был химиком-сборщиком, синтезатором, то есть тем, кто создает структуры на заказ. Мне дают небольшую модель, вот такую…»

Здесь — точно так же, как это неоднократно делал Фауссон, чтобы объяснить мне устройство своих ферменных башен, — я схватил салфетку и набросал на ней эскиз, который выглядел примерно так:


«…или иногда я делаю это сам, и тогда мне приходится справляться как могу. С небольшим опытом можно с самого начала легко отличить структуры, которые могут сработать, от тех, которые сразу же потерпят неудачу или развалятся, или от тех, которые возможны только на бумаге. Но мы…» Мы всегда слепы, даже в лучшем случае, то есть когда структура проста и устойчива. Мы слепы, и у нас нет тех пинцетов, о которых мы так часто мечтаем по ночам — как жаждущий человек мечтает о колодце, — которые позволили бы нам взять сегмент, точно и прямо его держать и приклеить, направив в нужном направлении, к уже собранному участку. Если бы у нас были эти пинцеты (а кто знает, может быть, однажды они у нас появятся), мы бы уже сделали довольно изящные вещи, которые до сих пор совершал только Сам Бог, например, создал бы, скажем, — ну, я не скажу лягушку или стрекозу, но хотя бы микроб или спору плесени.

«Но у нас их пока нет, поэтому в результате мы, как сборщики, довольно примитивны. Мы похожи на слонов, которым дают небольшой запертый ящик со всеми деталями часов; мы очень сильные и терпеливые, и мы трясем ящик во все стороны и как можно сильнее, а может быть, даже нагреваем его, потому что нагрев — это еще один способ потрясти его. Иногда, если это не очень сложные часы, нам удается собрать их благодаря тряске; но, конечно, разумнее делать это понемногу, сначала прикрепляя всего две детали, затем третью и так далее. Это требует больше терпения, но на самом деле вы добьетесь результата быстрее, и в большинстве случаев именно так мы и поступаем».

«Как видите, вам повезло больше, поскольку вы можете наблюдать за тем, как ваши конструкции растут у вас в руках и на ваших глазах, контролируя их развитие, так что, если вы допустите ошибку, ее несложно исправить. Правда, у нас есть одно преимущество: каждый из наших строительных проектов строит не одну башню, а множество за раз. Настолько много, что вы даже не представляете себе это число, число с двадцатью пятью или двадцатью шестью цифрами. Если бы это было не так, то, очевидно…»

«Тогда, очевидно, вы могли бы сменить профессию», — закончил Фауссоне предложение. «Двигайтесь дальше, потому что всегда можно узнать что-то новое».

«Мы всегда можем сменить профессию, и иногда мы так и делаем: например, когда что-то идёт не так, и наши маленькие башни получаются не совсем одинаковыми; или они все одинаковые, но имеют какую-то неожиданную особенность, и мы не сразу это замечаем, потому что мы слепы. Клиент замечает это первым. Послушайте, именно поэтому я здесь…» Не буду писать рассказы. Рассказы, если они и будут, — побочный продукт, по крайней мере, пока. У меня в кармане письмо с жалобой на то, что наша поставка не соответствует условиям соглашения. Если мы правы, всё будет хорошо, и им даже придётся возместить мои транспортные расходы; но если они правы, нам придётся заменить шестьсот тонн товара, плюс компенсацию ущерба, потому что это будет наша вина, если их фабрика не сможет выполнить квоту, предусмотренную контрактом.

«Я упоминал, что я химик-сборщик, но я не говорил вам, что я специалист по краскам. Это не та специальность, которую я выбрал сам, по каким-то личным предпочтениям. Просто после войны мне нужна была работа: это была острая необходимость, и когда я нашел работу на лакокрасочном заводе, я подумал: «Достаточно хорошо»; но мне не не нравилась работа, в итоге я стал специалистом и, в конечном счете, остался на этом месте. Довольно скоро я понял, что производство красок — странная профессия: на самом деле ты делаешь пленки, то есть искусственную кожу, которая, однако, должна обладать многими теми же качествами, что и наша естественная кожа — непростая задача, поскольку кожа — ценный товар. Наша химическая кожа, в свою очередь, должна обладать противоречивыми качествами: она должна быть гибкой, но при этом устойчивой к повреждениям; она должна прилипать к коже, то есть к поверхности, но грязь к ней не должна прилипать; она должна иметь красивые, нежные цвета, но при этом быть светонепроницаемой; она должна быть водопроницаемой и одновременно непроницаемой, и это правило Это настолько противоречиво, что даже человеческая кожа не может это объяснить, потому что, хотя она достаточно устойчива к дождю и морской воде (она не впитывает воду, не набухает и не растворяется), если вы испытаете удачу, вы заболеете ревматизмом — а это значит, что небольшое количество воды всё же проходит сквозь неё, и, конечно же, пот тоже должен проходить, но только изнутри наружу. Как видите, всё не так просто.

«Мне поручили разработать лак для покрытия внутренней поверхности жестяных банок, предназначенных для экспорта (краски, а не банок) в эту страну. Могу вас заверить, что это должно было быть превосходное покрытие: оно должно было хорошо держаться на жести, выдерживать стерилизацию при 120°C, изгибаться в разные стороны на оправке без растрескивания, выдерживать истирание при испытании устройством, которое я даже не могу вам описать; но, прежде всего, оно должно было выдерживать целый ряд воздействий, с которыми мы обычно не сталкиваемся в...» Лаборатория, включающая анчоусы, уксус, лимонный сок, помидоры (лак не мог впитать красный краситель), рассол, масло и так далее. Лак не мог впитать запахи этих товаров и не мог придать им никакого запаха — но для проверки этих характеристик нам приходилось полагаться на обоняние инспектора. Наконец, лак нужно было наносить с помощью специальных жестяных печатных машин, где лист металла входит с одного конца, разматываясь со шпули, получает лак с помощью своеобразного красочного валика, проходит в печь для запекания и наматывается на транспортировочный валик; в этих условиях он должен был создавать гладкое, полированное покрытие желто-золотистого цвета, находящееся в спектре между двумя образцами цвета, указанными в условиях контракта. Вы меня понимаете?

«Да, я понимаю», — ответил Фоссон несколько обиженным тоном. «Полагаю, я теряю читателя, как здесь, так и в других местах, всякий раз, когда речь заходит о оправках, молекулах, шарикоподшипниках и обжимных клеммах. Если так, то я не знаю, что с этим делать. Извините, но синонимов к этим терминам просто нет. Если вы когда-нибудь читали книги о мореплавании XIX века, а я уверен, что читали, то вам пришлось бы освоить понятия бушпритов и шлюпов, так что наберитесь смелости и либо включите воображение, либо загляните в словарь. К тому же, это может даже пригодиться, ведь мы сейчас живем в мире молекул и шарикоподшипников».

«Сразу скажу, что меня не просили ничего изобретать — уже существует множество подобных лаков, — но было крайне важно уделить внимание деталям, чтобы убедиться, что продукт пройдет все запланированные испытания, особенно время запекания, которое должно было быть довольно коротким. Суть заключалась в том, что мне нужно было разработать своего рода пластырь из довольно плотной ткани, со стежками, которые не были бы слишком тугими, чтобы сохранять определенную эластичность, но и не слишком свободными, иначе анчоусы и помидоры могли бы прорваться сквозь него. Он также должен был иметь множество прочных, крошечных крючков, которые слипались бы и прилипали к листовому металлу во время запекания, но отваливались бы после этого, чтобы лак не впитывал цвет, запах или вкус. И само собой разумеется, что он не должен был содержать никаких токсичных элементов. Видите ли, именно так мы, химики, мыслим. Мы пытаемся подражать вам, как та обезьяна, которая была вашим помощником. Мы Мы мысленно конструируем механическую модель, хотя и знаем, что она грубая и инфантильная, и следуем ей как можно точнее, но всегда с той старой завистью к вам, людям с пятью чувствами, которые сражаются между небом и землей против вечных врагов, работая в сантиметрах и метрах вместо наших невидимых крошечных сосисок и сетей. Наша усталость отличается от вашей. Мы чувствуем ее не в позвоночнике, а выше; она настигает нас не после утомительного дня, а когда мы пытаемся что-то понять и терпим неудачу. Сон обычно не лечит это. Да, именно так я себя чувствую сегодня ночью, и поэтому я вам об этом рассказываю.

«Всё шло хорошо; мы отправили образец в государственное агентство и семь месяцев ждали ответа, который был положительным. Мы отправили прототип банки сюда, на этот завод, ждали ещё девять месяцев, а затем получили письмо о принятии, ратификацию и заказ на триста тонн; вскоре после этого, кто знает почему, мы получили ещё один заказ, с другой подписью, ещё на триста тонн, и этот второй был помечен как крайне срочный. Вероятно, это был просто дубликат первого, результат бюрократической путаницы; в любом случае, он был должным образом оформлен и был ровно таким большим, чтобы позволить нам выполнить нашу производственную цель на год. Все вдруг пришли в хорошее настроение, во всех коридорах и цехах завода царила широкая улыбка — шестьсот тонн лака, который было несложно производить, все одинакового состава и по цене, которая тоже была весьма привлекательной».

«Мы были добросовестными людьми: из каждой партии мы тщательно отбирали образец и проверяли его в лаборатории, чтобы убедиться в устойчивости образцов ко всем тем веществам, которые я упоминал ранее. Наша лаборатория была наполнена свежими и приятными ароматами, а кабинет инспекторов напоминал продуктовый магазин. Все шло хорошо, мы чувствовали, что все в порядке, и каждую пятницу, когда автопарк грузовиков, перевозивших бочки с лаком, отправлялся в Геную для дальнейшей отправки, мы устраивали небольшую вечеринку и даже использовали продукты, предназначенные для инспекции, «чтобы они не испортились».

«Затем мы получили первый тревожный сигнал: вежливый телекс с предложением повторно провести тест на устойчивость анчоусов к анчоусам на определенной партии, которая уже была отправлена. Девушка, проводившая тест, усмехнулась и сказала, что с удовольствием повторит его немедленно, но она совершенно уверена в его эффективности». По результатам выяснилось, что лак выдержит даже нападение акул. Но я знал, как это бывает, и у меня начались спазмы в животе.

Лицо Фауссона исказилось в неожиданно печальной улыбке. «Да, я тоже такое испытываю, только боль ощущается здесь, с правой стороны — думаю, это печень. Но, на мой взгляд, человек, который никогда не проваливал проверки, — не настоящий мужчина; он словно еще не принял первое причастие. Излишне говорить, что я в этом деле хорошо разбираюсь. Когда это случается, становится плохо, но если не пережить это, то не повзрослеешь. Это как плохие оценки в школе».

«Я просто знал это — я знаю, как это бывает. Два дня спустя пришла еще одна телеграмма, и на этот раз совсем не вежливая. Первая партия не выдержала воздействия анчоусов, как и последующие, прибывшие тем временем; мы должны были немедленно отправить тысячу килограммов эффективного лака авиадоставкой, иначе нам бы запретили платежи и выписали штраф за ущерб. Ситуация накалилась, и лаборатория была полна анчоусов: итальянских, больших и маленьких, испанских, португальских, норвежских; и двухсот граммов, которые мы намеренно дали испортиться, чтобы посмотреть, какое влияние это окажет на лакированную жесть. Видите ли, мы все умели делать лак достаточно хорошо, но никто из нас не был специалистом по анчоусам. Как сумасшедшие, мы готовили образец за образцом, сотни образцов в день, мы подвергали их воздействию анчоусов из всех морей мира, но ничего не происходило — все наши тесты показывали хорошие результаты. Затем нам пришло в голову, что советские анчоусы могут быть агрессивнее наших. Мы немедленно отправили телеграмму, и через семь дней образец был…» На нашем столе. Они не шутили: анчоусы прибыли в тридцатикилограммовой бочке, хотя тридцати граммов было бы достаточно. Вероятно, это была упаковка, используемая для поставок в школьные столовые или в вооруженные силы. И я могу подтвердить, что они были превосходны, потому что мы их пробовали. Но даже эти анчоусы никак не повлияли ни на один из наших образцов, даже на те, которые мы приготовили самым небрежным образом, пытаясь воспроизвести наименее благоприятные условия — недостаточно пропеченные, недостаточно толстые, помятые перед проверкой.

«Тем временем мы получили из Свердловска заключение эксперта, то самое, о котором я упоминал ранее. Оно висит у меня в комнате, в ящике прикроватной тумбочки, и, клянусь, от него исходит ужасный запах. Нет, не анчоусов: это запах, который поднимается из ящика и отравляет воздух, особенно в...» ночью, потому что по ночам мне снятся странные сны. Возможно, это моя вина. Я слишком близко к сердцу это принял…»

Фауссоне выглядел сочувствующим. Он прервал меня, чтобы заказать две водки у девушки, дремавшей за прилавком. Он объяснил, что это особый сорт водки, незаконно дистиллированной, и что у нее необычный, но не неприятный аромат, о котором я предпочел не расспрашивать.

«Выпей, тебе это пойдет на пользу. Конечно, ты принял это близко к сердцу — это естественно. Когда ты ставишь свою подпись под чем-то, неважно, расписка это, журавль или анчоус — извините, я имею в виду лак — ты должен за это ответить. Выпей, и ты хорошо выспишься сегодня ночью, и тебе не приснится пробный образец, а завтра, увидишь, ты проснешься без головной боли. Эта штука может быть с черного рынка, но это настоящая вещь. А пока расскажи мне, чем закончится эта история».

«Это еще не закончилось, и я не могу сказать, как и когда это закончится. Я здесь уже двенадцать дней, и не знаю, сколько еще мне придется здесь оставаться. Каждое утро за мной присылают, иногда машину с водителем, иногда даже Победу; десять дней назад меня отвозят в лабораторию, а потом ничего не происходит. Приходит переводчик и извиняется: то техника нет, то нет электричества, то весь персонал на совещании. Дело не в том, что они грубят мне; просто они, кажется, забывают, что я здесь. Я не разговаривал с техником больше получаса; он показал мне их образцы для анализа, и я совершенно в замешательстве, потому что они совсем не похожи на наши; наши гладкие и чистые, а в их много мелких комков. Ясно, что что-то случилось во время транспортировки, но я не могу представить, что именно; или что-то не так с их анализами, но, как вы знаете, винить невежливо. другие, особенно ваши клиенты.

«Я сказала технику, что хочу понаблюдать за всем процессом: подготовкой образцов для испытаний от начала до конца. Он выглядел раздраженным, и хотя сказал, что все будет в порядке, с тех пор так и не появился. Вместо техника мне пришлось иметь дело с этой ужасной женщиной. Госпожа Кондратова — маленькая, полная, пожилая, с изуродованным лицом, и невозможно заставить ее говорить на заданную тему. Вместо того чтобы говорить о лаках, она тратит...» Всё это время она рассказывала мне свою историю жизни, которая, кстати, ужасна: она была в Ленинграде во время блокады, её муж и двое сыновей погибли на фронте, и она работала на заводе по производству пуль, где всегда было десять градусов ниже нуля. Мне её жаль, но я также в ярости, потому что моя виза истекает через четыре дня, и как я могу вернуться в Италию, ничего не решив, и, что ещё важнее, ничего не поняв?

«Вы сказали этой женщине, что срок действия вашей визы истекает?» — спросил Фауссон.

«Нет. Я не думаю, что она как-то связана с моей визой».

«Послушай меня — скажи ей. Судя по твоим словам, она, должно быть, очень важная персона, и когда срок действия визы истекает, люди здесь сразу же берутся за дело, потому что иначе проблемы будут у них. Попробуй: попытка никому не повредит, и тебе нечего терять».

Он был прав. При одном лишь упоминании о скором истечении срока действия моей гостевой визы вокруг меня произошли удивительные перемены, как в финальной сцене старой комедии. Все, начиная с госпожи Кондратовой, вдруг ускорили свои действия и слова; они стали более отзывчивыми и готовыми к сотрудничеству, лаборатория открыла мне свои двери, а человек, подготовивший образцы для анализов, полностью предоставил себя в мое распоряжение.

Времени оставалось мало, поэтому я начал с того, что попросил разрешения осмотреть содержимое последних прибывших контейнеров. Идентифицировать их было непросто, но к полудню нам это удалось. Мы с предельной тщательностью подготовили пробы, они получились гладкими и блестящими, и после ночи, проведенной в компании анчоусов, их внешний вид не изменился. Можно было сделать вывод либо о том, что лак был поврежден условиями местного склада, либо о том, что что-то произошло, когда русские брали пробы. Утром в день отъезда у меня было достаточно времени, чтобы осмотреть одну из самых старых партий: там были подозрительные пробы, полосатые и зернистые, но на тот момент времени для их детального изучения не было. Моя просьба о продлении срока была отклонена. Фауссоне пришел проводить меня на вокзале, и мы расстались, пообещав встретиться снова, либо там, либо в Турине; но, скорее всего, там. На самом деле он останется там на несколько месяцев: с группой русских такелажников он ремонтировал один из их колоссальных экскаваторов, который Они ростом с трехэтажный дом и могут передвигаться по любой местности, ступая на четырех гигантских лапах, как доисторические ящеры; а мне нужно было уладить пару-тройку дел на заводе, но, несомненно, я вернусь самое позднее через месяц. Госпожа Кондратова сказала мне, что они все равно будут работать месяц; как раз в тот день она получила известие, что другой консервный завод использует немецкий лак, который пока, похоже, не вызывает никаких проблем. Они немедленно отправят партию, пока будут пытаться уладить нашу ситуацию. Тем не менее, с неожиданной для меня непоследовательностью, она настояла на моем возвращении как можно скорее: «учитывая все обстоятельства», наш лак был предпочтительнее. Со своей стороны, она сделает все возможное, чтобы получить для меня новую визу, которую можно будет продлевать по мере необходимости.

Поскольку я собирался в Турин, Фауссоне попросил меня доставить посылку и письмо его тетям, извинившись перед ними: ему придется провести День всех святых за работой. Посылка была легкой, но громоздкой; письмо представляло собой всего лишь открытку, на которой адрес был напечатан четким, аккуратным, несколько претенциозным почерком человека, изучавшего рисование. Он настоял на том, чтобы я не потерял документ с указанием стоимости содержимого посылки, и мы расстались.


9. Отсылка к «Аду XXXIII:4», где говорит граф Уголино.

10. Российский экономичный автомобиль.

OceanofPDF.com


Тётушки

Фоссона жили на Виа Лагранж в старом двухэтажном доме, зажатом между более новыми (но столь же запущенными) зданиями, как минимум в три раза более высокими. На скромном фасаде, невнятного земляного цвета, были нарисованы фальшивые окна и небольшие фальшивые балконы кирпично-красным цветом, который почти полностью выцвел. Лестница B, которую я искал, находилась в задней части двора; я на секунду остановился, чтобы осмотреть двор, в то время как две домохозяйки подозрительно смотрели на меня со своих балконов. Двор и входной портик были вымощены булыжником, а под портиком проходили две каретные дорожки из камня из Лузерны, изборожденные и изношенные поколениями повозок. В одном углу стояла выброшенная тазовая ванна; она была заполнена землей, и в ней была посажена плакучая ива. В другом углу лежала куча песка, очевидно, наваленная туда для каких-то ремонтных работ, а затем забытая; Дождь размыл его так, что он стал напоминать Доломиты, и кошки вырыли в нем уютные логова. Напротив находилась деревянная дверь старинного туалета; дно было изношено влажностью и щелочными испарениями, а выше оно было покрыто пепельно-серой краской, которая потрескалась на более темном фоне, приобретя вид крокодиловой кожи. Два балкона тянулись по трем сторонам двора, разделенные лишь ржавыми воротами с железными шипами, выступающими за перила. В этом дворе, в восьми метрах от переполненной, давящей улицы, вдыхался смутный, уединенный запах. которые обладали скромным очарованием вещей, когда-то полезных, но давно заброшенных.

На втором этаже я нашла нужную мне табличку: ODDENINO GALLO . Значит, это были сестры матери, а не отца — или, может быть, дальние тети, или тети лишь в самом расплывчатом смысле этого слова. Обе они подошли к двери, и с первого взгляда я увидела между ними ложное сходство, которое, как это ни абсурдно, мы часто замечаем в двух людях, какими бы разными они ни были, которых встречаем в одном и том же месте в одно и то же время. Нет, на самом деле они не очень-то были похожи друг на друга: ничего, кроме неопределенного семейного сходства в крепком телосложении и скромной, приличной одежде. У одной были седые волосы, у другой — темно-коричневые. Красили? Нет, не думаю — вблизи я увидела несколько седых волос на висках, что меня убедило. Они приняли посылку, поблагодарили меня и усадили на небольшой диванчик с двумя сиденьями, довольно потрёпанный и необычной формы: он был согнут посередине на две части, расположенные под прямым углом друг к другу. Сестра с каштановыми волосами сидела на другом сиденье, а сестра с седыми волосами напротив нас — в маленьком кресле.

«Вы не возражаете, если я открою письмо? Тино пишет так мало, знаете ли, и… да, конечно, посмотрите на это: „Дорогие тётушки, я пользуюсь добротой друга и посылаю вам этот маленький подарок, тёплые приветствия и поцелуи, вы всегда в моих мыслях, ваш Тино“, и точка, конец письма. Это точно не вызвало у него головной боли. Значит, вы его друг, верно?»

Я объяснила, что мы не совсем друзья, хотя бы из-за разницы в возрасте, но мы оказались вместе в том далеком месте и проводили много вечеров вместе, поэтому были хорошей компанией друг для друга, и он рассказывал мне много очень интересных историй. Я быстро перевела взгляд с седовласой сестры на темноволосую.

«Правда?» — сказала она. «Знаешь, когда он с нами, он почти ничего не говорит…»

Я попытался исправить свою ошибку — я сказал, что там нечем заняться для развлечения, на самом деле, делать там нечего, поэтому, когда два итальянца оказываются среди такого количества иностранцев, вполне естественно, что они начинают разговаривать. К тому же, он в основном говорил только о своей работе. Стремясь быть вежливым, я постарался расположиться так, чтобы чередовать разговоры. Сначала я разговаривала с одной женщиной, потом с другой, но это было непросто. Седовласая тетя редко смотрела на меня; большую часть времени она смотрела в пол, или, даже когда я поворачивалась прямо к ней, ее взгляд был прикован к ее темноволосой сестре. В те редкие моменты, когда она говорила, она обращалась к сестре так, будто говорила на языке, который я не понимала, и темноволосой приходилось выступать в роли переводчика. Однако когда говорила темноволосая, беловолосая внимательно наблюдала за ней, слегка приподняв грудь, словно хотела пристально следить и была готова наброситься на любую ошибку.

Каштановолосая, разговорчивая и жизнерадостная. Вскоре я многое о ней узнал: она была вдовой без детей, ей было шестьдесят три года, а ее сестре шестьдесят шесть, ее звали Тереза, а седовласую – Ментина, сокращенно от Клементина; ее бедный муж был корабельным инженером в торговом флоте, но во время войны его отправили на эсминец, и он пропал без вести в Адриатике в начале 1943 года, в том же году, когда родился Тино. В то время они только что поженились. Ментина же никогда не была замужем.

«…но расскажите мне о Тино. С ним все в порядке, правда? Он не простужается там, на строительных лесах? А как насчет еды? Вы же видели, какой он. У него золотые руки: он всегда был таким, знаете, даже в детстве, когда протекал кран, ломалась швейная машинка или радио начинало шуметь, он тут же все чинил. Но есть и другая сторона этой истории, в том смысле, что во время учебы ему всегда нужно было держать в руках какой-нибудь предмет, что-то, что можно разобрать и собрать обратно — и, конечно, разбирать легко, а вот собирать обратно — не так-то просто. Но потом он научился, и после этого больше никогда не создавал проблем». Я прямо сейчас представляла себе руки Фауссона: длинные, крепкие и быстрые, гораздо выразительнее его лица. Они иллюстрировали и поясняли его рассказы, имитируя, по очереди, лопату, разводной ключ, молоток; В затхлом воздухе столовой компании они прослеживали изящные изгибы подвесного моста и шпили буровых вышек, поддерживая его речь всякий раз, когда она прерывалась. Они напомнили мне давние чтения Дарвина о руке ремесленника, которая, создавая инструменты и изгибая материю, спасает человеческий мозг от... лень, и до сих пор направляет, стимулирует и тянет ее вперед, как собака своего слепого хозяина.

«Он нам как сын. Знаете, он прожил в этом доме восемь лет, и даже сейчас…»

«Семь, а не восемь», — поправила Ментина с необъяснимой строгостью и не глядя на меня. Тереза продолжила, не заметив этого:

«—И знаете, он почти не доставлял нам хлопот, по крайней мере, пока оставался в Lancia, или, другими словами, пока вел относительно нормальную жизнь. Сейчас, конечно, он зарабатывает больше денег, но скажите, вы думаете, кто-то может так прожить всю жизнь? Так, как птица на ветке, сегодня здесь, завтра нет, то в пустыне, то в снегу? Не говоря уже об истощении…»

«—А опасность работы на вершине этих башен... у меня голова кружится, когда я об этом думаю», — добавила Ментина, словно упрекая, а может быть, и обвиняя свою сестру.

«Надеюсь, с годами он немного успокоится, но пока ничего не поделаешь. Вы бы видели его, когда он здесь, в Турине. Через два-три дня он как лев в клетке, его почти никогда нет дома, а иногда мне даже кажется, что он уехал в пансион и даже не удосуживается навестить нас. Если он будет продолжать в том же духе, каким бы сильным он ни был, поверьте мне, он в итоге испортит себе желудок. Нет никакой возможности заставить его прийти к нам домой в разумное время, спокойно сесть за стол и поесть теплой, сытной еды. Он словно сидит на гвоздях — бутерброд, кусочек сыра, и он уходит, и не возвращается, пока мы оба уже не заснем, потому что мы рано ложимся спать».

«И приготовление ему приличной еды тоже радует нас, потому что делать это только для себя не стоит затраченных усилий, а он наш единственный племянник, и у нас полно свободного времени…»

К этому моменту у нас уже установился определенный распорядок, хотя и не без некоторого дискомфорта с моей стороны. Когда Тереза говорила, она смотрела на меня; когда вмешивалась Ментина, она смотрела на Терезу; а я, слушая, в основном наблюдал за Ментиной, чувствуя в ней какую-то смутную враждебность. Я не мог понять, направлена ли она на меня, на ее сестру, на ее племянника, живущего далеко, или на его судьбу, которая, в конце концов, не казалась особенно достойной жалости. В двух сестрах я узнал пример такой враждебности. Расхождения и поляризация, которые часто наблюдаются в парах, и не только между супругами. В начале совместной жизни различия между ними — между склонным к расточительству членом семьи и алчным, организованным и неорганизованным, сидячим и путешественником, разговорчивым и немногословным — могут быть минимальными, но с годами они усиливаются, пока у каждого из членов семьи не появляется своя четкая специализация. В некоторых случаях это может быть связано с избеганием прямой конкуренции, например, когда один из членов семьи проявляет признаки доминирования в определенной области, а другой, вместо того чтобы бороться за лидерство, выбирает другую, которая может быть связана с этим, а может и нет; в других случаях случается так, что один из членов семьи пытается, сознательно или нет, компенсировать недостаток в поведении партнера, например, когда жена мужчины, рассеянного или ленивого, вынуждена заниматься практическими делами. Аналогичное различие можно наблюдать у многих видов животных, у которых, например, самец занимается всей охотой, а самка монополизирует заботу о потомстве. Таким образом, тетя Тереза специализировалась на контактах с внешним миром, в то время как тетя Ментина защищала крепость дома: одна занималась внешними делами, другая — внутренними, но, очевидно, не без взаимной неприязни, раздражения и критики.

Я попытался успокоить этих двух женщин:

«Нет, не беспокойтесь о его питании. Я видел, как живет Тино: на работе нужно придерживаться регулярного графика, независимо от того, в какой стране ты окажешься; и будьте уверены, чем дальше от цивилизованного мира, тем легче питаться полезной пищей. Странно, может быть, но полезной, так что это не повредит вашему здоровью. Кроме того, судя по тому, что я видел, Тино – образец здоровья, не так ли?»

«Да, это правда», — вмешалась Ментина. «Он никогда ничем не болеет, всегда чувствует себя прекрасно. Ему никогда ничего не нужно. Ему никто не нужен». Бедная тетя Ментина была совершенно откровенна; в отличие от него, ей нужен был кто-то, кто нуждался бы в ней — а именно, Тино.

Тетя Тереза предложила мне ликер и макароны и попросила разрешения открыть посылку, которую я привезла из России. В ней лежали две меховые шали, одна белая, другая коричневая. Я не эксперт в моде, но у меня сложилось впечатление, что это были не особенно дорогие модели; они Вероятно, они были куплены в одном из магазинов "Берожка", обязательном месте посещения для туристов в Москве на выходные.

«Как замечательно! И вы так добры, что привезли их сюда. Нам очень жаль, что вы доставили неудобства — вы могли бы хотя бы позвонить, мы бы приехали за ними. Бедняга, должно быть, потратил целое состояние. А эти вещи слишком роскошны для таких, как мы. Полагаю, он думает, что нам нравится гулять по Виа Рома. Ну, почему бы и нет? Может быть, пора изменить свои привычки. Что ты думаешь, Ментина? Мы еще не дряхлые».

«Тино немногословен, но у него доброе сердце. В этом он похож на свою мать. Глядя на него, можно подумать, что он крутой, но это лишь показная суровость».

Я вежливо кивнул, но знал, что лгу. Жесткость Фоссона была не просто показухой: возможно, он не родился с ней, возможно, когда-то он был другим, но теперь она была вполне реальной, приобретенной и подтвержденной бесчисленными дуэлями с его противником, который был жестким по определению — железом болтов и балок, которое никогда не прощает ошибок и часто наказывает их несоразмерно. Человек, которого я узнал, отличался от образа, придуманного двумя тетушками («Одна умна, другая не очень»), чтобы сделать его объектом любви, которая была лишь вялой и безответной. Их уединенная келья на Виа Лагранж, закрытая на десятилетия и идеально представленная кабинкой, в которой я сидел, была плохой обсерваторией. Даже если бы Фоссон согласился рассказать немного больше, он ни за что на свете — среди всей этой обивки — не смог бы оживить свои поражения и победы, свои страхи и изобретения.

«Нашему Тино, — сказала Тереза, — нужна хорошая женщина. Согласны? Мы думали об этом Бог знает сколько раз, и много раз даже пытались что-то предпринять сами. Может показаться, что это легко, ведь он хороший человек, трудолюбивый, не уродливый, без пороков и хорошо зарабатывает. Трудно поверить, но когда мы знакомим его с женщиной, они встречаются, разговаривают, ходят на свидания два-три раза, а потом приходит девушка и начинает плакать — и всё кончено. И никогда не ясно, что произошло. Он, конечно, ничего не говорит, а с девушками каждый раз всё по-разному. Он асоциален, он заставил её пройти шесть Он не говорит ни слова, он полон самомнения — другими словами, это катастрофа, и теперь все об этом знают, все говорят, и мы больше не смеем сводить его ни с кем. И все же, хотя он, возможно, и не думает о своем будущем, мы думаем, потому что мы на несколько лет старше его и знаем, что значит жить одному; и мы также знаем, что для того, чтобы быть с кем-то, нужно постоянное место жительства. В противном случае начинаешь вести себя нецивилизованно; я встречаю достаточно таких мужчин, особенно по воскресеньям. Я сразу их узнаю, и каждый раз, когда я думаю о Тино, мне становится грустно. Но может быть, я не знаю, как-нибудь вечером, когда вы будете разговаривать по-мужски, не могли бы вы поговорить с ним?»

Я обещала, и снова знала, что лгу. Я бы ничего подобного ему не сказала, не стала бы давать советов, не стала бы пытаться повлиять на него, помочь определить его будущее или изменить то будущее, которое он сам для себя планировал, или которое ему уготовила судьба. Только глубокая, древняя кровная любовь, подобная той, что испытывали к нему его тети, могла предположить, какие последствия могут возникнуть из-за этих причин — какие метаморфозы может претерпеть такелажник Тино Фауссоне, если его свяжут с женщиной и «постоянным местом жительства». Химику и так трудно предвидеть, вне своего собственного опыта, взаимодействие двух простых молекул, а предсказать, что произойдет при взаимодействии двух умеренно сложных молекул, совершенно невозможно. Как же тогда предсказать взаимодействие двух людей? Или реакцию человека, попавшего в новую ситуацию? Ничего нельзя знать — ничего определенного, ничего вероятного, ничего честного. Лучше совершить ошибку по невнимательности, чем по намерению: лучше воздержаться от управления судьбой других, поскольку управлять собственной и так сложно и неопределенно.

Мне было нелегко прощаться с этими двумя дамами. Они постоянно находили новые темы для разговора и всячески пытались перехватить меня всякий раз, когда я пытался пройти к входной двери. Слышался грохот самолета, а сквозь окно столовой на фоне уже темного неба виднелись мерцающие огни посадочной полосы.

«Каждый раз, когда один из них пролетает над головой, я думаю о нем, о том, как он никогда не боялся столкновения», — сказала тетя Тереза. «И подумать только, что мы никогда не были в Милане, и только один раз были в Генуе, чтобы полюбоваться морем!»

OceanofPDF.com


Анчоусы II

« Они, конечно, замечательные, только иногда могут немного назойливыми. Спасибо, что привезли посылку, надеюсь, вы не потратили много времени. Значит, вы тоже уезжаете во вторник? На самолете ? Отлично, мы можем поехать вместе: мы едем одним маршрутом — по крайней мере, до Москвы».

Это был долгий и сложный маршрут, и я был рад компании, особенно учитывая, что Фауссон проделывал этот путь много раз и знал его лучше меня; самое главное, он знал все короткие пути. Я также был рад, что моя битва с анчоусами разрешилась решительно и в мою пользу.

Шел моросящий дождь; согласно нашему маршруту, машина с завода должна была забрать нас с площади и отвезти в аэропорт, который находился примерно в сорока километрах. Наступило восемь часов, потом восемь тридцать; площадь была вся в грязи, и никого не было. Около девяти подъехал микроавтобус, водитель вышел и спросил нас:

«Вас трое?»

«Нет, их двое», — ответил Фоссон.

«Вы француз?»

«Нет, мы итальянцы».

«Вам нужно идти на вокзал?»

«Нет, нам нужно ехать в аэропорт».

Водитель, молодой Геркулес с лучезарным лицом, коротко ответил: «Тогда садитесь».

Он погрузил наш багаж, и мы уехали. Дорога была изрыта огромными лужами. Должно быть, он был хорошо знаком с этой местностью, потому что некоторые лужи он проезжал прямо через них, не сбавляя скорости, а другие объезжал с осторожностью.

«Я сам доволен, — сказал мне Фоссон, — во-первых, потому что мне уже надоело это место, во-вторых, из-за этой огромной развалюхи там внизу, этого экскаватора с ногами, он мне очень нравился, и я наблюдал за его строительством от начала до конца. Он еще не начал работать, но в любом случае я оставил его в надежных руках. А что вы рассказали про консервы для рыбы, чем это закончилось?»

«Всё закончилось хорошо: в конечном итоге мы оказались правы, но это не самая захватывающая история. На самом деле, это глупая история, и рассказывать её не особенно приятно, потому что, пересказывая её, я напоминаю себе, каким глупцом я был, что не догадался обо всём раньше».

«Не стоит из-за этого переживать, — сказал Фауссон. — Истории о работе почти всегда такие. На самом деле, это верно для любой истории о попытке что-то понять. Это как когда вы дочитываете детективный роман и хлопаете себя по лбу, говоря: „Конечно!“ — но это всего лишь впечатление. В реальной жизни все никогда не бывает так просто. Единственно простые задачи — это те, которые вам задают в школе. Так что же произошло?»

«Так я пробыл в Турине больше месяца, перепровел все тесты и вернулся сюда уверенным, что все карты на моей стороне. Однако я обнаружил, что русские были уверены, что все карты на их стороне; они осмотрели несколько десятков барабанов, и, по их словам, по меньшей мере каждый пятый барабан был неисправен, то есть производил гранулированные тест-полоски; и не было никаких сомнений в том, что все гранулированные тест-полоски — но только они — не выдерживали воздействия анчоусов. Техник отнесся ко мне со всем терпением, которое проявляют к идиоту: он сам сделал открытие…»

«Держитесь на безопасном расстоянии от клиентов, которые делают открытия. Они хуже мулов».

«Нет, нет — он обнаружил нечто, что я счёл весьма серьёзным». Видите ли, я был убежден, что здесь присутствует какой-то локальный фактор. Я подозревал, что зернистость обусловлена тонким листовым металлом, используемым для образцов, или кисточками, которыми наносили лак; но теперь я оказался в безвыходном положении, потому что он нашел способ продемонстрировать наличие сгустков в лаке. Он взял вискозиметр — не очень сложный прибор. Это цилиндрическая чашка с коническим основанием, сужающаяся книзу к калиброванному соплу; вы затыкаете сопло пальцем, заполняете чашку лаком и даете пузырькам воздуха подняться наверх; затем вы убираете палец и одновременно нажимаете на секундомер. Время, за которое жидкость стекает из чашки, является показателем вязкости. Это важная проверка, поскольку вязкость лака не должна меняться во время хранения.

«Итак, техник обнаружил, что может выявлять дефектные барабаны даже без нанесения лака на образцы. Нужно было лишь внимательно наблюдать за струей лака, стекающей из сопла вискозиметра. Если барабан был исправен, поток был бы ровным и неподвижным, как стекло; если же барабан был неисправен, поток прерывался бы, он бы плескался — три, четыре, а то и больше раз на чашку. Таким образом, сгустки уже присутствовали в лаке, сказал он. Я чувствовал себя как Христос на кресте и утверждал, что иначе их невозможно увидеть — лак был совершенно прозрачным как до измерения, так и после него».

Фауссоне перебил: «Извините, но, похоже, он был прав. Если вы что-то видите, значит, это, вероятно, там и есть».

«Конечно, но, как вы знаете, обвинение — это мерзкое животное, которое никто не хочет брать к себе. Стоя перед этим маленьким золотистым ручейком, текущим рывками, словно насмехающимся надо мной, я почувствовал, как кровь прилила к голове, и в голове закружилось множество запутанных мыслей. С одной стороны, я вспомнил эксперименты, которые проводил в Турине, и которые прошли так хорошо. С другой стороны, я знал, что лак — это гораздо сложнее, чем вы можете себе представить. Некоторые мои друзья-инженеры объясняли мне, что довольно сложно с уверенностью сказать, как будет вести себя кирпич или пружина в долгосрочной перспективе; что ж, поверьте мне, я много лет провожу эксперименты, и могу сказать вам, что лаки имеют больше общего с нами, чем с кирпичами. Как и мы, они рождаются…» Они стареют, умирают, а когда стареют, сходят с ума; и в молодости они тоже полны уловок, способны даже лгать, притворяться тем, кем не являются — больными, когда здоровы, здоровыми, когда больны. Легко сказать, что одни и те же причины должны приводить к одним и тем же последствиям, но это представление придумали люди, которые ничего не делают сами, а всё делают за них. Попробуйте спросить об этом фермера, или учителя, или врача, или, особенно, политика: если он честен и умен, он посмеется вам в лицо.

Внезапно нас подбросило в воздух, и мы ударились головами о крышу машины. Водитель подъехал к закрытому железнодорожному переезду и резко повернул руль вправо, в результате чего мы съехали в кювет, а затем и вовсе с дороги, и теперь ехали параллельно рельсам по свежевспаханному полю. Он обернулся с радостным выражением лица — не для того, чтобы узнать, все ли с нами в порядке, а чтобы что-то крикнуть, чего я не понял.

«Он говорит, что так мы поедем быстрее», — без особой убедительности перевел Фауссоне. Чуть позже водитель с гордостью указал на еще один закрытый железнодорожный переезд и жестом спросил: «Вы это видели?», после чего импульсивно взобрался на склон и вывел нас обратно на дорогу. «Вот такие они, русские», — пробормотал Фауссоне. «Они либо скучные, либо сумасшедшие. К счастью, мы почти у аэропорта».

«Мой русский, тот техник, не был ни скучным, ни сумасшедшим. Он был таким же, как я, играл свою роль и старался выполнять свой долг, и лишь немного чересчур увлеченным своим открытием с вискозиметром, но должен признать, что в последние несколько дней мне совсем не хотелось проявлять к нему братскую любовь, о которой проповедует Библия. Мне нужно было время, чтобы прояснить свои мысли, и я умолял его позволить мне провести полный комплекс испытаний. К этому моменту все три тысячи барабанов с нашего завода прибыли на склады, пронумерованные в хронологическом порядке. Я спросил его, могу ли я повторно протестировать их, провести своего рода перекрестный допрос — если не все, то хотя бы треть. Это была долгая, утомительная работа (и на самом деле она заняла у меня четырнадцать дней), но я не видел другого выхода».

«Мы готовили образцы для испытаний по восемь часов в день, сотни образцов. Мы даже не стали проверять грубые, а гладкие клали под анчоусы на ночь; все они выдержали испытание. После четырех В течение пяти дней мне казалось, что я могу заметить определенную закономерность, хотя я не мог точно определить, в чем она заключается, и она, похоже, ничего не объясняла: казалось, были хорошие и плохие дни, то есть дни с гладкой почвой и дни с зернистой почвой. Но четкого различия не было. В дни с гладкой почвой все еще встречались зернистые образцы, и в дни с зернистой почвой было много гладких образцов».

Мы прибыли в аэропорт; наш сопровождающий попрощался с нами, резко развернул машину с громким визгом шин — словно он очень спешил — и умчался прочь. Фоссон, не сводя глаз с фургона, который пронесся между двумя завесами грязи, проворчал: «Мать дураков всегда беременна, даже здесь». Затем он повернулся ко мне: «Извините, но не могли бы вы на минутку воздержаться от рассказа остальной части вашей истории? Я хочу ее услышать, но нам сейчас нужно пройти таможню. Мне интересно, потому что однажды мне пришлось иметь дело с краном, который ломался в одни дни, а в другие — нет. Позже мы выяснили — ничего необычного не было, просто влажность».

Мы встали в очередь на таможне, но тут же подошла невысокая женщина средних лет, неплохо говорившая по-английски, и без всяких возражений провела нас в начало очереди. Я был поражен, но Фауссон объяснил, что нас опознали как иностранцев; более того, фабрика, возможно, заранее позвонила, чтобы предупредить о нашем присутствии. Мы прошли через все это за секунду — мы могли бы провезти контрабандой пулемет или килограмм героина. Единственная задержка произошла, когда таможенник спросил меня, есть ли у меня какие-нибудь книги. У меня была одна, написанная на английском языке, о жизни дельфинов, и офицер, озадаченный, спросил меня, зачем она у меня, где я ее купил и являюсь ли я англичанином и экспертом по рыбам. Я не был? Тогда как она оказалась у меня, и зачем мне нужно было везти ее в Италию? Выслушав мои ответы, он посоветовался с одним из своих начальников, а затем пропустил меня.

Самолёт уже стоял на взлётной полосе, подготовленный к взлёту, и почти все места были заняты; это был небольшой турбовинтовой самолёт с уютным салоном. На борту находились целые семьи, очевидно, крестьяне: дети спали на руках у матерей; повсюду были корзины с фруктами и овощами, а в одном углу три живых цыплёнка, связанных за лапы. Между кабиной пилота и пассажирским салоном не было перегородки, или же... Стюардесса была убрана; два пилота, ожидая сигнала к взлету, грызли семечки подсолнуха и болтали со стюардессой и — по радио — с кем-то в диспетчерской вышке. Стюардесса была красивой девушкой, очень молодой, миниатюрной и бледной; на ней не было униформы, а маленькое черное платье и фиолетовая шаль, небрежно накинутая на плечи. Через некоторое время она взглянула на часы, подошла к пассажирам и поздоровалась с двумя или тремя знакомыми; затем она объявила, что ее зовут Выера Филипповна и она наша стюардесса. Она говорила мягким голосом, фамильярно, избегая механической интонации, характерной для многих ее коллег. Она продолжила, сказав, что мы взлетим через несколько минут, или, может быть, полчаса, и что полет продлится полтора или, может быть, два часа. Не могли бы мы, пожалуйста, пристегнуть ремни безопасности и воздержаться от курения до взлета? Из сумочки она достала пачку длинных пластиковых конвертов и сказала: «Если у вас в кармане есть перьевая ручка, пожалуйста, опустите её сюда».

«Почему?» — спросил один из пассажиров. «Разве в этом самолете нет герметизации?»

«Да, давление несколько завышено, товарищ; но всё же следуйте моему совету. К тому же, всем известно, что перьевые ручки часто протекают, даже если лежат на земле».

Самолёт взлетел, и я продолжил свой рассказ.

«Как я уже говорил, были, грубо говоря, хорошие и плохие дни; и в целом, образцы, взятые утром, были хуже тех, что брали днем. Дни я проводил за взятием образцов, а вечера — размышляя о них и не приходя к каким-либо выводам. Когда мне звонили из Турина, чтобы узнать, как идут дела, я краснел от стыда — я давал обещания, откладывал дела, и чувствовал себя так, словно гребу, то есть, гребу лодку, привязанную к якорю, изнуряя себя, как собака, и не продвигаясь ни на дюйм. Я думал об этом весь вечер и всю ночь, потому что не мог уснуть; время от времени я включал свет и начинал читать книгу о дельфинах, чтобы скоротать время».

«Однажды вечером, вместо того чтобы читать книгу, я начал перечитывать свой дневник. На самом деле это не совсем дневник — это просто заметки, которые я делал каждый день, привычка, которую вырабатывает каждый, кто занимается хоть сколько-нибудь сложной работой, особенно с годами, когда начинаешь не доверять своей памяти. Чтобы никого не заподозрить, я не писал днем, но делал записи». Мои заметки и наблюдения вечером, как только я возвращалась в свою комнату — которая, кстати, была действительно удручающей. Но перечитывание дневника было еще более удручающим, потому что из него действительно ничего конструктивного не вышло. Была определенная закономерность, но это не могло быть ничем иным, как совпадением: худшими днями были те, когда появлялась госпожа Кондратова — да, та самая женщина с детьми и мужем, погибшими на войне, помните? Возможно, это были ее несчастья, хотя, по правде говоря, эта бедная женщина действовала на нервы не только мне, но и всем остальным. Я отмечала, в какие дни она приходила, потому что она занималась визовым вопросом, вернее, должна была им заниматься, но она была слишком занята тем, что рассказывала мне о своих бедах — как давних, так и недавних — и отвлекала меня от работы. Она также дразнила меня из-за анчоусов; Я не думаю, что она была злой, возможно, она даже не понимала, что я несу личную ответственность, но с ней определенно было неприятно общаться. В любом случае, я не верю в проклятия и отказываюсь принимать идею о том, что несчастья Кондратовой могли превратиться в комки на лаке. Кроме того, она ничего не трогала руками и не приходила каждый день. Но когда приходила, то рано, и первым делом ругала всех в лаборатории, потому что, по ее словам, там недостаточно чисто.

«Именно вопрос чистоты направил меня на правильный путь. Правда, ночь приносит наставления, но только если плохо спишь и голова не уходит в отпуск, а постоянно крутится. В ту ночь мне показалось, что я в кино, и там показывали ужасный фильм: помимо того, что он был ужасным, он ещё и глючил. Он постоянно зависал и начинался заново, и первым персонажем, появившимся на экране, была госпожа Кондратова. Она вошла в лабораторию, поздоровалась со мной, высказала свои обычные жалобы на чистоту, и тут пленка оборвалась. А что произошло дальше? Ну, после неизвестно скольких прерываний сцена развернулась ещё на несколько кадров, и я увидел, как женщина послала одну из девушек за тряпками для уборки; потом я увидел крупный план тряпок, и некоторые из них были не тряпками, а тонкой белой тканью, похожей на больничные бинты. Знаете, как это бывает — сон не был каким-то чудом, скорее всего, я действительно его видел». Я был свидетелем происшествия, но отвлёкся, возможно, я думал о чём-то другом, или Госпожа Кондратова рассказывала мне историю Ленинграда и блокады. Должно быть, я неосознанно сохранила это воспоминание.

«На следующее утро госпожи Кондратовой не было. Я сделала вид, что всё в порядке, и сразу же направилась к ящику с тряпками. Это были, конечно же, бинты, бинты и обрезки. Полагаясь на жесты, настойчивость и интуицию, я поняла из объяснений техника, что это медицинские принадлежности, не прошедшие проверку. Очевидно, мужчина притворялся дураком, пользуясь нашими языковыми трудностями; мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что эти вещи были получены незаконным путём, возможно, путём бартера или от друзей. Возможно, ежемесячная поставка тряпок отсутствовала или задерживалась, и ему пришлось обойтись тем, что было — естественно, из лучших побуждений.»

«Это был солнечный день, первый солнечный день после недели облачности; честно говоря, я думаю, что если бы солнце выглянуло раньше, я бы быстрее понял, что случилось с гранулированными образцами для анализа. Я достал из ящика тряпку и встряхнул ее два или три раза; мгновение спустя, в противоположном углу лаборатории, почти невидимый луч солнечного света был наполнен крошечными светящимися частицами, которые мерцали, как светлячки в мае. Теперь я должен сказать вам (хотя, возможно, я уже сказал), что лак чувствителен, особенно к волосам или вообще ко всему, что летает в воздухе; моему коллеге однажды пришлось заплатить целое состояние, чтобы местный землевладелец срубил ряд тополей в шестистах метрах от завода, потому что иначе в мае эти прекрасные пучки, несущие семена и разлетающиеся на большие расстояния, попадали бы в партии лака во время измельчения и портили бы их. Москитные сетки и ловушки для мух совсем не помогали, потому что пучки проникали повсюду». В щелях окон они скапливались за ночь в труднодоступных местах, а утром, как только включались вентиляторы, начинали бешено кружиться в воздухе. А ещё у меня был неприятный опыт с плодовыми мушками. Не знаю, знаете ли вы это, но учёные любят плодовых мушек, потому что у них очень большие хромосомы; на самом деле, кажется, почти всё, что мы сегодня знаем о наследственности, биологи узнали из тел этих мушек, скрещивая их друг с другом всеми возможными способами, измельчая, вводя инъекции, моря голодом и давая им странную пищу — так что, Видите ли, хвастовство часто приводит к неприятностям. Дрозофилы , как их называют, прекрасны, у них красные глаза, они всего три миллиметра в длину, и они никому не причиняют вреда — на самом деле, возможно, против своей воли, они принесли нам много пользы.

«Эти маленькие создания обожают уксус, но я не могу сказать, почему; если быть точным, им нравится уксусная кислота, которая содержится в уксусе. Они чувствуют её запах с невероятного расстояния, они налетают со всех сторон, словно облако, например, на затхлое, которое действительно содержит следы уксусной кислоты. Если они находят открытую ёмкость с уксусом, то ведут себя как пьяницы: летают очень тесными кругами вокруг верхушки, и часто оказываются внутри и тонут».

«Да», — сказал Фауссон. «Любопытство погубило кошку».

«Что касается обоняния — и это образное выражение, потому что у них нет носов, они улавливают запахи усиками, — но когда дело доходит до обоняния, они превосходят нас, да и собак тоже, потому что они чувствуют кислоту даже в разбавленном виде, например, в этил- или бутилацетате, которые являются растворителями нитрокрасок. Однажды у нас был нитролак для ногтей необычного цвета, на самом деле, нам потребовалось два дня, чтобы подобрать правильный цвет, и мы начали пропускать его через трехцилиндровую мельницу. И я не могу сказать почему — возможно, это был их брачный сезон, — но либо они были голоднее обычного, либо, может быть, слухи распространились, но они прибывали роями, садились на вращающиеся цилиндры и втирались в лак. Мы поняли это только в конце процесса, и отфильтровать его было невозможно, поэтому, чтобы не выбрасывать всю партию, нам пришлось переработать ее в антикоррозийную краску, которая получилась приятного розоватого цвета». цвет. В общем, извините за отступление.

«Итак, в этот момент я наконец почувствовал, что дело пошло в гору. Я объяснил технику свою гипотезу, которая к тому времени уже стала для меня убеждением, настолько твердым, что я уже собирался попросить разрешения позвонить на завод в Италию и сообщить об этом. Но техник не сдался: он своими глазами видел несколько разных образцов лака, только что взятых из бочек, которые вытекали из вискозиметра струями. Как могло у них быть время, чтобы из воздуха вытянуть нити из тряпок? Для него было ясно: нити могли иметь к этому какое-то отношение, а могли и не иметь, но комки уже присутствовали в бочках во время поставки».

"Я Мне пришлось доказать ему (а также себе), что это неправда, что в каждом комке есть нить. Был ли у них микроскоп? Был, простая модель, увеличивающая изображение всего в двести раз, но этого было достаточно для того, что я хотел увидеть. В нем также были поляризатор и анализатор.

Фауссон перебил меня: «Подождите секунду. Когда я рассказывал вам истории о своей работе, вы должны признать, я никогда не был претенциозным. Я понимаю, что сегодня для вас счастливый день, но даже в этом случае это не повод претенциозничать. Нужно рассказывать историю так, чтобы человек мог ее понять, иначе это просто неинтересно. Или вы уже перешли на другую сторону — один из тех писателей, которые заставляют читателя делать всю работу, особенно теперь, когда он уже заплатил за книгу?»

Он был прав. Я позволил себе увлечься. С другой стороны, я спешил закончить свой рассказ, потому что Вьера Филипповна уже вернулась в салон и объявила, что, по её мнению, мы приземлимся в Москве примерно через двадцать-тридцать минут. Поэтому я ограничился объяснением ему, что существуют длинные и короткие молекулы; что только длинные молекулы, будь то искусственного происхождения или встречающиеся в природе, могут образовывать прочные нити; что молекулы в этих нитях, будь то шерсть, хлопок, нейлон, шёлк или что-то ещё, ориентированы вдоль и по линиям, приблизительно параллельным; и что поляризатор и анализатор — это инструменты, позволяющие наблюдать эту параллельность даже в куске нити, едва различимом под микроскопом. Если молекулы ориентированы — то есть, если это волокно — то вы видите красивые цвета, но если они разбросаны повсюду, вы ничего не видите. Фауссоне хмыкнул, давая понять, что я могу продолжить.

«В ящике я также нашел несколько красивых стеклянных чайных ложек, таких, какие используются для точных измерений — я хотел продемонстрировать технику, что внутри каждого комка, выходящего из вискозиметра, есть нить, и что там, где нет нитей, нет и комков. Я попросил их все протереть влажными тряпками и убрать сундук со старыми тряпками, а днем начал свою охоту: мне нужно было поймать комок чайной ложкой прямо в воздухе, когда он падает из вискозиметра, и подержать его под микроскопом. Думаю, это могло бы стать неплохим развлечением…» Это был своего рода стендовый спорт, которым можно было заниматься дома; но это было не так уж весело, когда за тобой наблюдали четыре или пять пар скептически настроенных глаз. Первые десять или двадцать минут у меня ничего не получалось; я постоянно опаздывал, когда комок уже отвалился, или, слишком волнуясь, подкладывал чайную ложку под воображаемый комок. Потом я понял, что важно сидеть в удобном положении, использовать яркое освещение и держать чайную ложку очень близко к потоку лака. В первый раз, когда мне удалось поймать комок, я поднес его к микроскопу, и там оказалась нить. Я сравнил ее с нитью, которую вынул из одной из повязок, и, конечно же, они оказались идентичными, обе хлопковые.

«На следующий день, то есть вчера, у меня это хорошо получилось, и я научил этому трюку одну из девушек. Не было никаких сомнений, каждый комочек содержал нить. Эти нити были словно пятая колонна в атаке анчоусов на лак, потому что хлопковые волокна пористые, поэтому они функционировали как маленький канал, — но русские не стали запрашивать дальнейший анализ. Они подписали мою прокламацию об освобождении и отправили меня с заказом на новую партию лака в кармане. Кстати, несмотря на то, что я очень плохо знаю русский язык, я понял, что под каким-то предлогом они бы в любом случае дали мне заказ, потому что немецкий лак, о котором упоминала госпожа Кондратова в прошлом месяце, по-видимому, вел себя точно так же, как наш, по крайней мере, в отношении комочков и анчоусов. И оказалось, что открытие техника, которое так меня беспокоило, имело столь же нелепую причину: между измерениями, вместо того чтобы промывать вискозиметр чистящим растворителем, а затем сушить его, они «Они чистили его непосредственно тряпками с груди, а это означало, что, что касается уплотнений, сам вискозиметр был основным источником инфекции».

Мы приземлились в Москве, забрали багаж и сели в маршрутный автобус, который должен был отвезти нас в отель в городе. Я был разочарован своей попыткой соответствовать Фауссону: он выслушал весь мой рассказ со своим типичным бесстрастным выражением лица, почти не перебивая меня и не задавая вопросов. Но, должно быть, он был глубоко погружен в свои мысли, потому что после долгого молчания он сказал:

"Так Ты действительно хочешь закрыть свой бизнес? Извини, но на твоем месте я бы еще немного подумал. Видишь ли, работать руками — это настоящее благословение; ты можешь оценить ситуацию и понять, чего ты стоишь. Совершил ошибку, исправил ее, и в следующий раз не повторишь ее. Но ты старше меня, и, возможно, за свою жизнь ты уже достаточно повидал».

OceanofPDF.com

... Конечно, нужен был капитан МакУирр. Как только я его увидел, я понял, что он идеально подходит для этой ситуации. Я не хочу сказать, что когда-либо видел капитана МакУирра вживую или соприкасался с его умом и бесстрашным характером. МакУирр — это не просто знакомый на несколько часов, недель или месяцев. Он — продукт двадцати лет жизни. Моей собственной жизни. Сознательное выдумывание здесь мало что значит. Если правда, что капитан МакУирр никогда не ходил и не дышал на этой земле (в что мне, со своей стороны, крайне трудно поверить), я также могу заверить своих читателей, что он абсолютно аутентичен.

— ДЖОЗЕФ КОНРАД, ИЗ

ЗАМЕЧАНИЯ АВТОРА К «ТАЙФОНУ»

OceanofPDF.com

Послесловие переводчика

Работа — это Самое большое слепое пятно художественной литературы. Работа занимает у нас больше времени, чем сон, любовь и семья, и все же редко можно найти роман, в котором главной темой были бы повседневные дела, обязанности и мелкие унижения, поглощающие большую часть нашей жизни. (Романы о писателях не в счет.) Работа, как правило, является второстепенным фактором, полезным для описания характеров, сюжетных поворотов или обстановки, и не более того. Так было с момента изобретения этого жанра. Самые ранние романы, написанные людьми, достаточно богатыми, чтобы не работать, как правило, рассказывали о жизни людей, достаточно богатых, чтобы не работать. С тех пор тема работы в значительной степени избегается, как будто она воспринимается как нечто обыденное, скучное, даже неприятное. Романы рассказывают о том, что происходит после окончания рабочего дня.

Роман Примо Леви «Гвоздь» ( La chiave a stella ) — великолепное исключение из этого правила. Это бескомпромиссная ода радостям и трудностям труда. Это воспевание усердия, усилий и гордости, необходимых для хорошо выполненной работы, независимо от её характера — будь то установка подъемного крана, разработка лака для внутренней поверхности жестяных банок или даже составление предложений из слов и абзацев из предложений.

Перевод романа Леви, как оказалось, стал одной из самых сложных литературных задач, с которыми мне приходилось сталкиваться — конечно, не такой трудной, как, скажем, установка козлового крана, но, пожалуй, сравнимой по сложности со сборкой небольшой ферменной башни, или, по крайней мере, столь же трудоемкой. Одна из трудностей заключалась в «особом языке» Фоссона, таком же неуклюжем, как мешок молотков и отверток. с его длинными предложениями, обилием разговорных выражений, фразами, заимствованными из малоизвестных региональных диалектов, и частыми отступлениями от темы. Но большей проблемой было его активное использование промышленной лексики: кессоны, шарикоподшипники, оправки, автогенная сварка, коксовые кузницы и конические зубчатые передачи, которые, как пишет Леви, «фактически являются героями рассказов».

При переводе я всегда держу под рукой два словаря: итальянский и итало-английский. Переводя роман Леви, я обнаружил, что, по крайней мере в электронном виде, мне приходится обращаться к третьему типу справочных материалов: техническим руководствам и отраслевым журналам. Мне нужны были не столько определения, сколько схемы. Я смотрел промышленные видеоролики и отправлял запросы итальянским инженерам. Даже название романа, « La chiave a stella» ( Ключ к звезде), представляло собой неразрешимую лингвистическую загадку. Буквально оно означает «ключ в форме звезды» или «ключ к звездам»; на практике же оно описывает то, что в английском языке известно как торцевой ключ. «Ключ» лишен небесного аспекта оригинала, хотя и передает некоторую лингвистическую сложность романа. Язык Фоссоне часто мешает рассказчику понять его.

Было приятно узнать, что сам Леви испытывал сомнения по поводу языка романа. Использование регионального диалекта означало, что, по его оценке, другие итальянцы понимали лишь 70 процентов шуток. Он также опасался, что технические термины будут непонятны большинству итальянских читателей. Но его опасения были напрасны. Радость от романа заключается не в точном понимании того, как поднять нефтяную вышку посреди бушующего моря, а в разделении с Леви радости, которую Фауссоне находит в выполнении сложной работы и в ее качественном выполнении. Это всеобщая радость, и я тоже чувствовал ее, переводя Леви, когда он переводил Фауссоне.

НАТАНИЭЛЬ РИЧ

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

СОДЕРЖАНИЕ


Смерть Маринезе

Депортированные. Годовщина.

Памятник в Освенциме

«Arbeit Macht Frei»

Время свастик

Медвежье мясо

Предисловие к немецкому изданию книги « Если это мужчина»

Спорный дневник молодого патологоанатома

Предисловие к школьному изданию «Перемирия»

Сопротивление в лагерах

Инженер-филолог и его запретные мечты

Предисловие к книге Ицхака Каценельсона « Песнь убитого еврейского народа»

Примечание к драматизированной версии пьесы « Если это мужчина»

Депортация евреев

«Израилю нужно жить больше, чем в любой другой стране»

Встречи в кибуцах

Предисловие к Освенциму Леона Полякова

1972 Предисловие: К молодежи

Технографы и технократы

«Прошлое, которое, как мы думали, никогда не вернется»

Предисловие к книге «Две пустые комнаты» Эдит Брук

Это был Освенцим.

Реальность здесь важнее литературы.

Примо Леви — автору

Из сталинских лагеров

Писатель-не-писатель

Предисловие к книге «Ночь жирондистов» Жака Прессера

Ужин "шведский стол"

Фильмы и свастики

Письмо Латтанцио: «Уйти в отставку»

Немцы и Капплер

Экспортированные слова

Женщины на бойню

Близкие встречи с проницательностью

Письмо Евге

Чтобы СС не вернулись

Каждый должен понимать, кто такие Красные бригады.

Память об Азелии Аричи

Мир, который Гитлер отменил

Всё началось с Хрустальной ночи.

Жан Амери, философ-самоубийца

Но мы были там.

Лагер у ворот Италии

Чудовищное преступление

Кто разжигает антисемитскую ненависть?

Секретный комитет обороны в Освенциме

Холокост, который до сих пор тяготит совесть всего мира.

Чтобы вчерашний Холокост никогда не вернулся (нацистские резни, массы и телевидение)

Изображения из Холокоста

В женском лагере

Тот поезд в Освенцим

Европа в аду

Одна ночь

Расовая нетерпимость

Предисловие к книге Лучано Кальоти « Две стороны химии»

Послесловие к новому немецкому изданию книги « Если это мужчина»

Какой ужасный беспорядок был в Москве в 1917 году!

История говорила через Анну Франк.

Искатели лжи, отрицающие Холокост

Джозеф Нидхэм: Твердая воля к пониманию

Посетителю

OceanofPDF.com


Смерть Маринезе

Никто не погиб. Санте И только Маринесе попали в плен к немцам. Это было нелогично, почти невероятно, что из всех нас именно они двое оказались в плену. Но старшие в группе знали, что всегда именно о тех, кого берут в плен, потом говорят: «Кто бы мог подумать!». И они также знали почему.

Когда их увезли, небо было серым, а дорога покрыта снегом, застывшим в лед. Грузовик мчался вниз по склону с выключенным двигателем: цепи на колесах гремели на поворотах и ритмично лязгали на прямых участках. В кузове грузовика стояло около тридцати немцев, стоя плечом к плечу, некоторые из них цеплялись за каркас брезентовой крыши. Брезент сорвался, и тонкий слой мокрого снега ударил им в лица и опустился на ткань их униформы.

Санте был ранен; он сидел немым и неподвижным на заднем сиденье грузовика, в то время как Маринезе стоял впереди, прислонившись спиной к кабине водителя. Дрожа от жара, Маринезе почувствовал, как его постепенно охватывает сонливость, поэтому, воспользовавшись неровностью на дороге, он сполз на мокрый пол и остался сидеть там, словно неодушевленный предмет среди грязных ботинок, его непокрытая голова застряла между костлявыми бедрами двух солдат.

Погоня была долгой и изнурительной, и он больше всего на свете хотел, чтобы всё это закончилось, чтобы он остался сидеть, чтобы у него больше ничего не осталось. Ему предстояло принимать решения, поддаваться жару лихорадки и отдыхать. Он знал, что его допросят, вероятно, изобьют, а затем почти наверняка убьют, и он также знал, что вскоре всё это снова станет важным. Но сейчас он чувствовал себя странно защищённым жгучим щитом лихорадки и сна, словно это была вата, отделяющая его от остального мира, от событий дня и от грядущих событий. Отпуск, подумал он почти во сне: как давно у него не было отпуска?

С закрытыми глазами он чувствовал себя так, словно погрузился в длинный узкий туннель, прорубленный в мягкой, теплой, багровой субстанции, подобной свету, проникающему сквозь закрытые веки. Ноги и голова у него замерзли, и казалось, что он с трудом, словно его подталкивают, движется к выходу, который был далеко, но которого он, в конце концов, неумолимо достигнет. Выход был прегражден вихрем снега и клубком твердого, замерзшего металла.

Для Маринезе это продолжалось долгое время, в течение которого он не пытался вырваться из колыбели лихорадки. Грузовик выехал на равнину, и немцы остановились, чтобы снять цепи. Затем езда возобновилась — быстрее, толчки стали сильнее.

Возможно, ничего бы не случилось, если бы немцы вдруг не запели. Голос, донесшийся из кабины, был приглушенным и неразборчивым. Но как только закончился первый куплет, второй вырвался, словно гром из груди каждого, заглушив грохот двигателя и порыв ветра — даже лихорадка Маринезе отступила. Он снова почувствовал себя способным действовать и, следовательно, в некотором смысле обязанным действовать — так же, как и все мы в то время.

Песня была длинной; каждый куплет заканчивался резко, в немецком стиле, и солдаты дважды топнули по деревянному полу своими подкованными сапогами. Маринезе открыл глаза и снова поднял голову, и каждый раз, когда они топали ногами, он чувствовал легкое прикосновение к своему плечу; вскоре он понял, что это рукоятка гранаты, засунутая по диагонали в пояс человека слева от него. В тот момент его осенила мысль.

Вполне вероятно, что, по крайней мере вначале, он не рассматривал возможность использования гранаты для самоспасения, чтобы проложить себе путь собственными руками, хотя, как мы увидим, его окончательные действия нельзя истолковать иначе. В противном случае, скорее всего, им двигали ненависть и злоба (чувства, которые к тому времени стали для нас привычными, почти элементарным рефлексом) по отношению к этим светловолосым мужчинам в зелёной форме, хорошо питавшимся и хорошо вооружённым, которые на протяжении многих месяцев заставляли нас жить в укрытии. Возможно, более того, он хотел отомстить и одновременно очиститься от позора окончательного побега — позора, который тяготил и до сих пор тяготит наши души. На самом деле, у Маринезе была добрая душа, и никто из нас не считал его способным убивать, за исключением случаев самообороны, мести или гнева.

Не поворачивая головы, Маринезе осторожно нащупал рукоятку гранаты (типа, похожей на палку, с таймером) и, шаг за шагом, открутил предохранительный колпачок, используя толчки машины, чтобы скрыть свои движения. Эта операция была достаточно простой, но Маринезе никогда бы не подумал, что ему будет так трудно пережить последние десять секунд своей жизни — ему придётся бороться изо всех сил, всей своей волей и всеми физическими силами, чтобы всё прошло по плану. Он посвятил свои последние мгновения только этому: не жалости к себе, не мыслям о Боге, не прощанию с теми, кого любил.

Крепко сжимая шнур, Маринезе пытался упорядоченно представить, что произойдет за десять секунд между разрывом и взрывом. Немцы могли не заметить, могли просто заметить его внезапное движение, а могли и всё понять. Первый вариант был наиболее выгодным: эти десять секунд были бы его собственными, его временем, которое он мог бы провести по своему желанию, возможно, подумать о доме, возможно, подумать о том, как он справится, укрывшись в последнюю минуту за человеком справа от себя, но затем ему пришлось бы считать до десяти, и эта мысль была странно тревожной. Дурак, вдруг подумал он. Вот я ломаю голову со шнуром в руке. Мог бы додуматься раньше, не так ли? Первый же ублюдок, кто увидит пропажу колпачка… Но нет, я всегда могу потянуть, что бы ни случилось. Он рассмеялся про себя: (Даже в такой ситуации есть свои преимущества!) Даже если они попадут мне в затылок? Даже если они выстрелят в меня?… Но да, благодаря какому-то психическому механизму, очевидно, иллюзорному и искаженному неизбежностью принятия решения, Маринезе был уверен, что сможет дернуть за шнур во что бы то ни стало, даже в тот самый момент, когда потеряет сознание, а может быть, даже и через мгновение после этого.

Но неожиданно, из каких-то неизведанных глубин, из какого-то уголка его тела — животного, бунтарского тела, которому трудно решиться на смерть, — родилось и выросло нечто неимоверное, нечто темное, первобытное и непостижимое, потому что его рост останавливает, а затем заменяет все силы знания и решимости. Маринезе вдруг стало ясно, что это страх, и он понял, что в одно мгновение будет слишком поздно. Он наполнил легкие воздухом, готовясь к битве, и изо всех сил дернул за шнур.

Ярость вырвалась наружу. Лапа ударила его в плечо, за ней последовала лавина тел. Но Маринезе удалось вырвать бомбу из пояса и, словно ёжик, свернуться лицом вниз, поджав колени к груди, граната застряла между коленями, руки крепко обхватили их. Яростные удары кулаками, прикладами мушкетов и пятками обрушились на его спину; жёсткие руки пытались прорваться сквозь сжатые конечности. Но всё было тщетно: этого оказалось недостаточно, чтобы преодолеть нечувствительность к боли и первобытную силу, которую природа дарует нам на несколько мгновений в момент крайней нужды.

Три или четыре секунды Маринезе лежал под грудой тел, корчащихся в яростной схватке, все его тело было напряжено. Затем он услышал визг тормозов, остановку грузовика и глухие удары людей, прыгающих на землю. В тот миг он почувствовал, что время пришло. В последнем, возможно, непроизвольном проявлении всех своих сил он попытался, слишком поздно, освободиться от гранаты.

Взрыв разорвал на части тела четырех немцев, а также его собственное. Санте был казнен немцами на месте. Грузовик был брошен, и мы захватили его следующей ночью.

Иль Понте, август – сентябрь 1949 г.

OceanofPDF.com


Депортированные. Годовщина.

Десять Спустя годы после освобождения лагерей поразительно и печально наблюдать, что, по крайней мере в Италии, тема лагерей смерти, вместо того чтобы стать историей, начинает полностью забываться.

Здесь нет необходимости вспоминать цифры; вспоминать, что это была самая масштабная резня в истории, едва не уничтожившая, например, еврейское население целых стран Восточной Европы; вспоминать, что, если бы нацистская Германия смогла завершить свой план, методы, опробованные в Освенциме и других местах, были бы применены с присущей немцам скрупулезностью к целым континентам.

Сегодня говорить о лагерях неприлично. В лучшем случае тебя могут обвинить в жалости к себе или необоснованной любви к мрачному; в худшем — в простой нечестности или, возможно, в непристойном поведении.

Оправдано ли это молчание? Должны ли мы, выжившие, терпеть его? Должно ли его терпеть то, что люди, потрясенные страхом и отвращением, ударами, проклятиями и нечеловеческими криками, стали свидетелями отправления запечатанных товарных вагонов, а также, спустя годы, возвращения немногих выживших, сломленных телом и духом? Правильно ли считать, что задача свидетельствования, которая в то время ощущалась как необходимость и как непосредственный долг, выполнена?

Есть только один ответ. Мы не должны забывать, мы не должны молчать. Если мы будем молчать, кто заговорит? Конечно, не виновные и их сообщники. Если наши показания будут отсутствовать, в недалеком будущем деяния нацистской зверской жестокости, из-за их чудовищности, превратятся в легенду. Поэтому мы должны говорить.

Однако царит молчание. Это молчание — порождение неуверенной совести, или даже угрызений совести. Это молчание тех, кто, будучи вынужденным или побужденным выразить свое мнение, всячески пытается сменить тему, поднимая вопросы ядерного оружия, неизбирательных бомбардировок, Нюрнбергского процесса и проблемных советских трудовых лагерей — темы, сами по себе не лишенные значения, но совершенно не имеющие отношения к моральному оправданию фашистских преступлений, которые по методу и масштабу представляют собой памятник такой жестокости, что во всей истории человечества мы не найдем им равных.

Но не будет лишним упомянуть и другой аспект этого молчания, этой сдержанности, этого уклонения. То, что люди в Германии молчат, что фашисты молчат, естественно, и в принципе мы не сожалеем об этом. Их слова бесполезны, мы не ждём от них смешных попыток оправдания. Но что сказать о молчании цивилизованного мира, молчании нашей культуры, нашем собственном молчании перед нашими детьми, перед друзьями, возвращающимися из долгой ссылки в далёких странах? Это не только из-за усталости, из-за прошедших лет, из-за обычного отношения « первой жизни» . Это не из-за трусости. В нас живёт более глубокое, более достойное стремление, которое во многих случаях советует нам молчать о лагерях, или, по крайней мере, преуменьшать их значение, подвергать цензуре образы, всё ещё столь живые в нашей памяти.

Это позор. Мы мужчины, мы принадлежим к той же человеческой семье, что и наши палачи. Перед лицом чудовищности их преступления мы чувствуем, что и мы — граждане Содома и Гоморры, и нас нельзя освободить от обвинения, которое потусторонний судья, основываясь на наших собственных показаниях, предъявил бы всему человечеству.

Мы — дети той Европы, где находится Освенцим: мы жили в веке, когда наука была искажена, и родились расовые законы и газовые камеры. Кто может с уверенностью сказать, что он невосприимчив к инфекции?

И еще кое-что нужно сказать: суровые, болезненные вещи, которые для тех, кто читал «Оружие ночи» , ¹ не покажутся чем-то новым. Называть смерть бесчисленных жертв лагерей смерти славной — это тщеславие. Она не была славной: это была беззащитная, отвратительная смерть, бесславная и мерзкая. Рабство тоже не является почетным; были и те, кто смог перенести его невредимым, и они были исключением, достойным благоговейного изумления. Но это по сути бесчестное состояние, источник почти непреодолимой деградации и морального краха.

Хорошо, что об этом говорят, потому что это правда. Но следует понимать, что это не означает объединения жертв и убийц: это не помогает; на самом деле, это в сто раз усиливает вину фашистов и нацистов. На протяжении всех грядущих столетий они демонстрировали, какие неожиданные запасы дикости и безумия таятся в человеке после тысячелетий цивилизованной жизни, и это дьявольское деяние. Они упорно трудились над созданием гигантской машины, порождающей смерть и разложение: большего преступления и представить нельзя. Они нагло строили свое царство с помощью ненависти, насилия и лжи: их провал — это предупреждение.

В журнале «Торино» , 31, № 4 (апрель 1955 г., специальный выпуск, посвященный десятой

годовщине освобождения); более короткая версия появилась в журнале

«L'Eco dell'Educazione Ebraica» (апрель 1955 г., специальный выпуск, посвященный

десятой годовщине освобождения).


1. Участник движения Сопротивления Жан Брюллер (1902–1991), один из основателей издательства Éditions de Minuit, написал эту книгу под псевдонимом Веркор.

OceanofPDF.com


Памятник в Освенциме

В пределах В ближайшие два года, а возможно, и раньше — в относительно короткие сроки, учитывая масштабы проекта, — в Освенциме, на самом месте крупнейшей резни в истории человечества, воздвигнется монумент. Во втором туре конкурса на лучший проект, который состоялся недавно, первое место заняла группа польских художников и две группы итальянских архитекторов и скульпторов. Рабочий план возник в результате их сотрудничества, и с 1 июля 1959 года он выставлен в Национальной галерее современного искусства в Риме. Точнее говоря, монумент не будет «возвышаться» в буквальном смысле, поскольку большая его часть будет находиться на уровне земли или под землей. Это будет не монумент в общепринятом смысле этого слова, потому что он займет не менее семидесяти пяти акров и будет находиться не в центре Освенцима — то есть не в польском городе О- ви -цим, — а в Биркенау.

Название Освенцим мало кому незнакомо. В этом лагере было зарегистрировано около 400 000 заключенных, из которых выжили лишь несколько тысяч. Стволы смерти, построенные нацистами в Биркенау, в двух километрах от Освенцима, унесли жизни еще почти 4 миллионов невинных людей. Они не были политическими противниками; подавляющее большинство составляли целые семьи евреев, включая детей, стариков и женщин, которых забирали из гетто или прямо из домов, часто всего за несколько часов до прибытия, с приказом взять с собой «все необходимое для долгого путешествия» и неофициальными рекомендациями. Не следует забывать о золоте, наличных деньгах и любых ценностях, которые у них могли быть. Все, что они привезли (все — даже обувь, нижнее белье, очки), было отнято у них, когда конвой вошел в лагерь. В среднем, одна десятая часть каждого конвоя отправлялась в лагеря принудительного труда; девять десятых (включая всех детей, стариков, инвалидов и большинство женщин) немедленно уничтожались токсичным газом, первоначально предназначенным для уничтожения мышей в трюмах кораблей. Их тела кремировались в колоссальных сооружениях, построенных специально для этой цели уважаемой компанией Topf & Sons из Эрфурта, которой было поручено производить печи, способные кремировать 24 000 трупов в день. При освобождении Освенцима было обнаружено семь тонн женских волос.

Вот факты: смертоносные, отвратительные и по сути непостижимые. Почему, как это произошло? Повторится ли это снова?

Я не думаю, что на эти вопросы можно дать исчерпывающие ответы, ни сегодня, ни в будущем; и, возможно, так лучше. Если бы на них можно было ответить, это означало бы, что факты Освенцима вписываются в ткань человеческих деяний, что у них был мотив, и, следовательно, зерно оправдания. В некотором смысле мы можем поставить себя на место вора, убийцы, но нам невозможно поставить себя на место безумца. Также невозможно проследить путь тех, кто был ответственен за Освенцим; их действия и слова остаются для нас окутанными тьмой, мы не можем реконструировать их развитие, мы не можем сказать «с их точки зрения…». Человек действует в погоне за целью; резня в Освенциме, уничтожившая традицию и цивилизацию, никому не принесла пользы.

С этой точки зрения (и только с этой!), весьма поучительно прочитать дневник Рудольфа Гёсса, бывшего коменданта Освенцима. Книга (итальянское издание вот-вот выйдет) — ужасающий документ. Автор — не кровожадный садист и не фанатик, полный ненависти, а пустой человек, спокойный и прилежный идиот, который старался как можно тщательнее выполнять возложенные на него звериные поручения, и в этом повиновении, кажется, развеиваются все сомнения и тревоги.

Мне кажется, что события в Освенциме можно интерпретировать только таким образом — то есть как безумие нескольких человек и глупое и подлое согласие многих. В самом деле, даже если отбросить всякую моральную оценку, это справедливо и в том случае, если мы оставим в стороне все моральные суждения. Если ограничиться сферой «прагматической политики», мы приходим к пониманию того, что такие усилия, как у Гитлера, предпринятые в Освенциме и тщательно спланированные для всей Новой Европы, были колоссальными ошибками. Повсюду, во всех странах существует способность к негодованию — консенсус в оценке подобных зверств, — которую нацизм не учитывал, и которой, в конечном счете, немецкий народ обязан нынешнему состоянию изоляции. Логично предположить, что повторение концлагерей не должно представлять угрозу.

Но неразумно основывать прогнозы на логике. Не так давно в «Джемоло» ¹ на страницах этого же издания отмечалось, насколько бессмысленно приписывать нашим врагам долгосрочные планы и дьявольскую проницательность; это все равно что утверждать, что глупость и иррациональность — исторически активные силы. К сожалению, опыт это доказал и продолжает доказывать. Второй Гитлер может родиться, возможно, уже родился; мы должны это учитывать. Так же, как и Освенцим, может повториться. Все методы, однажды устоявшись, обретают собственную жизнь, сохраняют свой потенциал, ожидая случая для повторного применения. За пятнадцать лет методы уничтожения и пропаганды продвинулись вперед. Уничтожить миллион человеческих жизней одним нажатием кнопки сегодня проще, чем вчера; развратить память, совесть и суждения 200 миллионов человек становится все проще с каждым годом.

Но это еще не все. Нацистская резня носит на себе отпечаток безрассудства, но также и другой отпечаток. Это отпечаток бесчеловечности, отрицания, запрета и разрушения человеческой солидарности; отпечаток рабской эксплуатации, бесстыдного установления закона сильнейшего, тайно пронесенного под знаменем порядка. Это отпечаток издевательств, отпечаток фашизма. Это воплощение безумной мечты, в которой правит один человек, никто больше не думает, все всегда стоят в строю, все подчиняются до смерти, все всегда говорят «да».

Поэтому хорошо, важно, что в эту эпоху легкомысленных восторгов и глубокой усталости в Освенциме должен появиться памятник. Это должен быть памятник, одновременно новый и вечный, который сможет сегодня, завтра и через столетия ясно говорить с каждым, кто его посетит. Необязательно, чтобы это было «красиво», неважно, граничит ли это с риторикой или попадает в неё. Это не должно использоваться в партийных целях; это должно быть монументальное предостережение, которое человечество посвящает себе, чтобы свидетельствовать, повторять послание, которое не ново в истории, но слишком часто забывается: что человек священен для человека, везде и всегда.

Газета «Ла Стампа» , 18 июля 1959 года.


1. Артуро Карло Джемоло (1891–1981) был правоведом, антифашистом и автором статей в газете La Stampa.

OceanofPDF.com


«Arbeit Macht Frei»

Как Всем известно, что эти слова можно было прочитать над входными воротами лагеря в Освенциме. Их буквальный смысл — «Труд делает тебя свободным». Их истинный смысл гораздо менее ясен; он не может не озадачивать нас и наводит на ряд наблюдений.

Лагерь в Освенциме был создан довольно поздно; с самого начала он задумывался как лагерь смерти, а не как трудовой лагерь. Он стал трудовым лагерем лишь около 1943 года, и то лишь частично и косвенно; поэтому, я думаю, мы должны предположить, что это предложение — в сознании того, кто его продиктовал — не предполагалось понимать в его основном смысле, другими словами, в его очевидном значении как пословицу-мораль.

Вероятнее всего, предложение имело иронический смысл, возникло из того тяжелого, высокомерного, мрачного юмора, который немцы хранят в секрете и который имеет название только в немецком языке. В переводе на понятный язык это предложение, по-видимому, звучало бы примерно так:

«Труд — это унижение и страдание, и он не подходит нам, господствующей нации , народу благородных и героических людей, но он подходит вам, врагам Третьего рейха. Свобода, которая вас ожидает, — это смерть».

В действительности, несмотря на кажущееся обратное, отрицание и презрение к моральной ценности труда были и остаются неотъемлемой частью фашистского мифа во всех его формах. В основе всего милитаризма, колониализма и корпоративизма лежит точная решимость одного класса эксплуатировать труд других и одновременно отрицать их человеческую ценность. Это сдерживание Антирабочий характер итальянского фашизма был очевиден уже с самого начала и продолжал проявляться с возрастающей точностью в эволюции немецкого фашизма вплоть до массовой депортации в Германию рабочих из всех оккупированных стран. Но своего высшего достижения и одновременно абсурда он достиг в мире концлагерей.

Возвеличивание насилия преследует ту же цель. Оно также имеет важное значение для фашизма; палка, быстро приобретающая символическое значение, является орудием, используемым для подгона вьючных и упряжных животных на работу.

Экспериментальный характер лагерей очевиден и сегодня, вызывая сильный ретроспективный ужас. Сегодня мы знаем, что немецкие лагеря, как трудовые, так и лагеря смерти, не были, так сказать, побочным продуктом национальной чрезвычайной ситуации (сначала нацистская революция, затем война), и не были печальной временной необходимостью. Скорее, они представляли собой первые, преждевременные ростки Нового порядка. В Новом порядке некоторые человеческие расы (евреи, цыгане) должны были быть уничтожены. Другие, например, славяне в целом и русские в частности, должны были быть порабощены и подвергнуты тщательно спланированному режиму биологической деградации, который превратил бы их в полезных вьючных животных, неграмотных, лишенных какой-либо инициативы, неспособных к восстанию или критике.

Таким образом, лагеря по сути были «экспериментальными площадками», предвестниками будущего, предназначавшегося для Европы согласно нацистским планам. В свете этих соображений такие фразы, как «Труд делает тебя свободным» в Освенциме или «Каждому своё» в Бухенвальде, приобретают точный и зловещий смысл. Они являются предзнаменованиями новых Скрижалей Закона, продиктованных господином рабу и верных только для последнего.

Если бы фашизм возобладал, вся Европа превратилась бы в сложную систему лагерей принудительного труда и лагерей смерти, и эти цинично-возвышенные слова висели бы над входом в каждую мастерскую и на каждую строительную площадку.

Triangolo Rosso , ANED (Associazione

Nazionale Ex-Deportati), ноябрь 1959 г.

OceanofPDF.com


Время свастик

Он Выставка, посвященная депортации, открывшаяся в Турине довольно скромно (справедливости ради), неожиданно добилась успеха. Каждый день, каждый час, толпы людей с волнением останавливались перед этими ужасающими изображениями; дату закрытия пришлось дважды переносить. Не менее удивительной была реакция туринской публики на две последующие беседы, предназначенные для молодежи, которые состоялись в Культурном союзе в Палаццо Кариньяно; аудитория была многочисленной, внимательной и вдумчивой. Эти два события, сами по себе позитивные и заслуживающие серьезного осмысления, содержат в себе зачаток упрека: возможно, мы слишком долго затягивали, возможно, потратили годы впустую, молчали, когда пришло время говорить, не оправдали ожиданий.

Но они также содержат урок (не совсем новый, ведь, в конце концов, история обычаев — это череда переоткрытий): в нашу эпоху — шумную и бюрократическую, полную открытой пропаганды и скрытых намеков, механической риторики, компромиссов, скандалов и истощения — голос правды, вместо того чтобы затеряться, обретает новый тембр, более отчетливую выразительность. Это кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, но это так: повсеместное обесценивание письменного и устного слова не является окончательным, не является всеобщим. Что-то сохранилось. Как ни странно, сегодня тот, кто говорит правду, получает внимание и ему верят.

Нам следует воодушевиться. Однако это проявление веры Это требует, обязывает нас всех исследовать свою совесть. Были ли мы также неправы, когда дело касалось сложного вопроса о том, как передать нашим детям моральное и сентиментальное наследие, которое мы считаем важным? Да, вероятно, мы были неправы. Мы согрешили упущением и действием. Молчание привело нас к греху лени и неверия в силу слова; а когда мы говорили, мы часто грешили, принимая и используя язык, который нам не принадлежал. Как известно, у Сопротивления были и до сих пор есть враги, которые, естественно, маневрируют, чтобы о нем как можно меньше говорили. Но я подозреваю, что это подавление также достигается, более или менее осознанно, более тонкими средствами — то есть, путем бальзамирования Сопротивления раньше времени, подобострастно низводя его в благородный замок Истории Родины.

Боюсь, что мы сами тоже внесли свой вклад в этот процесс бальзамирования. Чтобы описать и передать события вчерашнего дня, мы слишком часто использовали риторический, агиографический и, следовательно, расплывчатый язык. Можно привести веские аргументы за и против уместности называть Сопротивление Вторым Рисорджименто, ¹ но я задаюсь вопросом, правильно ли подчеркивать этот аспект, или же предпочтительнее настаивать на том, что Сопротивление продолжается, или, по крайней мере, должно продолжаться, поскольку его цели достигнуты лишь частично. Связывая Сопротивление с Рисорджименто, мы в конечном итоге утверждаем идеальную преемственность между событиями 1848, 1860, 1918 и 1945 годов, в ущерб гораздо более важной и очевидной преемственности с 1945 года по сегодняшний день. Разрыв фашистских десятилетий теряет свою значимость.

В заключение, я считаю, что если мы хотим, чтобы наши дети чувствовали эти переживания и, следовательно, ощущали себя нашими детьми, нам следует говорить им немного меньше о славе и победах, о героизме и священной земле, и немного больше о той тяжелой, опасной и неблагодарной жизни, о ежедневном напряжении, о днях надежды и отчаяния, о наших товарищах, погибших, исполняя свой долг в молчании, об участии населения (но не всего его), о допущенных ошибках и тех, которых удалось избежать, о заговорах и военных действиях. Извечный, болезненно приобретенный опыт, полученный через ошибки, расплаченные человеческими жизнями, — опыт с трудом достигнутого (и не спонтанного, не всегда идеального) согласия между сторонниками разных партий.

Только таким образом молодежь сможет воспринимать нашу недавнюю историю как целостный пласт человеческих событий, а не как « мысль », которую следует добавить к многочисленным другим программам министерства.

Il Giornale dei Genitori 2, вып. 1 (15 января 1960 г.)


1. Рисорджименто — это социально-политическое движение XIX века, которое привело к объединению Италии в 1861 году.

OceanofPDF.com


Медвежье мясо

Вечера, проведенные Пребывание в горной хижине – одно из самых возвышенных и ярких событий в жизни. Я имею в виду настоящую хижину, такую, где вы ищете убежище после четырех-, пяти- или шестичасового восхождения и где практически нет так называемых удобств.

Это не значит, что к кресельным подъемникам, канатным дорогам и подобным удобствам следует относиться с пренебрежением: напротив, это логические достижения нашего общества, каким оно и является, и их следует либо принять, либо отвергнуть целиком — а тех, кто способен это сделать, немного. Но появление кресельного подъемника кладет конец ценному процессу естественного отбора, благодаря которому те, кто добирается до хижины, непременно обнаруживают в ее чистом виде небольшую выборку малоизвестного человеческого подвида.

В его состав входят люди, которые мало говорят и о которых другие вообще не говорят, поэтому в литературе большинства стран о них нет упоминаний, и их не следует путать с другими, отдаленно похожими типами, которые говорят и о которых другие говорят: знаменитости, экстремальные альпинисты, участники известных международных экспедиций, профессионалы и т. д. Все достойные люди, но эта история не о них.

Я прибыл к хижине на закате, и я был очень уставшим. Я остался снаружи, на деревянной веранде, чтобы размышлять о застывшей таинственности ледяных глыб. шаг за шагом, пока все не скрылось за безмолвными призраками тумана, а затем я вошел.

Внутри было почти темно. При свете небольшой карбидной лампы можно было различить с десяток человеческих фигур, собравшихся вокруг трех или четырех столов. Я сел за стол и открыл рюкзак. Напротив меня сидел высокий, крупный мужчина средних лет, с которым я обменялся несколькими словами о погоде и наших планах на следующий день. Это стандартный разговор, как классические начальные ходы шахматной партии, где гораздо важнее, чем то, что сказано (а сказано кратко и очевидно), является тон, которым это сказано.

Мы сошлись во мнении, что погода была непредсказуемой (в горах так всегда; даже если нет, её всё равно объявляют таковой по очевидным магическим причинам), и что прогноз на следующий день был положительным. Чуть позже вошли двое высоких мужчин лет двадцати с длинными бородами и прожорливыми глазами. Они приехали из другой долины и пытались совершить сложную серию переходов. Они сели за наш стол.

После еды мы начали пить. Вино – более сложный напиток, чем может показаться на первый взгляд, и на высоте более двух тысяч метров и при температуре, близкой к 0 градусам Цельсия, оно демонстрирует интересные аномалии в своем поведении. Оно меняет вкус, теряет терпкость алкоголя и вновь обретает мягкость винограда, из которого оно происходит. Его можно употреблять в больших дозах без каких-либо нежелательных последствий. На самом деле, оно снимает усталость, расслабляет и согревает конечности, а также способствует мечтательному настроению. Это уже не роскошь или порок, а метаболическая необходимость, как вода на равнине. Хорошо известно, что виноградные лозы лучше растут на склоне: может ли быть связь?

Как только мы начали выпивать, разговор за нашим столиком стал гораздо менее обезличенным. Каждый из нас рассказал о своем посвящении, и мы с некоторым удивлением признались, что все мы начали свою альпинистскую карьеру с крайне безрассудного поступка.

Как оказалось, лучшая из этих глупостей, и лучше всего рассказанная, была та, которую поведал высокий, крупный мужчина.

«Мне было пятнадцать. Моему другу Саверио тоже было пятнадцать. Другому, Луиджи, было семнадцать. Мы несколько раз ходили куда-нибудь вместе, чтобы…» 1500, 2000 метров, без плана и цели; я бы сказал, без осознанной цели, но, по сути, движимый тонким желанием попасть в беду, а затем выбраться из нее. Нет ничего проще: достаточно подняться прямо в гору, следуя своему чутью, в любом направлении, по самому крутому склону, затем четверть часа бороться с горным склоном, а потом попытаться спуститься обратно. Конечно, в этом процессе узнаешь и кое-что: что сосны, если они есть, служат надежной и удобной опорой, особенно во время спуска, и что по осыпи трудно подниматься, но легко спускаться. Узнаешь разные виды трав, эти своеобразные террасные склоны и искусство терять тропу и снова находить ее. Прежде всего, узнаешь пределы, как количественные, так и качественные, собственных сил: когда отказывают дыхание, ноги и сердце, и когда, так сказать, это психосоматика. Это отличная школа — жаль, что я не учился в ней дольше.

«Наступил сентябрь, и мы чувствовали себя львами. Луиджи сказал: „Перевал Г. высотой две тысячи четыреста метров — одиннадцатьсот вертикальных метров отсюда. По путеводителям, подъем должен занять три часа, но у нас уйдет всего два. Ничего сложного, только осыпи и мелкие камни — снега в это время года нет. С другой стороны — спуск на шестьсот метров, час, и мы доберемся до хижины пограничного патруля; вы можете хорошо увидеть ее здесь на карте. Затем легкий обратный путь по дороге. Сегодня мы выйдем в два часа; в четыре будем на вершине, в пять — в хижине, и домой как раз к ужину“».

«Это был Луиджи. Мы встретились у него дома в два часа, в хороших ботинках, но без рюкзаков, без веревки (о ее использовании никто из нас толком и не знал; но мы знали — изучив путеводитель Альпийского клуба — теорию двойной веревки, преимущества пеньковой и манильской веревки, технику спасения человека из трещины и другие тонкости), со ста граммами шоколада в карманах и (да простит нас Бог!) в шортах.»

«Мы хорошо продвигались в гору. Сначала через сосновый лес, игнорируя мульскую тропу и короткие пути, и наслаждаясь черникой; затем через аллювиальный конус, тратя драгоценные силы. Это был первый раз, когда мы отправились в путь без взрослых, раздражающих нас своими советами, без дядей, без экспертов. Мы были опьянены своей свободой, и потому что Мы с удовольствием использовали самый непристойный школьный сленг, сопровождаемый возвышенными цитатами из классики, например:

Это другой путь, по которому вы должны пойти…

если вы покинете эту дикую пустыню;

"Или:

Это был не путь для тех, кто носил свинцовые плащи;

Ибо мы с ним — он, свет; я, поддержка —

Едва мог перебраться с одного отрога на другой.

«А также:»

...он увидит еще одну шпору,

говоря: «Вот за этот ты схватишься в следующий раз».

Но сначала попробуйте, чтобы убедиться, что оно твердое.

«Простите, если я немного увлекусь. Видите ли, я не эксперт по Данте, и все же, поверьте, однажды найдется честный человек, который докажет, что Данте не мог просто так изобрести эти основополагающие принципы скалолазания — он должен был быть здесь или в подобном месте. И когда он говорит:

Помните, читатель, если вы когда-нибудь были

окутаны туманом в горах, сквозь который

Вы видели лишь то, как кроты видят сквозь свою кожу — 1

«Поздравляю его! Я, например, никогда не сомневался в его профессионализме».

«В любом случае, мы поднимались быстрым темпом, говоря и делая глупости. И так случилось, что мы достигли перевала в шесть, а не в четыре, почти изнемогая от усталости, с дрожью в коленях, которая была вызвана не только этим. Изнеможение. Хуже всего было Саверио. Мы с Луиджи уже были на вершине и увидели, как он барахтается среди рыхлых камней в пятидесяти метрах ниже нас. «Теперь отбрось свою лень!» — осмелился крикнуть ему Луиджи. Бедняга остановился, чтобы перевести дыхание, посмотрел вверх, как Христос на кресте, затем взобрался к нам и слабым голосом вырвал невероятный, но совершенно правильный ответ: «Иди, я сильный и уверенный в себе».

«Когда мы втроём оказались на перевале, нам открылись две неприятные истины. Во-первых, наступала ночь; и клянусь этой бутылкой, с тех пор (а прошло много лет) я ни разу не видел, чтобы в горах сгущалась тьма, и при этом не чувствовал пустоты в животе. А во-вторых, мы оказались в ловушке».

«От перевала к хижине не было логичного спуска. Там простиралась пологая каменистая долина, нетронутая человеком, а за ней — ужасающий обрыв, не отвесный, нет, а из обломков скал и оврагов из осыпающейся земли — одно из тех мест, куда никто никогда не хочет идти, потому что там можно сломать шею, не получив ни славы, ни удовлетворения».

«С последними лучами солнца мы двинулись до самого края: можно было увидеть огромный темный обрыв долины, а если высунуть нос, то и свет в хижине, почти под собой. Но спускаться туда самостоятельно мы даже не рассматривали; мы сели и начали кричать. Мы кричали по очереди. Саверио кричал и молился. Луиджи кричал и ругался. Я просто кричал. Мы кричали, пока не охрипли».

«Ближе к полуночи свет в хижине разделился на две лампочки, и одна из них трижды мигнула. Это был сигнал: мы трижды крикнули в ответ. В ответ раздался далекий голос: „Мы идем“, и мы ответили оглушительным криком. Голос спросил: „Где вы?“, и мы трое, ни у кого не было спичек, выпалили одновременно бессвязную и не относящуюся к делу информацию».

«Наши спасатели, бедняги, проклинали всё на своём пути, поднимаясь в гору, и время от времени останавливались, чтобы петь, пить и громко смеяться. Особого энтузиазма они не проявляли. Много лет спустя я сам оказался в составе спасательной группы, поэтому прекрасно понимаю их чувства. Эти экспедиции – утомительные и опасные мероприятия, и в большинстве случаев они приводят только к неприятностям, потому что никто не хочет платить за аварийное снаряжение – меньше всего спасаемые, которые редко бывают платежеспособными».

«Они добрались до нас около двух часов ночи; и здесь я должен сказать вам, что, помимо всего прочего, это были сотрудники пограничного патруля. Как только они нас нашли, в долину был отправлен сигнал с фонариком. „Кто они?“ — спросил голос снизу. „Это всего лишь три плаксивых ганьо “, — последовал свирепый ответ на диалекте. Затем, повернувшись к нам, они спросили: „Этому вас учат в школе?“»

«После этого они связали нас, как колбасу, и спустили в долину, не разговаривая с нами, но часто останавливаясь, чтобы выпить, поругаться и посмеяться между собой».

«Передайте мне бутылку, пожалуйста».

Я передал ему бутылку и спросил, что такое gagnô .

« Гагно , — сказал он, — означает ребенок, но это слово наполнено насмешкой. Второклассники говорят его первоклассникам».

«Вот так я и начал. Вы можете сказать, что это не та история, которой можно гордиться. И я действительно не горжусь. Но я уверен, что даже это безрассудное приключение позже мне пригодилось. Такие вещи закаляют характер, а природа не даёт каждому. Я где-то читал — и автор этого не был альпинистом, а моряком, — что единственные дары моря — это сильные удары и, иногда, возможность почувствовать себя сильным. Я мало что знаю о море, но я точно знаю, что здесь всё именно так. И я также знаю, как важно в жизни не обязательно быть сильным, а чувствовать себя сильным, хотя бы раз проверить себя, хотя бы раз оказаться в древнейшем из человеческих состояний — лицом к лицу со слепым, глухим камнем, в одиночестве — и не имея ничего, кроме собственных рук и головы, чтобы помочь себе… Но, извините, это уже другая история. Та, которую я вам рассказал, заканчивается так. Меня годами называли «нытиком- гагно ». Некоторые люди до сих пор так называют . И, уверяю вас, меня это нисколько не беспокоит.

Он пил и молча занимался сложными ритуалами курильщика трубки.

«Я тоже начал с крайне глупого поступка», — в этот момент вмешался чей-то голос, и тут мы заметили, что за столом нас теперь не четверо, а пятеро. Голос принадлежал мужчине, который в тусклом свете казался худым, лысеющим на висках, с острым, нахмуренным лицом. с помощью меняющихся морщин. Он рассказывал свою историю неровно, проглатывая слова и оставляя предложения незавершенными, словно язык с трудом следовал за нитью мыслей; временами он изо всех сил пытался подобрать слова и останавливался, словно под заклятием.

«Нас тоже было трое, но мы были не так молоды — нам было около двадцати. Одним из них был Антонио, и я не хотела бы много о нем рассказывать, да и не знаю, как. Он был прекрасным, красивым юношей, умным, чувствительным, настойчивым и смелым, но в нем было что-то неуловимое, темное, дикое. Мы были в том возрасте, когда возникает потребность, инстинкт и нескромность вываливать на других все, что кипит у тебя в голове и где-то еще; это возраст, который может длиться долго, но заканчивается при первом же компромиссе. И все же, даже в этом возрасте, ничто не вырывалось из его оболочки сдержанности; ничто не ускользало из его внутреннего мира — хотя мы чувствовали, что он богат и насыщен — за исключением редких намеков, резко обрывающихся. Он был похож на кота, если можно так выразиться, с которым ты живешь годами, но который никогда не позволяет тебе проникнуть под свою священную шкуру».

«Третьим был Карло, наш лидер. Он мертв; лучше сказать об этом сразу, потому что о мертвых и о живых невольно говоришь иначе. Он умер так, как ему было подобает, не в горах, а так, как умирают в горах. Делая то, что должен был делать: не тот долг, который ему навязывают другие или государство, а тот, который человек выбирает сам. Он бы выразился иначе, например, назвал бы это «достижением конца пути», потому что не любил сложных слов, да и вообще слов».

«Он был из тех мальчиков, которые не учатся семь месяцев, которых считают бунтарями и тупиками, а потом на восьмом месяце впитывают все предметы, как воду, и получают одни пятёрки. Лето он провёл пастухом — не пастухом душ, нет, пастухом овец, и не для того, чтобы похвастаться или быть эксцентричным, а с радостью, из любви к земле и траве. А зимой, когда ему становилось не по себе, он привязывал лыжи к велосипеду и «поднимался» один, без денег, только с артишоком в одном кармане и салатом в другом. Он возвращался вечером или, может быть, на следующий день, переночевав неизвестно где, и чем больше бурь и голода он перенёс, тем счастливее становилось». Он стал крепче и здоровее. Когда я встретил его, у него уже был за плечами внушительный опыт альпинизма, а я был ещё новичком. Но он неохотно говорил об этом: он не был из тех — и я уважаю это, потому что сам такой же — кто отправляется в горы, чтобы рассказывать истории. С другой стороны, казалось, что никто не учил его говорить, как никто не учил его кататься на лыжах: поскольку он говорил так, как никто не говорит, он выражал лишь суть вещей.

«Он казался сделанным из стали. При необходимости он мог нести рюкзак весом в тридцать килограммов, как будто это ничего не стоило, но обычно он путешествовал без рюкзака: карманов ему хватало. Помимо зелени, в них лежали кусок хлеба, перочинный нож, иногда путеводитель Альпийского клуба и всегда катушка проволоки на случай экстренного ремонта. Он мог идти два дня без еды или съесть три раза за один присест и отправиться в путь. Однажды я видел его на высоте трех тысяч метров в феврале, под ледяным дождем, с обнаженным торсом, спокойно едящего — зрелище настолько возмутило двух мужчин, находившихся рядом, что у них перехватило дыхание. У меня дома есть фотография всей этой сцены».

Он замер, словно переводя дух. Люди за другими столиками уже легли спать: в внезапной тишине мы отчетливо услышали глубокий рев серака, похожий на стрекотание костей великана, тщетно пытающегося перевернуться на своем каменном ложе.

«Прошу прощения. Я уже не молод, и знаю, что облечь человека в слова — это отчаянная попытка. Именно этого человека. Такой человек, когда он умирает, умирает навсегда. Он не из тех, о ком рассказывают истории или возводят памятники; все его жизнь — в делах, и как только они заканчиваются, ничего не остается — ничего, кроме, собственно, слов. Поэтому каждый раз, когда я пытаюсь говорить о нем, возвращать его к жизни, как я делаю это сейчас, я чувствую огромную печаль, пустоту, словно стою на краю пропасти, и мне приходится молчать, иначе — пить».

Он молчал, выпил и продолжил.

«В одно субботнее февральское утро к нам подошел Карло. „Завтра, да?“ — сказал он. По его словам, поскольку погода была хорошая, мы могли отправиться на следующий день в зимнее восхождение на Зуб М., которое мы планировали уже некоторое время».

«Я не буду вдаваться во все технические подробности. Скажу лишь вкратце, что мы уехали на следующее утро, не слишком рано (Карло не любил часы — он они воспринимали их молчаливое, непрерывное предупреждение как произвольное вторжение); что мы смело бросились в туман; что мы вышли на другую сторону около часа дня, светило солнце, и мы оказались на гребне не той горы.

«Антонио сказал, что мы можем спуститься метров на сто, пройти вдоль склона горы и подняться обратно на следующую гору. Я, самый осторожный и наименее способный, сказал, что, раз уж мы заодно продолжаем идти по хребту и доберемся до другой вершины — она все равно всего на сорок метров ниже предыдущей — и на этом удовлетворимся. Карло, совершенно недобросовестно, несколькими резкими, злорадными слогами заявил, что мое предложение неплохое, но, с другой стороны, «по легкому северо-западному хребту» мы можем добраться до Зуба М. за полчаса; и что не стоит быть двадцатиоднолетним, если не позволяешь себе роскошь свернуть не на ту дорогу».

«„Легкий северо-западный хребет“ был описан камень за камнем в потрепанном путеводителе, который Карло носил в кармане вместе с упомянутой мной проволокой. Он взял этот путеводитель с собой не потому, что верил в него, а по прямо противоположной причине. Он отверг его, потому что тоже воспринимал его как ограничение, и не просто какое-то ограничение, а как мерзкое создание, отвратительный гибрид снега, камня и бумаги. Он взял его с собой в горы, чтобы презирать его, радуясь, если мог заметить в нем ошибку, даже если эта ошибка была во вред ему самому и его товарищам по восхождению».

«Легкий северо-западный хребет летом был действительно легким, даже элементарным, но условия, с которыми мы столкнулись в тот день, были сложными. Камни были мокрыми со стороны, обращенной к солнцу, и покрытыми льдом со стороны, находящейся в тени; между одним скальным выступом и другим были участки мокрого снега, где мы проваливались по плечи. Мы добрались до нужной вершины в пять часов, двое из нас жалко еле передвигались, а Карло охватило зловещее веселье, которое меня немного раздражало».

«Как мы спустимся?»

«Мы во всем разберемся, — загадочно добавил Карло, — самое худшее, что может случиться, это то, что мы попробуем медвежье мясо».

«Что ж, мы вдоволь наелись медвежьего мяса в течение той ночи, самой длинной за всю мою альпинистскую карьеру. На это ушло два часа». Спускаться, слабо помогая себе веревкой. Уверен, вы знаете, какой адский инструмент представляет собой замерзшая веревка: наша превратилась в жесткий, зловещий клубок, который цеплялся за все выступы скал и лязгал о камни, как стальной трос. В семь часов мы достигли берега небольшого замерзшего озера. Было темно.

«Мы съели то немногое, что у нас осталось, построили бесполезную каменную стену, чтобы укрыться от ветра, и легли спать на землю, прижавшись друг к другу. Мы спали по очереди — человек посередине спал, а остальные служили буфером. По какой-то необъяснимой причине наши часы остановились — возможно, потому что мы забыли их завести, — и без часов нам казалось, что время тоже замерло. Мы время от времени вставали, чтобы разогнать кровь, и всё было одинаково: всегда дул ветер, всегда виднелась луна, всегда в одном и том же месте на небе, а перед луной — фантастическая вереница рваных облаков, всегда одно и то же. Мы сняли обувь и засунули ноги в рюкзаки. При первом же призрачном свете, который, казалось, исходил не с неба, а от снега, мы встали, конечности онемели, а глаза затуманились от бессонницы, голода и темноты, и обнаружили, что наши ботинки так замерзли, что при ударе по ним раздавался звон. Как колокольчики. Чтобы их надеть, нам приходилось сидеть на них полчаса, словно высиживая яйца.

«Но мы вернулись в долину сами: и когда хозяин гостиницы, посмеиваясь, спросил нас, как всё прошло, украдкой поглядывая на нашу двухдневную стерню, мы без колебаний ответили, что это была отличная прогулка, оплатили счёт и ушли, не теряя самообладания».

«Это было медвежье мясо. Поверьте мне, господа, прошло много лет, и я сожалею, что съел его так мало. Я думаю и надеюсь, что каждый из вас извлек из жизни то же, что и я — определенную долю спокойствия, уважения, любви и успеха. Что ж, скажу вам правду: ничто из этого, даже отдаленно, не сравнится со вкусом медвежьего мяса: вкусом силы и свободы, а это значит — свободы совершать ошибки; вкусом ощущения молодости в горах, чувством собственного достоинства, а это значит — власти над миром».

«И поверьте, я благодарен Карло за то, что он намеренно втянул нас в неприятности, за ночь, которую он заставил нас провести, и за различные предприятия, бессмысленные только на первый взгляд, в которые он вовлек нас позже». Затем он отправился к разным другим, не в горы, куда я попал сам, следуя его учению. Это был молодой человек, полный земной энергии, обладавший собственной мудростью, и пусть земля, в которой он покоится, неподалеку отсюда, облегчит его кости и каждый год будет приносить весть о возвращении солнца и мороза».

Второй рассказчик замолчал, и мне показалось, что он с некоторым смущением смотрит на двух молодых людей, словно боясь, что потревожил или оскорбил их; затем он наполнил свой бокал, но не выпил. Его последние слова вызвали во мне редкий отголосок, словно я слышал их где-то раньше. И, действительно, я нашел почти точные слова в дорогой мне книге того же моряка, на которую ссылался первый, писавший о дарах моря.

Il Mondo , 29 августа 1961 г.


1. Эти три строки взяты из XVII песни «Чистилища »; приведенные выше и ниже стихи — из XXIV песни «Ада» .

OceanofPDF.com


Предисловие к немецкому изданию книги « Если это мужчина»

И Вот и всё. Я рад и доволен результатом, благодарен вам, и в то же время немного огорчен. Видите ли, это единственная книга, которую я написал, и теперь, когда мы закончили переводить её на немецкий язык, я чувствую себя отцом, чей сын достиг совершеннолетия и ушёл, и больше не нуждается в его заботе.

Но дело не только в этом. Возможно, вы уже заметили, что лагерь и написание о нём стали для меня испытанием, которое глубоко изменило меня; оно дало мне зрелость и смысл жизни. Возможно, это самонадеянно, но сегодня я, 174517, могу обратиться к немцам через вас, напомнить им о том, что они сделали, и сказать: «Я жив, и я хотел бы понять вас, чтобы судить вас».

Я не думаю, что у жизни человека обязательно есть конкретная цель, но если я подумаю о своей жизни и целях, которые я перед собой поставил, то среди них есть только одна, которую я могу сознательно и точно определить: свидетельствовать, чтобы мой голос был услышан немецким народом, «отвечать» эсэсовцам, капо, который вытер руку о мое плечо, доктору Паннвицу, людям, повесившим Последнего, и их наследникам.

Я уверен, что вы меня правильно поняли. Я никогда не питал ненависти к немецкому народу, и, если бы она у меня была, я бы от неё избавился теперь, когда познакомился с вами. Я не могу понять, я не могу вынести того, чтобы человека судили не за то, кто он есть, а за группу, к которой он принадлежит. По стечению обстоятельств, к чему это относится. Напротив, я осознаю, с тех пор как познакомился с Томасом Манном, с тех пор как немного выучил немецкий (и выучил я его в лагере!), что в Германии есть нечто ценное, что Германия, спящая сегодня, беременна, является колыбелью. Это одновременно и опасность, и надежда для Европы.

Но я не могу сказать, что понимаю немцев. Непонимание становится болезненной темой, острой болью, постоянным зудом, требующим удовлетворения. Я надеюсь, что эта книга найдет отклик в Германии: не только из-за моих амбиций, но и потому, что этот отклик, возможно, позволит мне лучше понять немцев и утолить этот зуд.

Предисловие к немецкому изданию книги « Если это мужчина» ,

опубликованному издательством Fischer Verlag в 1961 году.

OceanofPDF.com


Спорный дневник молодого патологоанатома

Он Представление туринской публике дневника Ренцо Томатиса, изданного издательством Einaudi под названием «Il laboratorio» ( «Лаборатория» ), вызвало спорный инцидент: представители университетских медицинских кругов, справедливо или нет, узнали себя или своих преподавателей в персонажах дневника и выразили протест против резкой критики Томатиса в адрес итальянской академической среды.

Я не знаю, насколько обоснован этот вердикт; безусловно, он составляет лишь один аспект книги, и не самый интересный. Томатис — молодой туринский патологоанатом, и его дневник не посвящен аргументации, по крайней мере, не этой, а проистекает из другого рода страданий, более возвышенных и торжественных, чем разочарование, и из конфликта, более широкого, чем конфликт между итальянскими и американскими университетами. «Лаборатория» — важный документ, потому что он проникает в самое сердце современного конфликта между «двумя культурами»: в этом заключается его истинный полемический посыл, другой, упомянутый выше, — лишь поверхностная составляющая. Сама его публикация имеет точный смысл: молодой ученый безрассудно доверяет бумаге свои тревоги, надежды, иллюзии и разочарования как исследователь, переехавший в Чикаго, и так создается книга; грубая и порой небрежная, но яркая и достойная, доступная всем, полная идей для размышления; спорная, но никогда не абстрактная, никогда не вульгарная, никогда не очевидная. Это явление необычно, я бы сказал, революционно: оно воспроизводит, с большей серьезностью и чистотой намерений, тот же самый вид потрясений, что и поп-арт.

Это могло произойти, очевидно, потому что исследователь Томатис — умный и непредубежденный человек, выросший на хорошей литературе и, в первую очередь, честный. Он знает — и, по сути, сталкивается с этим каждый день — «какие усилия требуются, чтобы быть строгим и непреклонным»: чтение его дневника приводит нас к открытию той самой требовательной, мучительной честности исследователя, чьи амбиции подвергаются самым сильным искушениям, чья совесть должна противостоять малейшим поблажкам (см., например, беседу с Лопесом). Поскольку честность часто терпит неудачу, приведенные здесь слова Экклезиаста приобретают новую силу: «Ибо в царстве мертвых, куда ты идешь, нет ни работы, ни замысла, ни знания, ни мудрости». То, что Экклезиаст дорог Томатису, не должно нас удивлять: неудача, ошибка и вытекающее из этого острое чувство пустоты являются неотъемлемой частью жизни человека, который ищет. Они неизбежны, это его хлеб насущный. Исследователь находится в положении того, кто в рулетке упорно делает ставку на одно число. Если он выигрывает, джекпот велик, но сколько раз он выигрывает? Повторяющаяся, Необходимое поражение не компенсирует редкие победы; оно сжигает дни и годы, поглощает молодость. Зачем же тогда бороться? Чтобы «спасти человечество» от бича рака? Последняя цель, похоже, не является тем источником энергии, который Томатис черпает для своей работы. Человечество со своими страданиями не забыто, но оно далеко, вдали от лабораторной среды, стекла и металла, электронных микроскопов и кондиционеров. Движущей силой является нечто иное — ясная, постоянная одержимость, благородная сама по себе, самоцель и награда, укорененная в сущности человека. На этих страницах состояние исследователя предстает перед нами как типичное для человечества, символизирующее его бытие и становление.

Текст не отличается особой изысканностью — он часто тяжеловесен и многословен, — но постоянно ощущается это напряжение, напряжение, присущее единственной подлинной человеческой аристократии, пусть даже оно выражается лишь изредка, в сильных, лаконичных наблюдениях, которые освещают страницы серых репортажей, словно вспышки света. «Незнание какой-либо стороны проблемы… вызывает у меня чувство вины, что является мощным стимулом для попытки компенсировать свое невежество»; «Сейчас не время, никогда не время отвлекаться, лениться и бездельничать». Из этого осознания проистекает его непримиримость, его гнев против «богохульников», торговцев в храме; это Это также источник фундаментальной силы и ценности его произведений. Этот лабораторный дневник, на первый взгляд сухой, лишенный всяких риторических или драматических ухищрений, не «прекрасен» в обычном смысле слова, но он важен, и большая часть литературы кажется бледной по сравнению с ним. Он документирует мужественный образ жизни и настойчивый способ работы, противостоящий врагам всех мастей: неуловимой тайне живой материи, непониманию и лени (которая кажется Томатису циничной) его коллег в Италии и Америке, собственной усталости, собственной спешке и собственным амбициям. Он напомнил мне высказывание Ашенбаха в « Смерти в Венеции » о том, что все великое, что существует, обязано своим существованием « als ein Trotzdem », «вопреки», потому что оно возникло как сопротивление страданиям, бедности, слабости, страсти, тысяче препятствий: одним словом, это не просто научный документ, это моральный документ.

Il Giorno , 31 марта 1965 г.

OceanofPDF.com


Предисловие к школьному изданию «Перемирия»

Я был Я родился в Турине в 1919 году в довольно обеспеченной семье пьемонтских евреев. Быть евреем можно по-разному: от строгого соблюдения религиозных правил и традиций до полного безразличия и принятия образа мышления и жизни большинства. Для меня быть евреем означало нечто расплывчатое и не вызывающее особых проблем: это означало спокойное осознание древней истории моего народа, своего рода благожелательное недоверие к религии, выраженную склонность к миру книг и абстрактных дискуссий. В остальном я ничем не отличался от своих друзей-христиан и одноклассников и чувствовал себя комфортно в их обществе.

В детстве я мечтал пойти разными путями. С двенадцати до четырнадцати лет я хотел стать лингвистом, с четырнадцати до семнадцати — астрономом. В восемнадцать лет я поступил в университет, чтобы получить степень по химии. Конечно, я бы и не подумал стать писателем, если бы не длинная череда событий, которые привели меня к этому. По году моего рождения легко сделать вывод, что я вырос и закончил учебу в эпоху фашизма. Я не до конца понимал угнетающую природу фашизма, но испытывал неопределенное раздражение и отвращение к наиболее вульгарным и нелогичным аспектам так называемой фашистской культуры. В 1938 году в Италии были приняты расовые законы. Они не были похожи на суровые меры, которые в Германии заключали еврейское меньшинство, наряду с другими «врагами государства», в смертельную сеть. Как Они всегда отделяли евреев от остального населения и возрождали в наших умах печальные воспоминания о гетто, которые исчезли всего девяносто лет назад. За этим последовали абсурдные, несправедливые и репрессивные законы. Каждый день газеты были полны лжи и оскорблений. Это было перевёртышем, нелепым и жестоким искажением истины. Евреи «всегда» были не только врагами народа и государства, но и врагами справедливости и морали, разрушителями науки и искусства, древесными червями, чья скрытая деятельность подрывает основы социального здания; они были виновны в надвигающемся конфликте. И всё же эта упорная кампания клеветы вызвала реакцию в совести итальянцев, усыплённых пятнадцатью годами фашизма: она создала чёткую разделительную линию между теми, кто верил и подчинялся, и теми, кто отказывался от лояльности и повиновения, и открыла людям (не только евреям) глаза на истинную природу фашизма и нацизма.

Когда летом 1943 года пал фашизм, я испытал радость и энтузиазм по поводу того, что мне показалось спонтанным актом исторической справедливости, но я ни в коем случае не был готов к тяжелой борьбе, которая последовала за этим и которую мне предстояло пережить. Я чувствовал себя нерешительным, неопытным, и перспектива боевых действий меня пугала. Тем не менее, я отправился в горы и присоединился к группе партизан из движения «Справедливость и свобода», недавно сформированной группе, еще безоружной и очень бедной. Несколько недель спустя мы попали в ловушку фашистской милиции. Многим удалось бежать; меня и еще нескольких захватили. Во время допроса я признался, что я еврей, в надежде, что фашисты просто отправят меня в концентрационный лагерь в Италии или в тюрьму. Вместо этого, в феврале 1944 года, меня передали немцам.

В те годы нахождение в руках немцев означало для любого еврея ужасную судьбу. Ненависть к евреям, которая веками таилась в Германии и остальной Европе, нашла в Гитлере своего пророка и защитника; а Гитлер нашел в миллионах немцев армию послушных и готовых к сотрудничеству коллаборационистов. Уже много лет евреи были отстранены от жизни страны, обречены на голод, заключение в новые гетто, принудительный труд на военной промышленности. Но примерно в 1943 году втайне начала реализовываться беспрецедентная программа, настолько ужасная, что даже в официальных документах она упоминалась лишь со зловещим оттенком. Намеки: «надлежащее обращение», «окончательное решение еврейского вопроса». Эта программа была проста и ужасающа: всех евреев предстояло уничтожить. Всех без исключения: даже стариков, больных, детей; все миллионы евреев, которые в результате последовательных вторжений в Европу оказались в руках нацистов — немецкие, польские, французские, голландские, русские, итальянские, венгерские, греческие, югославские евреи. Но тихо убить миллионы людей, даже если они беспомощны, — задача непростая, и здесь в дело вступили знаменитые немецкие технические и организационные возможности. Были построены специальные сооружения, новые машины, о которых раньше и не думали: настоящие фабрики смерти, способные уничтожить тысячи людей за час с помощью токсичных газов — как мышей в грузовых отсеках — и сжечь их трупы. Самым большим из этих центров уничтожения был Освенцим. Каждый день в Освенцим прибывали три, пять, десять поездов с заключенными со всех уголков Европы. Через несколько часов после прибытия работа по уничтожению была бы завершена. Очень немногие избежали немедленной смерти: только молодые и сильные мужчины и женщины, которых немцы отправляли в трудовые лагеря. Но и в этих лагерях смерть всегда подстерегала – смерть от голода или холода, или от болезней, вызванных голодом, холодом и истощением. Более того, всех, кто больше не считался способным к работе, немедленно отправляли в лагеря смерти.

Немцы депортировали меня в Освенцим. Меня сочли пригодным для тяжелой работы и отправили в трудовой лагерь Буна-Моновиц; все заключенные этого лагеря работали на огромном химическом заводе. Я прожил в Буне год, за это время три четверти моих товарищей умерли, и их тут же заменили новые заключенные — им тоже было суждено умереть. Я выжил благодаря необычайной череде счастливых случайностей. Я не болел, получал еду от «свободного» итальянского рабочего, в последние месяцы смог применить свои знания химика и работать в лаборатории внутри огромного завода, а не снаружи, в грязи и снегу. Кроме того, я немного знал немецкий язык и заставлял себя выучить его как можно быстрее и лучше, потому что понимал, что это необходимо, чтобы сориентироваться в безжалостном и сложном мире концлагеря.

Лагерь Освенцим был освобожден советскими войсками в январе 1945 года, но наши надежды на скорое возвращение в Италию не оправдались. По неясным причинам — возможно, просто из-за крайнего хаоса, который война оставила после себя во всей Европе, и особенно в России, — наше возвращение домой состоялось только в октябре и прошло по очень долгому, непредсказуемому и нелогичному маршруту через Польшу, Украину, Белоруссию, Румынию, Венгрию и Австрию.

Вернувшись в Италию, мне нужно было немедленно искать работу, чтобы содержать себя и свою семью. Однако мой необычный опыт, адский мир Освенцима, чудесное спасение, слова и лица моих товарищей, погибших или выживших, обретенная свобода, изнурительная и удивительная обратная дорога — все это давило на меня с невероятной силой. Мне нужно было рассказать эти истории: казалось важным, чтобы они не оставались во мне, как кошмар; они должны были стать известны не только моим друзьям, но и всем, самой широкой аудитории. Как только я смог, я начал писать, яростно и одновременно методично, почти одержимый страхом, что хотя бы одно из моих воспоминаний может быть забыто. Так родилась моя первая книга. « Если это человек» описывает мой год плена в Освенциме; я написал ее без усилий и без проблем, с глубоким удовлетворением и облегчением, с ощущением, что все это «написалось само собой», каким-то образом найдя прямой путь из моей памяти на страницу.

Книга «Если бы это был мужчина» имела успех, но не настолько, чтобы я почувствовал себя полноценным «писателем». Я сказал то, что хотел сказать, я вернулся к своей профессии химика, я больше не чувствовал той потребности, той необходимости рассказывать, которая заставляла меня брать в руки перо. Однако этот новый опыт — столь чуждый миру моей повседневной работы — опыт письма, создания из ничего, поиска и нахождения нужного слова, создания сбалансированного и выразительного предложения, был слишком сильным и радостным, чтобы я не захотел попробовать снова. Мне еще многое предстояло рассказать, не ужасные, судьбоносные и неотложные вещи, а счастливые и печальные приключения, обширные и незнакомые страны, лихие подвиги моих бесчисленных попутчиков, многоцветный и захватывающий водоворот послевоенной Европы, опьяненной свободой и в то же время тревожащейся страхом новой войны.

Это темы «Перемирия» , книги, написанной по итогам моего долгого обратного пути. Думаю, легко заметить, что её написал другой человек, не просто старше на пятнадцать лет, но и более спокойный и уравновешенный, более внимательный к структуре предложения, более осознанный — короче говоря, более писатель как в хорошем, так и в не очень хорошем смысле этого слова. И всё же я не могу считать себя писателем даже сегодня. Я доволен своим двойственным положением и осознаю его преимущества. Оно позволяет мне писать только тогда, когда я этого хочу, и не обязывает меня зарабатывать на жизнь писательством. С другой стороны, моя повседневная профессия научила меня (и продолжает учить) многому, что должен знать каждый писатель. Она привила мне конкретность и точность, привычку «взвешивать» каждое слово с той же скрупулёзностью, с какой кто-то проводит количественный анализ. Прежде всего, она приучила меня к тому состоянию ума, которое мы называем объективностью; Иными словами, речь идет о признании неотъемлемого достоинства не только людей, но и вещей, а также их истинности, которую необходимо признавать, а не искажать, если не хочется впасть в неопределенность, пустоту и ложь.

Предисловие к серии «Перемирие» , Letture per la Scuola Media (Чтения для средней школы) (Турин: Эйнауди, 1965)

OceanofPDF.com


Сопротивление в лагерах

Это сложно Понять истинное значение и вес исторического события во время его совершения или даже спустя несколько лет после его завершения: именно тогда, когда следы наиболее свежи, раны наиболее болезненны, а голоса свидетелей и выживших наиболее многочисленны и взволнованы, — именно тогда трудно, почти невозможно, с необходимой объективностью при терпеливой и тщательной работе по исторической реконструкции. Необходимо время, чтобы сформировалась полная картина, чтобы стерлись искажения и ошибки — даже в нашу эпоху, когда темп истории, кажется, ускоряется с каждым годом.

Лишь в последние несколько лет мрачное явление резни и рабства — возрожденное в эпоху современности в концентрационных лагерях — обрело историческую перспективу в коллективном сознании Европы и всего мира. Только сейчас стало возможным оценить его значение и измерить его опасность, понять, какой была бы судьба нашей цивилизации, если бы Гитлер одержал победу. Если бы эта вполне обоснованная гипотеза подтвердилась, мы жили бы в чудовищном мире, мире, разделенном между господами и рабами: господами, стоящими выше всех законов, и рабами, лишенными всех прав, подвергающимися всевозможным злоупотреблениям, обреченными на изнурительный труд, невежество, изоляцию и голод.

Фактически, условия содержания заключенного в современном концентрационном лагере воссоздают (осмелимся ли мы написать «воссоздали»?) усиленные, отягчающие условия рабства. Хозяин хочет превратить своего раба в объект презрения. Презренный человек, тот, кто осознает себя, кто чувствует себя презренным: человек, который не только потерял свободу, но и забыл о ней, больше не чувствует в ней необходимости, а может быть, даже и желания. Обычно хозяину удается добиться успеха; а затем на материальное угнетение накладывается более мрачная победа, победа полного угнетения, в плоти и в духе, уничтожение человека как такового.

Тот факт, что семя европейского сопротивления фашизму проросло, несмотря на эту бесчеловечную ситуацию, в этом разрозненном, оторванном от реальности скоплении людей, измученных лишениями и периодическими массовыми убийствами, чрезвычайно важен и беспрецедентен. Он заслуживает тщательного изучения, чтобы мы могли прояснить его границы и значение. Сопротивление в концентрационных лагерях, подобное тому, что развилось в польских гетто, следует отнести к величайшим победам духа над плотью, к самым героическим подвигам в истории человечества — к самым отчаянным, к тем, где люди сражаются без всякой поддержки, где никакая надежда на победу не поддерживает бойцов и не обновляет их силы.

Организация сопротивления в концентрационных лагерях была сложной задачей не только из-за постоянного голода, тяжелого труда и, как следствие, физического истощения — существовали и другие, не менее серьезные препятствия.

Было невозможно, или очень опасно, общаться с внешним миром, не только поддерживать связи с центрами сопротивления, созданными повсюду в оккупированных немцами странах, но даже просто получать или передавать новости извне. Конечно, оружия не было, как не было ни денег, ни средств для его приобретения. В каждом лагере было отделение ужасного гестапо, замаскированное под «Политический отдел» или «Рабочее управление»; оно полагалось на услуги многочисленных шпионов, отобранных из числа заключенных, так что любое слово, любое упоминание об организации обороны могло привести к обвинениям и крайне жестоким коллективным репрессиям. Эта атмосфера подозрительности, взаимного недоверия отравляла любые попытки человеческих отношений и способствовала ослаблению любой воли к сопротивлению. Наконец, население лагерей было очень разнообразным. Неудивительно, что командиры СС, отвечавшие за концентрационные лагеря, стремились поддерживать постоянный Вавилон языков и национальностей. Но это было не все. Следует помнить, что заключенные в лагерях принадлежали к трем основным категориям (не говоря уже о многих второстепенных): политические заключенные, евреи и обычные преступники.

Последняя категория, так называемые «зелёные треугольники» (из-за цвета их опознавательных знаков), состояла в основном из закоренелых немецких преступников, рецидивистов, освобожденных из тюрем и получивших привилегированные должности в концлагерях. Несмотря на свою непокорность и отсутствие дисциплины, в руках СС они оказались наиболее полезными орудиями угнетения, коррупции и шпионажа, а также ближайшими врагами политических заключенных и евреев. Примечательно, что после поражения Сталинграда большое количество «зелёных» было массово освобождено из лагерей и зачислено в боевые части СС. Поскольку внутреннее управление лагерями было поручено самим заключенным, во многих лагерях развернулась тайная борьба за власть между «зелёными» и «красными» (то есть политическими заключенными). «Красные» укреплялись своим конспирологическим опытом и твердой антинацистской решимостью, «зелёные» — лучшим физическим состоянием и поддержкой СС. Ячейки самообороны или оппозиции могли быть созданы двумя другими категориями только в тех лагерях, где «зелёные» потерпели поражение.

Однако, несмотря на эти многочисленные неблагоприятные обстоятельства, почти во всех крупных лагерях оказывалось сопротивление. Это было проще в лагерях, где политических заключенных было больше и они были лучше организованы, — таких как Маутхаузен и Бухенвальд, где были созданы мощные подпольные комитеты защиты, в которых были представлены основные партии и национальности лагеря.

Было бы нереалистично предлагать невыполнимые или преждевременные задачи, такие как вооруженное сопротивление или освобождение лагеря изнутри. Действия комитетов были направлены на достижение более непосредственных и конкретных целей. Люди с твердой политической лояльностью были назначены на ключевые должности в администрации лагеря, лазарете, рабочем отделе, секретарской, отделе снабжения. Таким образом, удалось ограничить или, по крайней мере, контролировать уничтожение тех, кто был наиболее полезен в политическом плане; спасти союзных парашютистов и устранить многих шпионов и коллаборационистов; проводить осторожные диверсионные действия в мастерских. а также на рабочих местах, особенно на оружейных заводах; прослушивание и распространение новостей о войне на фронте с помощью тайно установленных радиостанций; поддержание связей с другими лагерями. Наконец, и это, пожалуй, было наиболее полезным и выгодным занятием для других заключенных, стало устранение или смягчение серьезных несправедливостей и краж при распределении продовольственных пайков, являющихся основополагающим условием выживания.

Не следует недооценивать и моральный фактор. Ощущение, слух о том, что за колючей проволокой существует дружественное присутствие — таинственная и неопределенная сила, отличная от национал-социализма и противостоящая ему, — были чрезвычайно ценны для всех заключенных и помогали поддерживать их волю к жизни.

Во многих случаях готовилось реальное, активное сопротивление, которое активизировалось бы с приближением фронта и препятствовало бы возможным попыткам немцев уничтожить лагерь и его заключенных или депортировать их массово в центр страны. В Бухенвальде и Маутхаузене изготавливалось примитивное оружие с использованием взрывчатки, украденной со строительных площадок. Однако в условиях повсеместного краха, сопровождавшего отступление немцев, эти отряды быстрого реагирования редко имели возможность действовать.

В лагерях, которые по праву носят название (придуманное самими немцами) Vernichtungslager , лагерях уничтожения, дела обстояли иначе: Аушвиц-Биркенау, Треблинка, Майданек, Собибор. Заключенные попадали в эти места ужаса только для того, чтобы умереть; среднее время выживания составляло не более трех месяцев. Население этих лагерей, постоянно обновлявшееся, состояло в основном из евреев, прибывавших уже измученными месяцами или годами жизни в гетто, голодом, отчаянными побегами, шатким существованием на обочине человеческого общества. В большинстве своем это были целые семьи, включая женщин, детей, стариков и больных. После поверхностного отбора четыре пятых каждого конвоя оказывались в машинах массового уничтожения через несколько часов после прибытия. В лагерь попадали только молодые мужчины и женщины, признанные годными к работе. Однако после нескольких недель истощение, голод, болезни и избиения брали верх даже над самыми сильными и решительными в своем сопротивлении.

Вполне понятно, что в этой жалкой массе людей воля к сопротивлению проявлялась лишь в виде отдельных и эпизодических попыток. В основном, по инициативе молодых членов сионистских организаций. Но и в лагерях смерти внутренняя структура, установленная немцами на основе коррупции и сотрудничества «избранных» заключенных-функционеров, парадоксальным образом стала средством и матрицей сопротивления. Среди угнетенных и многочисленных покорных и презренных орудий угнетения, в тени действовали люди сверхчеловеческой храбрости. Порой им удавалось сдерживать и препятствовать немецкой машине смерти, но прежде всего им удавалось сохранять человеческое достоинство в лагерях. Они собирали и прятали документальные свидетельства, иногда даже фотографии, сделанные с крайней дерзостью на глазах у СС, дневники, списки имен, копии архивных документов, которые должны были передать (и фактически передали) потомкам подлинную картину мира концлагерей.

Самым важным эпизодом активного восстания против нацистской власти в лагерях смерти стало восстание зондеркоммандо в Освенциме-Биркенау в октябре 1944 года. Это был трагический и зловещий эпизод, точные детали которого никогда не станут известны, поскольку все участники были уничтожены. Под сдержанным названием «зондеркоммандо» (Специальный отряд) скрывалось чудовищное учреждение: группа заключенных, направленных в газовые камеры и крематории. Она состояла из 900-1000 крепких молодых людей разных национальностей, которым был предоставлен выбор: служить на фабриках смерти или умереть. Их ужасный труд компенсировался исключительным обращением (обильное питание, табак, алкоголь, хорошая одежда и обувь). И все же все знали, и они сами это знали, что через два-три месяца их, в свою очередь, убьют и заменят новыми людьми.

Когда депортация 100 000 венгерских евреев подошла к концу, по лагерю распространилась новость о том, что систематические массовые убийства будут приостановлены. Члены зондеркоманды знали, что это означает их немедленную смерть; немцы, конечно же, не оставили бы таких свидетелей в живых. Когда немцы под каким-то предлогом вывели и убили первых 160 членов коммандос , восстание, которое должно было быть скоординировано с польскими партизанами в окрестных лесах, вспыхнуло преждевременно, под давлением необходимости. Оставшиеся в живых с отчаянной дерзостью атаковали гарнизон СС, вооружившись единственным автоматом. Пистолет, несколько пистолетов и примитивные ручные гранаты, сделанные из стеклянных бутылок. Одна из четырех кремационных печей была подожжена и взорвалась. Часть колючей проволоки, по которой проходил высоковольтный электрический ток, была снесена. Лишь нескольким десяткам повстанцев удалось покинуть лагерь живыми. Они нашли убежище на польской ферме, были донесены, снова схвачены и убиты.

В этой отчаянной схватке у дверей кремационных печей погибло всего около дюжины эсэсовцев. Тем не менее, восстание, о котором немедленно стало известно во всех лагерях Освенцима, стало событием огромной важности. Оно выявило брешь, трещину в стальном здании концлагеря; оно доказало, что немцы не непобедимы. Для самих немцев это, должно быть, стало тревожным сигналом, потому что несколько дней спустя командование лагеря в Освенциме начало демонтировать и взрывать мастерские смерти, которые в одиночку унесли больше человеческих жизней, чем все остальные концлагеря вместе взятые. Возможно, они действовали из абсурдной надежды уничтожить все свидетельства величайшего преступления, когда-либо совершенного за всю, и все же столь кровавую, историю человечества.

В брошюре «Телефон сопротивления» (Il telefono della Resistenza ), изданной телефонной компанией

STIPEL к двадцатой годовщине Сопротивления (Турин: 1965).

OceanofPDF.com


Инженер-филолог и

его запретные мечты

Его Естественно и, в целом, уместно, что писатель-фантаст растёт на иной, более специализированной почве, чем обычный писатель; если это не так, ему приходится собирать материал, как это делает или должен делать каждый серьёзный писатель. Краткое предисловие Айзека Азимова к сборнику «Dodici volte domani» ¹ , недавно вышедшему в Италии, кажется мне в этом смысле образцовым; образцовым в противоположном смысле является явный провал « Физиков» Фридриха Дюрренматта , именно из-за недостатка исследований. Но Роберто Вакка не нуждается в сборе информации: учитывая его личность, очевидно, что он движется по литературному полю, которое принадлежит только ему, и единственному, которое может дать ему всю необходимую свободу самовыражения.

Инженер-воин, университетский преподаватель, полиглот по натуре и семейным традициям, невероятно динамичный, истинно римский, но чувствующий себя как дома в Америке и других странах, хороший математик, физик и гуманист, Вакка интегрирован в лучшем смысле этого слова: мир сегодняшнего дня окружает его, разнообразный и дружелюбный, полный намеков и соблазнов, не внушая недоверия или тревоги. Его научно-фантастические мечты никогда не превращаются в кошмары, даже когда ему бы этого хотелось: не забытые «Робот и Минотавр» (1963), «Хроники Перенганы» и недавний « Примеры будущего » — его портрет и его автобиография.

Они изображают (что необычно для нашей литературы) человека на пике своих сил: любознательного, чрезвычайно умного, часто простодушного, не невротичного, не абстрактного, вступающего в уважительный спор с чудесами и чудовищами технологической цивилизации. «Нечестивый цинизм», которым он гордится, никого не должен шокировать: вопреки себе, даже там, где он наиболее яростно готов доказать, что человек — это очень сложная последовательная машина, он проявляет радостную силу, юношескую любовь к миру, которую до сих пор не породила ни одна машина.

Глубокие знания кибернетики и неврологии, которые демонстрирует Вакка, одновременно являются и ценностью, и ограничением этих рассказов. Не все из них доступны каждому: самые серьезные и концептуальные, особенно эссе, оставляют среднего читателя в недоумении и, следовательно, равнодушным; Вакка требует от него ориентироваться среди буквенно-цифровых кодов и воспоминаний типа «вдавливания». Мне кажется, что этот избыток технических деталей и, в других местах, кальк из сленга и американских разговорных выражений не всегда полезен и свидетельствует о некоторой наивной демонстративности. То же самое можно сказать и о самодовольстве, с которым слишком часто накапливаются детали времени и места, что открыто противоречит «запрету на бесполезные рассуждения», и тем не менее это приводит к одному из самых забавных скетчей.

В других местах Вакка, напротив, с экстремистским рвением следует этому «запрету»: действительно жаль, что так много великолепных идей появляются здесь лишь в виде проблесков, такими, какими они были задуманы — я имею в виду, в виде быстрых набросков, «неформальных историй», как будто есть другие, которые автор мог бы развить более содержательно. Например: государство Израиль, требующее от всего христианского мира авторских отчислений (включая задолженность) со всех изданий, переводов и адаптаций Библии («частная литературная собственность»); предложение использовать банковские депозиты в часы, когда банки закрыты («продление кредита»); метафизический «спор» между красными и белыми кровяными клетками («Мы считаем, что обладаем свободной волей, а вы?»), который преступно обрывается после половины страницы, как будто подобные изобретения можно найти на каждом перекрестке.

В заключение, Вакка порой, кажется, испытывает трудности с поиском баланса между многословием и краткостью, но когда он его находит, его привилегированное положение doctus utriusque juris , ученого, одновременно являющегося филологом — то есть современного минотавра — позволяет ему писать высококачественные рассказы, одновременно фантастические и правдоподобные. В конце концов, это высшая похвала, которую можно дать представителям этого литературного жанра. Рассказы, такие как «Забытые чувства», «Двое в одной плоти» и образцовый «Некоммуникабельность 1», который, подобно стервятнику, спускается по спирали к своему неожиданному и пугающему финалу, разжигают воображение и заставляют задуматься: это развлечение, доступное каждому, и в то же время на высоком уровне.

Il Giorno , 5 января 1966 г.


1. «Dodici volte domani» ( «Двенадцать раз завтра» ) — сборник рассказов Азимова, в основном из сборника «Ночной закат и другие рассказы» , изданного издательством Mondadori и недоступного на английском языке.

OceanofPDF.com


Предисловие к книге Ицхака Каценельсона « Песнь убитого еврейского народа»


Нет читателя Невольно останавливаешься, испытывая тревогу и благоговение, при «пении» Ицхака Каценельсона. Его нельзя сравнить ни с одним другим произведением в истории литературы: это голос человека, которому суждено умереть, одного из сотен тысяч, которым суждено умереть, и который ужасающе осознает свою личную судьбу и судьбу своего народа. Не далекую, а неизбежную. Каценельсон пишет и поет из самого центра бойни, немецкая смерть кружит вокруг него, она уже завершила более половины резни, но мера еще не полна, нет передышки, нет передышки; она вот-вот ударит снова и снова, до последнего старика и последней женщины, до последнего ребенка, и до конца всего.

То, что в этих условиях и в этом душевном состоянии человек, находящийся на пороге смерти, поет и открывает в себе поэтическое начало, заставляет нас одновременно дрожать от ненависти и от восторга. Это необходимые стихи, если таковые вообще существуют. Я имею в виду, если нас так часто одолевают сомнения, когда мы читаем страницу, следует ли писать написанное или нет, или можно ли написать это иначе, то здесь все сомнения умолкают.

Несмотря на ужас, который каждый раз охватывает нас при виде этого свидетельства, даже несмотря на то, что оно известно, мы не можем сдержать восхищенного изумления чистотой и силой голоса.

Это голос культурного мира, который был неизвестен в Италии. Сегодняшний день исчез: голос народа, оплакивающего самого себя. Стихи, в которых скорбь Каценельсона становится острее и конкретнее, — это именно те стихи, в которых культурный мир восточного иудаизма оживает: «Над литовскими и польскими городами солнце никогда не увидит / Сияющего старого еврея у окна, читающего псалмы… / рынок мертв… / Никогда больше ни один еврей не украсит рынок и не вдохнет в него жизнь». Эта культура, чьим многовековым инструментом является идиш, откровенно популярна: ее словесная составляющая всегда была ярче письменной и всегда питала ее. В нее влилась необыкновенная музыкальная чувствительность, корни которой уходят в деревенские праздники, описанные Вавилоном и изображенные Шагалом, и которая привела к появлению лучших современных школ исполнителей; в нее влилась удивительно динамичная театральная традиция, которую массовые убийства Гитлера, удар за ударом, пресекли. Это разнообразная, живая литература, богатая духовными ценностями, с грустным юмором и смиренной, но сильной волей к жизни, увековеченная в небольшом шедевре Шолема Алейхема « Тевье-молочник» .

Каценельсон, как и большинство еврейских писателей, музыкантов и драматургов, — поэт народа; но он черпает вдохновение из уникального для Европы и мира народа, в котором культура (особая культура) — это не привилегия класса или касты, а принадлежит всем, и в котором книга заменила природу как главный источник всякого мистического, философского или поэтического вдохновения. Поэтому нас не должно удивлять, что в отчаянной и порой грубой жалобе Каценельсона мы находим отголосок вечных слов, законное продолжение и наследие Иезекииля, Исайи, Иеремии и Иова, и нас не должно удивлять, что он сам гордится этим и осознает это: «В каждом еврее вопиет Иеремия, в отчаянном Иове».

Именно из-за этого признанного и провозглашенного библейского наследия мне кажется, что лучшим стихотворением в этом сборнике является то, что называется «К небесам»: здесь говорит Иов, современный Иов, более правдивый и совершенный, чем древний, смертельно раненный в самых дорогих ему вещах — своей семье и своей вере — теперь лишенный (почему? почему?) и того, и другого. Но в ответ на вечные вопросы древнего Иова раздавались голоса, осторожные и почтительные голоса «несчастных утешителей», верховный голос Господа; никто не отвечает на вопросы. В современной версии Книги Иова из вихря не доносится ни единого голоса. В лоне «пустых и небытых» небес больше нет Бога, которые бесстрастно наблюдают за завершением бессмысленной резни, за концом народа, сотворившего Бога.

Предисловие к Ицхаку Каценельсону, Il canto del popolo ebraico Massacrato (Песня об убитом еврейском народе) под редакцией Ф. Бельтрами Сегре (Турин: Beit Lohamei Haghetaot, 1966)

OceanofPDF.com


Примечание к драматизированной версии пьесы «

Если это мужчина»

Кто бы ни написал это « Автор книги «У книг своя судьба» точно знал, что имел в виду — достаточно лишь на мгновение обратиться к памяти, и тут же в воображении всплывают странные и непредсказуемые судьбы. Книги, прославившиеся при рождении, любимые десятилетиями, которые теперь вызывают интерес лишь у немногих специализированных читателей. Книги, настолько перегруженные пророчествами, сатирой или угрозами, что отвергаются первыми читателями и, возможно, на протяжении столетий, сводятся к чтению для детей. Другие, которые расцвели раньше времени и были непонятны современным критикам, но сегодня популярны и знамениты. И ещё другие, наделённые неопределённым взрывным зарядом, остаются малоизвестными до сих пор, но чьё зловещее тиканье, подобно тиканью бомбы замедленного действия, можно ощутить со стороны.

Я не знаю (ни один писатель никогда не сможет узнать), сколько стоит роман «Если это человек» и какая из вышеперечисленных судеб его ожидает в ближайшем и отдаленном будущем; но я думаю, что могу сказать, что до настоящего момента у него была любопытная и поучительная жизнь.

Книга посвящена концентрационному лагерю Освенцим и возникла именно в Освенциме. Лагерь был не тем местом, где было легко размышлять о пережитом, не говоря уже о том, чтобы запечатлеть это в письменной форме. Фактически, любые личные вещи были запрещены, или, скорее, немыслимы: тем более, чем владение карандашом и листом бумаги. Использовать бумагу было невозможно, да и в любом случае представляло бы собой крайнюю опасность, абсурдный и бесполезный акт дерзости. И все же для многих из нас надежда на выживание слилась с другой, более конкретной надеждой. Мы надеялись не жить и рассказывать, а жить, чтобы рассказывать . Это мечта всех времен тех, кто возвращается, сильного человека и труса, поэта и простой души, Улисса и Рузанте.

Но в то же время существовала и более глубокая и осознанная потребность — чем тяжелее был опыт, тем сильнее было желание его передать. Эта же потребность заставила бойцов Варшавского гетто посвятить часть своих последних отчаянных сил тому, чтобы записать переживаемую ими драму и спрятать её в надёжном тайнике, чтобы она стала историей; и она действительно стала историей, чего бы не произошло без их сверхчеловеческого усердия. Всем нам было ясно, что увиденное нужно рассказать, что это нельзя забыть. Если писать в лагере было невозможно, то, с другой стороны, тем немногим счастливчикам, которым удалось выжить, стало возможно общаться с миром. Все мы, выжившие, как только вернулись домой, превратились в неутомимых, властных, маниакальных рассказчиков. Мы не все говорили одно и то же, потому что каждый из нас пережил заключение по-своему, но никто не умел говорить ни о чём другом и не мог смириться с тем, что о чём-то другом нужно говорить. Я тоже начал говорить, даже не утолив голод, и до сих пор не закончил. Я стал похож на старого моряка из баллады Кольриджа, который хватает свадебных гостей на улице, чтобы рассказать им свою зловещую историю о зле и призраках. За несколько дней я повторил свои истории десятки раз — друзьям, врагам и незнакомцам. Затем я заметил, что рассказ кристаллизуется в фиксированную, постоянную форму; мне нужны были только ручка, бумага и время, чтобы его написать. Время, такое дефицитное сегодня, окружало меня, словно по волшебству. Я писал по ночам, в поезде, в заводской столовой, на самом заводе, среди рева машин. Я писал торопливо, без колебаний и без всякого порядка. Я не осознавал, что пишу книгу, я не осознавал, что готовлю её. В своем заявлении я был в тысяче миль от каких-либо литературных принципов, и мне казалось, что все это пишется само собой. Через несколько месяцев моя работа была закончена; под влиянием настойчивых воспоминаний я написал семнадцать глав почти в обратном порядке — то есть, начиная с последней. Затем я написал предисловие и, наконец, добавил эпиграф, стихотворение, которое уже крутилось у меня в голове в Освенциме и которое я написал через несколько дней после возвращения.

Я отправил свою рукопись двум издательствам, которые отклонили её, приведя стандартные отговорки. Возможно, они были правы, по крайней мере, с коммерческой точки зрения; время ещё не пришло, публика не была готова понять и оценить природу и значение феномена «лагеря». Действительно, когда третье издательство (De Silva в Турине, которое в то время возглавлял Франко Антоничелли) приняло книгу и опубликовало её, работа над ней остановилась после продажи едва двух тысяч экземпляров, вместе с издательством и моими шаткими надеждами на литературное будущее.

Книга была хорошо принята критиками, но через год о ней забыли. В Турине о ней все еще говорили, в узком кругу читателей, особенно чувствительных или лично затронутых этой темой. Прошло десять лет. Публика читала « Оружие ночи, бич свастики» Веркора . Лорд Рассел из Ливерпуля, две книги Давида Руссе, « Легко сказать «Голод» » Пьеро Калеффи, «Человеческая раса» Роберта Антельме , « Лес мертвых» Эрнста Вихерта . Люди снова начали говорить о концентрационных лагерях, с большей отстраненностью и в более широкой перспективе, как о части истории, а не как об эмоциональной хронике. В 1957 году издательство Einaudi согласилось переиздать книгу. С тех пор она, так сказать, обрела собственную жизнь. В 1959 году вышли британское и североамериканское издания, в 1961 году — французское и немецкое, в 1962 году она была переведена на финский язык, в 1963 году — на голландский. Тем временем, в 1962 году, я начал писать «Перемирие» , продолжение « Если это человек» , и дневник моего трудного пути домой. Перемирие едва началось, когда я получил письмо. Радио Канада объявило, что адаптировало пьесу «Если это человек» для радио и просит моего совета по некоторым деталям. Вскоре после этого я получил сценарий и аудиозапись. Вероятно, я никогда не получал такого желанного подарка — это была не только превосходная работа, но и для меня настоящее откровение. Авторы сценария, далекие во времени и пространстве и незнакомые мне по опыту, извлекли из книги всё, что я в неё вложил, и даже нечто большее: устную «медитацию» на высоком техническом и драматическом уровне, и в то же время скрупулёзно верную реальности. Они прекрасно понимали важность отсутствия коммуникации в лагере, усугубляемого отсутствием общего языка, и смело построили свою работу на этой теме, теме Вавилонской башни, смешения языков:

«Для слушателя, для которого английский является единственным языком, мы считаем, что использование иностранных языков не станет препятствием. Смысл сказанного на них почти всегда очевиден либо из контекста, либо из комментариев Леви к нему, а когда это не очевидно, когда мы на мгновение теряемся в растерянности от чуждой и непонятной речи, — тогда в некотором смысле мы можем ненадолго проникнуть в часть опыта Леви, ибо эта изоляция была реальной частью того, что ему пришлось пережить. А то, что он пережил, то, что пережили все узники концлагерей, было преднамеренной попыткой изгнать их из человеческого сообщества, уничтожить их идентичность, низвести их из людей до вещей».

Инициатива, её результат и сам формат радио, совершенно новый для меня, были захватывающими. Несколько месяцев спустя я предложил RAI итальянскую адаптацию написанной мной книги, не совсем переведя канадскую версию, но разработав те эпизоды, которые, как мне казалось, были наиболее подходящими, и сохранив, в разумных пределах, ту технику многоязычного диалога, которая казалась мне основополагающей.

Идея адаптировать книгу для театра принадлежала моему другу Пьеральберто Марке. Сначала я был против его предложения. Мне казалось, что « Если это человек» уже слишком много раз менял свой облик, что я уже слишком много раз его переваривал; я боялся наскучить публике. Я также боялся самого театра: я недостаточно хорошо знал его ни как зритель, ни как читатель, чтобы браться за такое дело. Зрители, которые читают или слушают радио, далеки, скрыты, анонимны; зрители в театре же находятся там, смотрят на тебя, ждут, когда ты сделаешь неверный шаг. Они тебя судят.

С другой стороны, речь снова шла о том, чтобы рассказать историю: на этот раз, по сути, о том, чтобы рассказать историю самым непосредственным образом, о Заставлять разнообразную и обширную аудиторию заново переживать наш опыт, наш собственный и опыт наших погибших товарищей — навязывать его им, чтобы они могли увидеть, оценить и проверить свою реакцию. Таким образом, несмотря на мои сомнения, несмотря на очевидные опасности и чувство нарушенной сдержанности, я согласился вывести «Лагерь» на сцену и начал работать с Марше.

Мы старались сказать всё, и в то же время не переборщить. Материал и так был слишком острым; нужно было его отфильтровать, направить, извлечь из него универсальное и цивилизующее послание, направить зрителя к выводу, к вердикту, не крича ему в уши, не представляя всё в готовом виде. С этой целью, например, эсэсовцы никогда не появлялись на сцене, и мы искали маргинальные эпизоды и аспекты лагерной жизни, моменты облегчения, размышления, мечтаний, отдыха. Мы также старались сохранить первоначальный человеческий импульс каждого персонажа, даже когда он был измотан непрерывным конфликтом с дикой и бесчеловечной средой лагеря.

Из драматизированной версии пьесы « Если это мужчина» (Турин: Эйнауди, 1966).


1. Главный герой пьесы «Диалог Рузанте» (Il parlamento de Ruzante) итальянского актера и драматурга Анджело Беолко (1496–1542). В этом коротком диалоге Рузанте рассказывает о своем возвращении с венецианского фронта, где он обнаруживает, что потерял жену, землю и честь.

OceanofPDF.com


Депортация евреев

С тех пор, как я Я был евреем и поэтому был изгнан из армии и университета. Примерно 8 сентября 2011 года я присоединился к группе партизан. Мы встретили большое количество итальянских солдат, прибывших из Франции, со всей Италии, двигавшихся в противоположном направлении — одни возвращались домой, другие искали оружие, третьи — лидера.

Все бывшие солдаты, с которыми мы разговаривали, говорили только одно: мы больше не должны воевать вместе с немцами. Они видели, что сделали немцы — они были на фронте в Греции, в Югославии, в России — и говорили: « Это не война, это не союзники, это не солдаты, это не люди ». Единство, которое нас связывало, зародилось в этом очень человечном свидетельстве, в свидетельстве чистой и простой человечности, и, несмотря на многочисленные недостатки итальянцев, оно до сих пор живо в Италии. Это, как мне кажется, первый элемент, который мы не должны упускать из виду, описывая вклад интернированных солдат.

Во-вторых, хотя меня и захватили как партизана, я по глупости, неосознанно, если хотите, объявил себя евреем и в итоге оказался в лагере Освенцим.

Рядом с трудовым лагерем, где я работал, находился лагерь, где Там содержались английские, американские, русские, польские, французские и даже итальянские пленные. Некоторые были солдатами, другие — собранными мирными жителями, третьи — так называемыми добровольцами. Итальянские пленные жили не намного лучше нас. Правда, в их лагерях не было газовых камер и крематориев, и это очень важная деталь, но поначалу их условия жизни и одежда мало чем отличались от наших.

Тем не менее, всем нам помогали итальянские солдаты, которые, будучи квалифицированными рабочими или имея профессию, оказались в лучших условиях. И помощь приходила не только от них, но и от итальянских гражданских заключенных, и все были благодарны за это, не только мы, итальянцы. Доброта наших соотечественников была трогательной. Немцы знали, что итальянцы — « брава джентльмены » , как они презрительно говорили, и это было правдой, это было общепринято. Думаю, это согласуется с тем, что мы подробно обсуждали сегодня вечером, а именно с высоким процентом итальянских солдат — почти всех — которые отказались присоединиться к Республике Сало, потому что это подразумевало одобрение нацизма и бесчеловечности нацистской системы.

Тем не менее, хотя меня арестовали как сторонника какой-либо партии, я представляю здесь сегодня вечером свидетельства всех тех, у кого не было выбора; в то время как для молодежи, молодежи моего поколения, выбор мог быть (и в моем случае он появился позже): выбор сказать «нет», не присоединяться.

Я привожу свидетельства тех, кто не мог сделать выбор, то есть всех итальянских и иностранных евреев. У этих людей не было выбора: женщин, стариков, людей, годами отрезанных от всякого контакта с внешним миром. Они жили подпольно с 1939 года, и для них выбор был явно невозможен. Я бы сказал, почти невозможен, потому что, несмотря ни на что, несмотря на огромные трудности, несмотря на отсутствие организации, сопротивление существовало. Не только внутри еврейского, польского, русского, украинского меньшинств, но и в самих концентрационных лагерях группы объединялись и сотрудничали с другими подпольными движениями, которые возникали и действовали во всех лагерях.

Конечно, для тех, кто находился в лагерях, этот вопрос стоит по-другому. Для политических заключенных и тех, кто находился в концентрационных лагерях, таких как Освенцим, где большинство составляли евреи, причины очевидны: в лагере для политических заключенных или в лагере, где большинство составляли политические заключенные, за плечами была школа, суровая школа, где они получили политическое образование. В большинстве своем это были энергичные мужчины, находящиеся на пике своей силы, депортация которых произошла, во многих случаях, в разгар их обычной профессиональной карьеры. Кроме того, существовала естественная солидарность, по крайней мере, между национальными группами, а также из-за политических пристрастий. В лагере Освенцим все было иначе. Это был Вавилон, по крайней мере, для нас, итальянцев; это было похоже на погружение во тьму, другими словами, на попадание в непонятный и непостижимый мир. Мы не понимали этого по многим причинам: во-первых, язык, а во-вторых, потому что в лагере действовали железные правила, которым нас никто не учил, и которые нам приходилось усваивать интуитивно, мало говоря, совершая ошибки, умирая. И, кроме того, потому что мозаика национальностей, мест происхождения и идеологий была настолько сложной и запутанной, что на ориентацию уходили месяцы, а через несколько месяцев ты уже был мертв.

В Освенциме 95 процентов заключенных были евреями, а около 5 процентов — политическими заключенными и так называемыми «зелеными», то есть обычными преступниками. Юридически разницы не было, но на самом деле она существовала, и она была огромной. Почти все политические заключенные и «зеленые» были немцами, и сами немцы никогда этого не забывали. Даже немецкие коммунисты, большинство из которых были уничтожены Гитлером, считались совершенно отличными от евреев из-за своего языка и расы. Немецкие политические заключенные, которые часто вели себя по отношению к нам очень хорошо, находились в заключении пять, десять или двенадцать лет, и всем известно, что значит «иметь карьеру». У них была карьера; тех, у кого ее не было, уже не было. Таким образом, вне всяких правил, к ним относились по-другому или они сами организовывали это, хотя и не имели на это права.

Средняя продолжительность жизни в лагере, где я работал, что было неплохо, поскольку это был трудовой лагерь, составляла три месяца. За три месяца численность населения сократилась вдвое, но пополнилась новыми прибывшими. Я сказал, что это был хороший лагерь по ряду причин, потому что это был трудовой лагерь, Потому что было много возможностей установить контакт с итальянскими солдатами, даже с английскими; барьер, отделявший нас от мира, не был полностью непроницаемым, и существовали некоторые проломы, некоторые щели. Но все знают, что представлял собой лагерь в Биркенау. Это был лагерь, который нельзя было покинуть, где не говорили о средней продолжительности жизни; его единственной целью было уничтожение…

Я говорю это не для того, чтобы установить какой-либо приоритет или аристократию среди интернированных, совсем наоборот. Я лишь хотел отметить, что, несмотря на обстоятельства, даже в лагере Освенцим возникло движение сопротивления; оно было не просто тайным, а вышло на свет благодаря эпизоду, который до сих пор остается за пределами истории, поскольку не сохранился в живых: саботаж кремационных печей.

Остаётся надеяться, что каким-то образом нам удастся — на основе показаний выживших очевидцев и расследований на месте происшествия — полностью прояснить обстоятельства произошедшего. В этих условиях полного отсутствия мира, в пустоте, группа людей, тем не менее, смогла не только взорвать кремационные печи, но и найти оружие, сражаться с немцами, убить многих из них и попытаться бежать.

Стоит также помнить, что примерно тридцати мужчинам удалось пересечь границу лагеря. Поляки, испытывавшие безумный страх перед немцами, вернули их немцам. И вот эти несколько десятков героев, которым впервые удалось проделать брешь в Освенциме — не только для себя, но и для всего населения лагеря — увидели, как их попытка с треском провалилась.

Quaderni del Centro Studi Sulla Deportazione e l'Internamento ,

no. 4 (1967)


1. 8 сентября 1943 года Италия капитулировала перед союзниками, и Гитлер немедленно захватил Северную и Центральную Италию, установив марионеточное правительство во главе с Муссолини, известное как Итальянская Социальная Республика, или Республика Сало.

2. «Добрые люди»: выражение, которое иногда используют итальянцы, говоря о себе.

OceanofPDF.com


«Израилю нужно жить больше, чем в любой другой стране»

я Хотелось бы продолжить тему, затронутую Карло Касаленьо¹ , который говорил позавчера. Он говорил о молодых людях в Израиле, в глазах которых, по его словам, не читается ни страха, ни тревоги. Должен признаться: в последнее время во мне возникла глубокая тревога. Это тревога, отличная от страха, который я тоже испытываю, и который, я думаю, должен испытывать каждый человек с совестью, сталкиваясь с перспективой войны. Эта тревога коренится в далеких, но всегда присутствующих воспоминаниях о местах, которых больше не должно было существовать, об опыте и актах насилия, которые, как мы надеялись, были стерты из истории цивилизации; но в последнее время на эти воспоминания накладываются слова, слова, которые, как мы думали, исчезли. Язык абсурден и дик, не нов: «С помощью Божьей мы победим и истребим нашего врага».

Я не могу представить себе более ужасного богохульства. На панелях позади меня написано: «Не произноси имени Господа напрасно», но это хуже, чем произносить Его имя напрасно — это призыв к Его помощи в бойне. Неужели в этом мире еще остались люди, которые верят в священную войну и приравнивают ее к тотальной войне?

Бог знает, как сильно мы любим мир. Я имею в виду всех нас, но особенно тех, кто столкнулся с самыми отвратительными его проявлениями. Тотальная война, лагерь смерти. Бог знает, насколько глубоко мы верим, что мир подразумевает терпимость, что он есть терпимость; как мы проповедовали её, поддерживали её и практиковали её в максимально возможной степени, чтобы ответственность нечестивых не возлагалась на праведников. В результате, поскольку для нас это вопрос гордости — по сути, жизненно важная необходимость — чувствовать себя правыми, честными, мы изо всех сил пытались противостоять тому, что подсказывали нам наши чувства; мы пытались судить сверху, над всей этой борьбой. Это было нелегко — отношения каждого еврея, даже если он не сионист, к Государству Израиль очевидны и глубоки. Осмелюсь ли я сказать, что таковы также отношения каждого христианина к Израилю и, действительно, каждого цивилизованного человека? Я хотел бы ответить «да»; Мне бы хотелось знать, что все видят Израиль так же, как и мы — как маленькую страну, возникшую в результате преследований и массовых убийств, как гарантию и печать того, что преследований и массовых убийств больше не будет. Как социалистическую страну, наследницу как древних, так и современных традиций, стремящуюся к своему собственному сложному равновесию, но открытую для политического диалога, восприимчивую ко всем мнениям, возможно, даже к тем, которые нам кажутся отвратительными. Как страну, созданную из ничего, благодаря труду, как «земля» — символическая земля, земля, на которую «возносятся», чтобы строить и быть построенной. Наконец, как страну возвращения, уникальную и незаменимую, подобно стране Библии, в которой каждый холм, каждая дорога духовно возвращает нас к поколениям, предшествовавшим нам.

Мы старались, мы прилагали усилия, чтобы не поддаваться чувствам; не зарываться в себя, не заглушать, так сказать, личные узы, связывающие нас с Израилем. Что же осталось? Что осталось, чтобы укрепить наше чувство солидарности? Я убежден, что что-то осталось, и не немного, а много; остались определенные соображения, которые, как мне кажется, универсальны и фундаментальны, и благодаря которым Израиль должен жить.

Израиль должен жить, прежде всего, потому что каждая страна должна жить, и каждый человек должен жить. Так же, как не может быть преступления, за которое человека следует убивать, не может быть политических обстоятельств, при которых страну следует уничтожать, а население истреблять. Не говорите нам о мести. Существование Израиля может быть неудобным для некоторых, может нанести вред репутации некоторых, но оно никому не угрожает; если в этом мире есть народ, на совести которого лежат миллионы могил, то это не так. Нас. Израиль никому не угрожает, прежде всего по той же причине, по которой Финляндия не угрожает Советскому Союзу, а Албания никогда не угрожала Италии — а именно, потому что у нее гораздо меньшее население и ею не управляют безумцы.

Израиль должен выжить, потому что, как и любая другая страна, он имеет право на жизнь, но это не страна, подобная другим. Это страна, загнавшая себя в угол, как с географической, так и с духовной точки зрения. От нее не требуют отказаться от одной из своих провинций, или отказаться от политической структуры, или разорвать союз: от нее требуют просто прекратить свое существование. Возможно (я говорю «возможно») это скорее боевой клич, чем продуманная цель, но каждый должен понимать, что для Израиля и для нас эти слова звучат зловеще — не так давно эта угроза была сформулирована подробно и осуществлена медленно, методично, неумолимо и безжалостно. Каждый должен помнить, что поколение, создавшее Израиль, почти полностью состоит из людей, переживших резню иудаизма в Европе. Это не фигура речи и не преувеличение, а буквально правда, человек за человеком. Пионеры сионизма — это выжившие после царских погромов, гетто, массовых захоронений, гитлеровских лагерей. Поэтому, говорю я, Израиль не похож на другие страны; это страна, которой весь мир обязан, это страна свидетелей и мучеников, а также страна повстанцев Варшавы, Собибора и Треблинки. Если говорить о « Большой дороге » во Флоренции² или любой другой стране — преступление, то цель распространения и массовых убийств выживших после этих убийств — вдвойне преступление, и мы не возражали бы, если бы какой-нибудь новый гибеллин, не переставая при этом быть гибеллином, открыто высказал свои мысли по этому поводу.

На самом деле, пожалуй, более болезненным для меня, чем непримиримость арабов, которых мы не до конца понимаем, но которые, безусловно, являются одной из сторон конфликта, является непримиримость и поспешное согласие некоторых из их импровизированных союзников. Мы опасаемся, что в их механическом повторении жестких формул и выдуманных предрассудков мы видим древнее зло. Это в последнее время нанесло большой вред; а именно, привычка беспрекословно подчиняться, всегда говорить «да», делегировать другим право человека формировать собственное мнение. Это раболепие и моральная анестезия, и именно это в конечном итоге привело некоторых людей на Нюрнбергский процесс и за его пределы.

Да, Израиль — союзник Соединенных Штатов или, если использовать одну из этих жестких формул, — пешка империализма. Это позорно, и не всем это нравится, ни в Израиле, ни здесь, в Италии. На самом деле, этот союз нравится все меньше и меньше по мере того, как снижается престиж Соединенных Штатов после их неприглядной авантюры на Дальнем Востоке, и, к сожалению, заставляет нас забывать, что Израиль возник именно для выполнения антиимпериалистической функции, эксплуатируя и ускоряя крах британского колониализма. Является ли этот союз определяющим и ограничивающим? Я так не думаю. Израильская конституция, как мне кажется, прочно построена на социалистической и демократической основе, и интересы правительства направлены гораздо больше на внутренние дела, чем на силовую политику, что, в конце концов, естественно для небольшой страны. Наконец, можно утверждать, что любой союз является ограничивающим — и все же разве другие великие страны тоже не были союзниками Соединенных Штатов Америки, не будучи при этом запятнанными? Да, во время войны, скажут люди, — но разве Израиль не находится в состоянии войны?

Есть еще одна, я бы сказал, конкретная причина, по которой Израиль имеет право на жизнь; и не просто на жизнь, но и на дружбу и уважение всего человечества. Мы, человеческий вид, мы, люди, возможно, единственные во Вселенной, на протяжении сотен тысячелетий, полных ошибок и боли, завершаем великое дело — мирное покорение природы и победу над голодом, страданиями, нуждой и страхом. Мы не сможем победить, если будем разделены — каждая война, даже локальная, каждый раздор отдаляет нас от цели и заставляет терять позиции, которые мы с таким трудом завоевали. Человечество будет единым, или нет.

Что ж, я осмелюсь предположить, что мы должны интерпретировать историю Израиля именно в таком духе — как совокупность и символ истории человечества, подобно тому как в развитии каждого семени мы можем различить совокупность и символ вида, из которого это семя произошло.

В бесконечной истории человечества и в краткой истории Израиля можно прочитать о добродетелях и призвании человеческого рода; мы можем Почувствуйте преодоление рассеянности, раздора, различий в языке, происхождении и расе, и их слияние — сначала утомительное, затем легкое — в цивилизованное сосуществование. В Израиле можно увидеть построение государства и восстановление закона, которые являются продуктом мужества, интеллекта, воображения и милосердия: одним словом, это продукт человеческой деятельности. Можно увидеть покорение пустыни, превращение природы из врага в друга, что является высшим призванием науки и ее важнейшей ролью в судьбе человека. Действительно, возможно, ни в одной стране мира отношения между человеком и деревьями не являются столь тесными и плодотворными, как в Израиле. И не думайте, что денег достаточно для этого искупления земли. С помощью одних только денег можно сделать многое — можно коррумпировать, можно строить пушки, можно растрачивать реки денег, как это происходит и в других местах, но нельзя построить ничего хорошего, если нет доброй воли.

Мы не хотим, мы не хотим, чтобы этот уголок земли, столь мучительно созданный из ничего, был уничтожен. Этого не произойдет; но, если бы это случилось, вместе с ним погибла бы гораздо большая часть человечества, чем можно предположить, судя по простым цифрам. За пределами фракций и циничной политической игры, за пределами денег и нефти, земля Израиля — это идея. Идеи бесценны и их мало; их нельзя и не следует подавлять.

Речь, произнесенная на мероприятии, организованном еврейской общиной в

Туринской синагоге, 31 мая 1967 года; опубликована в

журнале Resistenza: Giustizia e Libertà , выпуск 21, № 7 (июль 1967 г.).


1. Касаленьо (1916–1977) был журналистом газеты «Ла Стампа» ; он был убит Красными бригадами.

2. Ад X:92: Гибеллины предложили сравнять с землей Флоренцию, город, принадлежавший гвельфам («torre via»), чтобы укрепить свою партию.

OceanofPDF.com


Встречи в кибуцах

Чувства путешественника Воспоминания можно проследить до двух систем координат: его страны происхождения и более или менее произвольного представления, которое у него уже сложилось о стране, которую он посещает.

Я много читал и слышал об Израиле с тех пор (более тридцати лет назад), как первые сионистские «посланники» прибыли в Италию; я создал в своем воображении образ этой страны, и, столкнувшись с ней в реальности, обнаружил, что этот образ размыт и схематичен. Я представлял Израиль как уголок Европы, или, скорее, Запада, вписанный в восточный мир: это не так, или так лишь в очень небольшой степени. Израиль — это не Европа: хотя он и является наследником всех течений европейской мысли, Израилю явно не хватает того исторического наследия, которое делает Европу единой, от Гибралтара до Урала, и составляет основу всех ее городских агломераций. Здесь отсутствует «средневековье», которое доминирует в Париже, Берлине, Праге; все чрезвычайно ново (и часто мимолетно) или древне, запредельно древнее, принадлежащее эпохе, в которой история и человеческое присутствие сливаются с геологией.

Спустя двадцать лет после образования государства и шестьдесят или семьдесят лет с момента первого слова сионистов, Израиль по-прежнему остается страной первопроходцев, то есть практичных, эффективных и спартанских людей, которые уделяют внимание материальному и мало заботятся о манерах. Здесь вы познаете не искусство жизни, а искусство созидания, искусства взращивания: благородство и душа Израиля имеют два центра, очевидных даже для спешащего посетителя. Посадка деревьев и воспитание детей. И деревья, и дети демонстрируются гостю с искренней и торжественной гордостью ремесленника: «Смотрите, я сделал это своими руками». Деревья и дети — это будущее, и в Израиле, молодой стране, ощущение будущего живо в сознании каждого гораздо сильнее, чем любое ощущение прошлого.

Как всем известно, прошлое Израиля — это славное, уникальное в мире наследие; доисторические времена, Библия и Евангелия встречаются на каждом шагу, в каждом уголке страны, вызывая сильные эмоции и отличаясь глубокой поэтичностью. Библия вдохновляла мысли великих пророков сионизма, но сегодня акцент смещается в другое русло: эта крайне молодая страна пока не может позволить себе много роскоши, и жизнь в ауре мифов — это роскошь. Израиль родился и вырос среди ужасающих проблем, внешних и внутренних. От погромов и лагерей до освобождения земли он прошел невероятно трудный путь, рискуя своим выживанием. Порой Израиль совершал ошибки, возможно, он все еще совершает ошибки, но он приобрел опыт, существует и имеет право на существование. Таким образом, сегодня акцент делается на проблемах сегодняшнего дня: украшения, красота, сладость, комфорт придут позже, когда структура будет укреплена, границы защищены, беженцы расселены, а сотни рас сольются воедино.

Увы, возможностей спокойно поговорить с людьми на улицах, с рабочими, детьми, солдатами, женщинами, с различными представителями удивительной мозаики народов, населяющих Израиль, было немного; однако каждая встреча была запоминающейся. Это молодая страна, как в плане институтов, так и в плане самосознания, и поэтому активная, простая, энергичная и несдержанная. Вера в себя и в государство, отождествление себя с государством — эти гражданские добродетели, столь ослабленные в Италии и Европе, столь глубоко погребенные нашим многовековым политическим скептицизмом, нашим моральным отчаянием, — здесь сияют в свете первого дня. Границы находятся в шаге, в каждой семье есть солдат, все вовлечены: решения правительства одобряются или подвергаются сомнению, может быть, резко, но не высмеиваются и не погрязают в безразличии; существует не менее семи ежедневных газет, и их читают с жадностью. Что случилось с тонким, радостно-печальным, мучительным, интеллектуальным духом центральноевропейского иудаизма, смягчающим западную цивилизацию? В серьезном, ясном, прямом взгляде нового поколения нет и следа этого: еще одно поколение, и это станет невозможным (а также бесполезным). Выясните, откуда родом ваш собеседник: из лесов Волыни или из гетто в Риме, из порта Салоники или с пустынных равнин Йемена.

Самые запоминающиеся встречи происходят в кибуцах. Численность кибуцев уменьшилась, прежде всего из-за стремительного роста населения страны за последнее десятилетие: сегодня в кибуцах проживает не более ста тысяч человек. Цель построения всей страны на основе коллективного принципа оказалась труднодостижимой, что неудивительно, но дух первых пионеров, эгалитарных и толстовских, сохранился. Он прошел самое опасное испытание – испытание процветанием: сегодня в большинстве кибуцев люди живут без серьезных коллективных проблем и без каких-либо индивидуальных проблем, потому что община, поддерживаемая государством, щедро обеспечивает все их нужды. Но признаков регресса нет: с той же тщательностью избегается установление господствующего класса, строго соблюдается ротация задач, даже ценой снижения производительности; равенство прав не допускает исключений. Если уменьшить численное влияние кибуца, его моральный вес останется очень высоким: рабочие кибуца — это интеллектуальная, техническая и духовная аристократия Израиля; ими восхищаются все, и у них нет врагов. Атмосфера в кибуце одновременно строгая и безмятежная, наполненная радостью и преданностью. Это микрокосм и утопия, но это утопия, возможно, единственная, которая осуществилась, которая на протяжении многих десятилетий питается сама собой, приносит плоды и не причиняет жертв.

Сопротивление: Джустиция и Свобода 22, вып. 4 (апрель 1968 г.)

OceanofPDF.com


Предисловие Леона Полякова к Освенциму 1

Почти Спустя четверть века после освобождения лагерей по-прежнему невозможно беспристрастно изучать их историю. Каждый прошедший год вносит свой вклад в определение и расширение исторических масштабов этого явления, и теперь большинству из нас совершенно ясно, что лагеря смерти Третьего рейха, уничтожившие цивилизацию и причинившие неисчислимое количество боли и смертей, наряду с ядерными арсеналами, составляют мрачное ядро современной истории.

Теперь известно всё, или почти всё, что произошло, включая даже самые сокровенные детали организации лагерей, поскольку усилий по уничтожению следов со стороны побеждённых нацистов оказалось недостаточно. Гораздо меньше известно, с другой стороны, о причинах: по каким причинам, непосредственным или отдалённым, на этом цивилизованном континенте могла возникнуть гигантская фабрика смерти, функционировавшая с ужасающей эффективностью до краха Германии, остаётся загадкой. Шок союзных войск, когда они, не веря своим глазам и поверженные, впервые проникли в этот потусторонний мир, не исчез, и хотя объяснения, предлагаемые историками, социологами и психологами, могут быть проницательными и остроумными, ни одно из них не является по-настоящему удовлетворительным.

Не будет упреком ни усердию Полякова, ни его документации (и то, и другое бесспорно) отметить, что его работа, представленная здесь, не разгадывает загадку: сам автор в главе «Аушвиц и Германия» косвенно признает это, и, кроме того, ни одно эссе, ни один трактат не смог бы ее разгадать, потому что то, что произошло в Освенциме, невозможно понять, а может быть, и не следует понимать. Позвольте мне объяснить: «понять» намерение или человеческое действие означает (в том числе и этимологически) облечь его, облечь автора, поставить себя на его место, отождествиться с ним. Теперь — и по той же причине, по которой чтение этих страниц вызывает у нас тревогу — мы никогда не сможем, ни один нормальный человек ни на мгновение не сможет отождествиться с отвратительными образцами человеческой натуры (Гиммлер, Геринг, Геббельс, Эйхман, Гёсс и многие другие), в изобилии упомянутые здесь. Нас это одновременно огорчает и приносит облегчение: потому что это хорошо, это желательно, чтобы слова этих людей, и, к сожалению, их дела, не были понятны. Их не следует понимать: это сверхчеловеческие слова и поступки, или, скорее, противочеловеческие, не имеющие исторических прецедентов, едва сравнимые с самыми жестокими событиями биологической борьбы за существование. Война может быть связана с этой борьбой, но Освенцим не имеет ничего общего с войной, это не эпизод войны, это не крайняя форма войны. Война всегда была мрачным фактом; она ужасна, но она есть в нас, архетип, её семя — в преступлении Каина, в каждом конфликте между людьми. Это проявление гнева, а кто не знает гнева, кто не чувствовал его в себе, может быть, подавленного, а может быть, скорее, выработанного и исполненного?

Но в Освенциме нет гнева — Освенцим не в нас, это не архетип, он вне человека. Авторы Освенцима, представленные нам здесь, не терзаются гневом или бредом: они трудолюбивы, спокойны, вульгарны и безэмоциональны; их рассуждения, заявления, свидетельства, даже посмертные, холодны и пусты. Мы не можем их понять: попытка понять, проследить их истоки, кажется тщетной и бесплодной. Мы надеемся, что человек, способный прокомментировать их, появится не слишком скоро — человек, который сможет объяснить нам, как в самом сердце нашей Европы и нашего столетия заповедь «Не убий» была перевернута с ног на голову.

И все же каждый цивилизованный человек должен знать, что Освенцим Существовало, и то, что там совершалось: если понять невозможно, то необходимо знать. В этом смысле обширный исторический труд Полякова необходим, и особенно этот сборник документов, который является его итогом. Освенцим находится вне нас, но он вокруг нас, в воздухе. Чума закончилась, но инфекция распространяется: было бы глупо отрицать это. В этой книге описаны ее симптомы: отрицание человеческой солидарности, тупое или циничное безразличие к страданиям других, отказ от интеллекта и морального чувства перед лицом власти и, главным образом, в основе всего этого – волна трусости, бездонной трусости, замаскированной под воинственную добродетель, любовь к родине и верность идее. Невозможно читать без удручающего удивления цитируемые здесь унизительные, раболепные голоса лауреата Нобелевской премии по физике Иоганнеса Старка, философа Хайдеггера, учителя Сартра, и кардинала Фаульхабера, высшего католического авторитета в Германии.

Чума закончилась, но Борман и доктор Менгеле живут спокойно в Южной Америке; австрийский и немецкий суды выносят все больше возмутительных отпущений грехов и полуотпущений; Глобке получает достойную пенсию после многолетней работы секретарем Аденауэра; депортация и пытки вновь появились в Алжире, в сталинской России и других местах; во Вьетнаме целому народу грозит уничтожение.

Пока это происходит вокруг нас, чтение этих горьких страниц — наш общий долг. Они вызывают недоумение, отчаяние и ярость задним числом, но они являются жизненно важной пищей для каждого, кто решил следить за своей совестью и совестью своей страны.

Предисловие к Леону Полякову, Освенцим (Рим: Veutro, 1968)


1. В 1964 году Леон Поляков, французский историк, изучавший архивы Третьего рейха, опубликовал сборник документов и свидетельств об Освенциме; четыре года спустя Леви написал это предисловие к итальянскому изданию.

OceanofPDF.com


1972 Предисловие: К молодежи

Когда это Книга была написана в 1946 году, и многое о лагерях для рабов тогда ещё не было известно. Не было известно, что только в Освенциме миллионы мужчин, женщин и детей были уничтожены с научной тщательностью, и что «использовались» не только их вещи и одежда, но и кости, зубы и даже волосы (при освобождении лагеря было найдено семь тонн волос). Не было известно и то, что число жертв всей системы концлагерей составляло 9 или 10 миллионов. И самое главное, не было известно, что нацистская Германия и, вместе с ней, все оккупированные страны (включая Италию) образовывали единую чудовищную сеть лагерей рабства. Карта Европы того времени вызывает головокружение. Только в Германии насчитывались сотни лагерей в строгом смысле слова (то есть, предкамер смерти, как они описаны в этой книге), и к этому следует добавить тысячи лагерей, относящихся к другим категориям; число интернированных итальянских солдат составляло около 600 000 человек. Согласно оценке Уильяма Ширера (в книге «The») В 1944 году в Германии насчитывалось не менее 9 миллионов принудительных рабочих (согласно книге « Взлет и падение Третьего рейха» ).

На страницах этой книги прослеживается тесная связь между немецкой тяжелой промышленностью и управлением лагерями; безусловно, не случайно именно Освенцим был выбран местом для размещения огромных промышленных предприятий Буны. Это было возвращением к фараонской экономике и одновременно мудрым градостроительным решением: Было явно желательно, чтобы масштабные строительные проекты и лагеря для рабов располагались рядом.

Таким образом, лагеря не были маргинальным и второстепенным явлением; немецкая военная промышленность была основана на них. Они являлись важнейшим институтом фашистской Европы; и нацистские власти не скрывали того факта, что система будет сохранена, а фактически расширена и усовершенствована в случае победы стран Оси. Они открыто проецировали Новый порядок, основанный на «аристократии»: с одной стороны — господствующий класс, состоящий из высшей расы (то есть самих немцев), а с другой — огромное стадо рабов, от Атлантики до Урала, которые должны были работать и подчиняться. Это стало бы полной реализацией фашизма: утверждением привилегий, окончательным установлением неравенства и отсутствия свободы.

Фашизм не победил: он был сметён в Италии и Германии войной, которую сам же и хотел. Обе страны возродились из руин и начали кропотливую реконструкцию: с ужасом и неверием мир узнал о «фабриках трупов» в Освенциме, Дахау, Маутхаузене, Бухенвальде, и в то же время почувствовал облегчение от мысли, что лагерь умер, что это чудовище, принадлежащее прошлому, трагический, но уникальный катаклизм, вина одного человека, Гитлера, и Гитлер мертв, и его кровавая империя рухнула вместе с ним.

Прошло четверть века, и сегодня мы оглядываемся вокруг и с тревогой отмечаем, что, возможно, это облегчение было преждевременным. Нет, газовых камер и крематориев больше нигде не существует, но есть концентрационные лагеря в Греции, в Советском Союзе, во Вьетнаме, в Бразилии. Почти в каждой стране есть тюрьмы, исправительные учреждения, психиатрические больницы, в которых, как в Освенциме, человек теряет свое имя и лицо, достоинство и надежду. Прежде всего, фашизм не умер: укрепившись в одних странах, в других осторожно ожидая мести, он не перестает обещать миру Новый порядок. Он никогда не отвергал нацистские лагеря, даже если часто осмеливается ставить под сомнение их существование. Книги, подобные этой, сегодня уже нельзя читать с тем спокойствием, с которым мы изучаем свидетельства прошлой истории: как писал Брехт, «Утроба, родившая этого монстра, все еще плодородна».

Именно по этой причине, а также потому, что я не считаю, что уважение, оказываемое молодежи, подразумевает молчание об ошибках нашего поколения, я с радостью согласился отредактировать научное издание книги « Если это человек» . Я буду доволен, если хотя бы один из новых читателей поймет, насколько опасен путь, начинающийся с националистического фанатизма и отказа от разума.

Предисловие к книге «Если это мужчина» , серия «Чтения для

средней школы» (Турин: Эйнауди, 1973)

OceanofPDF.com


Технографы и технократы

Энергетический кризис — Выделение некоторых абсурдных и грубых ошибок технологического общества жестоко затянуло нас, писателей-фантастов, потому что все мы, сознательно или нет, окрашивали свои истории пророчествами. Были ли мы неправы? Как? В качестве или в количестве? Все давно заметили, что наши предшественники и предтечи — те, кто, если быть ясным, писали блестящие прогнозы на 2000 год и на великолепные и прогрессивные судьбы, — были неправы. Но и мы ошибались, придумывая титанические, трагически славные катастрофы. Мы еще не достигли конца, но его возможность очевидна, и это мелкий, грязный, прозаический конец, подобный банкротству. Нам, технографам-пророкам, ничего не остается, кроме как исправить ошибки. Перед нашими учителями, перед технократами всех стран стоит неотложная задача обуздать их безумную гонку за сиюминутной прибылью и использовать колоссальное богатство знаний, накопленное за последние десятилетия, чтобы обеспечить человечеству менее шаткое и менее болезненное будущее.

Corriere della Sera , 20 января 1974 г.

OceanofPDF.com


«Прошлое, которое, как мы думали, никогда не вернется»

Если , Двадцать девять лет назад, когда лагеры были освобождены, кто-то предсказал, что свободный мир, который вот-вот должен был нас поглотить, будет далек от совершенства, и мы бы в это не поверили. Это показалось бы абсурдным, настолько глупой гипотезой, что ее нельзя было воспринимать всерьез.

Это была наивная мечта, но она была у всех нас: наш опыт показался бы совершенно бессмысленным, а значит, еще более жестоким, а смерть наших товарищей – еще более несправедливой, если бы мы вообразили, что фашизм, против которого мы боролись – который превратил нас в рабов, заклеймил нас, как зверей – побежден, но не мертв и будет распространяться из страны в страну. Наше положение заключенных без срока, приговоренных без суда к существованию в условиях голода, избиений, холода и истощения, и, в конце концов, к смерти от газа, как мышей, само по себе было настолько несправедливым, что, как мы думали, этого будет вполне достаточно, чтобы дискредитировать нацистский фашизм в глазах всех, доказать его беззаконие, как теоремы доказывают истинность геометрии: фактически, чтобы он исчез на поколения, возможно, навсегда.

Только те, кто не хотел видеть, не могли этого увидеть: доказательств было так много и они были настолько красноречивы, что каждый мыслящий человек должен был осознать, что то, что называлось концентрационной вселенной — в нацистской Германии, в оккупированных и союзных странах — было вовсе не маргинальным и второстепенным явлением, а самой сущностью фашизма, его венцом, его окончательным и окончательным воплощением. Из-за многократного повторения описанных вещей, подтвержденного сегодня внушительным количеством документов, я хотел бы напомнить о природе и масштабах феномена лагерной культуры.

Первые концентрационные лагеря, около пятидесяти из них, были созданы еще в 1933 году, сразу после прихода нацизма к власти. Это были заброшенные бараки или фабрики, куда спешно заключали политических врагов нацизма. Заключенные подвергались режиму бесчеловечных пыток по усмотрению отдельных командиров; первоначальной целью было лишь посеять террор и подавить любую партию или движение, пытавшиеся противостоять новому режиму. Но вскоре воцарился порядок: из первых «примитивных» лагерей сохранились только Дахау и Ораниенбург, и к 1934 году они уже представляли собой учреждения, рассчитанные на длительное существование, вмещавшие несколько тысяч заключенных. Отдельные акты зверства сменились холодно организованным режимом репрессий и коллективного подавления.

В 1936–37 годах началось распространение подобных практик. Командиры, все из которых принадлежали к СС, подали пример, и группы заключенных были депортированы в различные регионы Германии, а затем в Австрию, где, следуя четко определенному плану, их окружили новой колючей проволокой; были созданы лагеря в Бухенвальде, Равенсбрюке, Маутхаузене и многих других.

В 1939 году, в начале войны, существовало около сотни лагерей: но после быстрой оккупации Польши Третий рейх, по выражению Эйхмана, обнаружил в своих руках «биологический источник иудаизма», и у лагерей появилась вторая цель. Быстро были созданы Майданек, Треблинка, а затем и Освенцим, и эти лагеря стали чем-то новым, невиданным ранее в истории человечества. Это были уже не жестокие тюрьмы, где политические враги страдают и умирают, а обратные фабрики, куда каждый день прибывали поезда, битком набитые людьми, а выходили оттуда только пепел их тел, волосы и золото их зубов.

После нескольких экспериментов был найден наиболее «выгодный» метод, и комендант Освенцима Рудольф Гёсс хвастается им в своих мемуарах: газовые камеры, где одновременно убивали более тысячи человек цианистым водородом, еще до регистрации; и кремационные печи, где их тела сжигали. Только в Освенциме. может лишить жизни десять тысяч человек за один день, а при необходимости — до тридцати тысяч.

Но война не подавала признаков окончания, она пожирала людей на всех фронтах, и рабочая сила, необходимая для военных усилий в Германии, становилась все более дефицитной. Назревал конфликт между СС, которые с слепым фанатизмом настаивали на продолжении резни, и промышленностью, нуждавшейся в рабочих. Был достигнут компромисс: самые трудоспособные мужчины и женщины в каждом конвое работали до изнеможения, остальные (менее сильные, старики, дети) уходили «через дымоход». Это была третья функция, которую могли выполнять лагеря, и в то же время это был образец Нового порядка, который нацисты и фашисты хотели навязать Европе. Это был Новый порядок на «аристократической» основе: с одной стороны, господствующая раса, то есть правящий класс, который планирует и командует, а с другой — огромная толпа рабов, от Атлантики до Урала, которые работают и подчиняются.

Это означало бы полное воплощение фашизма, его порядка, его иерархии: утверждение привилегий, неравенства, отсутствия свободы. Я не верю, что газовые камеры и крематории существуют сегодня где-либо в мире, но нельзя не с ужасом читать о том, что первоочередной задачей полковников в Греции и генералов в Чили было создание крупных концентрационных лагерей, соответственно, в Яроше и Доусоне; и сегодня почти в каждой стране есть тюрьмы, исправительные учреждения, больницы, в которых, как и в Освенциме, человек часто теряет свое имя и лицо, достоинство и надежду.

Опыт прошлого, в силу своей грубости, превратил нас скорее в обвинителей, чем в судей: но для нас это предмет постоянного размышления и ужаса — видеть, как семена фашизма пускают корни в тех же странах (а не в людях), которым мир обязан поражением нацистского фашизма. В Советском Союзе до сих пор существуют трудовые лагеря, заключенные которых покидают их униженными и сломленными. Во Вьетнаме возобновились неизбирательные бомбардировки, пытки практикуются во всех странах Южной Америки, где действуют марионеточные правительства, поддерживаемые Соединенными Штатами.

Фашизм есть в каждую эпоху; тревожные признаки можно увидеть везде, где концентрация власти лишает гражданина возможностей и потенциала. выразить и исполнить свою волю. Достичь этого можно разными путями — не обязательно через террор полицейского запугивания, но также и путем цензуры и искажения информации, загрязнения правосудия, парализующей школы, распространения различными тонкими способами ностальгии по миру, где царил порядок, а безопасность немногих привилегированных основывалась на принудительном труде и вынужденном молчании многих.

Corriere della Sera, 8 мая 1974 г.

OceanofPDF.com


Предисловие к книге «Две пустые комнаты» Эдит Брук

Эдит Брук, дочь «бедного еврея», скитавшегося по многим странам. До прибытия в Италию она оставила нам в своих предыдущих книгах (и особенно в книге «Кто любит тебя так» ) страстное и незабываемое свидетельство о своем падении в ад. Она — одна из немногих выживших после Холокоста, как его сегодня называют, по антономазии: среди тех, кто, подобно посланникам Иова, спасся, чтобы рассказать об этом.

Три длинных рассказа в этом сборнике также относятся к теме Холокоста. Они явно автобиографичны, и это необходимо, поскольку тема резни не поддается развитию и вымыслу: немногочисленные романы, опубликованные на эту тему, отвратительны, и читать их приходится с отвращением.

Эти три истории вместе свидетельствуют о конечном результате резни: дальнейшем расселении, отрыве от корней, который невозможно исправить. Три женские фигуры на трёх разных фонах — возвращение в родную деревню в Венгрии; упрощенная Америка, грубая и материалистичная; корабль, направляющийся в Израиль, — объединены этой темой, которая пронизывает все состояния души и весь диалог: утраченная идентичность, разорванные корни.

В этом отношении первая история является образцовой: здесь нет ничего идеализированного, ничего упрощенного — возвращение из небытия в маленький, провинциальный и полный сплетен городок постепенно превращается в хор из сотен разных голосов, в которых чередуются «до» и «после», благодарность и презрение, зависть и сострадание.

К этому моменту автор демонстрирует восхитительное мастерство владения нашим языком, поэтому повествование течет ясно и беспрепятственно. Для человека, писавшего о лагере с присущей раненому существу энергией, трогательно обнаружить здесь неизлечимую печаль того, кто закрывает счета и не смиряется с пустотой.

Предисловие к книге Эдит Брук «Две пустые комнаты» (Венеция: Marsilio, 1974)

OceanofPDF.com


Это был Освенцим.

Нас никогда не было много. Нас было всего несколько сотен из слишком многих тысяч депортированных, которых привезли обратно в Италию и, к безмолвному изумлению наших близких (тех, у кого они еще остались), показали светло-голубую татуировку с номером Освенцима на наших левых руках. Так что оказалось правдой то, что говорило лондонское радио; так же оказалось правдой то, что Луи Арагон написал слово в слово: « Marqué comme un bétail, et comme un bétail à la boucherie ».

Нас осталось всего несколько десятков; возможно, нас слишком мало, чтобы нас услышали, и, кроме того, у нас часто складывается впечатление, что мы — надоедливые рассказчики. Порой даже сбывается на наших глазах странный символический сон, преследовавший нас в ночи плена: наш собеседник не слушает, не понимает, отвлекается, уходит и оставляет нас одних. И все же мы должны рассказать эту историю: это наш долг перед нашими товарищами, которые не вернулись, и это задача, которая придает смысл нашему выживанию. Так случилось (хотя и не по нашей вине), что мы пережили основополагающий опыт и узнали кое-что о человеке, что чувствуем себя обязанными раскрыть.

Мы обнаружили, что человек властолюбив; он остаётся таким, несмотря на тысячелетия законов и судов. Многие социальные системы предлагают обуздать это стремление к несправедливости и злоупотреблению властью; другие же, наоборот, Восхвалять фашизм, легализовать его и указывать на него как на конечную политическую цель. Не искажая термин, эти системы можно обозначить как фашистские. Мы знаем и другие определения фашизма, но кажется более точным и соответствующим нашему специфическому опыту определить как фашистские все режимы и только те, которые отрицают, в теории или на практике, базовое равенство прав всех людей. Теперь, поскольку индивид или класс, чьи права отрицаются, редко подчиняется, в фашистском режиме насилие или обман становятся необходимыми. Насилие — для устранения противников, которых предостаточно. Обман — для того, чтобы убедить лояльных, что это злоупотребление является похвальным и законным, и убедить угнетенных (в пределах, которые достаточно широки для человеческой доверчивости), что их жертва — это не жертва, или что она необходима в свете какой-то неопределенной и трансцендентной цели.

Различные фашистские режимы отличаются тем, преобладают ли в них обман или насилие. Итальянский фашизм, первенец Европы и во многих отношениях новаторская форма, воздвиг на первоначальном фундаменте относительно не столь кровавых репрессий колоссальное здание мистификации и обмана (те, кто учился в фашистские годы, до сих пор помнят об этом), последствия которого ощущаются до сих пор. Национал-социализм, обогащенный итальянским опытом, подпитываемый варварскими брожениями предков и катализируемый дьявольской личностью Адольфа Гитлера, с самого начала стремился к насилию и, вновь открыв в концлагере старый институт рабства, инструмент царства, наделенный желаемым террористическим потенциалом, двигался по этому пути с невероятной скоростью и последовательностью.

Факты известны (или должны быть известны). Первые лагеря, спешно и незамедлительно подготовленные СА, 2 начали свою работу в марте 1933 года, через три месяца после прихода Гитлера к власти в канцелярии; их «упорядочение» и увеличение, до более чем ста накануне войны; их чудовищный рост в количестве и размерах, совпавший с немецким вторжением в Польшу и западную часть СССР, где находится «биологический источник иудаизма».

Начиная с этих месяцев, характер лагеров изменился: из инструментальных они превратились в нечто иное. Из средоточия террора и политического запугивания они превратились в «костомесильные фабрики», орудия истребления в масштабах миллионов (четыре только в Освенциме), организованные как промышленные предприятия, с оборудованием для коллективного отравления и кремационными печами размером с соборы (только в Освенциме, столице империи концлагерей, ежедневно сжигалось до двадцати четырех тысяч трупов). Затем, совпав с первыми военными поражениями Германии и, как следствие, нехваткой рабочей силы, произошла вторая трансформация, в которой цель создания гигантской армии рабов, безвозмездно и вынужденных работать до смерти, объединилась и сосуществовала с целью (никогда не отрицавшейся) истребления политических врагов.

На этом этапе карта оккупированной Европы вызывает головокружение: в самой Германии число действующих лагерей — то есть тех, из которых заключенные не выбрались живыми, — исчисляется сотнями, и к ним следует добавить тысячи лагерей, предназначенных для других категорий людей. Например, число интернированных итальянских солдат составляло около шестисот тысяч. По оценке Уильяма Ширера, в 1944 году число принудительных рабочих в Германии составляло не менее девяти миллионов.

Таким образом, лагеря не были маргинальным явлением. Немецкая промышленность основывалась на них, они являлись основополагающим институтом фашистской Европы, и нацисты не скрывали того факта, что система сохранилась бы, а фактически расширилась и усовершенствовалась бы, если бы страны Оси одержали победу. Это стало бы полной реализацией фашизма: утверждением привилегий, неравенства и отсутствия свободы.

Даже внутри лагерей была установлена, или, скорее, преднамеренно внедрена, система типично фашистской власти: жесткая иерархия среди заключенных, в которой наибольшая власть принадлежала тем, кто работал меньше. Все обязанности, даже самые незначительные (уборщик улиц, мойщик посуды, ночной сторож), назначались сверху; подданный, а именно заключенный без ранга, был полностью лишен прав. Кроме того, существовало зловещее ответвление тайной полиции, состоящее из бесчисленных информаторов и шпионов. Короче говоря, лагерный микрокосм точно отражал социальную структуру тоталитарного государства, где (по крайней мере, в теории) царил порядок: не было более упорядоченного места, чем лагерь. Я, конечно, не хочу сказать, что наше прошлое заставляет нас ненавидеть порядок как таковой — скорее, мы ненавидим этот порядок, потому что это был порядок без прав.

Сегодня, когда всё это позади, разговоры о новых порядках, о чёрных порядках, кажутся нам странными: словно всё произошедшее никогда и не происходило, словно ничего не значило и не имело никакого смысла. И всё же атмосфера Веймарской республики мало чем отличалась от нашей; и всё же, от первых примитивных лагерей СА до краха Германии, распада Европы и шестидесяти миллионов погибших во Второй мировой войне прошло всего двенадцать лет. Фашизм — это раковая опухоль, которая быстро распространяется, и его возвращение угрожает нам: не слишком ли многого мы просим, если требуем противостоять ему с самого начала?

La Stampa , 9 февраля 1975 г.


1. Клеймят, как скот, и как скот для мясника.

2. Штурмовые отряды, или штурмовики: военизированное крыло нацистской партии.

OceanofPDF.com


Реальность здесь важнее литературы.

В 1946–1948 годах, Когда я начинал свою литературную деятельность, у меня не было ни намерения, ни, возможно, даже осознания того факта, что написание и публикация моей первой книги (« Если это человек ») в конечном итоге совпадут с моим переходом к литературной деятельности. В то время мое внимание было сосредоточено на другом: страдания и лишения двух лет заключения все еще давили на меня, нужно было восстанавливать дом, искать работу химика. Литература, как в пассивном смысле (чтение), так и, тем более, в активном, была для меня совершенно второстепенным фактором.

По этим причинам я мало читал; благодаря роману «Мужчины и не мужчины» я познакомился с сильной личностью Элио Витторини, но с другими его книгами еще не был знаком. С Чезаре Павезе я был знаком и по книгам, и лично, но мы держались на расстоянии, потому что оба были застенчивы, хотя и с разными мотивами.

Я понимаю, что к тому моменту я прочитал больше иностранных книг, чем итальянских, и сделал это с большей готовностью. Вероятно, это была реакция на режим изоляции или, по крайней мере, цензуры, который фашизм и война навязали Италии.

Вспоминая те времена, я думаю, могу утверждать, что внимание не только мое, но и всей страны было далеко от «чистого» литературного события. На повестке дня висели фундаментальные, неотложные и даже захватывающие проблемы. В воздухе витают: конституция, институциональный референдум, принятие или отклонение политических блоков. Прошло много лет, прежде чем все эти события смогли стать предметом литературы, возможно, посредством преображения или символических представлений.

Туттолибри 2, вып. 24 (19 июня 1976 г.)

OceanofPDF.com


Примо Леви — автору

Уважаемый Роберто,

Когда летом 1974 года... Вы упомянули, что намеревались написать «триллер», и я был озадачен. Вероятно, вы это заметили — хотя я и пытался это скрыть, потому что прекрасно понимаю, что то, что в итоге пишешь, обычно выходит за рамки замысла автора. Вы заметили, потому что я неважный актёр. Теперь, когда «Greggio e pericoloso » ( Грубый и Опасный ) написан, я исправлю свою ошибку: вы поступили правильно, написав его, как и в целом поступаете правильно, делая то, что делаете или намереваетесь сделать.

Я боялся, что ваша идея (ваш сюжет, если оставаться в рамках терминологии), которую вы мне объяснили, приведет к созданию книги в стиле Питигрилли, обновленной и модернизированной, с реактивными самолетами вместо поездов и технарями вместо ленивых виверов , но, короче говоря, с тем же фоном анархического и покладистого скептицизма. Вместо этого я обнаружил гораздо больше. Правда, ваши персонажи, даже супермены и суперженщины, обладают чем-то от Питигрилли: их настойчивое снобизм, их запутанные разговоры, их выпивка, окружающие их пейзажи — на самом деле, чем-то (если мы хотим вернуться к истокам) от Д'Аннунцио, не в смысле персонажей Д'Аннунцио, а со следами самого Д'Аннунцио. Тем не менее, и в отличие от того, что было заметно в вашем романе «Робот и...» В «Минотавре» театральность и эксгибиционизм персонажей сочетаются с легкой, но ощутимой иронической отстраненностью, которая поднимает всю книгу намного выше уровня фильмов о Джеймсе Бонде. Это делает его скорее пародией, чем подражанием своим вульгарным и жестоким коммерческим прототипам.

Тем не менее, отбросив эти возражения, я хотел бы добавить, что ваша книга заставила меня задуматься о некоторых основных аспектах писательской деятельности: о том, как писать, почему писать и о чём писать. В случае с «Грубым и опасным» я обнаружил, что мы с вами разделяем общую тенденцию, которую можно определить как уважение и учтивость по отношению к читателю. Я считаю, что писать нужно для читателя, чтобы доставить ему радость или хотя бы просто удовольствие, и сделать его лучше — не для себя, не для того, чтобы шокировать или хвастаться, не ради денег.

Что ж, я не знаю ваших мотивов, но, судя по результатам, думаю, что, написав эту книгу, как и предыдущие, вы исходили из предположения, что к читателю нужно относиться с уважением, а не обманывать его ни в плане качества, ни в плане количества, что является хорошим стандартом для любой операции по поставкам, коммерческой или промышленной сделки. Теперь ни один читатель не сможет пожаловаться на вашу книгу: она одна из самых щедрых, которые я когда-либо читал, механизм хорошо смазан и никогда не замедляется, и она ведет вас через все повороты с последовательностью и вежливостью, с приемлемым балансом правдоподобного и неправдоподобного, до самого финального кульминационного момента.

У меня есть лишь одно скромное замечание относительно сплавов Гейслера на странице 327: получение их таким образом (помимо того факта, что медь есть в халькопирите, но нет в пирите) нельзя даже назвать «слегка фантастической научной идеей»; для восстановления оксидов и сульфидов необходима энергия! Но это единственное замечание. Тщательность во всех остальных деталях в изобилии раскрывает писателя, который жил, пусть и недолго (к счастью для него), но не напрасно, и который за это время накопил такое богатство ярких впечатлений — технологических и лингвистических, географических и петрографических, сентиментальных и связанных с аэропортами, — что способен « in jedem Wasser zu schwimmen », плавать в любой воде (перевод не для вас, он для читателя, не владеющего несколькими языками).

Именно этот накопленный опыт наделил вас — и дал вам возможность передать читателю — энергичную мораль, которая Сегодня это непопулярно (и, на мой взгляд, это необходимо, но недостаточно), то же самое, что вы в другой форме отстаивали в « Руководстве по невероятному спасению» : что долг каждого из нас, поскольку это ради общего блага, — совершенствоваться и исправлять себя; что защита неэффективности — глупость; что лучше знать, чем иметь. Правда, ваш Филип Квартара оказывается довольно жадным до долларов, но именно он приобретает их «сознательно», а затем использует с пользой.

Что касается вашего эклектичности, позволяющей вам перескакивать от текстов по электронике к триллерам и научной фантастике, я считаю, что критиковать здесь нечего. Наоборот, я вам завидую: я считаю, что хорошо иметь много талантов, и я никогда не верил в литературные жанры.

Письмо Роберто Вакке, Туттолибри 2, вып. 27 (10 июля 1976 г.)

OceanofPDF.com


Из сталинских лагеров 1

Никто не может, но Следует проявлять уважение к человеку, который по какой бы причине ни отсидел семнадцать лет в депортации: еще большее уважение заслуживает тот случай, когда, как в случае с Шаламовым, депортация была совершенно неоправданной или, по крайней мере, несоразмерной совершенному «преступлению». Семнадцать лет голода, унижений, болезней, мороза, тесноты, изнурительного труда, одиночества: но, как утверждает сам автор, преобладает гнев. Гнев невинного человека, который чувствует себя почти всю жизнь запертым в системе, одновременно варварской и абсурдной. Эта безграничная ловушка – Колыма, горнодобывающий район на северо-востоке Сибири, в четыре раза превышающий по площади Францию, от которого и получила свое название книга.

Тридцать рассказов, расположенных приблизительно в хронологическом порядке (с 1937 по 1954 год), и не все из них посвящены личности автора: некоторые, и, возможно, лучшие из них, на нескольких напряженных страницах рассказывают историю, достойную Пиранделло (среди них превосходен рассказ под названием «Псевдоним Берди»), или описывают повседневную трагедию работы в шахтах, или же изображают суровую природу крайнего севера, зажатого между безжалостным небом и землей, пропитанной окаменевшим льдом, и все же живущего своей собственной трагической красотой.

На этой враждебной земле цепляются депортированные, классифицированные почти зоологически в сложную иерархию с тщательно продуманной и красноречивой терминологией. Термины, определяющие многочисленные категории заключенных или полузаключенных, кажутся частью разговорного языка, темного живого языка, потому что заключенные представляют собой настоящую нацию внутри нации, со своей собственной администрацией, экономикой, обычаями, законами, традициями. Это нация, история которой уходит далеко в прошлое России, гораздо дальше, чем « Дом мертвых » Достоевского , память о котором постоянно присутствует в Шаламове: нация каторжников, основанная на жестокой эксплуатации и атавистическом безразличии ко времени и страданиям.

На каждой странице очевидно, что принудительный труд, произвольные приговоры к десятилетиям ссылки, разрушение семей — это не второстепенные события, не ничтожная доля в сталинской России. Их нельзя игнорировать, они определили эпоху и парализовали целое поколение, они стали образцом (совершенствуемым, как и все образцы) для всех последующих концлагерных режимов и, к сожалению, бросили свою тень на все недостатки, неопределенность, инерцию и молчание сегодняшнего Советского Союза.

Больно это говорить, и это не новость: сталинский террор и изоляционизм передают свою парализующую инфекцию и свидетелям, и противникам. Как я уже упоминал, такие люди, как Шаламов, в любом случае заслуживают нашего уважения, но их авторитет ниже, чем у их современников, боровшихся с гитлеровским террором или сегодня осуждающих преступления, совершаемые западной цивилизацией в Азии и Африке. Их политическое развитие кажется ограниченным и примитивным: ярлык «политических заключенных» навешивается на них более или менее случайным образом, с двойной целью – распространения террора и вербовки свободной рабочей силы, и они несут его с русской покорностью (тютчевское «бесконечное терпение»), но без гордости.

Страницы Шаламова вызывают эмоции и сочувствие к тому, что в них говорится, а не к манере изложения, и уж тем более не к авторской показухе. В каком-то смысле Шаламов свидетельствует о большем, чем ему хотелось бы, о большем, чем он знает, именно из-за своей неполноценности и разочарования, из-за того, что он является жертвой без всякой на то причины. Он надеется лишь на конец своих страданий; у него нет звезды, к которой можно было бы стремиться. Его отчаяние, в остальном достойное и сдержанное, не заканчивается освобождением; это немое отчаяние того, кто чувствует себя уничтоженным и... Больше ни во что не верит человек, который за десятилетия бесполезных страданий исчерпал все политические основания, да и вообще все основания жить. Парадоксально, но слабость этих историй (их путаница, стилистическая неопределенность, неточность, преднамеренные упущения и упущения, допущенные по небрежности) усиливает их документальную ценность. Кажется, они говорят: «Вот, читайте и смотрите, до чего меня довел лагерь». Помимо намерений автора, эта слабость (и параллельная слабость некоторых утверждений такого смелого человека, как Сахаров² ) доказывает, как полвека принудительной дезинформации может истощить оппозицию эффективнее, чем гораздо более жестокий и эффективный гитлеровский террор, у которого не было ни времени, ни средств, чтобы разорвать многовековые культурные связи, соединявшие Германию с остальной Европой. Та же политическая асфиксия, которая опозорила социализм в Советском Союзе, опозорила и его противников.

Дальнейшее ухудшение качества текста можно заметить в переводе этих «Колымских сказок», который часто добавляет неясности к уже присутствующим в тексте (возможно, намеренным) неясностям. Что означает «большой круглый лепесток, похожий на отпечатки пальцев»? Почему «ведро воды эквивалентно 100 граммам жира»? Что такое «испарение вшей в маленьких горшочках»? И что сказать о «смоляной петле» и о «ядовитых бациллах»?

Туттолибри 2, вып. 37 (25 сентября 1976 г.)


1. Рецензия на итальянское издание «Колымских рассказов » Варлама Шаламова, опубликованное на английском языке в 1980 году.

2. Андрей Сахаров (1921–1989), российский физик, был диссидентом и правозащитником.

OceanofPDF.com


Писатель-не-писатель

Я не имею в виду Утверждать, что для написания книги нужно быть «неписателем», — это не совсем то, что я получил это обозначение не по своей воле. Я химик. Я получил обозначение писателя, потому что, попав в плен как партизан, я оказался в лагере как еврей.

Моя первая книга — это история моего года в Освенциме, и история этой книги длинная и странная. Я пыталась писать, несмотря на страх, ещё со времён заключения: несколько строк, заметки, записки для родственников, набросанные обломком карандаша и тут же уничтоженные, потому что сохранить их было невозможно, кроме как в памяти — обнаружение их при себе приравнивалось к «шпионажу» и, следовательно, могло означать смерть. Но потребность передать свой опыт, заставить других разделить его, короче говоря, рассказать, была настолько велика, что я начала делать это уже там. Я надеялась, мы все надеялись, жить «для того, чтобы» рассказать о том, что мы видели. Это желание было не только моим; оно принадлежало всем нам, и оно явилось в форме сна, одинакового для многих — я также недавно прочитала его в книге француженки, которую депортировали. Это был сон из двух частей. В первой части сна снилась сочная, ароматная, сытная еда, но как только её подносили ко рту, всегда что-то происходило: она исчезала, или её кто-то забирал, или между голодающим и едой опускалась некая преграда, делавшая приём пищи невозможным. Другой сон был посвящён рассказу, обычно близкому человеку; но и здесь сам акт еды не был завершен. Завершено. Собеседник был равнодушен, не слушал, а в какой-то момент отворачивался, уходил, исчезал.

Символика двойного сна была очень проста. Я говорю это, чтобы подчеркнуть, что потребность в еде и потребность рассказать находились на одном уровне первобытной необходимости. Исчезающая еда и незаконченная история скрывают одну и ту же боль от неудовлетворенной потребности.

Вернувшись, я принёс с собой это первобытное и яростное желание рассказать историю, и сразу же начал писать, выстраивая повествование вокруг тех потерянных записей, по двум причинам. Во-первых, потому что увиденное и пережитое тяжело давило на меня, и я чувствовал острую необходимость освободиться. Во-вторых, чтобы выполнить моральный, гражданский и политический долг — свидетельствовать. Мы, итальянские евреи, оказавшиеся в лагере вместе с миллионами других евреев со всей Европы за одно лишь преступление — за то, что родились, но, по счастливой случайности, выжили, были лишь несколькими десятками из восьми тысяч депортированных: из моего конвоя — пятнадцатью из шестисот пятидесяти. Люди мало что знали или знали смутно. Я сам в то время не знал всей полноты масштабов истребления, проводившегося на основе безумной идеологии, которая была полна решимости убивать тех, кто отличался, просто потому, что они отличались.

Но, когда я писал «Если это мужчина» , у меня не было никаких литературных амбиций; я не планировал писать книгу, тем более становиться писателем. Действительно, я писал главы не в хронологическом порядке, а в порядке срочности, начиная с последней, и даже не утруждал себя структурированием книги или исправлением её фрагментарного характера. После этого я начал, вернее, снова начал работать химиком. Десять лет. Только в 1958 году, когда « Если это мужчина» был переиздан, желание писать вернулось. Что касается книги, то в конце 1947 года небольшое издательство напечатало 2500 экземпляров, после того как другие отказались её публиковать. Она была очень хорошо принята критиками, но примерно через год о ней забыли — хотя, особенно здесь, в Турине, о ней всё ещё говорили в некоторых узких кругах, в частности, среди людей, затронутых фактами, изложенными в книге. Если задуматься, понятно, почему книга не была сочтена читабельной и не привлекла к себе особого внимания. Времена были тяжелые. Было трудно зарабатывать на жизнь, раны войны были огромны и глубоки, люди были озабочены только восстановлением разрушенного, они хотели лишь забыть и двигаться дальше. Но уже к 1955–56 годам ситуация изменилась: люди читали Веркорса, лорда Рассела из Ливерпуля, Полякова и многих других, смотрели документальные фильмы, снятые во время освобождения лагерей; феномен «Лагеря» начал вызывать более широкий интерес.

престижное издательство согласилось переиздать « Если это мужчина» . Книга была немедленно переведена; её читали молодые люди, и она их заинтересовала. Меня приглашали рассказать о ней, объяснить, задавали вопросы. Начиналась моя третья профессия. Если бы я принимал все предложения, поступавшие от школ, вся остальная деятельность стала бы невозможной. Этот факт позволил мне соприкоснуться с новой реальностью, с поколением, начинающим свой жизненный путь. В итоге я собрал эти вопросы от молодых людей, по крайней мере те, на которые есть ответы, в ещё одном школьном издании « Если это мужчина» , которое скоро выйдет в свет.

Столкнувшись с книгой, которая двигалась своим собственным путем, я понял, что в моих руках новый инструмент, предназначенный для взвешивания, деления, проверки — как те, что были в моей лаборатории, но гибкий, быстрый, приносящий удовлетворение. Я рассказал историю, почему бы не сделать это снова? Семя писательства вошло в мою кровь. Так родилась «Перемирие », в которой я повествовал о своем возвращении из Освенцима. В первой книге я уделял внимание «вещам»; вторую я писал, осознавая свою способность передавать опыт, но с определенной целью — писать ясно, чтобы установить связь с публикой. Писать и не общаться не очень продуктивно и не очень полезно. Это был дар, который я получил от своей первой книги с ее ограниченной аудиторией: осознание того, что, хотя неясная речь может означать речь для потомков, для того, чтобы быть понятым своей целевой аудиторией, важно быть ясным. Письмо может передавать информацию или даже чувства. Если текст непонятен, он бесполезен, это крик в пустыне, и этот крик может быть полезен для автора, но не для читателя. Поэтому максимальная ясность и, второе правило, минимум лишнего: то есть, будьте лаконичны, концентрированы. Излишнее также вредит коммуникации, потому что утомляет и утомляет читателя.

Общение с читателями обогатило мою жизнь и приносит радость. Но читатели — это крайне расплывчатый и неясный призрак. Я создал для себя «идеального» читателя, который для реального читателя — это как «идеальный газ», определенный физиками, то есть подчиняющийся простым законам, — для реального газа. Я пишу для него и для него, а не для критиков, которых приходится читать. или для себя. Я чувствую его рядом, когда пишу, этого образцового читателя; он охотно встречается со мной, следует за мной, и я следую за ним. Я хочу, чтобы он воспринимал то, что я передаю, без того, чтобы это угасла или потерялось по пути. Во время написания «Перемирия» , и гораздо раньше тоже, я писал короткие рассказы, каждый из которых был основан на технической идее, зародившейся в лаборатории или на заводе. Окружающий нас мир необычайно плодотворен, и поэтому я решил создать «пересечение», * своего рода пересечение между писательством и моим опытом химика. Что касается рассказов, многие спрашивали, намеревался ли я, придавая повествовательную форму недостаткам, малым или большим, нашего мира и нашей цивилизации, снова отсылать к Лагерю. Могу ответить: конечно, не намеренно, в том смысле, что намеренное описание реальности в символическом плане не входит в мои намерения. Тогда возникает вопрос, есть ли связь между Лагерем и этими интуициями — возможно, это и так, но я не знаю наверняка. Это не зависит от меня. «Я, — как говорил Палаццески I , — всего лишь автор».

Написание рассказов также было связано с написанием о «вещах». Но я чувствовал себя обязанным своей повседневной работе; я чувствовал, что упустил возможность, не рассказав об опыте и профессии, которые многие считают бесплодными, таинственными и подозрительными. Я чувствовал, что обнаружил определенную предвзятость в прочитанных мною книгах. Это впечатление долгое время сидело у меня в животе и постоянно находило новые подтверждения. Все знают, как живет пират, авантюрист, врач, проститутка. От нас, химиков, преобразователей материи, представителей профессии с блестящими корнями, почти ничего не осталось, и я посчитал правильным «заполнить этот пробел». Так появилась «Периодическая таблица » . Несомненно, название было провокацией, как и присвоение каждой главе в качестве названия имени элемента. Но мне показалось уместным использовать взаимосвязь химика с материей, с элементами, подобно тому как романтики XIX века использовали «пейзаж»: химический элемент = настроение, как и пейзаж = настроение. Потому что для тех, кто работает с материей, она живая: мать и враг, ленивый и союзник, глупый, инертный, порой опасный, но живой. Как хорошо знали основатели, мы работали в одиночку, непризнанные, без поддержки, используя свой ум и воображение. Мы больше не алхимики, но любой, кто хоть как-то имел дело с материей, знает эти вещи. Почему бы тогда не создать драму, где персонажами являются элементы, из которых состоит материя? Молодые люди пишут мне: «Если бы химия была такой, как вы её описываете, я бы стал химиком». Это один из комплиментов, которые я больше всего ценю. Вступив в литературную сферу как химик, я даже исполнил обет. Я обязан своей жизнью своей профессии. Я бы не выжил в Освенциме, если бы после десяти месяцев тяжёлого физического труда не попал в лабораторию, где продолжил работать разнорабочим, но уже в помещении. Обозначение «химик», тот факт, что меня приняли — с моим именем, то есть с моим номером — в штат завода «Буна», принадлежавшего IG Farbenindustrie, возможно, также защитили меня от «отбора», потому что, будучи химиками, мы считались «формально полезными». И химия дала мне тему для книги и двух рассказов. Я чувствую её в своих руках, как хранилище метафор: чем дальше другая область, тем дальше растягивается метафора. И всё же это не только со мной так. Хаксли и Пруст делали это. Любой, кто знает, что значит восстанавливать, концентрировать, перегонять, кристаллизовать, также знает, что лабораторные операции имеют длинную символическую тень.

Там я немного рассказал о своей мастерской. Хочу добавить, что мой образец для написания — это «отчет», который составляется на заводе в конце недели. Ясный, содержательный, понятный каждому. Мне показалось бы крайне невежливым предлагать читателю «трактат», который он не сможет понять. Это не значит, что язык моего подсознания совпадает с языком читателя. Но я считаю правильным предоставить ему как можно больше информации и эмоций.

Я также обязан своей профессии тем, что делает человека зрелым, а именно достижениями и неудачами, успехом и неудачами — двумя аспектами взрослой жизни (это выражение не мое, а Павезе), необходимыми для роста. Для химика, работающего в лаборатории, необходимы оба аспекта, и преданный своему делу химик знает их оба: совершать ошибки и исправлять их, принимать удары и отвечать на них, сталкиваться с проблемой и решать ее или выходить из нее побежденным и немедленно возобновлять борьбу.

Таким образом, у моего химика тоже есть длинная символическая тень: сравнивая себя с материей, через успехи и неудачи, он подобен моряку Конрада, который сравнивает себя с морем. Он также подобен первобытному охотнику. Вечером, когда он рисует структурную формулу молекулы, которую ему предстоит построить завтра, он совершает тот же обряд умилостивления, что и охотник из Альтамиры, который пятьдесят тысяч лет назад рисовал на стенах пещер лося или бизона, которого он убьет на следующий день: завладеть и сделать своего противника своим. Оба эти жеста сакральны. Я почти уверен, что опыт химика такой же, как и далекая история человечества, ведомый тем же намерением, которое побудило его отправиться в долгий путь, ведущий к цивилизации. Вот и все. Вот почему — я говорил это не раз, но повторю еще раз сегодня — любому, кто спрашивает: «Почему вы химик и пишете?», я отвечаю: «Я пишу, потому что я химик». Мне нужна моя профессия, чтобы передавать свой опыт.

Стенограмма лекции в Итальянской культурной ассоциации, Турин,

19 ноября 1976 г.; опубликовано в журналах Дж. Поли и Дж. Кальканьо, Echi di una

voce perduta (Эхо потерянного голоса) (Милан: Мурсия, 1992).


* На английском языке в оригинале.

1. Альдо Палаццески (1885–1974) был итальянским писателем.

OceanofPDF.com


Предисловие к книге Жака Прессера « Ночь жирондистов»

1

Я наткнулся Эту историю я узнал случайно, много лет назад; я читал и перечитывал её много раз, и она осталась со мной. Возможно, стоит разобраться, почему: существует множество причин, по которым человек привязывается к книге, некоторые из них рациональны и легко понятны, другие — неясны и глубоки.

Я не думаю, что дело в том, как эта история рассказана. Она рассказана неравномерно: на одних страницах — искусно, на других — с демонстрацией интеллектуализма, с литературным мастерством, немного перегруженным хитростью и уловками. Тем не менее, она явно правдива, пункт за пунктом, эпизод за эпизодом (это подтверждается многими другими источниками, и те, кто был в Освенциме, нашли в ней выживших «пассажиров» поезда Вестерборк 2 ), так что, несмотря на свой романный темп, она приобретает характер документа; но ее важность заключается не только в этом.

Эта небольшая работа — одна из немногих, которая с литературным достоинством изображает западноевропейский иудаизм. В то время как существует обильная и великолепная литература по восточному, ашкеназскому и идишскому иудаизму, западная ветвь, глубоко интегрированная в немецкую, французскую, голландскую и итальянскую буржуазные культуры и внесшая в них щедрый вклад, редко упоминается в литературе. Это иудаизм, обусловленный расселением, и поэтому он не очень однороден; он настолько тесно переплетен с культурой принимающей страны, что, как известно, не имеет собственного языка. Он был просвещенным в эпоху Просвещения, романтическим в эпоху Романтизма, либеральным, социалистическим, буржуазным, националистическим; тем не менее, несмотря на все метаморфозы времени и места, он сохранил некоторые характерные черты, и эта книга отражает их.

Западный еврей, разрывающийся между двумя полюсами — лояльностью и ассимиляцией, — постоянно переживает кризис идентичности; столь же неизменными остаются его неврозы, его способность к адаптации и его проницательность. Образ еврея, довольного своим иудаизмом, для которого иудаизма достаточно (бессмертный молочник Тевье работы Шолема Алейхема), на Западе встречается редко или вовсе отсутствует.

Это история кризиса идентичности: главный герой переживает его с такой интенсивностью, что оказывается раздвоенным. В нём живёт «я» — Жак, ассимилированный, связанный с землёй Голландии, но не с голландским народом, разносторонний и декадентский интеллектуал, эмоционально незрелый, политически подозрительный, морально опустошённый; и «я» — Якоб, вырванный из прошлого усилиями и примером «раввина» Хирша, который черпает силу из своих еврейских корней — до тех пор игнорируемых или отрицаемых — и жертвует собой, чтобы спасти из пустоты ту Книгу, в которую Жак не верит. Сколько европейских евреев не испытали этого? Сколько не нашли в трудную минуту поддержки и моральных ориентиров именно в еврейской культуре, которая в годы перемирия казалась устаревшей и старомодной? Хирш говорит Жаку: колючая проволока — это проволока, которая связывает, и связывает прочно. Я не хочу сказать, что возвращение к истокам — единственный путь к спасению; но это, безусловно, один из них.

Ещё один элемент, придающий вес этой истории, — это её бескомпромиссность. На нескольких безжалостных страницах создаётся впечатление, будто автор разделяет «еврейскую ненависть к самому себе» (ещё один аспект кризиса идентичности), которую отец, Энрикес, приписывает своему сыну и жене и которая породила множество антисемитски настроенных евреев в Западной Европе — например, Отто Вайнингера, упомянутого в книге и которым восхищался Георг Кон. Напоминание о том, что такой человек, как Кон, жил и работал в Вестерборке, задевает за живое и заслуживает комментария. Подобные личности существовали и раньше. И, безусловно, они до сих пор существуют среди нас в виртуальном виде. В обычных условиях их невозможно распознать (Коэн хотел стать банкиром), но беспощадные преследования развивают их, выводят на свет и приводят к власти. Наивно, абсурдно и исторически неверно утверждать, что демоническая система, подобная национал-социализму, освящает своих жертв; напротив, она унижает и оскверняет их, ассимилирует, и тем более они охотно принимают чистую, лишенную политической или моральной основы систему. Коэн отвратителен, чудовищен и должен быть наказан, но его ошибка — отражение другой, гораздо более серьезной и общей ошибки.

Неслучайно именно в последние годы в Италии и за рубежом были опубликованы такие книги, как « Люди в Освенциме » Германа Лангбейна (еще не переведенная на итальянский язык) и « В ту тьму» Гитты Серени. 3 Многое указывает на то, что пришло время исследовать пространство, отделяющее жертв от палачей, и сделать это с более мягкой рукой, с менее мрачным настроем, чем это было, например, в некоторых недавних популярных фильмах. Только манихейская риторика может утверждать, что это пространство пусто; это не так, оно усеяно мерзкими, несчастными или жалкими персонажами (которые порой обладают всеми тремя качествами одновременно), и нам необходимо знать их, если мы хотим знать человеческий род, если мы хотим знать, как защитить свои души, когда подобное испытание вернется.

Зло распространяется повсюду: нечеловек дегуманизирует других, каждое преступление распространяется, размножается, развращает совесть и окружает себя сообщниками, переманенными из противостоящего лагеря страхом или соблазном (как Суассо). Для преступного режима, подобного нацизму, характерно ослаблять и дезориентировать нашу способность к суждению. Виновен ли тот, кто доносит под пыткой? Или тот, кто убивает, чтобы не быть убитым? Или солдат на русском фронте, который не смеет дезертировать? Где мы проведем черту, которая разделит надвое то пустое пространство, о котором я говорил, и которое отделит слабых от злодеев? Должен ли Кон быть осужден?

В общем, мнение, высказанное в этой книге, таково: Кона следует судить. Его речь о «тонущем корабле» неправдоподобна, как и его утверждение (сколько раз мы его уже слышали!): «Если я «Я бы этого не сделал, это сделал бы кто-то хуже меня». Нужно отказываться; в любом случае, всегда можно, возможно, следуя по пути мисс Вольфсон. Тот, кто не отказывается (но отказываться нужно с самого начала, не засовывать руку в машину), в конечном итоге поддается искушению перейти на другую сторону, где он найдет, в лучшем случае, иллюзорное удовлетворение и разрушительное спасение.

Коэн виновен, но есть смягчающее обстоятельство. Общее понимание того, что мы не должны сдаваться перед лицом насилия, а должны сопротивляться, — это современное представление, не относящееся к тому времени, а к периоду, последовавшему за ним. Императив сопротивления развился вместе с движением Сопротивления и с глобальной трагедией Второй мировой войны; до этого он был драгоценным достоянием немногих. И это не то, что чувствуют все даже сегодня, но сегодня те, кто хочет понять, могут понять, и я думаю, что эта книга может помочь.

утверждать , что, однажды почувствовав привязанность к книге или человеку, перестаешь замечать их недостатки. В этой книге они есть, и, возможно, весьма существенные. Стиль повествования неровный, колеблется между эмоциями и иронией; часто создается впечатление, что автор, Прессер, не застрахован от литературного барокко своего альтер-эго Энрикеса и от своего безумного стремления к цитатам, даже на смертном одре. Порой, перед лицом трагического характера определенных ситуаций, мы видим самодовольство там, где следовало бы ожидать скромности и молчания. Другими словами, книга открыта для дискуссий, и, возможно, даже скандальна, но хорошо, что скандалы случаются, потому что они провоцируют обсуждение и очищают совесть.

Предисловие к книге Жака Прессера «Ночь жирондистов» (Милан: Адельфи, 1976)


1. Первоначально опубликовано на голландском языке в 1957 году; первое издание на английском языке вышло в следующем году под названием Breaking Point .

2. Вестерборк был крупным транзитным лагерем в Нидерландах; каждую неделю поезда с голландскими евреями отправлялись в Освенцим и другие концентрационные лагеря.

3. Книга «Люди в Освенциме» была опубликована в Германии в 1972 году; английский перевод, « Люди в Освенциме» , вышел в 2004 году. Книга «В ту тьму» была первоначально опубликована на английском языке в 1974 году.

OceanofPDF.com


Ужин "шведский стол"

Я сразу же после Войдя через парадную дверь, Иннаминка почувствовал себя неловко и пожалел, что принял приглашение. Там стоял какой-то дворецкий с зеленым поясом на животе, который принимал пальто. Иннаминка, чье пальто было частью его тела, вздрогнул и почувствовал головокружение при мысли о том, что кто-то может его у него отнять. Но это еще не все: за дворецким возвышалась огромная винтовая лестница из красивого полированного черного дерева, широкая и величественная, но непроходимая. Непроходимая для него, то есть. Другие гости поднимались по ней без труда, а он даже не осмеливался попытаться. Он смущенно кружился на месте, ожидая, пока никто не будет смотреть. На ровной поверхности он двигался хорошо, но одной лишь длины его задних конечностей было препятствие — его ноги были примерно вдвое длиннее, чем глубина лестницы. Он подождал еще немного, обнюхивая стены и стараясь выглядеть равнодушным, и, когда все остальные поднялись наверх, он тоже попытался подняться.

Он пробовал разные способы: хватался за перила передними лапами, наклонялся и пытался карабкаться на четверах, даже использовал хвост — но на самом деле именно хвост больше всего мешал. В итоге он неуклюже карабкался боком, ставя ноги вдоль каждой ступеньки, а хвост бесславно складывал на спину. На это у него ушло целых десять минут.

Наверху находилась длинная узкая комната, в которой поперек стоял стол; на стенах висели картины, некоторые из которых изображали людей или животных. Одни изображали лишь отдельные фигуры, другие — ничего. Вдоль стен и по полу были разбросаны бронзовые или мраморные фигуры, которые Иннаминке показались приятными и смутно знакомыми. Комната уже была переполнена, но людей продолжало прибывать: мужчины были в вечерних нарядах, женщины — в длинных черных платьях, украшенных драгоценностями, их веки были накрашены зеленым или синим. Иннаминка на мгновение замешкался, а затем, проскользнув вдоль стены и избегая резких движений, укрылся в углу. Другие гости смотрели на него с легким любопытством. Проходя мимо, он услышал несколько небрежных замечаний: «Он симпатичный, правда?» «…нет, у него нет шерсти, дорогая. Разве ты не видишь, что он самец?» «Я слышал по телевизору, что они почти вымерли… Нет, не из-за меха, который все равно мало чего стоит. А потому что они уничтожают урожай».

Спустя некоторое время из группы гостей вышла молодая хозяйка и подошла к нему. Она была очень худой, с большими, широко расставленными серыми глазами и выражением лица, сочетающим раздражение и удивление, словно кто-то резко разбудил ее именно в этот момент. Она сказала ему, что много о нем слышала, и Иннаминке было трудно в это поверить: возможно, это была просто форма приветствия, и она так говорила всем своим гостям. Она спросила его, не хочет ли он что-нибудь поесть или выпить: она не казалась очень умной, но, вероятно, у нее было доброе сердце, и именно из-за своей доброты, а не ума, она поняла, что Иннаминка ее довольно хорошо понимает, но не может ответить, и пошла дальше.

На самом деле Иннаминка был голоден и испытывал жажду: не до невыносимой степени, но достаточно, чтобы ему было некомфортно. Ужин представлял собой один из тех печальных шведских столов, где нужно выбирать желаемое издалека, вытягивая голову и плечи, искать тарелки, столовые приборы и бумажные салфетки, вставать в очередь, добираться до стола, накладывать себе еду, а затем отходить, стараясь ничего не пролить ни на себя, ни на кого другого. Кроме того, на столе не было ни травы, ни сена: стоял довольно аппетитно выглядящий салат и горошек в коричневом соусе, но пока Иннаминка колебался, решая, вставать ли в очередь, одно блюдо, а затем другое оказывались… Испорчено. Иннаминка сдался. Он повернулся спиной к столу и, осторожно пробираясь сквозь толпу, попытался вернуться в свой угол. Он с нежной ностальгией вспоминал жену и младшего сына, который рос: он хорошо прыгал и сам выходил на пастбище, но время от времени все же требовал вернуться в сумку матери — в самом деле, он был немного избалован и любил проводить ночь в этой теплой темноте.

Во время своего утомительного отступления он встретил нескольких официантов, которые разносили подносы и предлагали бокалы вина, апельсинового сока и аппетитные канапе. Он даже не подумал взять бокал посреди толпы, где все толкались в него. Он собрался с духом, схватил канапе и поднес его ко рту, но оно тут же развалилось у него в пальцах, так что ему пришлось облизывать их по одному, а затем долго облизывать губы и усы. Он подозрительно огляделся, но нет, никто не обращал на него внимания. Он присел в своем углу и, чтобы скоротать время, начал внимательно наблюдать за гостями, пытаясь представить, как бы они вели себя, мужчины и женщины, если бы их преследовала собака. Несомненно, в этих длинных широких юбках женщины бы никогда не оторвались от земли, и даже самые быстрые из мужчин, даже с хорошим разбегом, не смогли бы прыгнуть и на треть расстояния, которое он мог бы преодолеть с места. Но никогда нельзя быть уверенным, может быть, у них были таланты в других вещах.

Ему было жарко и хотелось пить, и в какой-то момент он с тревогой осознал, что в нем нарастает все более острая потребность. Он подумал, что это наверняка случается и с другими, и несколько минут оглядывался вокруг, чтобы посмотреть, как они с этим справляются, но, похоже, ни у кого больше не было такой проблемы. Поэтому он очень медленно подошел к большому горшку, в котором росло фикусовое дерево, и, притворившись, что нюхает листья, сел верхом на горшок и справил нужду. Листья были свежие, блестящие и приятно пахли. Иннаминка съел пару листьев и нашел их вкусными, но ему пришлось остановиться, потому что он заметил, что на него смотрит женщина.

Она посмотрела на него и подошла ближе. Иннаминка поняла, что уже слишком поздно притворяться, что ничего не произошло, и уходить. Она была Молодая, с широкими плечами, массивными костями, сильными руками, бледным лицом и ясными глазами. Для Иннаминки, конечно, первостепенное значение имели её ноги, но юбка женщины была такой длинной, а туфли такими замысловатыми, что он не мог даже представить их форму и длину. На мгновение он испугался, что женщина заметила его выходку с фикусом и пришла отругать или наказать, но вскоре понял, что это не так. Она села в небольшое кресло рядом с ним и начала сладко с ним разговаривать. Иннаминка почти ничего не понимал из того, что она говорила, но сразу же успокоился; он опустил уши и устроился поудобнее. Женщина подошла ещё ближе и начала ласкать его, сначала по шее и спине, затем, увидев, что он закрывает глаза, под подбородком и на груди, между передними лапами, где находится тот треугольник белой шерсти, которым так гордятся кенгуру.

Женщина говорила и говорила приглушенным тоном, словно боялась, что другие услышат. Иннаминка понимал, что она несчастна, что кто-то плохо с ней обошелся, что этот кто-то был или есть ее мужчина, что это произошло совсем недавно, возможно, этим же вечером: но не более того. Поскольку он тоже был несчастен, он почувствовал сочувствие к женщине, и впервые за этот вечер перестал желать, чтобы прием поскорее закончился; вместо этого он надеялся, что женщина продолжит ласкать его и, в частности, что ее руки опустятся ниже и легко и многозначительно проведут по могучим мышцам его хвоста и бедер, которыми он гордился даже больше, чем своим белым треугольником.

Однако этому не суждено было сбыться. Женщина продолжала ласкать его, но с возрастающей рассеянностью, не обращая внимания на его дрожь удовольствия, и всё это время продолжала жаловаться на некоторые свои человеческие проблемы, которые Иннаминке казались незначительными, — на одного мужчину вместо другого, которого она предпочла бы. Иннаминка подумал, что, если всё так, женщине лучше было бы ласкать этого второго мужчину, а не его; и что, возможно, именно это она и делала; и, кроме того, что она начинала ему надоедать, учитывая, что по меньшей мере четверть часа она повторяла одни и те же ласки и одни и те же слова. Короче говоря, было ясно, что она думает о себе, а не о нём.

Внезапно из разъяренной толпы выскочил мужчина, схватил женщину за запястье, резко поднял на ноги и сказал ей что-то очень неприятное и грубое. Затем он утащил ее прочь, и она последовала за ним, даже не бросив на Иннаминку ни прощального взгляда.

Иннаминке это надоело. Со своего наблюдательного поста он вытянулся как можно выше, выпрямив спину и поднявшись на задние лапы и хвост, словно на штатив, чтобы посмотреть, не собирается ли кто-нибудь уходить. Он не хотел привлекать внимание, будучи первым. Но как только он увидел элегантную пожилую пару, которая обходила всех, чтобы попрощаться и направляясь в гардероб, Иннаминка рванул прочь.

Первые несколько метров он пробирался между ног гостей, ниже уровня груди и живота; он держался низко, попеременно опираясь то на задние, то на передние лапы с помощью хвоста. Но когда он приблизился к столу, который к этому времени уже был убран, он заметил, что пол по обе стороны от стола тоже свободен, и поэтому он перепрыгнул через него, чувствуя, как его легкие без усилий наполняются воздухом и радостью. Со вторым прыжком он оказался у лестницы: торопясь, он неправильно рассчитал расстояние и, потеряв равновесие, приземлился на верхние ступеньки. Ничего не оставалось, как спускаться вниз, как мешок, наполовину ползком, наполовину катясь. Но как только он достиг первого этажа, он вскочил на ноги. Под бесстрастным взглядом швейцара он глубоко, с чувством наслаждения, вдохнул влажный, грязный ночной воздух и тут же, уже не торопясь, помчался по улице Боргоспессо длинными, радостными, эластичными прыжками.

La Stampa , 22 января 1977 г.

OceanofPDF.com


Фильмы и свастики

Действительно ли мы Нужно ли посмотреть их все, прежде чем занять какую-либо позицию? То есть, все фильмы, на постерах которых изображена обнаженная женщина на фоне свастики? Я так не думаю, и, кроме того, это явление не показывает признаков уменьшения. Это классический путь: вы начинаете с умелой культурной подделки, артефакта среднего качества, такого как «Ночной портье» , спускаетесь на пару ступеней вниз к сомнительному мастерству « Салон Китти» , а затем двери распахиваются настежь для дешевых брендов, для фаланги фильмов с нацистской порнографией.

Конечно, от кинопродюсеров многого ожидать нельзя. По большей части, они всего лишь недальновидные делецки: их устраивает успех каждые три-четыре года, позволяющий оплачивать счета (если все идет хорошо), и им наплевать на все остальное. Многие из них живут за счет порнофильмов; это печально, но ничего с этим поделать нельзя. Порнофильмы — это беспроигрышный вариант: их легко снимать, они дешевые и прибыльные, потому что у них есть преданная аудитория, состоящая из застенчивых, скованных и разочарованных, молодых и старых.

В краткосрочной перспективе с этим ничего не поделаешь: введение цензуры означает опору на некомпетентных и коррумпированных судей и возобновление работы опасного механизма. Цензура уже существует, но она конфискует только интеллектуальные фильмы, даже если они порой вызывают споры; непристойные фильмы, если они идиотские, проходят проверку.

Что делать? Лучше всего был бы бойкот со стороны зрителей: Разумное половое воспитание в школах должно привести к каким-то результатам, но на это потребуется целое поколение. На данный момент остается только смириться.

Но, пожалуйста, господин продюсер, оставьте в покое женские лагеры. Они не являются темой ни для вас, ни даже для ваших самых преданных клиентов, которым многого не нужно для удовлетворения; им нужны изображения женщин-объектов, поскольку они не могут иметь их вживую, но им безразличен контекст. Самые требовательные из них могут желать увидеть, бесплатно или почти бесплатно, зрелище истерзанной девственницы, но то, что злодей — нацист, а не сарацин, филистимец или карфагенянин, для них — незначительная деталь: одно и то же, пока есть суть.

Нет, женские лагеры не незаменимы; можете оставить их в покое, и вам ничего не будет стоить. Кроме того, эта тема не в восторге от ваших грубых режиссеров. Джулиана Тедески, которая там была, хорошо это сказала: это были не второсортные секс-театры; страдания были, да, но в тишине, и женщины не были красивыми и не вызывали желания. Скорее, они вызывали безграничное сострадание, как беззащитные животные.

Что касается СС, то большинство из них не были чудовищами, идиотскими развратниками или извращенными денди: это были функционеры государства, скорее педанты, чем жестокие, фактически равнодушные к ежедневному ужасу, в котором они жили, и к которому, похоже, быстро привыкли, отчасти потому, что, согласившись руководить лагерями, они избежали отправки «покрыть себя славой» на русский фронт. Короче говоря, они были не элегантными, стилизованными зверями, а вульгарными, трусливыми человечками. Если бы они приняли эту мрачную работу, они, должно быть, были бы умственно искалечены, закомплексованы и грубы — как ваши клиенты. Я часто думал, что им бы понравились ваши порно-свастики.

La Stampa , 12 февраля 1977 г.

OceanofPDF.com


Письмо Латтанцио: 1 «Уйти в отставку»

Уважаемый господин министр,

Я являюсь Я пережил Освенцим, поэтому хорошо знаком с нацизмом: знаю его изнутри, и испытываю глубокое отвращение к его людям, живым и мертвым. Включая Капплера: перед лицом того, что он сделал (особенно ужасной аферы с римским золотом), все оправдания, как мне кажется, становятся бесполезными. Он «всего лишь» выполнял приказы: это правда, но он выполнял их добровольно, и, в конце концов, одним лишь желанием вступить в СС он сознательно поставил себя в положение беспрекословного подчинения. Другие были более виновны, чем он, как отметил Джорджо Бокка: правда, как и он, они должны были отбыть пожизненное заключение; только растерянное или искаженное правосудие могло оправдать их или приговорить к меньшему наказанию. Капплер болен: его следовало лечить, и фактически лечили, но никакое судебное решение не освобождает больных от ответственности; Столкнувшись со списком своих жертв, позаботился ли полковник Капплер о том, чтобы никто из них не был болен? Он раскаялся: но довольствоваться словесными заявлениями о раскаянии от такого человека настолько наивно, что даже такой наивный человек, как я, не поверил бы этому, и, честно говоря, я не поверил, и факты подтвердили мою правоту.

Поэтому я испытываю отвращение к Капплеру, я бы не стал прощать его, даже если бы у меня была такая возможность, и я считаю, что тюрьма была для него правильным местом. Тем не менее, я хотел бы отметить, что его побег нисколько не увеличивает его вину: попытка побега для заключенного естественна, и любой, кто был заключенным (справедливо или несправедливо), это знает. С другой стороны, его побег ложится тяжелым бременем на вашу ответственность, господин министр. Дело Капплера обсуждалось совсем недавно: оно не было забыто. Вы, безусловно, отдавали или подтверждали приказы о его заключении под стражу, но вы не можете не знать, что даже капрал, если его приказы не исполняются, не может отделаться словами: «Но я же их отдал». Капрал или генерал наказываются; не министр — министр уходит в отставку.

Уходите в отставку, господин министр: даже если вы считаете себя невиновным. Уходите в отставку из милосердия, порядочности, из любви к стране, к своей партии, к самому себе. Самая серьёзная болезнь среди многих, поражающих нас, — это отказ от ответственности: покажите или сделайте вид, что вы её знаете, и что вы знаете, что в любой иерархии ответственность подчинённого не включает в себя ответственность его начальника. Уходите в отставку как можно скорее и незаметно; не упустите эту возможность восстановить своё достоинство и достоинство государства.

La Stampa , 8 сентября 1977 г.


1. Вито Латтанцио, министр обороны, был вынужден уйти в отставку в 1977 году после того, как военный преступник Герберт Капплер, возглавлявший гестапо в Риме, сбежал из тюремной больницы.

OceanofPDF.com


Немцы и Капплер

С Герберт Капплер, надежно спрятавшись в самом сердце Федеративной Республики Германия, и Латтанцио, столь же надежно прикованный к месту, любому месту, неважно какому, вполне обоснованно предположить, что игра в бочче теперь затихла, и что облако пыли, поднявшееся или намеренно поднятое, обязательно осядет. В этом месте, к многочисленным рассуждениям о побеге из тюрьмы Челио, я хотел бы добавить еще одно, связав его со своим воспоминанием.

В лагере Аушвиц евреи составляли подавляющее большинство: от 90 до 95 процентов, в зависимости от периода. Наряду с евреями, и формально подчиняясь той же дисциплине и режиму, там также находились «арийцы», обозначенные как обычные преступники (их значок был зелёный треугольник) или политические заключённые (красные треугольники); последние были почти все немцами или австрийцами. Все немецкоговорящие «зелёные» и «красные» занимали определённую должность, пусть и низкую; в действительности никто из них не постигла участь евреев и не говорящих по-немецки заключённых. Я помню только одного немецкого «красного», у которого не было никакой должности: он был социал-демократом, невысоким, хилым человеком и, честно говоря, не очень умным. Я не уверен, какую должность ему предложили, но у него хватило смелости и достоинства отказаться; и всё же он был единственным. Вероятно, это был не приказ из Берлина. Должно быть, это была местная, произвольная инициатива, предпринятая инстинктивно чиновниками лагерей, но в значительной степени в соответствии с... Дух страны, каким он был тогда: немецкая кровь, проявлявшаяся в языке, пользовалась большим предпочтением. Этот инстинкт был настолько силен, что даже еврейские заключенные, если они говорили по-немецки, иногда жили легче, то есть вероятность смерти у них была несколько ниже. По сравнению с принадлежностью к немецкой нации, о чем свидетельствовал язык, все остальное отходило на второй план, включая категорию преступника или даже политического противника.

Таков был дух Германии в то время. Было бы глупо отказываться признать, что в обеих современных Германиях многое изменилось: но первые реакции общественного мнения и немецкой прессы (Федерации Германии; о Германской Демократической Республике мы ничего не знаем) заставляют думать, что этот дух не изменился. Проигранная война, миллионы погибших, разделённая страна, оккупация, голод и холод 1945 и 1946 годов хорошо научили немцев тому, что авантюра с радикальными правыми не окупается, и на самом деле в Германии нет аналога итальянской фашистской партии. Но всё это, похоже, не научило их, или, по крайней мере, не всех, тому, что немец — это человек, не более и не менее ценный, чем любой другой человек.

Возмущение по поводу отказа в помиловании Капплера в ноябре прошлого года и непристойное ликование по поводу его «репатриации» 15 августа были слишком распространены, чтобы относиться к Капплеру как к нацисту, Капплеру как к больному человеку, Капплеру как к офицеру СС: они явно относились к Капплеру как к немцу. Общественное мнение пострадало не от его пребывания в тюрьме, а от его пребывания в итальянской тюрьме. Некоторые немецкие военные преступники до сих пор содержатся в немецких тюрьмах: я думаю, не ошибусь, предсказав, что если бы кто-то из них сбежал (хотя это маловероятно: они лучшие тюремщики, чем мы), немецкий общественный резонанс отнесся бы к этому гораздо менее снисходительно, и местный Латтанцио пал бы в течение нескольких часов.

Капплер приветствовала не неонацистская Германия¹ , а самодовольная и законническая Германия, Та самая, которая не была национал-социалистической, но предоставила нацизму теплое, плодородное и гостеприимное лоно. Подобно реагенту, и вне рамок осторожных официальных реакций, дело Капплера показало, насколько глубока связь крови и земли между немецким народом и по сей день.

Ха Кейла 3, нет. 1 (октябрь 1977 г.)


1. Жена Капплера, медсестра, помогла ему сбежать из итальянского военного госпиталя, где он проходил лечение от рака.

OceanofPDF.com


Экспортированные слова

увлекательная и любопытная книга, ценность которой, судя по названию, гораздо выше (Джакомо Эллиот, 1) . (Давайте говорить по-итальянски , Rizzoli). Итанглианский язык, по определению автора, — это итало-английский, или, скорее, итало-американский, жаргон, быстро распространяющийся в различных кругах, и особенно в том кругу, в котором, кажется, чувствует себя автор как дома, — в кругу «менеджмента», управления компанией и, еще более конкретно, в компаниях, работающих в более передовых технологических областях. Фактически, целая глава книги, представленная в виде хорошо продуманного глоссария, посвящена «словам, происходящим от EDP», где EDP — это итанглианская аббревиатура, означающая «электронная обработка данных».

Следует четко понимать, что намерения автора очень далеки от намерений пуриста, и, на мой взгляд, в этом отношении нет абсолютно никаких возражений. Требовать, чтобы «набор» назывался, например, « scatola di montaggio» или « cassetta degli attrezzi» , было бы глупо и бесполезно: у языковой экономии есть свои законы, и там, где один слог говорит больше и лучше, чем семь, пурист может просто поднять белый флаг. Однако, как справедливо отмечает автор, это не так, когда иностранный термин используется по другим причинам, например, чтобы казаться важным или намеренно затемнять свою мысль: в этих случаях его использование следует осуждать, а его языковая жизнеспособность сомнительна.

Битва пуристов — это отчаянная оборонительная битва: так было и сегодня, с распространением итальянского языка, и так было всегда, в каждом столетии и в каждой стране, когда они стремились противостоять вторжению новых слов, которые были необходимой опорой для новых культур, концепций или объектов. В большинстве европейских языков до сих пор используются термины очевидного итальянского происхождения — «банк» ( banca ), «скидка» ( sconto ), «снижение» ( ribasso ), «нетто» ( netto ), «процент» ( percento ), «дивиденд» ( dividendo ) и так далее — и это непреходящая дань уважения предпринимательству (и языковой креативности) тосканских и ломбардских банкиров XVII века, которые были настолько известны, что в то время в Лондоне «ломбард» был синонимом банкира.

Аналогичным образом, престиж, которым пользовались итальянские искусства, и особенно музыка, в XVI веке, до сих пор находит отражение в словах, которые, не будучи переведенными, вошли во все языки, таких как «cupola», «chiaroscuro», «adagio», «crescendo» и т. д. Проникновение итальянского языка в наш технологический язык — это строго аналогичное явление. Само по себе это не болезнь; это лишь симптом. Однако это симптом серьезной болезни: современные технологии зарождаются и развиваются в других местах; скудная креативность нашего языка свидетельствует о низком уровне креативности в наших технологиях. Это свидетельствует о том, что в этой области Италия «аккультурирована», и не только лингвистически.

Мы мало что знаем об авторе этой необычной книги, по крайней мере, пока — фактически, ничего, за исключением заметки на задней обложке, которая вызывает подозрение и которая (если позволите, я использую здесь итальянский термин, ускользнувший от самого автора) выглядит как «подделка». Но судя по тому, что он говорит, и по тому, как он это говорит, он, безусловно, приятный человек, остроумный и цивилизованный, обладающий богатым и разнообразным жизненным опытом. Некоторые из его замечаний — например, его неодобрение «гуманистического» презрения, с которым здесь, в Италии, относятся к административным и бухгалтерским методам, — в наше время освежают кровь, как глоток кислорода; так редко сейчас напоминают, что для создания благополучия необходимо создавать богатство, а для создания богатства необходимо хорошо работать и управлять!

Не менее полезной является диагностика некоторых корпоративных заболеваний, которую можно рассматривать как комментарий и уточнение термина «контроллер». Это заслуживает внимания. Это свидетельствует о многолетней и продуманной активной деятельности автора в промышленности и ее совместимости с его разнообразным и ярким культурным опытом, что находит отражение в его всегда предельно ясном и зачастую элегантном стиле письма.

Представленные отдельные слова на итальянском языке определяются, разъясняются и комментируются в разных тональностях. Некоторые из них имеют чисто дидактический характер, чтобы термин можно было понять, использовать надлежащим образом и не выставлять напоказ (например, «в реальном времени»); другие – более или менее очевидный иронический подтекст. Именно эта тонкая, порой едва заметная модуляция иронии придает тексту особый колорит, приближая его к классическим произведениям Свифта и Батлера. Насколько серьезно следует воспринимать повторяющееся утверждение, также размещенное на обложке, о том, что итальянский язык «полезен для вашей карьеры»? Наивный или торопливый читатель рискует убедить себя, что знание и частое публичное использование этого жаргона действительно необходимы, даже достаточны для того, чтобы стать великим менеджером, тогда как в действительности, конечно, все иначе. Но суть в том, что для лучшей иронии характерно быть ироничной по отношению к самой себе, стирая или незаметно размывая собственные границы, чтобы вызвать у читателя стойкое и здоровое сомнение.

Но даже если отбросить этот тонкий насмешливый замысел, книга могла бы и должна оставаться доступной для многих людей, как для неспециалистов, так и для специалистов, просто благодаря своим качествам глоссария и справочника. Если не произойдут непредсказуемые изменения, в течение еще нескольких десятилетий передовые технологии будут продолжать развиваться в том же направлении, в котором, к сожалению, они развиваются сегодня, и будут обогащать наш язык новыми терминами — терминами, которые немедленно станут необходимыми и которые, тем не менее, официальные словари никогда не примут или примут лишь с опозданием. В результате вновь расцветет тот жизненно важный лингвистический феномен, благодаря которому метафоры возникают из искусств, настолько уместные, что они сразу же находят отклик и становятся частью лексикона. Когда-то искусств было мало, и они были плодородными матрицами — например, мельница и конюшня, которые, помимо бесчисленных пословиц, подарили нам, соответственно, «просеивать» ( vagliare , веять) и «тормозить» ( freno , удило).

Сегодня «искусств» стало больше, и даже человек без водительских прав поймет, когда кто-то жалуется на то, что у него «разряжена батарея». Поэтому никого не должно удивлять, если такой термин, как «утилизация», в значении ( (Точный и лаконичный эквивалент которого в итальянском языке отсутствует) выражения «устранение, уничтожение мусора, отходов, вредных или проблемных побочных продуктов» не только входит в наш повседневный язык, в итальянизированном или нет, но и вновь появляется в производных и постоянных, важных метафорах. В заключение, для любого, кто заинтересован в том, чтобы увидеть, как прорывается стена, разделяющая так называемые две культуры — и которая атрофирует их обе, а в Италии она выше и прочнее, чем где-либо еще, — чтение этой книги будет полезным и приятным: на каждой странице он найдет подарок и сюрприз.

La Stampa , 17 февраля 1978 г.


1. Джакомо Эллиот — псевдоним Роберто Вакка.

OceanofPDF.com


Женщины на бойню

Когда Давид Руссе придумал ныне известный термин «вселенная концлагеря» ( univers concentrationnaire ), он знал, что делает — это была действительно вселенная, бесконечная и разнообразная, еще не до конца исследованная. Эта книга (по крайней мере, в Италии) заполняет пробел, пробел, связанный с депортацией женщин, и вместе с « Миром побежденных » ( Il mondo dei vinti ) Нуто Ревелли и «Соратниками » ( Compagne ) Бьянки Гуидетти Серра — обе книги состоят из неискаженных свидетельств — составляет важную трилогию. Во всех трех книгах слышны приглушенные и торжественные голоса тех, кто действовал и выстоял с невероятной силой, тех, кто десятилетиями молчал, тех, кто не мог говорить.

Структура книги сложна: в ней представлены два автора, Лидия Беккариа Рольфи и Анна Мария Бруццоне; первое свидетельство принадлежит Лидии, которая сама была депортирована, и оно также является самым длинным и органичным. Далее следуют свидетельства четырех итальянских женщин, политически депортированных. Бруццоне выступила редактором книги и написала насыщенное и лаконичное предисловие.

Все эти свидетели были депортированы в Равенсбрюк, как и большинство женщин-политиков из всех стран, оккупированных нацистами: по сути, именно с этой целью и был построен Равенсбрюк. Построенный из Ничего, искусственный город, который невозможно было найти ни в одном атласе, был продуктом чудовищного плана, единственным лагерем, населенным исключительно женщинами, которых с самого начала СС «сдавали в аренду» военной промышленности и соседним фермам, как сельскохозяйственных животных. На странице 16 подробно приводится ужасающий расчет: сколько может дать человек, если его заставлять работать до изнеможения. В среднем, доход (по данным источников СС) составляет 1631 марку, к которым следует добавить «доходы от использования костей и пепла».

Сравнение с сельскохозяйственными животными не случайно, как и то, что депортированные женщины намеренно подвергались более жестокому обращению, чем мужчины. В нацистской идеологии равенство между мужчинами и женщинами высмеивалось как декадентство и буржуазность. В этом отношении поучительна небольшая книга, которую, как мне кажется, сегодня невозможно найти, — «Воспитание для смерти » Грегора Зимера, опубликованная в Лондоне (но на итальянском языке) в 1941 году; подзаголовок — «Становление нациста» , и книга содержит ясное изложение того, как воспитывались и получали образование молодые мужчины и женщины в гитлеровской Германии.

Первостепенной обязанностью немецкого мужчины было сражаться и умирать за родину, а немецкой женщины — утолять покой воина и давать жизнь новым поколениям бойцов. Иностранная женщина, особенно если её считают врагом или «низшей расой», не имеет иного предназначения, кроме как быть использованной в качестве тяглового животного; когда её продуктивность падает или прекращается, появляется крематорий, а её прах, смешанный с содержимым сточных ям лагеря, распределяется по фермам.

Долгое молчание пошло на пользу всем свидетелям. Лидия прямо говорит об этом на последней странице своих показаний: она колебалась, рассказывать ли свою историю, ее пережитое было слишком бесчеловечным, чтобы его мог воспринять обычный слушатель, она боялась, что ей не поверят, она чувствовала вокруг себя «стену» непонимания или легкой жалости. Восемнадцатилетняя учительница из долины Кунео, воспитанная в школе на фашистской риторике, быстро поняла трагедию албанского и русского фронтов и после перемирия, естественно, стала партизанкой.

После травмы, полученной во время ареста, тюремного заключения в Турине и запечатанного товарного вагона, эта провинциальная девушка без политического опыта, сочувствует Теологические компаньоны, или лингвистические знания, оказываются в крепости Равенсбрюк, где, кажется, «попали на другую планету». У нее не было ни времени, ни средств, чтобы осознать, что именно это ужасное отчуждение является конечной целью города-концлагеря, «задуманного, спланированного и построенного с целью изнасилования человека, унижения его, уничтожения, превращения в зверя».

Но она молода, умна, наделена чудесной волей к сопротивлению, к пониманию, к выяснению причин. Она немного учит французский, ориентируется в пространстве и делает важный шаг: из субпролетариата, из Schmizstück («кусок мусора» — так на грубом языке лагеря называют женщин, находящихся на грани истощения и обреченных на быстрое истощение из-за голода, унижения и жестокого обращения), в «пролетариат», то есть работницу завода Siemens.

Это первый шаг к спасению. Второй, решающий, — это встреча с Моник, замечательной личностью: ясной, жесткой и опытной французской «политической» заключенной, которая берет на себя «социально-политическое воспитание» молодой итальянки, конструирует ее, заставляет учиться, тренировать свой мозг, объясняя, «почему умывание… является частью Сопротивления в лагере». Моник превращает жертву в бойца, внимательного и осознанного, способного внутренне осознавать ужасы, в которых она живет, выявлять логику, параноидальную логику прибыли превыше всего, эксплуатации без ограничений, человека, низведенного до инструмента. Я верю, что на эту тему ни один читатель никогда не сможет забыть ужасающие страницы о детях, родившихся в Равенсбрюке. Учительница из Валь-Варайты, в Кунео, стала историком Равенсбрюка. Равенсбрюк был ее университетом.

Свидетельства других очевидцев более кратки и носят более личный характер. Как и все выжившие, каждый из них пережил пребывание в лагере по-своему. Бьянка Паганини, молодая антифашистка из Ла Специи с католическими корнями, хотя и решительно отвергала любые компромиссы, (что особенно важно) отмечает признаки сострадания в отчаявшихся женщинах, окружающих её, и сама испытывает сострадание к немецким политическим заключенным. Её вера, которая поддерживала её поначалу, в основном рушится перед грудами трупов: «Было трудно снова начать верить: но постепенно мне это удавалось».

Ливия Борси, родившаяся в 1902 году, социалистка «по рождению» (дочь докера из Генуи, неграмотная, но прогрессивная), черпает силы не только во время заключения, но и до и после него, благодаря своей природной, почти дикой энергии, которая позволяет ей влиться в жестокую жизнь лагеря и выжить. Она терпит всё, почти естественно: в её словах нет ни следа жалости к себе, словно она черпала силы из атавистического боевого опыта. Она щедра и общительна, она плачет и поёт, страдает и помогает тем, кто страдает больше, чем она, она «изобретает» саботаж работы немцев и ни в какой момент не приближается к краху и капитуляции.

Пожалуй, наиболее трогательным является заключительное свидетельство, произнесенное двумя сестрами Барончини: всю семью депортируют – отца, мать и трех дочерей, и в невинных и мужественных словах двух выживших проявляется ужасающая боль – боль от того, что видишь, как члены семьи умирают у тебя на глазах день за днем, без всякой возможной помощи.

Эта книга появилась как раз вовремя, чтобы подтвердить беспринципный, мошеннический характер коммерческой операции, которая наводнила все экраны фильмами нацистского секса, и то, насколько неадекватно эти фильмы, даже менее вульгарные, отражают истинное положение женщин в лагере. Нет, депортированные не были сексуальными объектами: в лучшем случае они были измученными рабочими животными, а в худшем — эфемерными «кусками мусора». Это подтверждают те немногие, кому сила, ум и удача позволили стать свидетелями.

La Stampa , 10 марта 1978 г.


1. Упомянутая книга — «Женщины Равенсбрюка» (Турин: Эйнауди, 1978).

OceanofPDF.com


Близкие встречи с проницательностью

Уважаемый Солдат 1

У меня есть Не забыта наша единственная встреча под робким венецианским солнцем, и наша невысказанная гордость за то, что мы продолжали обращаться друг к другу формально в обстановке, где все остальные использовали имена: словно тайный знак признания между двумя представителями расы, находящейся на грани вымирания, сдержанными, достойными и немного странными — любопытными и объектами любопытства.

Я пишу вам по поводу ваших наблюдений за фильмом « Близкие контакты третьего вида» , которые вы сделали в воскресенье, 26 марта . Я тоже смотрел этот фильм; он мне понравился, я восхищался его впечатляющими трюками и сожалел, что никогда не имел (или не искал) доступа к этому удивительному гимнастическому залу игр, научно-фантастическим фильмам; но я не поверил в эти встречи, ни на мгновение не почувствовал себя перенесенным в другой мир, ни на мгновение не забыл, что смотрю очень тщательно подготовленное цирковое представление, в котором ничто не оставлено на воображение или на импульс момента. Все было изучено, отработано и проверено бесконечное количество раз, фактически, создано терпеливой и методичной групповой работой — социолог, психолог, фольклорист, моралист, теолог (не астроном и, увы, не биолог), все они сидели вокруг... за столом. Не поэты, а искусные мастера, каждый из которых стремится рассказать историю, способную удивить, взволновать и удовлетворить максимальное количество зрителей.

В целом, фильм показался мне скорее результатом проницательности и маркетинговых исследований, чем глубоким вдохновением; тип зрителя, на которого он рассчитан, или, скорее, на которого он основан, скорее американский, чем европейский, великодушный и неопытный (как электрик), солидный и нежный (как мать), наивный и чистый (как ребенок).

Фильм «2001: Космическая одиссея» , на который вы ссылаетесь, был рассчитан на искушенного зрителя; этот же фильм «Встречи с космосом», напротив, ориентирован на заинтересованного и простого зрителя, преданного религиозности настолько врожденной, что она граничит с ересью, который растерян и устал, но не отчаялся, который обращается к небу, потому что устал от земных пороков и грехов и потому что путает небо Отца нашего с небом галактик и космических кораблей. Он ждет, когда из этого неба появится протянутая рука и наивная, полная энтузиазма улыбка, подобная его собственной: фильм обладает циничной проницательностью, чтобы подарить их ему, зрителю, который в своей простоте не удивляется, если рука будет тонкой, как нить, а улыбка — зеленой.

Именно в этом финальном откровении об инопланетянине раскрывается холодный, дидактически-моралистический замысел фильма. Эти космические эмбрионы — другие существа, уродливые по необходимости, потому что другие всегда уродливы, но они тоже ваши братья; и вы не должны отворачиваться от того, кто отличается, даже если он зелёный, даже если он умеет строить ракеты, расшитые, как соборы, даже если он падает с бездн космоса. Священные слова, но малополезные: нас раздражает не космос, а эта наша цветочная клумба. Легко любить инопланетянина, труднее любить ближнего своего.

Таким образом, ваше утверждение «величайшие результаты в искусстве и жизни всегда, более или менее, непроизвольны и бессознательны» показалось мне несколько неуместным. На самом деле, я не верю в бессознательный характер Спилберга и Трюффо, и не вижу больших результатов в этих встречах, если не считать, собственно, зрелища и (не следует недооценивать) искусно рассчитанного коммерческого успеха. Тем не менее, эта ваша аксиома запоминающаяся и спорная в лучшем смысле этого слова, то есть достойная обсуждения.

Лично я считаю, что было бы серьёзно и печально, если бы всё всегда было так, если бы величайшие результаты всегда и полностью достигались непроизвольно: оставалось бы только сидеть или лежать и ждать, когда придут результаты, щедрый дар бессознательного — нашего или коллективного. Нет, я не думаю, что ваши «Письма с Капри» непроизвольны или бессознательны.

Примите мои самые сердечные приветствия.

С уважением,

Примо Леви

La Stampa , 29 марта 1978 г.


1. Леви отвечает на статью писателя Марио Сольдати в газете La Stampa .

OceanofPDF.com


Письмо Евге

Дорогой Юдж, 1

Общение с вами таким необычным способом, в открытом письме в газете, «после всего, что произошло между нами», кажется странным и забавным: будем надеяться, что это будет забавно и для тех, кто его прочитает. Я хотел бы добавить и исправить кое-что относительно эпизода, о котором вы рассказали в февральском номере этой газеты («Сопротивление началось на Виа Рома»). 2

Во-первых, меня там не было, вернее, «меня там не было» («О, вечно страдает тот, кто / ...расскажет однажды своим детям [о тех временах] /С вздохом скажет: „Меня там не было“») ³ : в то время я работал за городом, а ещё мой отец умирал, поэтому Франко Момильяно, который, как я полагаю, был инициатором этого предприятия, отпустил меня; но тем не менее я помню несколько деталей, которые, как мне кажется, заслуживают описания. Со стороны фашистов развешивание этих плакатов не было единичным случаем: чуть раньше была неуклюжая попытка поджечь портал храма, а на стенах многих домов появились антисемитские надписи смолой. В результате в классах еврейской школы мы организовали дежурства, по крайней мере, в одном из них. В чём я принимал участие. Плакаты — вульгарные, фанатичные и полные неточностей — предположительно, поступили из немецкого консульства: Эмануэле Артом упоминает их в своём дневнике (« Три жизни» , изданном издательством Israel в 1954 году) и добавляет, что видел, как «агенты властей» снимали некоторые из них. Этот эпизод, вероятно, следует рассматривать в контексте глубоких разногласий, существовавших между фашистами и нацистами по вопросу расы.

Снятие фашистских плакатов, в свете тех времен, было довольно дерзким начинанием, и зрители на Виа Рома не преминули любезно указать молодым людям, работавшим над этим необычным делом: «Осторожно, это опасно: если вас поймают, вы окажетесь в тюрьме». По-видимому, реакции возмущения или открытой солидарности были редкостью: для итальянцев того времени, ошеломленных пропагандой, противостояние фашизму казалось скорее странным, чем героическим или преступным. Вы правильно помнили, что работали парами, и я хотел бы добавить, что это были пары из мальчика и девочки, что, учитывая то время, я думаю, имеет значение, почти предвосхищая роль, которую женщины позже сыграли в Сопротивлении; и что не все участники были евреями. Конечно, там были Бьянка Гуидетти Серра и Хуанита Паутассо, помимо других «арийцев», имена которых я не помню. Это тоже не было случайностью; Вопрос расы был настолько очевидно несправедливым, глупым и скопированным с другой стороны Альп, что послужил взрывным устройством для совести многих, и не только молодежи. Нуто Ревелли отказался от своей фашистской лояльности именно тогда, когда, находясь в эшелоне, везшем его на русский фронт, увидел, как немцы обращаются с евреями.

Мне кажется, что снятие плакатов продолжалось несколько вечеров, не вызывая у публики ничего, кроме испуганного любопытства. Полиция вмешалась только в последний вечер, но не очень жестко: они разогнали толпу, формально попросили у нескольких человек документы и, по сути, попытались разослать всех по домам, продемонстрировав (возможно, в тот раз впервые) явную слабость и заметный страх перед возможными осложнениями. Думаю, что этому страху способствовало вдохновение, которое давал Гвидо Фоа: Гвидо, блондин ростом почти шесть футов, не выглядел очень похожим на еврея и не разделял фатальной еврейской склонности к интеллектуализму — он хотел бы быть... Комический актёр, и, кажется, он уже появлялся на сцене в нескольких своих скетчах. Возвышаясь над толпой, он начал спрашивать людей, имитируя южный акцент, об их «догмандах», включая самих полицейских в штатском, и выкрикивать бессмысленные приказы, ещё больше усугубляя путаницу. Сейчас невыносимо грустно вспоминать это его изобретательное и весёлое появление, потому что несколько лет спустя Гвидо, как и многие другие из наших товарищей того времени, оказался в Освенциме.

Муниципальный совет направил протест в полицейский участок, и на этом все закончилось. Тяжелые испытания на французском фронте уже позади, а катастрофа предыдущей интервенции на греческом фронте — позади. Это скромное начинание, которое вполне могло стать первым публичным проявлением антифашизма в Турине после преступления Маттеотти, 4 должно было убедить фанатиков в том, что время для Хрустальной ночи в Турине еще далеко.

С уважением,

Примо

Ха Кейллах , 4 апреля 1978 г.


1. Эудженио Джентили Тедески, друг юности Леви.

2. Группа молодых людей сорвала плакаты с оскорблениями евреев, развешанные вдоль туринской улицы Виа Рома; это был первый акт сопротивления в городе.

3. Эти строки взяты из поэмы «Март 1821 года» Алессандро Манцони.

4. Итальянский социалистический лидер Джакомо Маттеотти был убит фашистами 10 июня 1924 года.

OceanofPDF.com


Чтобы СС не вернулись

Насилие , которое мы Дышащая вокруг нас сегодня не должна позволять нам забывать о насилии недавнего прошлого, о том, что под зловещим изображением черепа и рунической двойной S опустошило Европу: потому что насилие порождает насилие, и нет хорошего насилия, которому можно было бы противостоять плохому. Я не верю, что события в Германии (и в Италии!) последних месяцев можно полностью понять, если игнорировать тот факт, что только в 1977 году состоялось по меньшей мере тридцать встреч бывших членов СС: не только в каждом уголке Западной Германии, но и во Франции, в тех самых местах, где они проливали кровь; а также в Италии, 28 мая, в Варне, недалеко от Брессаноне.

Эта новость распространяется через публикацию группы HIAG, Ассоциации взаимопомощи бывших членов Ваффен-СС, благочестивого прикрытия, за которым скрываются бывшие солдаты СС, должным образом организованные в ветеранские ассоциации. Потому что HIAG действительно существует, в Германии, где действует Berufsverbot , оккупационная чистка, в Германии, где царит благополучие, и, кажется, никто, или очень немногие, не нашли ничего, против чего можно было бы возражать: хотя именно с HIAG берут начало осквернение еврейских кладбищ, угрожающие свастики на стенах, нападения на демократические институты, и не только в Германии.

Правительство Германии, похоже, не осознает подрывной потенциал, который представляет собой вновь появившаяся в стране нацистская отрава, как из-за потенциальной угрозы для террористов. группы, сформированные из представителей нового поколения, а также в результате радикализации групп, которые номинально объявляют себя левыми.

Столкнувшись с этой невыносимой ситуацией, антифашистские организации Европы обратились из Брюсселя с призывом, поддержанным восемьюдесятью четырьмя ассоциациями бывших депортированных, партизан, бойцов сопротивления и жертв СС из двадцати одной страны (включая Израиль и страны Восточного блока), потребовать роспуска ассоциаций ветеранов СС в соответствии с положениями конституции Западной Германии.

Эксклюзивный международный комитет, в котором Италию представляет... Национальная ассоциация бывших депортированных (ANED) также решила организовать масштабный протестный марш в Кёльне в субботу, 22 апреля, на котором, естественно, будут присутствовать тысячи немецких антифашистов: на самом деле, эта инициатива (первая, которая соберет всех европейских антифашистов на немецкой земле) не призвана принять антагонистический характер; скорее, она призвана признать заслуги тех представителей немецкого народа, которые смогли сохранить веру в демократический идеал в условиях нацистской тьмы, отдав тяжелую дань кровью за свои убеждения.

Но есть также предложение напомнить нынешнему правительству Германии об обещаниях, неоднократно формулируемых всеми канцлерами и президентами Западной Германии, а именно, что нацизм никогда больше и ни в какой форме не возродится на немецкой земле, и призвать ответственных к конкретным политическим и законодательным действиям.

Антифашисты не требуют санкций против отдельных ветеранов СС, а требуют искоренения их организаций из жизни страны, лишения их права голоса и возможности больше не «отравлять» новые поколения своими «посланиями». Ни один европеец не забыл, что массовые убийства в Марцаботто, Бовесе, Лидице, Орадуре, Ардеатинских пещерах были делом рук СС, или что СС были назначены для управления трудовыми лагерями, от которых они получали фантастические преимущества, и лагерями смерти с их отвратительным оборудованием и миллионами погибших. Выжившие в боях СС должны перестать хвастаться этими подвигами.

La Stampa, 2 апреля 1978 г.

OceanofPDF.com


Каждый должен понимать, кто

такие Красные бригады.

В середине Появилось множество гипотез, и после почти двух месяцев мучений трагедия, начавшаяся 16 марта, подошла к своему завершению. 1 Еще слишком рано предсказывать последствия произошедшего: все мы испытываем глубокую скорбь, которую, тем не менее, не следует путать с отчаянием. Мы скорбим из-за беспрецедентной жестокости и безнаказанности, с которыми закончилось похищение, и из-за тьмы, которая его окружала. Не будем забывать: наша страна блуждает в этой же тьме с 1969 года, и мы не хотели или не могли пролить на нее свет. За всем этим виднеется проблеск циничной и беспощадной игры, которая началась в Далласе и которую мы, возможно, никогда не сможем понять. Мы также скорбим из-за неэффективности ответных мер и некомпетентности, проявленной в противостоянии безумной, но ясной высокомерию Красных Бригад.

Но еще не поздно попытаться извлечь уроки из произошедшего. Было ошибкой позволить нашим многочисленным ранам гноиться, не приняв своевременных и естественных мер; отказаться от справедливости, полагаясь на забвение; противопоставить высокомерие власти стремлению навести порядок. Это ошибки и недостатки не только наших институтов, но и всех нас, граждан, поскольку мы не воспользовались, или воспользовались ненадлежащим образом, своим правом на контроль снизу; мы часто пожимали плечами перед лицом нарушений; когда терпение иссякало, мы считали, что разрушать легче, чем исцелять.

Теперь нам приходится столкнуться с совершенно иной высокомерием. Остаётся надеяться, что Красные Бригады, из-за той же бесчеловечной холодности, с которой они продолжают свои преступления, раскрыли свою истинную сущность тем немногим, кто видел в них товарищей по оружию. Они не являются наследниками рабочего движения; они не имеют к нему никакого отношения ни в том, как они действуют, ни тем более в своей риторике.

Содержание их сообщений вызывает скорее удивление, чем отвращение. Вместо спокойной уверенности в себе человека, следующего своей идее, мы видим превознесение мегаломана и мономаньяка, воодушевленного кровавыми подвигами и равнодушного к цивилизованному обсуждению различных мнений, которые они высмеивают. В абсурдной гипотезе о том, что они одержали победу, нет сомнений, что страну бы захлестнула волна варварства, беспрецедентная в современной истории, возможно, даже более отвратительная, чем волна «еще не забытых нацистских СС», с которыми они осмеливаются сравнивать полицию.

La Stampa , 10 мая 1978 г.


1. 16 марта 1978 года Альдо Моро, президент Христианско-демократической партии, бывший премьер-министр и сторонник политического «компромисса» с Коммунистической партией, был похищен левой террористической группировкой «Красные бригады». Его тело было найдено в багажнике припаркованного автомобиля на одной из римских улиц 9 мая 1978 года.

OceanofPDF.com


Память об Азелии Аричи

Это бы Трудно сказать, сколько людей, не только в Турине, будут опечалены смертью Азелии Аричи. 1 Ее бывших учеников можно насчитать на тысячи, и к ним следует добавить многих других, которых она обучала до недавнего времени на встречах, больше похожих на непринужденные беседы, чем на уроки, на которых она стремилась, помимо официального преподавания, продолжать быть наставником для всех, кто хотел обновить и освежить свои знания итальянской и других литератур.

Наверняка ей было непросто сменить Аугусто Монти на посту преподавателя средней школы Д'Азельо в то время, когда каждый учитель должен был смириться с горьким унижением подчинения фашизму: профессор Аричи выполнила свою задачу с незабываемым достоинством, никогда не поддаваясь господствующей риторике, а, напротив, культивируя и продвигая отвращение к риторике, усердную критическую бдительность, которая пронизывала ее преподавание и, по сути, была «сопротивлением», опередившим свое время. Многие помнят ее как строгую в осуждении бессмыслицы или пустой темы, но они также помнят ее тревогу и гнев, когда уважаемый ею ученик получил плохую оценку от комиссии за выпускные экзамены.

Вплоть до того момента, пока болезнь не лишила её способности выражать свои мысли, И несмотря на преклонный возраст, она сохранила удивительную молодость духа, неугасаемое стремление к новому, любопытство, которое побуждало ее к долгим и утомительным путешествиям в годы, когда многие склонны поддаваться усталости. Недавно она закончила переработку своего знаменитого перевода полного собрания сочинений Тацита — начинание, которое бы огорчило гораздо более молодого человека. Для нас, ее бывших учеников, память о ней остается прежде всего благодаря ее живому и живому пониманию культуры, а также ее способности передавать и обогащать ее с чуткостью и человеческой теплотой, которые с годами становились все более утонченными.

La Stampa , 7 июля 1978 г.


1. Этому предшествовал абзац, выделенный курсивом: «Азелия Аричи скончалась в прошлый вторник. Ей было восемьдесят три года. Она находилась в больнице с апреля. Она оставила четкие пожелания. Среди прочего, чтобы о ее смерти было объявлено после похорон». [Примечание редактора в итальянском издании.]

OceanofPDF.com


Мир, который Гитлер отменил

Новости Тот факт, что Исаак Башевис Сингер получил Нобелевскую премию, должен порадовать даже тех, кто прочитал хотя бы одну из его многочисленных книг. Как обычно, и в соответствии со своей природой, премия присуждается человеку, посвятившему свою жизнь писательству и сумевшему писать для всех: два качества, которые явно присущи Сингеру.

Почти во всех своих произведениях Сингер придерживается своего родного языка, идиша, и своих галисийских корней, которые далеки и практически неизвестны среднестатистическому итальянскому читателю. Тем не менее, его рассказы и романы печатаются десятками тысяч экземпляров в Италии и читаются молодыми и пожилыми, образованными и простыми людьми.

Причина этого непреходящего успеха кроется в честности письма Сингера, которое никогда не бывает претенциозным, не перегруженным излишней вычурностью или манерностью, и в богатстве его воображения XIX века, которое впитывает и преображает всё: великие политические и социальные движения, сотрясавшие Центральную Европу в начале нашего века; народные сказки, наивные, остроумные и странные, словно парящие из замкнутого сообщества польской деревни к низкому, мрачному небу, изображенному Шагалом; ветер Просвещения, дующий спустя десятилетия, чтобы возродить (и поставить под угрозу) многолетнюю стабильность штетла; святую и жизнерадостную эксцентричность хасидской проповеди; и совершенно земную чувственность, которая размывает и выходит за рамки строгого кодекса.

Но читать книги Сингера без боли в сердце невозможно, потому что тот многогранный, веселый и печальный мир, который он описывает, больше не существует. Он был уничтожен варварством Гитлера, который за несколько лет стер с лица земли целую культуру и цивилизацию — событие, уникальное в современной истории. Перечитывая сагу «Семья Москат» или незабываемую историю (в «Гимпеле-дураке ») о вдове, которая спит с дьяволом, привязывается к нему, ухаживает за ним, когда он болен, всегда отказываясь признавать в нем деревенского бродягу, мы не можем избежать гнетущего чувства человека, который с тревожным состраданием копается среди руин погребенного города.

La Stampa , 6 октября 1978 г.

OceanofPDF.com


Всё началось с Хрустальной ночи.

Маловероятно Многие молодые люди читали или слышали о том, что произошло в Германии ровно сорок лет назад. Гитлер, пришедший к власти в январе 1933 года, не терял времени, чтобы выделиться и продемонстрировать свой режим. Через два месяца он основал Дахау, первый лагерь, за которым последовали многие другие, призванные уничтожить и терроризировать политических противников нацизма; восемь месяцев спустя он начал исключать евреев из государственных должностей и культурной жизни страны.

Нацизму, как и любой абсолютной власти, нужна была антивласть, антигосударство, на которое можно было бы возложить вину за все беды, нынешние и прошлые, реальные или предполагаемые, которые терзали немецкий народ. Евреи, беззащитные и воспринимаемые многими как «другие», были идеальным антигосударством, центром националистического и манихейского возбуждения, разжигаемого нацистской пропагандой.

В сентябре 1935 года режим издал Нюрнбергские законы, которые с маниакальной точностью определяют, кто считается евреем, полуевреем или четвертьевреем, а также Закон о защите немецкой крови и немецкой чести. За этим последовал шквал юридических злоупотреблений, некоторые из которых были жестокими, другие – направленными на унижение, и отражали официальный тезис нацизма: евреи – это теневая вселенская сила, воплощение сатаны, но здесь, в Германии, в наших руках, они смешны и бессильны.

С шести лет они должны носить жёлтую звезду на груди. Они могут сидеть только на общественных скамьях с надписью « nur für Juden» («только для евреев »); всех мужчин следует звать Израилем, а всех женщин — Сарой; их коровам запрещено садиться на общего быка. В апреле 1938 года проводится оценка имущества евреев, в июне — предприятий, принадлежащих им; это пролог к их полному исключению из экономической жизни.

Молодым немцам внушают глубокую ненависть, физическое отвращение к еврею, разрушителю мира и его порядка, виновному во всех преступлениях. Большинство немецких евреев чувствуют себя глубоко немцами и реагируют на эту массированную пропаганду, замыкаясь в достойном смирении: их низводят до маргинальной жизни, полной страданий, печали и страха. Уже совершено множество террористических актов, очевидное следствие и интерпретация пропаганды ненависти. Однако это лишь отдельные случаи; нацистам теперь нужен предлог, чтобы перейти от индивидуальных инициатив к организованному террору, и предлог вскоре находится.

В октябре 1938 года около десяти тысяч евреев польской национальности были жестоко высланы из Германии. Мужчины, женщины и дети были вынуждены жить в ничейной земле, в ужасных условиях, ожидая, пока Польша впустит их. Сын одного из беженцев, Гершель Грюншпан, некоторое время назад нашел убежище в Париже. Семнадцатилетний юноша был мистиком и фанатиком: он чувствовал, что ему суждено отомстить, и 7 ноября он убил первого встречного немца, советника немецкого посольства в Париже. Это был тот самый толчок, которого ждали нацисты, подтверждение их тезиса о « международном еврейском заговоре » против Германии, и ответ последовал незамедлительно. Сценарий и сюжет были готовы давно; представление может начаться немедленно.

В ночь с 9 на 10 ноября по всей Германии разразился погром. Около 7500 еврейских магазинов и складов были разграблены и уничтожены, 815 из них полностью разрушены; 195 синагог постигла та же участь; тридцать шесть евреев были убиты, а двадцать тысяч, отобранных из числа самых богатых, арестованы. Первоначально агрессоры были в униформе, но затем их спешно отправили домой переодеться в гражданскую одежду: они неправильно поняли приказы, возмущение должно исходить от народа, оно должно быть « спонтанным ».

Повсюду полиция наблюдает за происходящим: пожарные вмешиваются только тогда, когда пожары угрожают «арийским» зданиям или имуществу. Отдельные чиновники придумывают местные вариации на эту тему. В Крумбахе, недалеко от Аугсбурга, еврейских женщин тащат в синагогу и заставляют взять из Ковчега Завета свитки Закона и попирать их. Во время этого святотатства они должны петь; тех, кто отказывается, убивают.

В Саарбрюкене евреям приказывают принести солому в синагогу, посыпать её бензином и поджечь. Некоторые «возмущенные» демонстранты выходят за рамки программы и предаются грабежу; полиция вмешивается, но судьи отправляют всех домой, вынося смехотворные санкции. Однако это не относится к фанатикам (или извергам), насиловавшим еврейских женщин: их исключают из партии и сурово наказывают не за насилие, совершенное над жертвами, а за то, что они осквернили себя, нарушив священный закон крови.

Разрушения продолжаются еще несколько дней; в конце « хрустальной недели » улицы всех городов усыпаны осколками разбитых витрин. Только этот ущерб составляет пять миллионов марок, и он покрывается страховкой. Будет ли она выплачена? Решение Геринга простое: страховые компании заплатят евреям, но государство вмешается и конфискует все имущество.

В заключение Союзу израильских общин предписывается выплатить штраф в размере одного миллиарда марок. Это та же отвратительная смесь насилия, насмешек и обмана, которую мы наблюдаем пять лет спустя в Риме, с жуткой аферой с пятьюдесятью килограммами золота, которые евреи должны были передать Капплеру, чтобы избежать депортации. Через несколько дней начинается охота на мужчин (и женщин, больных и детей), и более тысячи римских евреев депортируются в лагеря смерти.

Ширер, ставший свидетелем этой вспышки варварства, возможно, прав, увидев в ней «предупреждающие знаки фатального ослабления, которое в конечном итоге приведет к катастрофическому падению диктатора, его режима и его страны», и расценив это как первое проявление мании величия Гитлера — болезни, которая неизменно поражает тех, кто в больших или малых масштабах осуществляет власть без контроля.

Хрустальная ночь открыла глаза многим, особенно премьер-министру Великобритании Невиллу Чемберлену, который, наконец, но слишком поздно, понял... Убедили, что Гитлер — не тот человек, с которым можно заключать сделки. К сожалению, это событие не открыло глаза всем, ни в Германии, ни в Италии: если бы это произошло, мир избежал бы ужасов Второй мировой войны, и, возможно, сегодня мы жили бы в лучшем обществе.

La Stampa , 9 ноября 1978 г.

OceanofPDF.com


Жан Амери, философ-самоубийца

Он Ужасный эпизод в «Храме народа», коллективное самоубийство девясот последователей мистико-сатанинской секты, непостижим. Возможно, так оно и останется навсегда, если «понять» означает искать мотивы. В конце концов, каждое человеческое действие содержит в себе некую непостижимую суть: если бы это было не так, мы могли бы предвидеть, что сделает наш сосед. Этого не происходит, и, возможно, это к лучшему. Понять причины самоубийства особенно сложно, поскольку, как правило, сам жертва их не осознает или же дает себе и другим объяснения, которые намеренно или непреднамеренно искажены.

Новости о резне в Джонстауне появились в газетах одновременно с другим, гораздо менее сенсационным событием: самоубийством Жана Аме́ри, сварливого и замкнутого философа, которое, с другой стороны, легко понять и которое может многому нас научить. Жан Аме́ри — это не его настоящее имя: это псевдоним, или, скорее, новое имя, которое молодой австрийский учёный Ханс Майер выбрал, чтобы показать, что он был вынужден отказаться от своей национальной идентичности. У Ханса есть христианские и еврейские предки, но он достаточно еврей, чтобы быть признанным таковым Нюрнбергскими законами. Тем не менее, он полностью ассимилирован: в его доме отмечали Рождество, и его воспоминания об отце, погибшем в Первой мировой войне, — это не воспоминания о мудром бородатом еврее, а об офицере Имперской королевской армии в форме тирольского кайзеръегера.

Когда нацисты вторгаются в Австрию, Ганс бежит в Бельгию и становится Жаном. Но в 1940 году наступление Гитлера захлестывает и Бельгию, и Жан, застенчивый и замкнутый интеллектуал, дорожащий своим достоинством, присоединяется к бельгийскому сопротивлению. Он недолго служит в нём. Вскоре он попадает в руки гестапо, и его просят назвать имена своих товарищей и командиров; в противном случае его будут пытать. Он не герой: если бы он знал имена, он бы заговорил, но он их не знает. Его руки связаны за спиной, и он подвешен за запястья на блоке. Через несколько секунд его руки вывихиваются и выворачиваются вверх, прямо за спину. Его мучители продолжают безжалостно хлестать его висящее тело, но Жан ничего не понимает, он не может найти убежища даже в предательстве. Он выздоравливает, но, поскольку он «юридически» еврей, его отправляют в Освенцим-Моновиц, где он переживает ещё восемнадцать месяцев ужаса.

Освобожденный в 1945 году, Жан возвращается в Бельгию и поселяется там, но у него больше нет родины, и его угнетает прошлое. Он пишет горькие и леденящие душу эссе под названиями «Насколько человеку нужен дом», «Необходимость и невозможность быть евреем», «Пытки», «На пределе разума». Последнее эссе — это скорбное и отчаянное размышление о том, « насколько полезным было » быть интеллектуалом в лагере. По словам Аме́ри, это было совсем не полезно; напротив, это было вредно. Интеллектуалу было трудно приспособиться, принять эту невозможную реальность, и в то же время у него не было силы, которой обладали верующие, чтобы открыто или внутренне противостоять ей. Читать эти страницы почти физически больно, это свидетельство кораблекрушения, длившегося десятилетиями, до своего стоического завершения.

В другом месте Амери писал: «„Слушай, Израиль“ меня не интересует: только „Слушай, мир“, только это предупреждение я мог бы произнести с пылким гневом». Но также: «Как еврей, я проживаю жизнь как больной человек с одной из тех болезней, которые не причиняют больших трудностей, но непременно приводят к летальному исходу». И наконец, с лаконичной точностью: «Тот, кто поддался пыткам, больше не может чувствовать себя как дома в этом мире. Позор разрушения не стереть. Доверие к миру, которое уже частично рухнуло от первого удара, а в конце концов, под пытками, полностью, не будет восстановлено».

Нет, конец жизни Жана Аме́ри не удивителен, и грустно думать, что пытки, исчезнувшие из Европы столетия назад, вернулись в этом столетии и набирают силу во многих странах; возможно, «к лучшему концу», как будто Из преднамеренно причиненной боли может получиться что-то хорошее. Невыносимо думать, что, пока пытки, которым подвергался Аме́ри, тяготили его до самой смерти — по сути, были для него бесконечной смертью — его мучители, скорее всего, сидят в офисе или наслаждаются пенсией. Если бы их спросили (но кто будет их спрашивать?), они бы ответили, как обычно, и с чистой совестью, что просто выполняли приказы.

La Stampa , 7 декабря 1978 г.

OceanofPDF.com


Но мы были там.

Ну , в Операция наконец-то увенчалась успехом. Бессмыслицы Даркье де Пеллепуа в ноябрьском номере « L' Express» было недостаточно, недостаточно было предоставить место и голос в респектабельных журналах убийцам того времени, чтобы они могли безнаказанно проповедовать свою правду: что миллионы погибших в лагерях никогда не умирали, что Холокост — это сказка, что в Освенциме газом убивали только вшей. Всего этого было недостаточно. Очевидно, время благоприятно, и с университетской кафедры профессор Роберт Фориссон успокаивает мир: Нет, фашизм и нацизм были опорочены, отравлены, оклеветаны. Мы больше не должны говорить об Освенциме; это все было постановкой — мы должны говорить о большой лжи Освенцима. Евреи хитры, они всегда были хитры, настолько хитры, что, чтобы оклеветать невинных нацистов, они выдумали бойню, которой не было, и сами построили уже после произошедшего газовые камеры лагерей и крематории.

Я не знаком с профессором Фориссоном. Возможно, он просто сумасшедший; таких людей немало даже в академических кругах. Однако более вероятна другая гипотеза. Либо Фориссон, как и Даркье, является одним из тех, кто виновен в произошедшем, либо он сын, друг или сторонник виновных и пытается избавиться от прошлого, которое, несмотря на сегодняшнюю снисходительность, Это его тяготит. Нам хорошо знакомы определенные психические механизмы: чувство вины обременительно, или, по крайней мере, неудобно; в давние времена, в Италии и Франции, оно было еще и опасно. Сначала человек отрицает его в суде; затем отрицает его десятилетиями публично, потом в частном порядке, потом самому себе. Наконец, все кончено: заклинание подействовало, черное стало белым, зло – правильным, мертвые не мертвы, нет убийцы, нет больше вины, или, вернее, ее никогда и не было. Дело не только в том, что я не совершил преступления; само преступление не существует.

Нет, профессор, это не выход. Там были и мертвые мужчины, и женщины, и дети. Десятки тысяч в Италии и Франции, миллионы в Польше и Советском Союзе: от них не так-то просто избавиться. Собрать доказательства несложно, если вам нужны именно доказательства. Спросите выживших, они есть и во Франции, пусть расскажут, каково это — видеть, как вокруг умирают их товарищи один за другим, чувствовать, как умирают они сами день за днем в течение года, жить без надежды в тени дымоходов крематориев, возвращаться (те, кто вернулся) и обнаруживать, что их семьи уничтожены. Это не способ очиститься от вины, профессор: даже для тех, кто выступает с трибуны, факты — упрямые противники. Если вы отрицаете резню, совершенную вашими старыми друзьями, вы должны объяснить нам, почему число евреев, составлявшее 17 миллионов в 1939 году, сократилось до 11 миллионов в 1945 году. Вы должны опровергнуть показания сотен тысяч вдов и сирот. Вы должны опровергнуть показания каждого из нас, переживших эту резню. Ну же, профессор, поговорите с каждым из нас: вам будет сложнее, чем кормить своих наивных учеников всякой чепухой. Наивных до такой степени, что они вам поверили? Никто из них не поднял руку в знак протеста? А что сделали французские школьные власти и судебная система? Позволили ли они вам, отрицая смерть, убить их во второй раз?

Corriere della Sera , 3 января 1979 г.


1. Луи Даркье де Пеллепуа, комиссар по делам евреев во время режима Виши, дал интервью французскому журналу L'Express .

OceanofPDF.com


Лагер у ворот Италии

Мондадори вот-вот Опубликовать книгу, полную стыда и страданий. Ее автор, Ферруччо Фёлькель, родом из Триеста, а книга называется «Рисовая мельница Сан-Сабба: Триест и Адриатическое побережье во время нацистской оккупации» (« La risiera di San Sabba: Trieste e il litorale Adriatico durante l'occupazione nazista »). Осенью 1943 года отряд высококвалифицированных офицеров и унтер-офицеров СС разместили на этой рисовой мельнице, старом предприятии, ранее использовавшемся для шелушения и сушки риса. Их обучали искусству коллективных и тайных убийств, сначала в немецких центрах, где подвергались эвтаназии умственно отсталые, а затем в польских лагерях тотальной смерти.

Например, среди них был Франц Штангль, лично (и открыто) ответственный за гибель 600 000 человек, чьи леденящие душу показания можно прочитать в книге Гитты Серени « В эту тьму» . Они успешно выполнили свою миссию в Восточной Европе, но на недавно оккупированном Адриатическом побережье их ждала хорошая работа: растущее число партизан из Истрии, Словении и Хорватии, а также несколько тысяч евреев. Кроме того, их присутствие на немецкой родине было нежелательным, потому что они представляли собой банду коррумпированных и вероломных интриганов, но прежде всего потому, что они знали секрет, который в условиях все более вероятного военного поражения мог стать неудобным для многих нацистских лидеров, готовых предложить себя англичанам и американцам в качестве антисоветских наемников в надежде на Смена союзнических отношений. В этом заключался секрет газовых камер и крематориев Собибора, Треблинки и Освенцима.

Однако, если они действовали в периферийном регионе, таком как Адриатическое побережье, принадлежавшее Рейху, и использовали проверенную методику распространения террора, сохраняя в тайне самые зловещие подробности, их работа всё ещё могла оказаться ценной. Так, с помощью украинских и итальянских вспомогательных войск складское помещение рисовой мельницы было превращено в газовую камеру, а сушильная — в крематорий. Этот небольшой итальянский лагерь смерти, примитивный, но безжалостный, действовал более года и уничтожил неустановленное количество жертв: вероятно, около пяти тысяч.

Мы слышим об этой рисовой мельнице не в первый раз, но раньше разговоры об этом шли довольно осторожно. Благодаря усердию прокурора, виновные предстали перед судом в Триесте в 1976 году, но это судебное разбирательство, включая апелляцию в начале 1978 года, оказалось безрезультатным (да и как могло быть иначе, ведь события, которые предстояло расследовать, произошли тридцатью годами ранее?), и оно проходило почти в полной тишине: той же тишине, которая окутывала бойню.

Почему такое молчание, тогда и сейчас? Причин несколько, и они взаимосвязаны. В Сан-Саббе, как и везде, нацисты, прежде чем бежать, уничтожили аппарат массовой смерти, стараясь сделать его неузнаваемым. Жертвами рисовой мельницы были в основном славянские партизаны, а бойцы Тито не нравились временным английским и американским администраторам Триеста, и в течение многих лет после раскола между Тито и Сталиным они не пользовались популярностью ни у советских, ни у итальянских коммунистов. Кроме того, в управлении рисовой мельницей участвовали местные фашистские чиновники.

Однако все эти причины молчания объединяет другая, более общая: чувство вины целого поколения. Вина тяготит, и она редко приводит к искуплению. Те, кто обременен виной, склонны избавляться от нее различными способами: забывая, отрицая, фальсифицируя, лгая другим и самим себе. Вполне уместно, что эту книгу, результат личного исследования автора, следует читать именно сейчас; она может послужить противоядием. Всего за последние несколько месяцев, с удивительной одновременностью, появились совершенно иные «свидетельства». была опубликована статья. Британский историк Дэвид Ирвинг выдвигает безумную теорию о том, что Гитлер не отдавал приказ о холокосте европейских евреев и узнал о нем только в 1943 году. Как будто Гитлер никогда не читал « Штюрмер» , который в каждом номере подстрекал читателей к этой «чистящей» резне.

Другие голоса, из Франции, также выдвигают странную новую теорию. На всех проведенных до сих пор процессах (Нюрнбергский процесс; процесс в Освенциме, состоявшийся в 1965 году во Франкфурте; процесс над Эйхманом, состоявшийся в Иерусалиме) немногие виновные, привлеченные к суду, оправдывали себя обычными аргументами. Они не совершали преступления лично; они действовали под принуждением; они были связаны присягой на верность, своим долгом солдата и лояльностью к начальству. Однако они никогда не осмеливались отрицать реальность массовых истреблений. Именно двое французов продемонстрировали эту дерзость: возможно, они рассчитывали на то, что воспоминания со временем поблекнут, возможно, они надеялись, что за это время выжившие и немногочисленные, но неудобные свидетели исчезнут с места событий.

О первом человеке говорить особо нечего. Луи Даркье де Пеллепуа, ранее отвечавший за еврейский вопрос в правительстве Виши и, как таковой, непосредственно ответственный за депортацию семидесяти тысяч евреев, сейчас восьмидесяти пяти лет, и у него заметно развивается старческое слабоумие. В интервью (но зачем? зачем вы, мои французские коллеги-журналисты, прибегаете к этим двусмысленным попыткам?) газете L' Express он всё отрицает. Фотографии груд трупов — это фотомонтажи; статистика миллионов погибших была выдумана евреями, всегда жаждущими публичности и сочувствия; депортации действительно имели место, но он не знал ни места назначения, ни исхода; в Освенциме действительно были газовые камеры, но они предназначались только для уничтожения вшей — в любом случае (обратите внимание на последовательность!), они были построены после войны. Нетрудно, и это даже благожелательно, увидеть в Даркье типичный случай человека, который, привыкший лгать на публике, в итоге лжет и в частной жизни, и самому себе, создавая удобную правду, позволяющую ему жить спокойно.

Случай с Фориссоном менее однозначен. Роберту Фориссону пятьдесят лет, он преподает французскую литературу во Втором университете Лиона. На протяжении восемнадцати лет он культивирует невинную одержимость: он хочет Доказать, что газовых камер в нацистских лагерях никогда не существовало. Это цель всей его жизни, и для её достижения он пошёл (или идёт на компромисс) со своей академической карьерой. Действительно, канцлер, обеспокоенный экстравагантными заявлениями Фориссона и реакцией, которую они вызывали среди студентов, после некоторых колебаний временно отстранил его от преподавания, а также запретил ему посещать университет.

Но Фориссон не сдаётся. Он заваливает «Le Monde» письмами, жалуясь на то, что они не публикуются, обвиняя канцлера в развязывании против него кампании и отказе в давно заслуженном повышении. 12 декабря прошлого года он снова написал в «Le Monde» в высокомерном тоне и с ультиматумом: он ожидает « публичной дискуссии на тему, которую явно избегают: «газовые камеры». Я прошу «Le Monde» , как делаю это последние четыре года, наконец-то опубликовать мои две страницы о « слухах об Освенциме». Момент настал. Время пришло».

На данном этапе любому должно быть ясно, что этот человек находится в состоянии фрустрации, страдает от мономании, граничащей с паранойей. Однако 29 декабря газета Le Monde публикует эти две страницы, обещая опровержение (которое, по сути, появляется на следующий день), и предваряет их любопытным комментарием: «Как бы ни была неординарна тезис г-на Фориссона, она вызвала некоторое беспокойство, особенно среди молодежи, которая не склонна принимать устоявшиеся взгляды, не подвергая их сомнению». Аргументы Фориссона таковы: газовых камер не было в Ораниенбурге, Бухенвальде, Берген-Бельзене, Дахау и т. д., следовательно , их не было нигде. Камеры, описанные Хёссом, комендантом Освенцима, не заслуживают доверия, поскольку Хёсс давал показания перед «польской и советской судебной системой» (это неправда: ранее Хёсс давал показания перед англо-американской комиссией). Камеры в Освенциме были площадью 210 квадратных метров: как могли вместиться две тысячи или более человек? Могли, в ужасающей тесноте; вернее, мы могли: я не заходил в газовые камеры (те, кто входил, не выходили, чтобы рассказать свою историю), но, ожидая отбора, чтобы решить, кого из нас отдать в газ, я был забит до отказа вместе с 250 другими. спутники вошли в комнату размером 7 на 4 метра. Я описал этот эпизод в книге « Если это мужчина» .

Яд, использованный в камерах, нельзя было так быстро нейтрализовать, и он убил бы «немцев» (так сказал Фориссон в интервью радио Лугано), ответственных за вывоз трупов. За восемнадцать лет, посвященных изучению этой проблемы, Фориссон так и не осознал, что эти люди были не немцами, а другими заключенными, благополучие которых мало волновало немцев. В любом случае, яд, представлявший собой цианистый водород, в таких условиях был чрезвычайно летучим (он кипит при 26 градусах Цельсия; в камерах, переполненных людьми, температура составляла около 37 градусов Цельсия); кроме того, там были эффективные вентиляторы, что подтверждается не только показаниями свидетелей, но и заказами на закупку и счетами-фактурами.

Фориссон не испытывает личной вины: кто стоит за ним и поощряет его навязчивые идеи? Почему «Le Monde» публикует его статьи после того, как ректор его университета отстранил его от должности, выразив сомнения в его психическом здоровье? Может быть, именно для того, чтобы посеять «тревогу» среди молодежи? Если это так, то это, безусловно, удается: масштабы геноцида вызывают недоверие, репрессии и отрицание. Возможно, за этими попытками «переоценки» скрывается не просто журналистский скандал, а другая душа Франции, та, которая отправила Дрейфуса в Гайану, приняла Гитлера и последовала за Петеном.

La Stampa , 19 января 1979 г.

OceanofPDF.com


Чудовищное преступление

Я не Мы с юристом никогда особо не задумывались над происхождением и обоснованием законов, будь то наших или чужих. Однако концепция справедливости, необходимости наказывать нарушителей закона, соразмерности преступления и наказания, кажется мне интуитивно понятной. Я также считаю само собой разумеющимся понятие срока давности. Когда по какой-либо причине между преступлением и вынесением приговора проходит много времени, показательная ценность наказания снижается. Кроме того, вероятно, или по крайней мере возможно, что преступник изменился, что он каким-то образом стал другим человеком. Мне кажется, что всё это имеет значение и допустимо, когда мы говорим о преступлениях, которые относятся к нынешнему, так сказать, историческому образу вины: образу, построенному на многовековом опыте множества способов нарушения закона, и, действительно, закон нарушался бесчисленное количество раз. Дело о нацистских преступлениях выходит за рамки этого образа, превосходит его до невообразимых и чудовищных масштабов, так что пришлось ввести новый термин «геноцид». Преступления, совершенные нацистской Германией, были таковы, что разрушили правовую систему, созданную всеми цивилизованными странами на протяжении веков для классификации и ранжирования «обычных» преступлений; по этой причине было бы серьезной несправедливостью полагаться на обычные судебные стандарты. Сегодня или в обозримом будущем воздержание от осуждения виновных в тысячах, сотнях тысяч казней противоречит идее справедливости, которую мы все ценим. Тем более когда Следует учитывать, что в большинстве случаев огромная задержка немецкого (и не только немецкого) правосудия была, так сказать, не естественной, а скорее следствием попустительства, согласия, соучастия и обмана, которые сами по себе являются правонарушениями и преступлениями. Было бы абсурдно и несправедливо, если бы одно правонарушение могло смыть другое правонарушение, которое остается крайне серьезным, даже если оно происходит все дальше во времени.

Трианголо Россо , нет. 2–3 (февраль – март 1979 г.)

OceanofPDF.com


Кто разжигает антисемитскую ненависть?

В пределах За последние несколько месяцев произошло несколько событий, которые вызывают тревогу у всех, кто помнит Холокост европейского еврейства, начавшийся сорок лет назад. В ноябре французский коллаборационист Даркье де Пеллепуа, неожиданно давший интервью газете L'Express , заявил, что в Освенциме отравили газом только вшей.

В декабре авторитетная газета Le Monde согласилась опубликовать небольшое «исследование» университетского профессора Роберта Фориссона, утверждающего, что газовых камер никогда не существовало; несколько дней назад израильскую баскетбольную команду освистала толпа молодых людей в Варезе, которые скандировали лозунги, слишком сложные для импровизации на месте, и размахивали плакатом, который, очевидно, был сделан заранее. Есть ли связь между этими тремя эпизодами? Помимо скорби и негодования, какое отношение должны занять итальянские евреи?

Чтобы ответить на эти вопросы, Итальянская федерация еврейской молодежи организовала в прошлое воскресенье в Риме, в зале Борромини. В своем вступительном слове сенатор Умберто Террачини с теплотой вспомнил годы своего раннего детства и юности в Турине, когда, несмотря на сильные отголоски дела Дрейфуса, он никогда не сталкивался с антисемитскими эпизодами, несмотря на свою «двойную вину» — быть одновременно евреем и коммунистом. В 1943 году он избежал плена немцев благодаря предупреждению секретаря местной фашистской партии. Однако он подчеркнул, что в нынешних обстоятельствах возвращение антисемитизма возможно. В основном из-за отождествления сионизма с иудаизмом — по незнанию или из-за недобросовестности.

Лидия Рольфи не еврейка, но как женщина и как политическая заключенная она тоже «дважды виновна». Она поделилась своим опытом депортации, который уже был известен многим, в своей недавней книге «Le donne di Ravensbrück» ( «Женщины Равенсбрюка »). Эдит Брук, венгерская еврейка, много лет является полноправной итальянкой и считает себя таковой. Все свои книги она пишет на итальянском языке, и в них, как она сама говорит, всегда рассказывает одну и ту же историю по-разному: рана двенадцатилетней девочки, внезапно погрузившейся в кошмар лагеря. После нее выжившие Марио Спиццикино из Рима и Регина Лихтер из Кракова рассказали о трудностях реинтеграции и о незаживших ранах.

Во второй половине дня состоялся круглый стол, в котором приняли участие Лидия Рольфи, профессор Сильвестри, молодой журналист Аккарди и я. На фоне нашего общего негодования прозвучали довольно схожие оценки: по мнению Сильвестри, вышеупомянутые эпизоды следует рассматривать в гораздо более широком контексте отрицания истории и отказа от реальности, поэтому называть их антисемитскими было бы упрощением. Аналогично, телешоу « Холокост» имело успех в Германии, потому что оно превращает реальность в миф. Аккарди также подчеркивает этот опасный отказ от свидетельств, особенно в письменной форме: что произойдет через несколько десятилетий, когда больше не останется очевидцев?

Лидия Рольфи и я, будучи единодушны, поскольку наши пути пересекались, говорили, что по существу пессимистические мнения могут и должны сопровождаться оптимистическими действиями, то есть в повседневном поведении. Мы утверждали, что пожелание израильским спортсменам «десяти, ста, тысячи Маутхаузенцев» (как это произошло в Варезе) само по себе является утешительным свидетельством того факта, что сегодняшний неонацизм, или неоантисемитизм, по труднообъяснимым причинам, похоже, склонен искать своих новых сторонников среди невежественных людей. Наконец, мы сказали, что чувствуем себя вновь утвержденными в долге, который мы для себя избрали: повторять наше свидетельство на протяжении десятилетий и поколений, пока звучат наши голоса.

La Stampa , 13 марта 1979 г.

OceanofPDF.com


Секретный комитет обороны в Освенциме

М любые годы Однажды, когда я был заключенным в Освенциме, я стал свидетелем события, которое тогда не понимал. Примерно в мае 1944 года к нашей рабочей бригаде приставили нового капо. Польский еврей лет тридцати, он был хмурым, немногословным, явно невротичным. Он бил нас без всякой причины. По правде говоря, нас били все, потому что в той Вавилонской крепости избиения были самым простым способом общения, «языком», понятным всем, включая новоприбывших. Но этот капо бил людей намеренно, хладнокровно, чтобы причинить боль, с тонкой жестокостью, призванной спровоцировать страдания и унижение. Я рассказал об этом поведении сокамернику из Югославии, и он со странной улыбкой ответил: «Ты прав, но увидишь — он долго не продержится». И действительно, через несколько дней этот головорец исчез; никто не знал, что с ним случилось, он перестал существовать, или, скорее, все продолжалось так, как будто его никогда и не существовало. Но в лагере происходило много непонятных вещей, сама атмосфера лагеря была неуловима, и я быстро забыл об этом эпизоде.

В следующем декабре, когда неподалеку послышался грохот советской артиллерии, я случайно встретил друга, инженера Альдо Леви из Милана, которого давно не видел. Он очень спешил, не помню почему, и я тоже. Он поздоровался со мной и сказал: «Возможно, скоро что-то случится; если случится, ищи меня».

Эта встреча также была забыта в драматических событиях освобождения. о лагере. Я вспомнил об этом гораздо позже, вместе с предыдущим случаем, на «гражданском», а точнее, праздничном, мероприятии по случаю встречи бывших депортированных в Риме. Был обед, и я сидел напротив французского выжившего. Он был в моем лагере, но ни он, ни я не помнили, чтобы встречались. Мы обменялись обычными шутками о том, что сегодня легко достать еду, тогда как тогда это было так трудно. Мы оба немного выпили, и это побудило нас откровенно поговорить. Он рассказал мне, что в Освенциме-Моновиц он был членом секретного комитета по обороне, что многие важные элементы жизни лагеря вытекали из его обсуждений, и что, будучи членом Французской коммунистической партии, он был назначен комитетом работать переписчиком в Политическом отделе, то есть в отделе гестапо, который занимался политическими вопросами внутри лагеря. Я спросил его, не указывали ли поспешные слова инженера Леви на то, что он тоже является членом этой тайной организации, и Х. ответил, что, вероятно, это так, но ради сохранения секретности каждый член знал лишь очень немногих из остальных.

Я также спросил, может ли он рассказать историю пропавшего капо, и Х. улыбнулся мне улыбкой, очень похожей на улыбку моего сокамерника из Югославии. Он ответил, что да, в некоторых особо серьезных случаях, и с большим риском, они могли удалить имя из списка тех, кого отправляли в газовую камеру в Биркенау, и заменить его другим именем. Нет, он не помнил случая с нашим капо, но эта возможность звучала правдоподобно: в других случаях таким образом исчезали шпионы или люди, укравшие хлеб, или спасали членов комитета. Я знал, что законы заговора суровы, но мне никогда не приходило в голову, что любое случайное имя, например, мое, может быть использовано для сохранения жизни, более ценной с политической точки зрения, чем моя. Я спросил Х., действительно ли среди многих рисков, которым, как я знал, я подвергался, был и этот неизвестный риск. Х. ответил: « Évidemment ».

Ха Кейлла , апрель 1979 г.

OceanofPDF.com


Холокост, который до сих пор тяготит

совесть всего мира.

Холокост , Джеральд Книга «Грин» имела оглушительный успех. Написанная в Соединенных Штатах¹, она была переведена или будет переведена примерно в двадцать других стран для сопровождения одноименного телесериала, для которого книга, по сути, является сценарием. Таким образом, ей суждено добиться коммерческого успеха «по наследственному праву», подобно тому, как когда-то сыну короля предназначалась корона.

Книга представляет собой контрапункт, или, скорее, постоянное чередование, двух дневников и двух историй жизни людей. Одна из них – это история молодого немецкого еврея Руди Вайса, движимого (и в конце концов спасенного) стремлением к свободе и решимостью искупить, посредством безрассудной и индивидуалистической борьбы, инерцию своего народа перед лицом нацистской резни. Другой персонаж – Эрик Дорф, амбициозный немецкий юрист почти того же возраста, что и Вайс, которого подстрекает его еще более амбициозная жена Марта.

Вступив в СС в качестве одного из приспешников Гейдриха, Эрик сначала лейтенантом, затем капитаном и, наконец, майором, постепенно в романе становится одним из злых гениев, управляющих гитлеровской Германией из секретных кабинетов. Он редко проявляет инициативу, но является верным и трудолюбивым функционером. До самого конца у него нет сомнений: для него, Главная и основная цель этой войны — не столько победа Германии, которая ожидаема и неизбежна, сколько истребление евреев, которых он не ненавидит не как отдельных личностей, а как изначально вредных, ядовитых существ. Любые гуманитарные сомнения по поводу их уничтожения были бы неуместны.

Эрик — одновременно и персонаж, и символ, и его символизм, как это всегда бывает, не способствует конкретности и правдоподобности персонажа. Он вездесущ, он присутствует везде, где планируется заговор против Холокоста: он — дьявольский советник в вопросе Хрустальной ночи; именно ему, несколько произвольно, приписываются известные эвфемистические фразы — «переселение» вместо депортации, «окончательное решение» вместо истребления, «особое обращение» вместо отравления газом; именно ему было предложено использовать цианистый водород вместо угарного газа в газовых камерах. После сотен побегов, засад, отчаянных и дерзких сражений Руди, наконец, окажется в Палестине, где узнает и расскажет о мученической смерти своего брата Карла в лагере, о смерти своей сестры Анны, которая была изнасилована, а затем казнена как умственно отсталая, о героическом участии своих родителей и дяди Моисея в восстании в Варшавском гетто. Эрик, потрясенный крахом Германии и предательством начальства, покончит с собой.

«Холокост» — любопытная книга, потому что она одновременно наивна и умна: точнее, умна потому, что намеренно наивна. Она по тону и объему напоминает популярную сагу и использует язык вестернов. Читается очень легко, доступно, напряженно, без пауз. В ней изображены типичные персонажи с упрощенным мышлением. Она описывает любовь и ненависть, трусость и мужество, великодушие и отвращение. Она питается самыми душераздирающими эпизодами — программой эвтаназии, детьми из гетто, обнаженными женщинами, ожидающими отравления газом, массовыми захоронениями, бойней в Баби-Яре — и каждый эпизод показан с двух точек зрения: ледяным взглядом Эрика и глазами Руди, в котором сострадание сливается с жаждой мести. Однако, кажется, что и само автор, в глубине души, испытывает сочувствие, которое, вероятно, испытывал и он сам, на каждой странице борется за то, чтобы написать бестселлер и поддержать тезис, пусть и благородный.

Это действительно похоже на чтение романа, поэтому необходимо сделать замечание. Все чудовищные события, описанные в книге, правдивы: автор этого не делал. Ему пришлось задействовать воображение; история того десятилетия предоставила ему невероятное количество материала. Не только факты; значительная часть диалогов, секретных приказов, публичных заявлений и биографических сведений взята из исторических документов. Удивительно, но некоторые детали, которые кажутся наиболее естественными и гуманными, на самом деле менее правдивы, и именно здесь автор демонстрирует подлинную, непреднамеренную наивность.

То, что Инга, «арийская» жена Карла, решает попросить о депортации в Терезиенштадт для воссоединения со своим мужем-евреем, и получает такую возможность, — наивно; эпизод с лазаретом, который отец Руди, врач, незаконно открывает на вокзальной площади в гетто, — наивно; писать, что последний, депортированный в Освенцим, посетив койку своей отравленной газом жены, «рылся в ее чемодане, трогал ее скудные вещи и достал оттуда папку с фортепианными нотами — ее старыми, пожелтевшими, потрепанными нотами», — наивно и мрачно-юмористично. Нет, в Освенцим входили голыми, без чемодана и без нот. А настойчивое упоминание темы евреев, «которые не восставали», раздражает и противоречит истории: евреи восставали, когда могли, физически и психологически, и не только в Варшавском гетто. Они не восставали, когда голод, истощение и деморализация заходили слишком далеко, но в таких условиях никто не восстает. А восставали ли миллионы советских военнопленных, или шестьсот тысяч итальянских военных интернированных, или политические заключенные Бухенвальда и Маутхаузена?

Но было бы бессмысленно искать упущения, неточности и анахронизмы. Как я уже сказал, основные факты верны. Если порой они кажутся неправдоподобными, это не вина автора; это вина самих фактов, или, скорее, тех, кто за них ответственен. Это вина грандиозности фактов, которая делает их невероятными, и по сей день есть невежественные и циничные люди, которые пытаются воспользоваться этой невероятностью. В конце книги Руди приписывают следующее наблюдение: «Преступление настолько грандиозно, что они не поверят. На это рассчитывают немцы». Именно это и произошло, и происходит до сих пор: мы верим в меньшие преступления, но, столкнувшись с миллионами погибших, защищаемся, говоря: «Этого не может быть, этого не могло случиться». Все мы: преступники, лгущие, чтобы избежать наказания; жертвам – чтобы вернуть мир, пригодный для жизни, без призраков; а тем, кто безразличен, – чтобы защитить их право на безразличие.

Но миллионы погибших реальны, и они до сих пор преследуют мир, о чем свидетельствует резонанс, который вызвал телесериал в Германии, и тот факт, что некоторые страны — страны, которым есть что скрывать — отказались его транслировать. Поэтому полезно рассказывать молодому поколению о Холокосте, и делать это простым и понятным языком. Ужасно вспоминать, что всего сорок лет назад в Европе был уничтожен народ и цивилизация, но это произошло, и сам факт этого события ставит его в один ряд с возможными событиями, событиями, которые все еще возможны.

Эта книга, вместе с представляемым ею телесериалом, призвана выполнить эту задачу. Она может помочь, как это произошло в Германии, пробудить любопытство тех, кто не знает и обладает чистой совестью, а может быть, и (хотя это менее вероятно) убедить тех, у кого нет чистой совести. Другими словами, эта книга — союзник. Мы могли бы предпочесть менее многословную, более исторически точную, лучше подходящую для этой цели, но даже в таком виде она всё ещё является союзником.

Туттолибри 5, вып. 16 (28 апреля 1979 г.)


1. Первоначально книга была опубликована там в 1978 году издательством Bantam.

OceanofPDF.com


Чтобы вчерашний Холокост никогда не вернулся

(нацистские резни, массы и телевидение)

Мне не удалось посмотреть весь сериал «Холокост» ; я посмотрел только несколько серий. Эпизоды, и это было еще до дубляжа. Я смотрел его с подозрением, тем же подозрением, которое вызывали у всех свидетелей того времени многочисленные попытки, как недавние, так и более поздние, «использовать» их опыт. Этот опыт был уникальным, выходящим за рамки любых человеческих измерений, и поэтому представляет собой опасную приманку для авторов, ищущих исходный материал для литературы или театра, или, что еще хуже, для превращения в шоу ужасов. Это наши собственные, сокровенные воспоминания, и нас беспокоит то, как их используют не по назначению.

Мне также было трудно преодолеть свою особую реакцию на ряд наивных утверждений и неточностей. Там, внизу, всё было не так : полосатая одежда была не чистой, а грязной, толпа всегда пугала, в любое время дня и ночи, и оставляла мало места для чувств и размышлений; щеки заключенных не были так хорошо выбриты, и женщины, выстраивавшиеся в очередь в газовую камеру, не были так хорошо накормлены.

Впрочем, эти замечания не важны. Сериал, даже если он задумывался как коммерческий проект с головокружительным бюджетом, демонстрирует элементарную добросовестность, порядочность намерений и результатов, разумное уважение к истории и простой (или упрощающий, если хотите) подход, который временами напоминает « Лес» Виктора Гюго. «Отверженные» гарантируют успех у публики. Не стоит ожидать тонкости чувств или психологических нюансов; создатели сериала не ставили перед собой цель углубляться в них и не стали этого делать.

Как известно, Холокост имеет Сериал имел необычайный успех в странах, где транслировался, прежде всего в США, Западной Германии, Франции и Израиле, и уже стал предметом обсуждения среди социологов. Отчасти этот успех можно объяснить, в очевидном и общем смысле, уникальным и безжалостным характером преследования евреев, его масштабами, грубой глупостью, ненужным фанатизмом; а отчасти — специфическим восприятием событий, описанных в сериале, в каждой стране в то время.

Сегодня Соединенные Штаты являются культурным центром иудаизма. Более того, операция «Холокост» была задумана и реализована в соответствии с традиционными американскими моделями и с использованием телевизионного языка, который, возможно, слишком американский. Израиль является прямым наследником восточноевропейского иудаизма, пережившего резню; он возник, чтобы искупить изгнание и длительное порабощение еврейского народа, и его молодое поколение питает глубокое чувство стыда и неверия в то, как легко была совершена эта резня. Франция — это отдельный случай, страна, разделенная сегодня так же, как и тогда: разделенная между болью от проигранной войны и подчинением оккупирующим немцам, гордостью за свободы, завоеванные революцией, и постоянным разжиганием мелочного и ксенофобского национализма, подобного тому, что породил дело Дрейфуса. Не случайно сегодня самые тревожные признаки новой волны антисемитизма исходят из Франции.

Что касается Германии, то влияние сериала должно быть очевидным в стране, где и по сей день тысячи бывших чиновников-убийц живут безнаказанно и под защитой широко распространенного соучастия, наряду с сотнями тысяч законопослушных граждан (соблюдающих законы сегодняшнего дня так же, как и законы того времени!), которые спасли свои души, упорно отказываясь знать и понимать, что происходит вокруг них, и столь же упорно храня молчание, даже со своими детьми, о том, что они могли случайно узнать или понять. Если бы этот фильм был показан в Германии пятнадцать лет назад, а не сегодня, он, вероятно, отскочил бы от толстой стены преднамеренной глухоты, которая защищает поколение виновных, и его успех был бы гораздо меньше.

Трудно предсказать, как наша страна отреагирует на Холокост . Хотя предполагалось, что намерение фашистов преследовать евреев здесь будет не менее решительным, чем в случае с нашими немецкими союзниками, эти ожидания были в значительной степени подорваны гуманной чуткостью итальянцев, политическим безразличием того времени и репутацией, в которую к тому моменту впал фашизм.

Следует отметить два момента, касающихся разнообразного, порой полемического, но всегда глубокого интереса, который вызывает Холокост . Во-первых: антисемитизм — это старое и сложное явление, имеющее варварские или даже дочеловеческие корни (существует хорошо известный зоологический расизм, свойственный социальным животным). Однако он периодически возрождается в циничных целях, когда во времена нестабильности и политических трудностей полезно найти или придумать козла отпущения, ответственного за все прошлые, настоящие и будущие беды, и на которого можно выплеснуть агрессию и мстительность народа. Рассеянные и беззащитные после диаспоры, евреи были идеальными жертвами и подвергались такому обращению во многих странах и на протяжении веков. Веймарская Германия была нестабильной и истерзанной, и нуждалась в козле отпущения; сегодняшняя Италия тоже нестабильна и истерзана.

Во-вторых: во всех странах сериал посмотрели десятки миллионов людей не вопреки тому, что это была вымышленная история , а именно потому, что это была история . Были опубликованы сотни книг и показаны сотни документальных фильмов на тему геноцида Гитлера. И все же ни один из них не достиг аудитории, эквивалентной 1 проценту тех, кто смотрел Холокост по телевизору. Сочетание двух факторов — формы романа и телевизионного формата — в полной мере продемонстрировало их необычайную силу воздействия.

В данном случае это явление позитивно, поскольку оно помогло раскрыть факты, которые преднамеренно и слишком долго замалчивались. Оно также обнажило трагедию, которая до сих пор — и, будем надеяться, навсегда — уникальна в кровавой истории человечества. Таким образом, Холокост придал дополнительный вес аргументам тех, кто в Германии и других странах считает несправедливым признание преступлений нацистов недействительными в силу срока давности. Это повод для радости. Но нельзя не содрогнуться от тревоги при мысли о том, что может произойти, если другая или Если бы пришлось выбирать противоположную тему, в стране, где телевидение является государственной монополией, не подлежащей демократическому контролю и невосприимчивой к общественной критике, следовало бы выбрать другую.

La Stampa , 20 мая 1979 г.

OceanofPDF.com


Изображения из Холокоста

В начале есть «шоу-бизнес» — иными словами, гигантский Машина американской индустрии культуры. Это индустрия, подчиняющаяся тем же требованиям, законам и практикам, что и все другие отрасли. Она включает в себя прогнозы, анализ рынка, бюджеты, амортизацию, риски и тщательно спланированные рекламные кампании, а её цель — прибыль. Как и все другие отрасли, она опирается на собственный прошлый опыт и опыт других, а опыт показывает, что наибольшая прибыль достигается за счёт тщательного баланса творчества и консерватизма. Именно на этих практических и логических предпосылках основывалась операция «Холокост» , чуть раньше планировался сериал «Корни» , а с момента зарождения кинопроизводства создавались колоссальные библейские постановки. Эти предприятия одновременно циничны и благочестивы, и это противоречие не должно нас удивлять, поскольку нет единого автора: авторов много, и среди них есть как циничные, так и благочестивые. Я не думаю, что можно выдвинуть серьёзные возражения; Начиная со времен Эсхила, публичные представления черпали вдохновение из источников, наиболее привлекательных для публики, а именно: преступление, судьба, человеческие страдания, угнетение, разрушение и искупление.

Телесериал «Холокост» изначально возник как брак по расчету, но не все браки по расчету заканчиваются неудачей. Я без колебаний признаю свою подозрительность и раздражение по поводу первоначального, триумфального освещения событий в новостях. Я боялся, что цинизм будет огромным, а сострадание — незначительным; хорошо известно, что сразу после этого... Вторая мировая война, резни Гитлера и концлагеря оказались прекрасной темой для литературных произведений и не только. Было предсказуемо и очевидно, что кровь, бойня, неподвластный ужас того, что происходило в Европе в те годы, привлекут множество второсортных писателей, ищущих лёгких сюжетов, и что эта огромная трагедия будет искажена, разрублена на части, произвольно перебрана, чтобы получить фрагменты, подходящие для удовлетворения мутной жажды мрачного и непристойного, которая, как предполагается, таится в глубине каждого читателя и потребителя. Это оскверняющее «использование» имело место, и не только в руках второсортных писателей: достаточно вспомнить, среди многих других книг, « Искра жизни » ( Der Funke Leben ) Эриха Марии Ремарка — красноречивый пример того, как на основе реальных событий может быть построен по существу ложный роман, подрывающий доверие к самим событиям, которые он призван описать. То же самое, или почти то же самое, можно сказать и о садистско-порнографическом жанре, прародителем которого, вероятно, был отвратительный «Дом кукол» ( Casa di bambola ) .¹ Книга написана бывшим депортированным, но, к сожалению, ни один закон человеческой души не предписывает, что каждый, кто пережил какой-либо опыт, каким бы ужасным и определяющим он ни был, обладает духовными инструментами, необходимыми для его понимания, оценки, постижения его границ и передачи другим. «Дом кукол» описывает бордель в лагере. Бордели существовали как маргинальный и не особенно трагический атрибут некоторых лагерей: но стаи воронов питались ими, заполняя экраны по всему миру лавиной непристойных фильмов и создавая впечатление, что все женские лагеря, вместо мест страданий, смерти и политического развития, были не чем иным, как театрами для утонченного (и не всегда утонченного) садизма.

Моё недоверие уменьшилось, когда у меня появилась возможность увидеть рейтинги телезрителей сериала «Холокост» в США, Франции, Израиле, Германии и Австрии. Сама по себе большая аудитория мало что доказывает: в лучшем случае это свидетельствует о том, что телезрители были заинтересованы в сериале, но ничего не говорит о его качестве. Однако выяснилось, что после каждого эпизода телеканалы были завалены десятками тысяч телефонных звонков; что сериал стал отправной точкой для долгих дискуссий ( Канцлер Германии Гельмут Шмидт принял участие в одном из таких мероприятий, длившемся несколько часов; в Соединенных Штатах, несмотря на географическую и идеологическую удаленность от событий, было опубликовано руководство и комментарии для использования в школах, сопровождаемые подробной библиографией. Таким образом, эта история должна быть чем-то большим, чем просто развлечением; каким-то образом, на каком-то уровне, зрители должны были быть вовлечены.

Затем я попытался взглянуть на Холокост глазами нейтрального зрителя, не вовлеченного и не предвзятого, «защищая себя» насколько это возможно от своих реакций как бывшего депортированного, и, думаю, мне это удалось. Отбросив таким образом свои личные эмоции, которые существовали, и отфильтровав и исключив моменты сильного отождествления с некоторыми персонажами, я могу сказать, что история достойна и почти полностью соответствует высоким стандартам, и что, самое главное, она не злоупотребляет острым материалом, на котором основана. Авторы обладали чувством равновесия и не поддавались искушениям мрачного, низменного, шокирующего, хотя хорошо известно, что шокирующее «выгодно». Были предприняты явные усилия, чтобы не скатиться к стереотипам, чтобы наделить персонажей индивидуальностью. С другой стороны, историческая глубина истории недостаточна или неадекватна, и здесь вопрос становится более сложным.

Корни нацизма, нацистского антисемитизма и параллельного, но различного по своему характеру народного антисемитизма в России и Польше (на который часто ссылаются в рассказе) уходят в далекое прошлое и сложны. Их невозможно понять без обращения к взглядам немецких философов XIX века, к мучительной истории евреев в Европе со времен разрушения Второго Храма, к богословским доктринам, распространяемым католиками, как православными, так и реформатскими.

Гитлера невозможно понять, не зная о ране, нанесенной немецкой гордости поражением 1918 года, о последовательных революционных усилиях, о катастрофической инфляции 1923 года, о насилии «Свободного корпуса», о головокружительной политической нестабильности Веймарской республики. Я не утверждаю, что всего этого достаточно для понимания гитлеризма, но это, безусловно, необходимо, а в «Холокосте» об этом не упоминается. У зрителя складывается впечатление, что нацизм возник из ниоткуда, стал дьявольским деянием хладнокровных фанатиков вроде Гейдриха или зловещих головорезов со свастикой на рукаве, или что это было... Продукт какой-то внутренней и необъяснимой немецкой порочности. Соответствующее отсутствие политического контекста и подобное упрощение можно обнаружить в эпизоде восстания в Варшавском гетто. Эта знаменательная и отчаянная борьба, которая никогда не будет забыта и которая в сериале достигает чрезвычайно высокого уровня напряжения, была не просто героической попыткой подтвердить достоинство угнетенного народа. Это было также продолжением старого и многогранного стремления, возрождающего стоическую добродетель защитников Масады от могущественной армии Тита, милленаристский и мессианский пыл раннего сионизма и интерпретацию марксистского видения еврейским пролетариатом Варшавы, угнетенным вдвойне: как пролетарием и как евреем.

С другой стороны, справедливо не требовать слишком многого. Жестокость и беспредел нацистского Холокоста, показанные с шокирующим реализмом во многих сценах, таили в себе загадку, которую до сих пор не разгадал ни один историк. Это объясняет бесчисленные телефонные звонки, заполонившие телеканалы в странах, где сериал был показан до сих пор. Большинство звонивших спрашивали «почему», и это «почему» огромно и так же старо, как и само человечество. Это «почему» зла в мире, тщетный вопрос Иова к Богу, и существует множество частичных ответов; однако глобальный, универсальный ответ, который мог бы успокоить душу, неизвестен, и, возможно, его и не существует. Можно объяснить, и социологи, политики и этнологи это сделали, почему меньшинства ненавидят и преследуют, и почему, в частности, еврейское меньшинство подвергалось преследованиям в Германии. Но непонятно, зачем нацисты утруждали себя выслеживанием стариков и умирающих и перевозкой их через полЕвропы в Освенцим, чтобы сжечь дотла. Непонятно, почему в трагедии и хаосе проигранной к тому времени войны конвои депортированных имели приоритет над войсками и боеприпасами. Более того, и помимо любых примеров зверства, никто до сих пор не понял, почему стремление уничтожить «врага» должно сопровождаться еще более сильным стремлением подвергнуть его самым ужасным страданиям, какие только можно себе представить, унизить его, опорочить его, обращаться с ним как с грязным зверем или, что еще хуже, как с неодушевленным предметом. Это действительно уникальная черта нацистских преследований; мне кажется, что сериал намеревался это показать, и ему это удалось.

Многое можно сказать об общей структуре Холокоста и его приверженности исторической правде. В нем есть узнаваемые черты, которые кажутся «цитированными» из выдающихся прецедентов, будь то неосознанно, благодаря удивительной живости классики, или преднамеренно. Восстание в гетто — это страница из «Отверженных» : там есть баррикады, Гаврош и побег через канализацию. Когда юный Пётр, сын Эрика Дорфа, впервые видит своего отца в форме СС, он отшатывается в слезах, «испуганный свирепым оружием отца», подобно тому, как в «Илиаде» Астианакс отшатывается от Гектора, возвращающегося вооруженным из лагеря. Жена Эрика, Марта, подобно леди Макбет, неумолима в подстрекательстве к амбициям своего двойственного мужа и в побуждении его к совершению преступления за преступлением до самого конца.

Эрик Дорф — главный герой истории, или, по крайней мере, самый проблемный и красноречивый, воплощающий в себе двойные амбиции: сначала как безжалостного карьериста, затем как хитрого и жестокого советника, и, наконец, как члена, подвергающегося шантажу, но опасного, нацистской элиты, раздираемой интригами и завистью. Авторы также стремятся сделать Эрика конкретным воплощением, обратным примером, символом немца, ослепленного нацистским мифом, который теряет свою человеческую природу. Молодой юрист из Берлина, разочарованный, бедный и неуверенный в себе, Эрик следует за всемогущим Гейдрихом: он очарован его личностью и, еще больше, властью, которую тот излучает, и которой Эрик хочет поделиться. Эрик, «растерянный и нерешительный» бюрократ, разрывается между своим морализаторским воспитанием и увлечением властью, активной и пассивной, но последнее быстро берет верх, и Эрик становится мошенническим советником, или, скорее, «тем самым» советником нацистского суда. После Хрустальной ночи именно Эрик, помня о своих юридических знаниях, советует Гейдриху позволить страховым компаниям выплатить евреям компенсацию; впоследствии правительство «конфискует выплаты на том основании, что евреи спровоцировали беспорядки и, следовательно, не имеют права на возмещение». Именно Эрик предлагает, чтобы еврейское имущество было сожжено и уничтожено нацистами в гражданской одежде, а не в военной форме, чтобы событие выглядело спонтанным. Именно Эрик позже придумывает известные перифразы, скрывавшие бойню: «переселение» означает депортацию, «окончательное решение» означает массовое убийство, «особое обращение» означает отравление газом. Именно Эрик Он предлагает использовать Циклон Б, то есть цианистый водород, вместо угарного газа в газовых камерах. Ему даже приписывают надежду убедить общественное мнение в будущем, посредством хитрой пропаганды, что евреи никогда не подвергались никаким издевательствам. Подавленный крахом немецкой армии и предательством начальства, Эрик кончает жизнь самоубийством, проглотив отравленную пилюлю во время допроса американским офицером. На протяжении всей своей карьеры, полной грязной власти и внутреннего рабства, Эрик, которого превосходно сыграл Майкл Мориарти, время от времени проявляет проблески человечности, которые достигают кульминации именно в его самоубийстве. Персонаж Эрика приемлем как вымышленный, но его портит историческая неправдоподобность. Мне кажется, этот персонаж увековечивает ошибку, концентрируя вину за нацизм на одном или нескольких людях, или даже на дьяволе, игнорируя его исторические корни и широкую поддержку немецкого народа. Совершенно очевидно, что этот персонаж призван символизировать множество Эриков, составлявших основу той Германии, но, к сожалению, многие зрители, видя его на экране рядом с такими уникальными историческими личностями, как Гиммлер и Эйхман, могут подумать, что Эрик тоже является уникальной исторической фигурой.

На семью Вайсс ложится параллельное символическое бремя: они — ассимилированные евреи par excellence. Доктор Вайсс, еврей польского происхождения, чувствует себя глубоко интегрированным в немецкое общество; он склонен недооценивать первые признаки расизма, говоря, что «все это пройдет». Его жена согласна: разве Германия не родина Шиллера и Бетховена? Будучи талантливой пианисткой, она ищет иллюзорное убежище в музыке, в то время как вокруг них, с 1935 по 1939 год, бушует нацистская жестокость. Они не пытаются эмигрировать: шаг за шагом, после героического участия в восстании в Варшавском гетто, куда был сослан доктор, будучи поляком по происхождению, они погибают в газовых камерах Освенцима. Карл, их первенец, также умирает в Освенциме: его отправили туда в качестве наказания за попытку оставить свидетельство, «для протокола», об ужасах, происходивших в гетто Терезиенштадт. Анна, младшая дочь, подвергается изнасилованию и сходит с ума. Она исчезает в Хадамаре, одной из зловещих «больниц», где умственно отсталых тайно убивали токсичными газами.

Руди — единственный выживший член семьи; он спортсмен, по природе и воспитанию склонный к ответным ударам. Руди не потерпит удушающей паутины преследований. Он бежит в Чехословакию, а затем в Украина; он присоединяется к группе еврейских партизан и неохотно учится убивать. Попав в плен, Руди попадает в лагерь Собибор, где вместе с группой советских солдат взрывает забор и возвращается к свободе, на которую он, единственный в семье, никогда не терял надежды. Он с радостью соглашается сопровождать дюжину еврейских детей, переживших пребывание в лагере в Салониках, в Палестину в качестве нелегальных иммигрантов, в нарушение британской блокады.

Правдивость событий, показанных в фильме о Холокосте , вызывала и будет продолжать вызывать споры. Эти споры неоправданны: основные факты являются абсолютно достоверными и подтверждены многочисленными историческими свидетельствами, включая, в частности, признания виновных, захваченных союзниками и привлеченных к ответственности после окончания боевых действий. Кроме того, значительная часть диалогов, более или менее секретных встреч нацистских боссов, секретных или публичных приказов, прокламаций и биографических сведений взяты из немецких документов или были точно реконструированы на их основе. Авторам не пришлось прибегать к воображению: Хрустальная ночь, уничтожение инвалидов, Бухенвальд, Терезиенштадт, ужасающая братская могила Баби Яра, женщины, выстроившиеся в очередь, ничего не подозревая (а иногда и не подозревая!), ожидающие смерти в газе, безнадежное восстание варшавских евреев, кровавое и победоносное восстание Собибора — все это произошло, и произошло именно так, как представлено здесь. Это исторические истины, которые ставятся под сомнение лишь самими виновниками, до сих пор чувствующими себя обремененными ими, или глупцами, неспособными взглянуть правде в глаза; а поскольку виновники и глупцы существуют, эти истины иногда смешно подвергаются сомнению. Не стоит тратить на этот вопрос слишком много времени: пусть они объяснят, где находятся шесть миллионов евреев, пропавших без вести после 1945 года, и вопрос будет решен. О неизбежных неточностях и наивности постановки, таких как слишком аккуратно выбритые повстанцы, слишком чистые куртки Освенцима, удивительно просторные комнаты гетто, говорить особо нечего: это результат сохранившейся в сознании авторов человечности тех времен и мест, а не небрежности.

Вполне предсказуемо, что и в Италии разгорится дискуссия о уместности трансляции «таких ужасов» широкой телевизионной аудитории. Уместно напомнить тем, кто не знает, и тем, кто предпочитает забыть, что Холокост затронул и Италию, хотя война уже близилась к своему завершению. В конце концов, большинство итальянцев оказались невосприимчивы к расистскому яду. В то время в Италии проживало от тридцати двух до тридцати пяти тысяч евреев, из которых около восьми тысяч были депортированы; вернулись лишь триста или четыреста. Облавы проводились по распоряжению оккупировавших Германию, но часто осуществлялись фашистской полицией и ополчением, и не всегда против их воли, поскольку за каждого пойманного еврея выплачивалось денежное вознаграждение. Почему же молчали?

Я уже говорил об этом сериале, иногда не соглашаясь с другими и стараясь указать на его достоинства и недостатки, не скрывая при этом смешанных чувств, беспокойства и уважения, которые он во мне вызвал. Хотелось бы добавить одно наблюдение. Веймарская республика, в которой зародился нацизм, характеризовалась политической нестабильностью, безудержным насилием и широко распространенной надеждой на мессианское и иррациональное решение — вмешательство необходимого Героя, спасителя Германии, предсказанного Ницше. В то же время нацистская доктрина внушала людям столь же иррациональное и гораздо более пагубное убеждение: что все беды Германии и мира исходят из одного источника, от воплощения зла — Сверхврага, еврейского народа. Как только этот козел отпущения будет уничтожен, Германия одержит победу. Теперь же козел отпущения был уничтожен в ходе европейского Холокоста, но, помимо шести миллионов убитых евреев, по меньшей мере пятьдесят миллионов других мужчин, женщин и детей погибли в безжалостной войне. Более десяти миллионов из них были немцами.

Speciale del Radiocorriere TV , май 1979 г.


1. Автор использовал псевдоним Ка-цетник 135633.

OceanofPDF.com


В женском лагере

I l fumo di Birkenau , 1 by the Книга «Пизанская Лиана Миллу», впервые изданная очень ограниченным тиражом в 1947 году, является одним из самых пронзительных европейских свидетельств о женском лагере Аушвиц-Биркенау и, безусловно, самым трогательным из итальянских. Она включает в себя шесть рассказов, которые разворачиваются вокруг специфически женских аспектов жалкой и отчаянной жизни заключенных. Положение женщин-заключенных было намного хуже, чем у мужчин, по нескольким причинам: их меньшая физическая выносливость перед лицом задач, которые были тяжелее и унизительнее, чем у мужчин; мучения семейной любви; навязчивое присутствие крематориев, чьи неизбежные, неоспоримые дымоходы возвышались прямо посреди женского лагеря, разъедая своим нечестивым дымом дни и ночи, моменты перемирия и иллюзий, мечты и робкие надежды.

Автор редко появляется на переднем плане. Она – проницательный взгляд, удивительно острый ум, который, используя всегда достойный и взвешенный язык, фиксирует и описывает события, которые, тем не менее, выходят за рамки человеческого понимания. Каждая история заканчивается приглушенной нотой, похоронным звоном, угасающей жизнью, и поразительно, как эти индивидуальные, личные смерти, все трагичные, но все разные, влияют на наше восприятие гораздо сильнее, чем миллионы анонимных смертей, о которых сообщает статистика.

Лили, казненная холодным взмахом руки своего капо, который подозревает ее в любовной сопернице. Мария, которая проникает в лагерь, не сообщая о своей беременности, перевязывая живот, чтобы скрыть ее, потому что хочет, чтобы ребенок появился на свет. И действительно, ребенок рождается в ночном хаосе грязных, переполненных бараков, без света, без воды, без чистой одежды, среди коллективного безумия и пробудившегося сострадания самых закоренелых заключенных; это, возможно, самая запоминающаяся страница книги. Однако перекличка священна, ее нельзя пропустить, рожающая женщина и ребенок теряют кровь, и к концу переклички они умирают.

Бруна находит своего сына-подростка Пинина в соседнем лагере; они обнимаются через электрифицированную проволочную ограду и погибают от удара током. Русская Зина жертвует жизнью, помогая Ивану бежать. Она не знает его, но видит воображаемое сходство между Иваном и своим мужем Григорием, убитым нацистами. Две голландские сестры, одна из которых выбирает путь в бордель, а другая отвергает его, стоически отказываясь от подарков сестры. Любящая жена, раздираемая двумя возможными судьбами: остаться верной мужу и умереть от голода, или сдаться, опозорив себя, но выжив ради него.

Из каждого из этих человеческих путешествий по бесчеловечному миру исходит аура лирической печали, не запятнанной гневом или непристойным сетованием, и болезненное осознание мира, демонстрирующее, что страдания автора не были напрасными.

Газета La Stampa , 29 июня 1979 года.


1. Английский перевод: Smoke Over Birkenau (Филадельфия: Jewish Publication Society, 1991).

OceanofPDF.com


Тот поезд в Освенцим

Дорогая Розанна, 1

Хотя я этого (пока) не делал. Мне посчастливилось познакомиться с вами, и я чувствую себя вашим другом, во многом близким вам человеком. Вы просите у Gli Altri свидетельство о том времени, когда я, как и все евреи в оккупированной нацистами Европе, был определен как «другой», то есть был обречен на положение изгоя — более того, врага. Я думаю, что это наказание, подразумевающее изгнание из общества тех, кто «нормален», всегда приходит извне, поскольку никто, или почти никто, не чувствует и не становится «другим» спонтанно; поэтому оно всегда болезненно. Для итальянских евреев это наказание было очень болезненным, хотя поначалу менее трагичным, чем в других местах, именно потому, что они не были и не чувствовали себя «другими»: они были интегрированы в остальную часть нации на протяжении сотен или тысяч лет, у них были те же обычаи, язык, недостатки и сильные стороны, что и у других итальянцев. В частности, они реагировали на фашизм, как и все остальные, а это значит, что они принимали его со смирением или скептицизмом, а в некоторых случаях и с энтузиазмом. В 1938 году, когда в Италии были приняты расовые законы, мне было девятнадцать лет, я учился в университете: отделение от сверстников и друзей, не являвшихся евреями, было болезненным, но (по крайней мере, для меня) не унизительным. Обвинения Выдвинутые в газетах обвинения против всех итальянских евреев были слишком гротескны, чтобы в них поверить, и на самом деле общественность, включая убежденных фашистов, мало им доверяла. С этой точки зрения, итальянский народ оказался не склонен принимать подтверждение своего превосходства над евреями, которое свободно предоставлялось им расовыми законами. Как и многие в моем положении, я отреагировал на нелепые обвинения пропаганды, более или менее осознанно развивая в себе чувство меньшинства, или, скорее, чувство гордости, которого у меня раньше не было.

Ситуация резко ухудшилась в сентябре 1943 года, когда Северная Италия была оккупирована немецкими войсками. В каждом итальянском городе началась настоящая охота: немецкие и, к сожалению, итальянские полицейские отряды обыскивали убежища, где скрывались евреи, которые не могли или не хотели эмигрировать, часто полагаясь на доносы платных осведомителей. Из примерно 35 000 евреев, проживавших в Италии, они обнаружили 8 000, и это были именно самые беззащитные и неосторожные, бедные, больные, старики, оставшиеся без помощи. В этом нацистские преследования действительно отличались беспрецедентной жестокостью: в абсурдной всеобъемлющей жестокости резни, которая не останавливалась даже на умирающих или детях.

Меня арестовали как партизана в Валле-д'Аоста, но сразу же опознали как еврея. Сначала меня отвезли в транзитный лагерь Фоссоли, недалеко от Модены, а оттуда, в конце февраля 1944 года, в Освенцим: но это название, каким бы ужасным оно ни казалось сегодня, тогда никому не было известно. Наш поезд, состоящий из товарных вагонов, перевозил 650 человек, по 50 в каждом вагоне; поездка длилась пять дней, в течение которых раздавали еду, но не воду. В пункте назначения нас заставили выйти; в результате быстрого отбора были сформированы три группы: мужчины и, соответственно, женщины, пригодные к работе (96 мужчин и 29 женщин), и все остальные, то есть старики, больные, дети и женщины с детьми. Всех в этой группе, насчитывавшей 525 человек, отправили прямо в газовые камеры и крематории, даже не зарегистрировав их в лагере. Как я позже узнал в лагере, это соотношение примерно один к четырем было почти одинаковым для всех поездов: один еврей на работу против четырех на смерть. Следовательно, резня была важнее экономической эксплуатации.

Моя личная судьба, которую я описал в своей книге «Если это мужчина» , Жизнь в Освенциме сильно отличалась от жизни типичного заключенного: типичный заключенный умирал от истощения или болезней, вызванных голодом или дефицитом витаминов, в течение нескольких недель или месяцев. Достаточно сказать, что официальный пищевой рацион составлял около 1600 калорий в день, чего едва хватало человеку в абсолютном покое, в то время как заключенных заставляли тяжело работать в холодном климате и в недостаточной и неподходящей одежде. Повторюсь: каждому из нас, выживших, повезло. Мое везение было многогранным: за год плена я ни разу не болел, а с другой стороны, заболел в самый подходящий момент, когда лагерь был оставлен немцами, которые по непонятным причинам не смогли или забыли уничтожить больных заключенных, не сумевших последовать за ними в бегстве от наступающей Красной Армии. Я встретил «свободного» итальянского масона, который много месяцев тайно приносил мне суп и хлеб. Наконец, в последние, самые холодные месяцы 1944 года, мне удалось использовать свои знания химика и получить назначение на менее сложную и некомфортную работу в испытательной лаборатории.

Из 96 мужчин, попавших в лагерь вместе со мной, выжили 15, а из 29 женщин – 8. Таким образом, среди 650 депортированных в нашем поезде выжили 23 человека, то есть 3,5 процента. Но этому поезду повезло, потому что он покинул Италию чуть меньше чем за год до освобождения: почти никто не пережил два или три года заключения. Общее число жертв, о котором я узнал только по возвращении в Италию, но которое соответствует тому, что я пережил и увидел лично, составляет около шести миллионов человек: эту цифру назвали сами нацистские преступники, которым не удалось избежать правосудия. Около трех с половиной миллионов из этих жертв были убиты в Освенциме.

Это мой опыт, и он оставил глубокий след в моей душе. Его символом является татуировка, которую я до сих пор ношу на руке: мое имя, когда у меня еще не было имени, число 174517. Она оставила след, но не отняла у меня желания жить. Напротив, она укрепила его, потому что придала смысл моей жизни: свидетельствовать, чтобы ничего подобного больше никогда не повторилось. В этом цель моих книг.

Гли Альтри , вторая четверть, 1979 г.


1. Розанна Бенци (1948–1991) — итальянская писательница, переболевшая полиомиелитом в подростковом возрасте и прожившая всю свою взрослую жизнь в аппарате искусственного дыхания. Будучи защитницей прав инвалидов, в 1976 году она основала журнал Gli Altri (Другие).

OceanofPDF.com


Европа в аду

Из Сорок лет, отделяющих нас от августа 1939 года, не могут не вызывать удивления даже у нас самих. Под «нами» я подразумеваю еврейское меньшинство в Италии, искусственно отрезанное от остальной части страны расовыми законами, которое в течение двух лет подвергалось непрекращающейся пропагандистской кампании, оскорблениям, изгнанию на периферию общества, клевете и унижениям. Конечно, это антиисторическое удивление, своего рода оптическая иллюзия, когда, когда будущее становится прошлым, мы делаем вид, что уже тогда — когда это еще было подлинное будущее — его можно было расшифровать и вывести, как и само прошлое. Это, собственно, ретроспективный взгляд, феномен, когда после событий все чувствуют себя ретроспективно дальновидными и обвиняют всех остальных в том, что их не было.

Когда я думаю о преднамеренной слепоте, которая мешала (и до сих пор мешает) немцам проникнуть в глубины темной бездны нацизма, я замечаю парадоксальную аналогию с параллельной слепотой многих европейских еврейских общин: и виновники, и жертвы отвергали правду.

Причины такого отказа, безусловно, были разными. Немцы предпочли закрыть глаза на горький конец, чтобы не чувствовать себя соучастниками нацистских преступлений: они упорно отрицали очевидное. Они отрицали это до конца войны, а некоторые до сих пор отрицают. Евреи, которым угрожало нацистское вторжение, часто отказывались признавать эту опасность по разным причинам, разным от страны к стране. Если мы ограничимся итальянской ситуацией того времени, то увидим, что отсутствие рвения, с которым фашистское правительство применяло расовые законы, имело катастрофические последствия для многих. Завуалированные уговоры, легко покупаемая снисходительность, соучастие, коррупция заставили большинство итальянских евреев поверить, что так будет продолжаться бесконечно — утверждать и отрицать, запрещать и разрешать, в расслабленной атмосфере, подкрепляемой постепенной потерей доверия к фашизму. Такой взгляд на события и их прогнозирование не были лишены логики; было вполне логично ожидать, что фашистская Италия, явно не готовая к войне, будет вести себя с двусмысленной осмотрительностью, как это, собственно, и сделала позже Испания Франко.

Были и другие причины для этого преднамеренного игнорирования. Большинство итальянских евреев не имели ни средств, ни смелости, необходимых для эмиграции, и, как это часто бывает, чувство бессилия, проистекающее из этого положения, подавлялось, или, скорее, искажалось: «Я не могу» превращалось в «Я не хочу», как у лисы Федра, которая не могла дотянуться до винограда. Кроме того: интеграция с католическим большинством была глубокой и длилась столетиями, и привела к взаимному принятию, вероятно, уникальному в современном мире. Наконец: итальянские евреи подвергали цензуре и замалчивали новости о зверствах, уже происходивших в Германии (мы узнали о Хрустальной ночи из фашистской прессы), именно из-за присущего им ужаса, как это часто бывает, когда сталкиваешься с неизлечимыми болезнями.

В то время мне было всего двадцать лет, и я был морально и политически не готов: я не был способен бороться с этой опасной слепотой ни в себе, ни в других, друзьях и родственниках. Известия о пакте Риббентропа-Молотова, а сразу после этого — о вступлении Англии и Франции в войну и о стремительном немецком наступлении на Польшу, вызвали жестокое и болезненное пробуждение. Только тогда мы поняли, что вскоре можем превратиться из наблюдателей в действующих лиц — как члены Сопротивления или как жертвы, — что, собственно, и произошло сразу после перемирия 8 сентября 1943 года. Я очень хорошо помню свой Реакция, иррациональная и символическая, на новости о войне, транслируемые по радио. Моя семья, отец которой был тяжело болен, отдыхала в верхней долине Ланцо. Мы решили вернуться в Турин, но я, вместо того чтобы ждать очень медленный автобус, схватил велосипед и помчался вниз по крутым поворотам отвесного спуска, словно человек, пытающийся убежать от своей судьбы.

La Stampa , 27 августа 1979 г.

OceanofPDF.com


Одна ночь

Было очень холодно и безветренно. Солнце зашло несколькими минутами ранее, опускаясь под углом за горизонт, который в чистоте воздуха казался близким, оставляя за собой светящийся желто-зеленый след, тянувшийся почти до зенита. Тем временем на востоке небо было непрозрачным, фиолетовым, скрытым крупными серыми кучевыми облаками, которые, казалось, давили на замерзшую землю, как сдувшиеся воздушные шары. Воздух был сухим и пах льдом.

На всем плато не было никаких следов человеческой деятельности, за исключением железнодорожных путей, которые тянулись прямо до самого горизонта и, казалось, сходились в точке, где только что скрылось солнце; в противоположном направлении они исчезали на самой дальней опушке леса. Местность была слегка холмистой и покрыта небольшими дубами и буками, которые преобладающий ветер наклонил на юг, согнув верхушки некоторых деревьев до самой земли. Но в тот день было совершенно спокойно. На поверхности земли виднелись известковые камни, изъеденные дождем и покрытые окаменелыми раковинами: шероховатые и белые, они напоминали кости погребенных животных. Из трещин торчали палки, обугленные недавним пожаром. Травы не было, только желтые и красные пятна лишайника, прилипшие к камням.

Рев поезда был слышен еще до того, как его удалось увидеть: в тишине плато звук разносился сквозь скалы и лед, словно подземный гром. Поезд ехал быстро, и вскоре стало ясно, что помимо локомотива он состоит всего из трех товарных вагонов. Когда поезд приблизился, послышался пронзительный гул мчащихся дизельных локомотивов, а также свист воздуха, разрываемого его движением. Поезд мгновенно обогнал наблюдательный пункт, и гул и свист стихли на тон; он мчался между березами и редкими буками на опушке леса. Здесь рельсы были покрыты толстым слоем сухих, хрупких коричневых листьев. Волна стремительного потока воздуха сталкивалась с листьями еще до того, как поезд их коснулся, поднимая их в рассеянное облако — выше самых высоких деревьев, колыхаемое порывами ветра, как рой пчел, — которое сопровождало поезд по его курсу и делало его видимым издалека. Листья были легкими, но их масса была велика: несмотря на свою инерцию, поезд был вынужден замедлиться.

Перед локомотивом образовалась бесформенная куча листьев, которую он расколол надвое, словно нос корабля: часть листьев застряла между рельсами и колесами, увеличивая нагрузку на двигатель и заставляя его еще больше замедляться. В то же время трение между поездом и листьями — как листьями в кучах, так и теми, что кружились вокруг — электризовало воздух, поезд и сами листья. Крупные фиолетовые искры проносились от поезда к земле, создавая клубок светящихся фрагментов на темном фоне леса. Воздух был насыщен озоном и едким запахом сгоревшей бумаги.

Масса листьев перед локомотивом становилась всё гуще, а сцепление колёс с рельсами ослабевало, пока поезд не остановился, хотя двигатели продолжали работать на полную мощность. Колёса локомотива, тщетно вращаясь, раскалялись докрасна, и даже участок рельсов под каждым колесом почти раскалялся; волны огня, исходящие из этих раскалённых точек, распространялись по листьям на земле, но угасали через несколько метров. Раздался щелчок, двигатели выключились, и всё снова затихло. В окне локомотива появилось широкое и бледное лицо машиниста: он неподвижно смотрел в пустоту. Все листья упали на землю. Долгое время ничего не происходило, но послышалось лёгкое потрескивание листьев перед локомотивом, когда они возвращались в своё исходное положение: куча медленно увеличивалась в объёме, словно поднимающееся тесто.

Завороженные поездом, несколько ворон прилетели отдохнуть и злобно клевали камни и листья, тихо квакая. Незадолго до этого С наступлением ночи они замолчали, а затем все вместе бросились бежать; что-то, должно быть, их напугало. И действительно, из-за деревьев донесся ритмичный, приглушенный, но распространенный шелест: из леса вышла группа осторожных маленьких людей. Это были невысокие, худые мужчины и женщины в темной одежде; на ногах у них были грубые войлочные сапоги. Они нерешительно приблизились к поезду, перешептываясь друг с другом. Казалось, у них не было лидера: тем не менее, решимость возобладала над сомнением. Они собрались вокруг вагонов, и вскоре за скрипом их тяжести последовал металлический шелест, похожий на шум потревоженного муравейника. Маленькие мужчины и женщины суетились вокруг поезда; должно быть, под их стегаными куртками были спрятаны различные инструменты, потому что неразборчивый гул прерывался сухими тресками и визгом пил.

К рассвету стальные и деревянные пластины, из которых были сделаны вагоны, были сняты по кусочкам и сложены рядом с рельсами, но некоторые из рабочих, недовольные этим, небольшими группами яростно принялись за эти груды обломков, используя ножовки, ножницы и молотки: они разрывали, ломали и разрушали, словно весь порядок и всякая структура противоречили какому-то общему идеалу. Куча обломков дерева была подожжена, и рабочие по очереди стояли рядом с ней, чтобы согреть руки. Тем временем другие были заняты балками и перекладинами каркаса; один человек не смог бы закончить работу за год, но их было много, и они были полны решимости, и их число росло с каждым часом. Они трудились сосредоточенно и молча, и работа продвигалась быстро: когда кто-то оказывался неспособен разрушить какой-либо кусок, другой, более способный или сильный, отталкивал его и занимал его место. Часто двое ссорились из-за куска, дергая его с противоположных концов. Разобрав рамы, они принялись за работу с тележками, валами и колесными дисками; было поразительно, как им удавалось справляться с работой, используя такие примитивные инструменты. Они не бросали ни одной детали, пока она не была согнута, расколота, распилена на две неравные части, разбита на щепки или иным образом сделана непригодной для использования.

Демонтаж двигателя оказался более сложной задачей. Они работали над ним несколько часов, по очереди, без видимого порядка. Многие, возможно, чтобы отдохнуть, набились в кабину машиниста, где немногое из... Жар от двигателей еще не утих, но другие вытаскивали их, чтобы продолжить работу. Вскоре они образовали цепочку, начиная изнутри кабины и рядом с грудами уже извлеченных фрагментов, и заканчивая в лесу. Неузнаваемые части корпуса, рамы, двигателей, электросистемы передавались из рук в руки в неопределенном свете рассвета; так же передавалось и неподвижное тело машиниста. После того как двигатель со всеми его сложными механизмами был разобран и уничтожен, маленькие человечки принялись за рельсы и разрушили около ста метров в каждом направлении, в то время как другие с большим усилием вытаскивали шпалы из замерзшей земли и раскалывали их топорами.

Когда взошло солнце, от поезда ничего не осталось, но толпа не разошлась; самые энергичные, с помощью тех же топоров, атаковали основания ближайших берез, валили их и обрывали ветви; другие, парами или группами, бросались друг на друга, нанося целенаправленные удары. Некоторые, как видели, били себя вслепую.

Туттолибри 5, вып. 48–49 (22 декабря 1979 г.)

OceanofPDF.com


Расовая нетерпимость

Я буду Начните с заявления о смирении.

Мы живем в странное время, когда множество людей готовы все вам объяснить; это век объяснителей, людей, которые все прояснят, докопаются до сути всего, до причин и последствий. И, несомненно, это похвальное стремление. Но верить, что кто-то действительно все объяснил в первоначальном смысле этого слова — то есть, прояснил необходимый пусковой механизм исторических событий, причины, которые неизбежно приводят к результату, связь между причиной и следствием, которая является основой науки, — несколько опрометчиво.

Следует отметить, что эта система объяснения явлений не очень хорошо работает в отношении таких явлений, как расовые предрассудки и нетерпимость, которые рассматриваются в этом курсе. Верить в то, что всё можно объяснить детерминистически, наивно, а убеждать других в этом, склонять публику и слушателей к мысли о существовании действительно удовлетворительного и полного объяснения, несомненно, вводит в заблуждение.

Поэтому то, что я скажу сегодня вечером, будет лишь попыткой объяснить — не более чем предложением, серией предложений.

Тот факт, что явления, связанные с предрассудками и нетерпимостью, порождают не одно, а множество объяснений, не обязательно означает, что этих объяснений много. Скорее, это означает, что объяснение, полная и убедительная мотивация, не найдена или не существует. Или же оно таится глубоко внутри нашего мозга, а может быть, даже за его пределами, в каком-то более глубоком месте.

Нетерпимость, и в частности расовая нетерпимость, которая является темой моего сегодняшнего обсуждения, — это многогранные явления, как и всё, что касается человека, его разума, его истории.

Эти темы никогда не исчерпываются, и их всегда можно будет обсудить.

Расовая нетерпимость, как следует из самого термина, — это нетерпимость между человеческими расами. Нет сомнений в существовании человеческих рас. Нет сомнений в том, что кожа чернокожего человека черная или темнее, чем у белого, нет сомнений в том, что глаза японцев, восточных людей имеют другую форму, чем наши, нет сомнений в существовании более высоких и более низких человеческих рас…

Но когда мы пытаемся определить человеческие расы, их отличительные черты, границы между ними и, прежде всего, к какой расе или расам принадлежит та или иная нация или отдельный человек, мы сразу же сталкиваемся с трудностями.

История человечества чрезвычайно сложна — я имею в виду письменную историю, историю, задокументированную, если не в виде подлинных письменных источников, то хотя бы в виде руин, останков, — и она насчитывает около шести тысяч лет.

Однако нет сомнений в том, что задолго до того, как начали появляться следы и доказательства, существовал не один человеческий вид, а бесчисленное множество человеческих рас, отличающихся друг от друга и почти наверняка конкурирующих друг с другом.

Человечество существует по меньшей мере миллион лет, и каждый год эта дата отодвигается на головокружительную величину; сейчас прошло три миллиона лет, но каждый год появляются новые археологические находки, и наши предки перемещаются всё дальше в прошлое. Другими словами, это происхождение, этот Адам и эта Ева, уходят корнями во всё более далёкое прошлое, и нет причин сомневаться в том, что, как существовали разные расы, так существовали и трения между расами.

Печально осознавать, что большинство черепов, которые археологи находят во время своих раскопок и которые сейчас обнаруживаются в Восточной Африке, разбиты — и кто-то их разбил.

История неандертальца в значительной степени известна. Он был человеком: не Homo sapiens , но очень похожим на Homo sapiens , и, безусловно, обладал теми же техническими навыками, что и наши далёкие предки. Неандертальцы жили до десяти-двадцати тысяч лет назад, а затем были истреблены, вероятно, нами, Homo sapiens . Это показывает, что отвращение, смутный инстинкт, который заставляет людей воспринимать друг друга как отличающихся, имеет очень древние корни.

Более того, если мы обратимся к более поздним временам, оставившим следы, мы заметим, что на египетских рисунках и картинах люди, выполняющие самые простые задачи, изображены в темных тонах — в основном эфиопы, нубийцы, суданцы.

В Песни Песней написано « Nigra sum sed formosa », «Я черный , но красивый», а не «Я черный и красивый», и это важная подсказка. Еще важнее история, которую мы читаем в первых главах Книги Бытия, о Ное, изобретении вина, пьянстве Ноя и его нечестивом сыне Хаме. Этот нечестивый сын, который обнажил наготу своего пьяного отца, имеет имя Хам, что на иврите означает «ожог» или «загорелый», тот, у кого темная кожа. Это не говорится прямо, но в последующей родословной народы, которые, как считается, произошли от Хама, — это народы черной Африки. И, что примечательно, уже тогда прибегали к рационализации, поскольку это отвращение к темнокожему человеку искало и находило оправдание в том, что он нарушил табу, нарушил сексуальное табу. Обратите внимание, что это звучит как одно из обвинений, которые и по сей день часто выдвигаются против чернокожего человека.

Чернокожий — нарушитель, особенно сексуальных табу; он — трансгрессор. «Я ненавижу его не потому, что он черный, а потому что…» и так далее. Такова библейская история, если говорить о Хаме.

Эта глубокая ненависть, по-видимому, не является всеобщей и не поражает все цивилизации. Следует отметить, что во времена Римской империи она практически отсутствовала; латинские историки говорят о враждебных народах, белых или черных, как об обладающих примерно одинаковыми чертами, не делая особых различий. Нубийц не описываются как уступающие, скажем, парфам или бриттам.

С другой стороны, существовали и другие цивилизации, и другие империи. Глубоко запятнанная этим сильным стремлением против тех, кто отличается от нас. Достаточно вспомнить, что миф о Хаме повторяется в слове «хамитский»; «хамитские языки» произносят и по сей день. Это едва ли научный термин, но он сохранился. Он использовался, злоупотреблялся и рационализировался на протяжении веков работорговли, которая была не незначительной, а значительной, опираясь на британский, португальский, испанский, арабский и голландский торговые флоты: можно сказать, что в ней участвовала вся Европа.

Упомянутое число, хотя и трудно подтвердить, составляет около пятидесяти миллионов рабов, депортированных через Атлантику после открытия Америки. Обсуждая этот вопрос, я не имею в виду очернить только белокожих мужчин, поскольку в работорговле участвовали и чернокожие. Отправляясь из Центральной Африки, рабы переходили из рук в руки; их чернокожие вожди продавали их другим вождям, которые, в свою очередь, продавали их арабским или европейским торговцам на побережье, и в конце концов они, значительно сократившись в численности, высаживались на берегах Америки. И если сегодня в Северной Америке существует расовая проблема, проблема чернокожих, то это, как известно, связано с тем, что работорговля продолжалась столетиями и была настолько масштабной, что фактически привела к обезлюдению Африки.

В данном случае, в случае расовой напряженности, в случае злоупотреблений со стороны белых по отношению к чернокожим, часто бывает трудно отделить расовую нетерпимость от множества других пересекающихся и осложняющих факторов. Это экономические факторы, факторы языка, религии, социального развития и так далее. Поэтому я снова обращусь к тому заявлению о смирении, которое я сделал в начале: часто бывает непросто отделить причины, и почти невозможно найти единственную причину, причину расовой нетерпимости.

Ситуация в Южной Америке одновременно похожа и отличается.

Хотя Европа, то есть европейские и средиземноморские народы, знали о существовании Черной Африки с незапамятных времен (контакты существовали всегда, с самых древних времен), после Христофора Колумба нас ждал сюрприз. Мы столкнулись с новым континентом, который не был Индией, и с неизвестными людьми, народами, странами, сообществами. И здесь проблема взаимодействия европейской цивилизации с этой новой центрально- и южноамериканской цивилизацией сразу же осложнилась по экономическим, а также религиозным причинам. Что же произошло с индейцами, теми индейцами, которые не были индейцами? У выходцев из Индии есть душа или нет? Если бы у них была душа, их следовало бы обратить в христианство; если бы души не было, их можно было бы истребить или использовать в качестве домашних животных.

Этот вопрос долго обсуждался, и рассматривались оба варианта решения: индейцев истребляли повсеместно и основательно, и эта практика продолжается до сих пор, и одновременно предпринимались попытки их воспитания, то есть привлечения к европейской цивилизации.

Случай с австралийскими аборигенами, опять же, отличается, потому что они были, или, вернее, остаются, как они существуют до сих пор, чрезвычайно разными. Они настолько разные, что возник вопрос, принадлежат ли они к тому же виду, что и мы. И это наводит на мысль о том, что даже при самых лучших намерениях интегрироваться, ассимилироваться, возникают объективные трудности. Часто население, которое не терпят, в свою очередь, не терпит и прибывших людей и культуру. Это взрывоопасная ситуация; из одного случая нетерпимости рождается другой, фронт становится двусторонним, есть стремление к неприятию, к отвержению, отвержение встречает отвержение.

Это цепная реакция, самокаталитическая, ведущая к ситуациям, которые уже невозможно исправить. Я уже упоминал о сложности поиска и определения причин. В прошлый понедельник Норберто Боббио завершил свою лекцию, сказав, что предрассудки зарождаются в мозге человека, и, следовательно, мозг человека может их искоренить. Я не совсем согласен с этим — то есть с тем, что культурные предрассудки, религиозные предрассудки, религиозная нетерпимость и языковая нетерпимость являются явно «человеческими» явлениями. Я говорю «человеческими» в кавычках, имея в виду характерные для человека, то есть они принадлежат, к добру или к злу, нашей цивилизации.

Скорее, я считаю, что расовые предрассудки — это нечто, едва ли присущее человеку; я считаю, что они дочеловеческие, предшествующие человеку, принадлежащие скорее животному миру, чем человеческому. Я считаю, что это дикий предрассудок, типичный для диких животных, и тому есть две причины: во-первых, потому что мы встречаем его среди социальных животных, о чем я расскажу позже, и, во-вторых, потому что от него нет лекарства. Вы можете защитить себя сами. От религиозных предрассудков можно избавиться, изменив религию; от языковых предрассудков, от языковых различий есть лекарство — это может быть болезненно, но, приняв язык другого, вы избавляетесь от своего клейма. Однако от расовых предрассудков нет защиты. Чернокожий человек остается чернокожим, его дети остаются такими, какие они есть, и защиты нет. Таким образом, нет спасения; когда нетерпимость перерастает во враждебность, а затем в резню — а, как мы увидим, это и произошло — нет убежища.

Я говорил, что, по моему мнению — и я предлагаю такое решение проблемы — расовые предрассудки берут начало в животном мире; и фактически мы находим их среди большинства социальных, стайных животных, тех животных, которые, подобно человеку, не могут выжить в одиночку и должны жить в группах. Среди этих животных мы можем наблюдать множество явлений, типичных для человека. Почти всегда существует разделение на касты, особенно у перепончатокрылых, муравьев и пчел, у которых кастовая система является врожденной, и особи рождаются уже разделенными на разные группы.

Мы признаем необходимость иерархии. Это странное и плохо объяснимое явление, но оно хорошо известно и встречается даже среди домашних животных. В стаде коров всегда есть корова номер один. Соревнования по коровьим боям проводятся во всех долинах Валле-д'Аоста, и коровы охотно в них участвуют. Даже среди этих животных, столь сильно измененных и искаженных в результате одомашнивания и порабощенных человеком на протяжении тысячелетий, эта основная потребность в иерархии сохраняется.

В курятниках существует иерархия среди кур; после определенного количества предварительных клеваний устанавливается точный порядок, согласно которому одна курица клюет всех остальных, вторая курица клюет всех, кроме одной, и так далее до последней курицы в курятнике, которую клюют все и которая не клюет никого другого.

И это явление пугает, потому что оно очень похоже на то, о чём мы сейчас говорим.

Наряду с этими явлениями, назовем их нетерпимостью к животным, существуют и другие, которые можно назвать лишь эквивалентом расовой нетерпимости.

Конрад Лоренц, основатель этологии, лауреат Нобелевской премии, написал замечательные популярные книги, и в частности, одну, которая по-итальянски называется «Il cosiddetto male» ( «О агрессии» ), где он рассуждает об агрессии. В этой книге есть глава о крысах, которая, на мой взгляд, прекрасно подходит для этой цели. в качестве отправной точки для объяснения и обоснования моего предыдущего утверждения о том, что расовая нетерпимость имеет очень древние корни, не только доисторические, но и дочеловеческие, врожденные в определенных первобытных инстинктах млекопитающих, и не только млекопитающих.

Под этим я ни в коем случае не подразумеваю, и никогда бы не сказал, что расизм — неизлечимое зло; если мы люди, то это потому, что мы научились защищать себя, отрицать, подавлять определенные инстинкты, которые являются нашим животным наследием.

Лоренц пишет, что крысы спонтанно делятся на племена, что крысы определенного подвала, определенной кладовой, составляют племя, отличное от крыс, обитающих в соседнем подвале, и враждебное им. Если взять крысу из подвала № 1 и резко перенести ее в подвал № 2, ее разорвут на куски. Если же, наоборот, крысу перенести в подвал № 2 в защитной клетке, через три-четыре дня другие крысы научатся узнавать ее визуально, и она будет принята. Невозможно не вспомнить человеческие аналогии, образ иммигранта, который, пока не приобретет, скажем так, не только запах, но и акцент своей новой страны, воспринимается как «другой». Обычно, и к счастью, его не разрывают на куски — хотя иногда такое случалось, — но, по крайней мере, его воспринимают как «другого», маргинализируют, подвергают бойкоту.

Я описал доисторическую расовую нетерпимость, существовавшую еще до появления человека, а также историческую, но далекую от нас нетерпимость, связанную с работорговлей; теперь я расскажу о современном расизме.

XIX и XX века были великими веками Европы, веками, когда были созданы великие философские системы, когда зародилось осознание нетерпимости и отстаивание толерантности.

Несмотря на всё это, именно в эпоху Просвещения, а позже и в позитивистской мысли, постоянно предпринимались попытки оправдать, найти рациональный мотив для расизма — этого инстинкта, который отнюдь не рационален. Сегодня очень интересно читать книги учёных, действующих с абсолютной добросовестностью, уважаемых и по сей день почитаемых людей.

Недавно я перечитал книгу Камиля Фламмариона, известного астронома и прославленного популяризатора, писателя с сильным гуманитарным духом. Описывая мир до сотворения человеком, он пишет о мозге, о том, как он развивался, начиная с животных и заканчивая перепончатокрылыми. Даже двурогие. Он обнаруживает непрерывную цепочку мозговых способностей; он обнаруживает, что сначала идут млекопитающие, затем обезьяны в собственном роде, затем антропоморфные обезьяны, затем чернокожие, затем белые, или, скорее, французы. Это весьма примечательно; Фламмарион был французом и обнаружил, что лучший мозг — французский, а все остальные мозги немного менее ценны, немного менее совершенны, немного легче французского. С другой стороны, когда антрополог был британцем, лучший мозг, несомненно, был британским. И уделялось время измерению не только веса мозга, но и его объема, количества извилин, поверхности коры головного мозга, диаметра таза и, особенно, угла лица.

Угол наклона лица стал чрезвычайно важным. Ученые заметили, что угол наклона лица негра находится где-то посередине между углом наклона лица гориллы и углом наклона лица француза, британца или немца. Это было принципиально важно — они нашли то, чего не хватало, недостающее звено в эволюции, объясняющее переход от животного к человеку. Этим звеном был негр, или австралийский абориген, или кто угодно, но не европеец; европеец был другим. На практике мы можем наблюдать, что высшая раса всегда принадлежит теоретику, и ни один антрополог никогда не осознавал с ужасом и стыдом, что его раса не является высшей, а низшей.

Даже Гегель, знаменитый основатель идеализма, говоря о неграх, высказывал вещи, от которых сегодня у нас волосы встают дыбом. Он говорил, что негры находятся вне цивилизованного мира, они — часть природы, обладают незапятнанной, неиспорченной природой, они, простите за каламбур, — природа в естественном состоянии, часть земли, даже часть растительности. И поэтому они такие, какие они есть, они никогда не будут приняты, они — другая раса.

В этом месте следует отметить, что ни одно серьезное антропологическое исследование, несмотря на все усилия антропологов, так и не смогло выявить разницу в ценности человеческих рас после исключения нерасовых факторов — то есть культурных факторов. Ясно, есть белые люди, черные люди, люди азиатской расы и так далее; есть различия во внешности, в росте, но когда мы начинаем говорить о «ценности», или о добре и зле, эти различия исчезают. Колоссальное количество лжи, Научная ложь, возможно, даже из лучших побуждений, должна накапливаться, чтобы доказать, что одна раса ценнее любой другой.

Например, разгорелись жаркие дебаты по поводу психологических тестов после того, как в Северной Америке было заявлено, что чернокожие, проходившие тесты, разработанные белыми, демонстрировали более низкий уровень IQ.

Но когда было сделано наоборот, и белые прошли тесты, разработанные чернокожими учеными, результат был тот же, то есть белые показали более низкий IQ.

Несмотря ни на что, очевидно, что это измерение IQ крайне самонадеянно и не столь беспристрастно, как утверждается; это всего лишь еще один инструмент для рационализации. Аналогично, когда речь идет об изучении языков, например, утверждалось, и многие до сих пор верят, что существует негритянский акцент, и что американские негры или негры, иммигрировавшие в Италию, Францию или другие страны, говорят с разным акцентом. Еще несколько десятилетий назад говорили, что с этим нет решения, это анатомическая особенность: голосовая щель и гортань у негров отличаются от таковых у белых. Следовательно, чернокожий человек никогда не сможет научиться говорить с правильным акцентом на языке, который ему не принадлежит.

Это совершенно неверно; если отбросить предрассудки, потому что это всего лишь предрассудки, мы обнаружим, что чернокожий, учащийся в Оксфорде и проживший в Англии с детства, говорит с наилучшим из возможных оксфордских акцентов; чернокожие, учащиеся в Италии, если их изолировали от окружающей среды в возрасте, когда изучаются языки, говорят на безупречном итальянском, без малейшего намека на акцент.

Или вспомним о превосходстве в спорте. Некоторые, возможно, помнят скандал на Берлинской Олимпиаде 1936 года в расистской Германии Гитлера, когда чернокожий, американский негр Джесси Оуэнс, выиграл забег на 100 метров. И как могли это объяснить национал-социалистические расисты? Им пришлось замять дело: это было доказательством того, что, по крайней мере, в этом испытании, в забеге на 100 метров, был чернокожий, который ценился больше, чем белый.

С другой стороны, если мы посмотрим, например, на лауреатов Нобелевской премии, мы увидим людей всех рас. Я говорю не о Нобелевской премии по литературе, которая весьма искусственна, а о премиях в медицине, физике, химии и так далее, которые представляют собой нечто серьезное; мы находим именно их. что ни одна раса не монополизирует Нобелевские премии, не монополизирует научные знания.

Наиболее ошибочное представление о расизме касается скрещивания рас. Неотъемлемой частью немецких расистских теорий было убеждение, что продукт скрещивания является полукровкой, гибридом, другими словами, бастардом (это были эвфемизмы для бастарда), и что продукт двух рас содержит в себе худшие черты обеих и, следовательно, является неполноценным. Следствием этого было то, что смешанные браки не могли и не должны были быть, и, более того, они были запрещены законом.

Реальность, которую легко проверить, такова: если чему-то и можно научиться у современной генетики, так это тому, что скрещивание между разными видами — «видами» в точном смысле этого слова — невозможно. Хорошо известно, что скрещивание лошади и коровы не дает потомства, если только эти два вида не являются очень близкими, но тогда полученный продукт, мул, не будет плодовитым. Встречи внутри вида всегда плодовиты; лучшим доказательством того, что различия между человеческими расами не являются различиями видов, является то, что все человеческие расы могут скрещиваться друг с другом. Более того, если чему-то и можно научиться из этого, так это тому, что чем дальше друг от друга находятся области происхождения, тем успешнее скрещивание. Это особенность естественного отбора не только среди животных, но и среди растений. Все животные и все растения имеют механизмы распространения. Например, феномен агрессии внутри вида, изучаемый этологами, такими как Конрад Лоренц, когда стаи волков сражаются друг с другом, собаки дерутся друг с другом (обычно не насмерть), олени соревнуются друг с другом, птицы поют (чтобы отогнать конкурентов), направлен на расселение, то есть на охват максимально возможной территории для облегчения спаривания между отдаленными представителями вида; другими словами, чтобы избежать браков между родственниками. Таким образом, сама природа предполагает, даже предписывает, посредством естественного отбора, скрещивание путем расселения на очень большой территории. Это представление, этот миф о том, что скрещивание является табу, что оно не должно происходить, что оно порождает незаконнорожденных, происходит от древних и таинственных архетипов чистоты. Много говорят о расовой чистоте, и много говорили о расовой чистоте, особенно в нацистской Германии, как мы увидим позже. Как будто это была неоспоримая истина, что индоевропейская раса — как её тогда называли — была чистой и, будучи чистой, доброй.

В нацистской Германии это не было чем-то чистым, поскольку нет никаких доказательств того, что какая-либо человеческая раса, какой-либо народ был чистым.

Здесь я должен добавить небольшое замечание.

Сам термин «раса», который я вынужден использовать, был дискредитирован после того, как стал инструментом одной из крупнейших массовых расправ этого столетия. Я вынужден его использовать, я его использую, и я использую его, так сказать, в кавычках, с предупреждением, что, за исключением некоторых очевидных, грубых подразделений, говорить о человеческих расах, скажем, в Европе, практически невозможно.

Что касается Европы, и Италии в частности, как бы мало мы ни знали о новейшей истории — не говоря уже о древней — мы знаем, что на протяжении двух тысяч лет, начиная с Рима, Италия была ареной чрезвычайно сложных исторических событий. Были вторжения, оккупации, миграции в Италию и из Италии, и поэтому говорить об итальянской или европейской расе совершенно бессмысленно, по крайней мере, в том смысле, в котором это понимают расисты.

Очевидно, что итальянцы, как правило, белокожие; но все остальные определения труднодостижимы. Если мы попытаемся найти точные критерии для определения расовых групп в Италии или в Европе, мы их не найдем; или, скорее, возможно, только сегодня мы что-то находим.

Развивается чрезвычайно интересная и сложная область генетики, которая позволяет с большой точностью и очень большими затратами отслеживать определенные генетические характеристики. Пока что эти исследования привели к тому, чего мы и ожидали, а именно к огромной путанице, отдаленной, тысячелетней путанице. В результате мы видим одну и ту же характеристику здесь, в Ирландии, в Финляндии…

Ранее я говорил, что расовый миф считает очевидным, само собой разумеющимся, что белая раса по определению является высшей расой.

Из этого предположения возникла более ограничительная концепция, которая появилась в Германии ещё до нацизма. В основном благодаря немецким филологам, заметившим поразительную аналогию между грамматикой и лексикой неолатинских языков, немецкого и славянских языков, и санскритом старых индийских документов, некоторые варианты которого до сих пор используются в Индии. На основе этого открытия они выдвинули теорию по двум причинам, одна из которых... Явное и скрытое существование — это существование очень специфической расы, которую они называли индогерманской. Явная причина заключалась в том, что Индия и Германия были двумя полюсами расы, говорившей на определенном языке и распространившейся или занимавшей территорию, простирающуюся от Индии до Германии. Но, если копнуть глубже, это индогерманское определение подразумевало, что Германия была наследницей Индии, наследницей арийской цивилизации (неправильно называемой «арийской»), которая в древние времена покинула Индию, колыбель человечества, и выбрала своим новым пристанищем Германию. Следовательно, Германия была привилегированной страной; она была наследницей очень древней цивилизации.

Кстати, свастика, символ, который иногда до сих пор можно увидеть на стенах, была священным символом в Индии, и не случайно Гитлер и национал-социалисты выбрали её в качестве нового символа Германии, наследницы этой древней цивилизации. Цивилизации, которая была чистой по определению: задаваться вопросом, почему именно она является высшей цивилизацией, было запрещено; на этом всё, и достаточно сказано. Свастика эмигрировала из Индии в Берлин.

Это подводит нас к самой большой и ужасной идеологической мистификации, связанной с мифом о расе. Парадоксально, что самый смертоносный расизм из всех исторических расизмов практически не имел конкретной основы, даже меньшей, чем тот, который привёл к уничтожению бразильских индейцев португальцами. На самом деле, этот расизм не был общим, направленным против одной или нескольких неиндоевропейских рас; он касался конкретной расы, еврейской расы.

Гитлеру действительно было необходимо то очарование, которое, судя по всему, он оказывал на свою аудиторию, чтобы продать такую кучу чепухи — что если и существует какая-либо не-раса, то это еврейская раса.

Если мы прочтем сохранившиеся документы, то есть Библию, Ветхий Завет, мы увидим, что народ, называемый в библейском тексте иудеями, был народом-тенью, ассимилировавшим другие народы, разделившимся на группы, занявшим новые земли, смешивавшимся с другими народами и распространявшим потомство во всех направлениях. В исторические времена существовала община в Египте, другая — в Вавилоне; трудно поверить, что в то время эта раса могла оставаться чистой.

Безусловно, это уже была не-раса; но с тех пор прошло три с половиной тысячелетия, и эта не-раса стала еще более оскверненной.

Удивительно малоизвестная история Хазарской империи на Украине. Примерно в VI веке нашей эры произошло так, что большое царство в пределах современной Украины приняло иудаизм. Царь принял иудаизм, и поскольку в то время действовал принцип « cuius regio, eius religio » — религия господина — это религия земли, — всё хазарское население было обращено в иудаизм. Трудно сказать, насколько велико было это население, но, несомненно, несколько миллионов; и почти наверняка самое большое ядро европейских евреев, польские и русские евреи, в значительной степени являются потомками хазар; другими словами, эти евреи не имеют никакого отношения к палестинским евреям, даже если обратиться к мифу о крови. Несмотря на всё это, именно против этой «не-расовой» расы была развязана жестокая расовая кампания.

Даже в этом случае найти причины сложно. Безусловно, почва была подготовлена, поскольку до Гитлера в Германии существовал сильный национализм, связанный с возрождением Германии и трудностями, вытекающими из нестабильности границ, как восточных, так и западных, в связи с объединением Германии. Короче говоря, существовал национализм, направленный против всех, и особенно против евреев , по многим причинам, как очевидным, так и менее очевидным. Безусловно, существовала судьба еврейского народа. Когда римляне оккупировали Палестину, евреи энергично и упорно сопротивлялись, потому что римляне хотели ассимилировать их культурно и, особенно, религиозно, а евреям это не нравилось. У них был, и отчасти до сих пор есть, крайне жесткий религиозный и традиционный кодекс, запрещающий поклонение идолам; этот предписание, это табу, этот запрет очень строг. Поэтому они неоднократно восставали против римлян, многие были убиты, а многие вынуждены были отправиться в ссылку. Они расселились по всему Средиземноморскому бассейну, сохраняя, однако, глубокую связь, изначально религиозную, между собой, между общинами и внутри каждой общины. Это делало их настоящими чужеземцами. Эти общины, сплоченные друг с другом и внутри себя, были связаны религией — очень подробным, очень точным ритуальным кодексом — и традицией, которая делала их совершенно разными. Поэтому на протяжении веков их постоянно изгоняли из одной страны в другую, где они снова становились чужеземцами, еще более чужеземцами; То, что они усвоили в определенной культуре, стало бесполезным, и им пришлось освоить новую культуру.

Так случилось с евреями, изгнанными из Испании в шестнадцатом веке, с евреями, изгнанными из Англии примерно в четырнадцатом веке, и так далее; и таким образом, несмотря на географическое рассеяние, евреи стали сплоченным, но кочевым народом, и при каждом изгнании их вновь объявляли чужеземцами.

Это, несомненно, одна из причин, по которой националистически настроенная и шовинистическая Германия считала их иностранцами; они были идеальными козлами отпущения за грехи, которые немцы не хотели нести сами.

На этом фоне вырисовывается образ яростного антисемитского политического агитатора Адольфа Гитлера.

Написаны десятки томов о причинах, по которым Гитлер был антисемитом, и «таким» антисемитом, что показывает, что и это трудно объяснить. Антисемитизм, безусловно, был его личной одержимостью; никто точно не знает, почему у него была такая одержимость, хотя было выдвинуто множество предположений…

Некоторые утверждают, что Гитлер боялся, что в его жилах течет еврейская кровь, потому что одна из его бабушек забеременела, работая служанкой в еврейском доме. Он жил с этим страхом всю свою жизнь, потому что, будучи одержим чистотой, боялся, что сам не чист.

Другие объяснения исходят от психоаналитиков, именно от тех, кто претендует на то, чтобы всё объяснить. Они говорят, говорили, что Гитлер проецировал свои параноидальные, извращённые черты на евреев, чтобы избавиться от них. Это объяснение я передаю вам так, как я его прочитал и понял, а понял я его не очень хорошо. Я не знаю языка психоаналитиков, может быть, кто-то сможет объяснить это лучше, чем я; в любом случае, это тоже черновик объяснения. Есть также экономические объяснения. Нельзя отрицать, что в начале этого века евреи принадлежали к немецкой буржуазии и занимали довольно влиятельные позиции в финансах, прессе, культуре, искусстве, кино и так далее; поэтому зависть, безусловно, существовала.

Но давайте вернемся к тому, о чем я говорил ранее, а именно к неявному Путаница в законах о телеграфных звонках между подлинной или предполагаемой расовой мотивацией и другими мотивами.

Говорят, что расовая война — единственная война, которую выиграл Гитлер, и это правда, он её выиграл. Развязанная сначала против немецкого иудаизма, а затем против иудаизма во всех странах, оккупированных Германией, это была безжалостная война, ведущаяся с той самой склонностью к тщательности, к доведению любого дела до конца, которая характеризует немцев, как в хорошем, так и в плохом смысле. Она привела к истреблению — к смерти — шести миллионов евреев из семнадцатимиллионного населения мира, более трети, и практически к исчезновению еврейской культуры и цивилизации в таких странах, как Литва, Польша и Украина. И если этого не произошло в других местах, то просто потому, что немцы не зашли так далеко; намерение было очевидным. Стоит напомнить, что завещание, продиктованное Гитлером за час до самоубийства, когда русские находились в восьмидесяти метрах от него, завершается словами: «Прежде всего, я возлагаю на вас, моих преемников, задачу довести до конца расовую кампанию, истребить еврейский народ, который является носителем всех зол человечества». Этого, кажется, достаточно, чтобы доказать, что стремление Гитлера возложить всю возможную вину на козла отпущения было иррациональным и неразумным; а козлом отпущения стали все евреи Европы.

Речь шла не просто об их убийстве — и мне кажется, что это тоже способствует определению дикой, звериной природы подобной расовой ненависти.

Убийство может быть милосердным; приговоренного к смерти обычно убивают из сострадания, с милосердием, и ему позволяют выразить свою последнюю волю. Напротив, резня европейских евреев, особенно выходцев из Восточной Европы, была совершена самым бессмысленно жестоким образом: детей убивали на глазах у матерей, причиняя им ненужные страдания, унижения, деморализации, депортируя перед смертью — и здесь я привожу вам личное свидетельство.

Представьте себе, что значит быть посаженным в поезд, в товарные вагоны, пятьдесят или шестьдесят человек, мужчин, женщин и детей, вынужденных ехать пять, десять, пятнадцать дней в поездах, идущих из Салоник в Освенцим, без еды, без питья, в условиях беспорядочного смешивания, которое только можно себе представить, без сна, в условиях сильного холода зимой. Ужасающая жара летом, вагоны, которые никогда не открывались, так что перед смертью, в большинстве случаев в концлагерях или в самом вагоне, происходил процесс жестокого обращения; другими словами, существовала точная воля уничтожить человечность в этих людях еще до того, как их убили. И я считаю, что это поистине уникально в истории человечества, какой бы кровавой она ни была.

Ещё одно личное воспоминание. Я был в концентрационном лагере, в Освенциме, и работал на заводе, который время от времени подвергался бомбардировкам; нас заставляли расчищать завалы.

Мы провели в заключении несколько месяцев, почти год в моем случае (другие были в тюрьме два года), и представляли собой неприятное зрелище: мы были небриты, одежда рваная, волосы острижены, мы были грязные, многие не говорили по-немецки. Рядом с этим разбомбленным заводом находился лагерь для гитлерюгенда; это были четырнадцатилетние подростки, эквивалентные итальянской фашистской молодежи того времени; они принадлежали к разным социальным классам и находились в своего рода предвоенном лагере, спали в палатках неподалеку.

Их провели на экскурсию, чтобы показать, как мы расчищаем завалы; и инструкторы, не пытаясь говорить тихо и деликатно, говорили им следующее: «Видите ли, мы держим их в концлагерях и заставляем работать, потому что они не мужчины, это совершенно очевидно; они небритые, не моются, грязные и даже не умеют говорить, всё, на что они годятся, это кирка и лопата. Поэтому ясно, что мы вынуждены обращаться с ними так, как с домашними животными».

Такая подмена причины следствием очень типична, потому что очевидно, что это были последствия заключения, а не причина; и это происходит в каждом уголке мира, где существуют расовые предрассудки. «Другого» преследуют, а затем говорят: «Конечно, мы его преследуем, разве вы не видите, кто он? Он зверь, он стоит меньше нас, у него нет нашей культуры; естественно заставлять его выполнять тяжелую работу, самые неприятные задачи…»

Я не хочу проводить сравнения, потому что преследование европейских евреев было гораздо более тщательным, ужасным, масштабным и кровавым, чем все другие расовые преследования; но именно поэтому оно в некотором смысле служит примером.

Что можно сказать о сегодняшнем дне?

Это было вчера, тридцать-тридцать пять лет назад; существует ли расовая дискриминация до сих пор? Да, очевидно.

Италия в некотором смысле является привилегированной страной, потому что это страна смешанного происхождения, очень смешанного происхождения, даже в последнее время.

Мы здесь настолько ясно осознаём отсутствие итальянской расы, что не очень чувствительны к конфликтам с другими расами; я считаю, что в этом отношении Италия действительно является привилегированным островом в Европе. Кроме того, по этой и другим связанным причинам евреи в Италии подвергались умеренным преследованиям и унижениям во все времена, но кровь никогда не проливалась, или почти никогда, за исключением периода немецкой оккупации.

Я бы добавил, что расовая нетерпимость в Италии настолько незначительна, потому что Италия — скептическая страна, в Италии маловероятен фанатизм, маловероятно, что мы поверим в «пророка»; даже если бы сегодня в Италию приехал еще один пророк, подобный Муссолини, мы настолько хорошо «вакцинированы», что я не думаю, что он получил бы большую поддержку.

Однако Италия — не единственная страна в мире. Любой, кто видел по телевизору, что происходит в последнее время в Иране, понимает, что такое преследования, как расовые, так и нерасовые (как я уже говорил, эта путаница сохраняется). Там проблема носит номинально религиозный характер, но курды исповедуют ту же религию, что и иранцы, и тем не менее подвергаются преследованиям. В Иране много евреев, которые принадлежат к еврейской расе, имеют еврейское происхождение, но исповедуют ислам, и тем не менее они подвергаются преследованиям.

Сказав это, и учитывая то, что всего несколько дней назад я увидел, что происходит в стране, которая не так уж и далека от нас (а сегодня нет стран, которые были бы далеко от нас), я должен сказать, что быть полностью оптимистичным было бы, в лучшем случае, неразумно.

Лекция, прочитанная по случаю встреч, организованных муниципалитетом

Турина, на тему «Туринская энциклопедия», ноябрь 1979 года.


1. Боббио (1909–2004) был философом-юристом и политическим мыслителем, наиболее известным своими работами о взаимосвязи между социальным равенством и индивидуальной свободой.

OceanofPDF.com


Предисловие к книге Лучано Кальоти « Две стороны химии»


Двадцать Много лет назад, примерно в 1960 году, Италия, Европа и весь мир пребывали в всеобщей эйфории, почти не обеспокоенные надвигающимися проблемами в некоторых странах, недавно обретших независимость. Преобладало мнение, или, скорее, бесспорное предположение, что окончание холодной войны между Соединенными Штатами и Советским Союзом, признание ядерного баланса и разрядка напряженности между двумя сверхдержавами преодолеют и устранят зловещее наследие Второй мировой войны. Мир мог с уверенностью двигаться к будущему, характеризующемуся ростом производства, потребления и благосостояния. С исчезновением или, по крайней мере, ослаблением политических угроз, никаких других угроз человечеству не наблюдалось, за исключением, в далеком будущем, угроз, связанных с перенаселением.

Десять лет назад ситуация изменилась. Раздавались разные голоса, как робкие, так и авторитетные, предупреждающие о том, что продолжать в таком темпе бесконечно будет трудно: постоянный рост, да, но по всем направлениям? И насколько? Не пришло ли время для всемирной оценки и ограничения, если не потребления, то хотя бы отходов, искусственно созданных потребностей и загрязнения воздуха, воды и почвы? Осенью 1973 года весь мир внезапно и жестоко убедился, что это время настало; это произошло в течение нескольких дней, во время «небольшой» войны Судного дня между Египтом и Израилем. Нефть, основной источник энергии для Все промышленно развитые страны, сырье для тысяч побочных продуктов, негласно считавшееся неисчерпаемым, на самом деле могут временно испытывать его нехватку из-за чьего-то произвольного и автономного решения. Более того, если присмотреться внимательнее, нефть может исчезнуть навсегда в течение нескольких десятилетий; или, точнее, она непременно исчезнет из-за истощения нефтяных месторождений. Это внезапное осознание крайнего срока, возможно, отложенного, но неизбежного, было позитивным во многих отношениях, поскольку оно прояснило для всех необходимость разумного и глобального решения многих накопившихся проблем. Прозвучала тревога: нефть закончится, она уже заканчивается, и вместе с ней закончится эпоха дешевой энергии, прекрасная эпоха бездумного расточительства, потоки бензина, едва ли дороже минеральной воды. И рано или поздно, как и нефть, многие металлы, потребление которых растет экспоненциально за счет ограниченных ресурсов, также закончатся. Иными словами, мы осознали, что проявили удивительную изобретательность в краткосрочной перспективе, решая, возможно, сложные, но временные и незначительные проблемы, в то время как оказались невероятно недальновидными в случае с крупными проблемами, которые простираются в пространстве и времени и от которых зависит не меньше, чем выживание нашей цивилизации или даже нашего вида.

Таким образом, на концепцию прогресса эпохи Просвещения был нанесен новый удар. Уже в начале этого столетия, с первым мировым конфликтом, разговоры о прогрессе стали более настороженными: прогресс, да, но только научный и технический, конечно же, не моральный, а может быть, даже и не культурный и художественный. Сегодня даже научный и технологический прогресс подвергается сомнению некоторыми мыслителями и многими немыслителями: промышленная революция привела к двум мировым кровопролитным войнам, из химии появился динамит, от Эйнштейна и Ферми — Хиросима, от гербицидов — Севезо, от транквилизаторов — трагедия с талидомидом, от красителей — рак. Довольно, давайте остановимся, давайте вернемся назад.

Что ж, вернуться назад невозможно, или же это стало бы возможно только ценой беспрецедентной по масштабу резни. Возвращение к истокам означало бы вновь открыть дверь для эпидемий и младенчества. Смертность, отказ от производства химических удобрений, а следовательно, сокращение сельскохозяйственного производства вдвое или на две трети, и обрекание на голод сотни миллионов людей, в дополнение к тем, кто уже голодает. Сегодня человечество оказалось в критической и новой ситуации, настолько сложной, что было бы наивно предлагать решить ее одним общим методом. Мы не можем продолжать «прогрессировать» без разбора, но и не можем останавливаться или отступать на всех фронтах. Мы должны решать отдельные проблемы одну за другой, честно, разумно и смиренно: это деликатная и сложная задача экспертов сегодняшнего и завтрашнего дня, и именно ей посвящена эта книга.

На мой взгляд, эта книга — не просто сборник химических терминов, а небольшое руководство по практическому применению знаний. Она полезна и необходима для того, чтобы многие серьезные технические проблемы, стоящие перед нами, были оторваны от сферы эмоций и корыстных интересов и изложены компетентно и искренне. Не всегда — а на самом деле, редко — книга предлагает решение. Иногда сбалансированный анализ данных показывает, что проблемы не существует, или что она существует, но решение можно найти только посредством несоразмерно дорогостоящих исследований, или, опять же, что истина может утонуть в море противоречивых экспериментальных данных, как в случае с «сахарином».² Конечно, это крайний случай, поскольку сахарин характеризуется ограниченными и плохо определенными преимуществами и недостатками. Иная и более универсальная проблема — это проблема пищевых добавок, поскольку все мы являемся потребителями пищи, и к настоящему времени большинство людей едят пищу, которая так или иначе была изменена или законсервирована. Некоторые добавки полезны или даже незаменимы, например, те, которые защищают продукты от порчи, обеспечивая их безопасное и длительное сохранение. Другие, такие как красители, удовлетворяют исключительно коммерческие потребности; иными словами, они удовлетворяют ложные потребности, созданные привычкой и рекламой — ведь совсем несложно было бы привыкнуть к серой салями и бесцветному джему (то есть «натурального» цвета). Но хотя такие нововведения, безусловно, логичны, «сопротивление потребителей до сих пор оказывалось решающим». Если бы только те же самые пропагандистские инструменты, которые используются для продвижения совершенно бесполезных и изощренных ожиданий, были бы мобилизованы против использования бесполезных добавок! Действительно, в свете тщательной и разумной экологической оценки, представленной в этой книге, сказать, что это бесполезно, равносильно сказать, что это вредно; когда нет никакой пользы, необходимо исходить из предположения о вредности, пусть даже и незначительной. В качестве примера возьмем случай с нитратами и нитритами, которые веками добавляли для придания цвета колбасам и которые недавно стали подозревать в развитии рака из-за сложных и неожиданных преобразований, происходящих в организме.

Не менее деликатной является тема лекарств. Гиппократ знал, что любое лекарство потенциально является ядом, и это подтверждается семантической неоднозначностью греческого слова. Мы узнаем, что «от 3 до 5 процентов госпитализаций в Соединенных Штатах являются следствием негативной реакции на лекарство», и что существует большая неопределенность в отношении того, что происходит, когда пациенту назначают два или более лекарства, совместимость и взаимодействие которых в основном неизвестны медицинскому работнику (или даже фармакологу). А как насчет случаев, крайне частых в наши дни, когда пациент принимает лекарства без рецепта, основываясь на слухах или опыте других? Риски и преимущества должны оцениваться разумно и компетентно, без каких-либо эмоциональных соображений. Однако в большинстве случаев эта оценка выходит далеко за рамки возможностей обывателя, а мы все — обыватели; уже само по себе достижение, что каждый из нас может стать экспертом в одной из бесчисленных проблем, стоящих перед нами. Но преодолеть эмоциональные соображения сложно. Пресса и средства массовой информации бомбардируют нас все большим количеством информации, которая является неточной, искаженной, полной пробелов, часто плохо понимается ее распространителями и почти всегда загрязнена особыми интересами или предвзятыми идеологиями.

Тема табака типична и подробно рассматривается в книге. Хотя общее понимание того, что «курение вредно для здоровья», растет, полезно прочитать, что, например, в Федеративной Республике Германия табак ежегодно приносит государству девять миллиардов марок, но также влечет за собой социальные издержки в размере двадцати миллиардов марок на лечение болезней, вызванных прямо или косвенно курением; или что табак является причиной в четыре раза большего числа смертей, чем дорожно-транспортные происшествия.

Очень сложно судить о токсичности химических элементов, следы которых присутствуют (и имеют). Так было всегда: море содержит почти все из них, но теперь их концентрация возросла, и новые вещества появились в нашей окружающей среде и в нашей пище. Мы давно знаем, что мышьяк и селен «токсичны», что они вредны или смертельны при попадании в организм в больших количествах; но что означает «большие»? Только самые современные и сложные методы химического анализа позволили установить, что, наоборот, в очень малых дозах оба вещества необходимы или, по крайней мере, полезны: мышьяк как фактор роста, а селен как антагонист ртути. Кроме того, дозы, при которых они (и, вероятно, другие элементы или соединения) полезны, сильно различаются от вида к виду и, предположительно, от особи к особи. Поэтому было бы разумно уменьшить их присутствие в окружающей среде, но было бы глупо полностью их исключить. Где проходит граница между мудростью и невежеством?

Автор отмечает, что вершина неопределенности и путаницы достигается в вопросе энергетики. Однако это, переплетенное со всеми другими проблемами, с которыми мы сталкиваемся сегодня, включая политические, является проблемой проблем, ключом к нашему выживанию, перед которым все остальные вопросы должны меркнуть: «Энергия или вымирание» — угрожающее название книги Фреда Хойла, цитируемой здесь. Это также проблема, к которой мы наименее подготовлены, потому что то, что кажется наиболее правдоподобным решением, то есть опорой на ядерную энергию, не подкреплено, в отличие от других, опытом десятилетий или столетий. Оно выходит за рамки традиционной физики и химии и сталкивается с укоренившимися привычками и тревожными ментальными ассоциациями: для многих людей плутоний — это Плутон, а атом — Хиросима. «Два лица», упомянутые в названии этой книги, риски и выгоды, оба замаскированы и искажены огромными финансовыми интересами, играющими свою роль; Даже среди экспертов нет единого мнения относительно объективной оценки. Тем не менее, проблему нельзя откладывать в сторону. Дефицит энергии вызовет катастрофу невообразимых масштабов, и решение этой проблемы нельзя оставлять на потом, заставляя их расплачиваться за нашу недальновидность. Но для решения проблемы нам снова необходимы интеллект, знания и честность.

Из всего вышеизложенного, а также из множества других важных тем, затронутых в этой книге, вырисовывается очевидная необходимость и моральный вывод. Обязанность – не быть доверчивыми, импульсивными и невежественными. Сегодня, как никогда, нам нужно быть готовыми, и никогда еще школы, по крайней мере в Италии, не были так не готовы нас подготовить: мы должны приветствовать всех тех, кто, подобно Кальоти, намерен восполнить эти недостатки. Препятствия перед нами нельзя преодолеть ликованием или свистом, демонстрациями или маршами; необходимы реализм и доверие к человеческому разуму, поскольку других подходящих инструментов нет. Если мы выступаем против необходимого и срочного решения, мы должны уметь предложить альтернативное и лучшее. Если мы говорим о «новых моделях развития», мы должны понимать, что означает это выражение. Одним словом, нам нужно знать: не сдаваться энтузиастам или катастрофистам и не довольствоваться словами и не удовлетворять других.

За технической информацией и количественными данными, которые, безусловно, весьма существенны, скрывается незримый поток мудрости, стремление к просвещению и моральное напряжение. Книга не предлагает готовых решений, но своим подходом учит нас наиболее подходящему образу мышления для их поиска; каждый может найти здесь пищу для размышлений, и есть надежда, что она будет выбрана и рекомендована в качестве школьного учебника.

Предисловие к Лучано Кальоти, I Due volti della chimica (Два лица

химии) (Милан: Mondadori, 1979)


1. 10 июля 1976 года в Севезо, недалеко от Милана, произошла промышленная авария, повлекшая за собой выброс в атмосферу токсичного диоксина.

2. В 1970-х годах исследования показали связь между сахарином и раком мочевого пузыря у крыс.

OceanofPDF.com


Послесловие к новому немецкому изданию книги «

Если это мужчина»

Кто -то давно написал, что у книг, как и у людей, есть своя судьба, непредсказуемая, отличная от того, чего мы от них ожидали или желали. У этой книги тоже была странная судьба. Ее свидетельство о рождении находится далеко во времени: его можно найти на странице книги, где написано: « Dann nehme ich Bleistift und Heft und schreibe, was ich niemandem zu sagen vermochte » («Тогда я беру карандаш и блокнот и пишу то, о чем никогда никому не смог бы рассказать»). Наша потребность рассказать была настолько сильна, что я начал писать книгу, пока события еще происходили, в той замерзшей немецкой лаборатории военного времени, полной любопытных глаз, хотя я знал, что никогда не смогу сохранить эти украдкой набросанные заметки, что мне придется немедленно их выбросить, потому что, если их найдут у меня, это будет стоить мне жизни.

Но я написала книгу сразу после возвращения в Италию, всего за несколько месяцев: воспоминания так сильно жгли меня изнутри. Рукопись была отклонена несколькими крупными издательствами, и в 1947 году её приняло небольшое издательство; было напечатано 2500 экземпляров, затем издательство закрылось, и книга канула в небытие, возможно, потому что в тот суровый послевоенный период у людей не было желания вспоминать болезненные годы, которые только что закончились. Она обрела новую жизнь только в 1958 году, когда была переиздана издательством Einaudi, и с тех пор интерес публики к ней не ослабевает. Книга переведена на семь языков. Адаптированная для радио и театра, в Италии она многократно переиздавалась, в том числе в школьном издании, с примечаниями.

В Германии книга впервые вышла в 1961 году в издательстве «Фишер». Издатель попросил меня написать специальное предисловие для немецких читателей. Эта просьба меня озадачила. Я был слишком мало знаком с новой Германией и своими потенциальными читателями, я не знал, какой язык использовать, я не хотел навязывать себя в качестве проповедника или судьи, и мне казалось, что изложенные факты сами по себе являются комментарием. Я договорился с издателем опубликовать в качестве предисловия отрывок из письма, которое я написал переводчику книги, чтобы поблагодарить его за работу. Отрывок включает в себя следующее:

Если я подумаю о своей жизни и о целях, которые я перед собой поставил, то среди них я могу сознательно и точно определить только одну: свидетельствовать, дать услышать свой голос немецкому народу, «ответить».

Я уверен, что вы меня правильно поняли. Я никогда не питал ненависти к немецкому народу… Я не могу понять, я не могу вынести мысли о том, чтобы человека судили не за то, кто он есть, а за то, к какой группе он принадлежит…

Но я не могу сказать, что понимаю немцев… Я надеюсь, что эта книга найдет отклик в Германии: не только из-за моих амбиций, но и потому, что характер этого отклика, возможно, позволит мне лучше понять немцев.

Моя надежда оправдалась лишь частично. Немецкое издание быстро раскупили, но важных рецензий не было. С другой стороны, я получил большое количество писем от немецких читателей, в основном молодых, и это заставило меня подумать, что моя книга, должно быть, вызвала определенный интерес. Я заметил странный факт: все эти письма были вдохновлены одной-единственной фразой в предисловии, той самой, которую я только что процитировал, о желании «лучше понять немцев». Молодые люди, размышляя, удивлялись, почему так трудно понять, что происходило в Третьем рейхе; некоторые говорили, что сами не понимают свою страну, другие проводили различие («Я не могу понять этих немцев»), третьи утверждали, что «ненавидят» «Они сами как немцы и то, что в них немецкого». Только один (но, вероятно, немолодой) попытался оправдаться, неуклюже и банально: «В каждую эпоху были моменты, когда „начался настоящий ад“, неконтролируемый и бессмысленный».

Картина была запутанной: прошло едва десять лет с момента окончания войны, и, кроме того, было очевидно, что сегмент общественного мнения, представленный этими тридцатью или сорока читателями, был крайне избирательным, далеко не представляя собой «среднестатистическую выборку» Германии того времени. Теперь эта книга, которую я написал тридцать три года назад, готовится к новому воплощению и новому приключению. И снова я испытываю нежелание и почти стыд (стыд Освенцима, стыд, который должен испытывать каждый человек, осознавая, что другие люди задумали и построили Освенцим), представляя её немецкому читателю, и в то же время испытываю мучительное любопытство: это второе немецкое издание будет прочитано новым поколением, в значительной степени свободным от чувства вины своих отцов, открытым для всех европейских влияний, более восприимчивым, но в то же время более невежественным в отношении своего прошлого, возможно, даже более равнодушным.

И снова я надеюсь, что отклик, или множество, возможно, противоречивых откликов, придут ко мне из этой страны, к которой я парадоксальным образом чувствую себя связанным неутолимой жаждой понимания. Мне кажется, что в преступной трагедии Третьего рейха я вижу уникальное событие, являющееся примером и символом, смысл которого еще не ясен. Возможно, в нем можно увидеть предупреждение о более масштабной катастрофе, нависшей над всем человечеством, и которую можно предотвратить только в том случае, если все мы, по-настоящему, сумеем понять прошлое, тем самым лишив его угрозы.

Послесловие к новому немецкому изданию книги « Если это мужчина»,

опубликованному издательством Fischer Verlag в 1979 году.

OceanofPDF.com


Какой ужасный беспорядок был в Москве в 1917 году!

Его К сожалению, хорошие манеры не позволяют рецензенту раскрыть читателю тему этой необычной книги Роберто Вакки. 1 Достаточно сказать, что « показука» , русское слово, фигурирующее в названии, означает «чудовищное мошенничество», «маскарад» или что-то подобное, и что речь идёт ни о чём ином, как о советском режиме — рассматриваемом одновременно, в его запутанных финансовых махинациях, и диахронически, начиная с Октябрьской революции и Московского процесса, — переосмысленном для читателя в безрассудной и насмешливой форме.

В первом эпизоде автор говорит, что книга «не предназначена для оскорбления или клеветы в адрес какого-либо человека или страны; скорее, она призвана быть, почти исключительно, развлекательной». Я с уважением позволяю себе прочитать это «почти» так, как если бы оно было выделено жирным шрифтом, и отметить, что, хотя развлечение присутствует на каждой странице, виртуозное и захватывающее, книга может предложить гораздо больше.

К сожалению, мы привыкаем к показуке , к мошенничеству как инструменту управления, в том числе и, особенно, в Италии: примеров предостаточно. Разве кампания по блокированию эфира прошлой осенью не отдавала смутным запахом показуки ? Поэтому хорошо, что кто-то нас насторожил, желательно мягким толчком политической сатиры. Если уж на то пошло Остерегайтесь идолов, мы должны научиться не доверять всем идолам, своим собственным и чужим, близким и далеким.

Приписывать политический упадок Советского Союза гномам из Цюриха — это изящный парадокс, напоминающий произведения Г. К. Честертона. Однако нет никакого парадокса в словах «тысячи, может быть, миллионы людей, депортированных, заключенных в тюрьму, униженных только потому, что они были искренними революционерами, истинными демократами… все те, кто так и не узнал правду и умер».

Но Вакка — не из тех, кто будет долго предаваться скорби по несостоявшимся богам и мрачным размышлениям о несбывшихся мечтах.

Его деятельность как дальновидного специалиста в области технологий, как пацифиста и как моралиста может прерываться, но эти перерывы никогда не бывают бесплодными: мы видели это в его предыдущем триллере « Греггио и периколозо » (Mondadori, 1976). За бешеной чередой выстрелов, побегов, автомобильных погонь, любовных интриг и побегов в том романе, как и в этой книге, скрывается прочный и серьезный фундамент.

Кроме того, главный герой обеих книг, Филип Квартара, обладает двумя личностями. Он — непобедимый романтический герой, неизменно (и несколько иронично) выдающийся кибернетический Роланд: он зарабатывает миллионы по телефону, его не трогают холод, страх, наркотики, истощение; он за считанные секунды соблазняет столь же выдающуюся молодую женщину; он — хороший боец, говорит на бесчисленных языках и преодолевает все препятствия с жизнерадостной уверенностью в себе. В то же время, и без всякой иронии, он — солидный и серьезный персонаж, образец образа жизни, в который верит Вакка и в который призывает верить нас, — единственного, который может привести к «невероятному спасению» нашего все более сложного мира.

Невероятный Филипп и его невероятные приключения дарят нам нечто большее, чем просто развлечение. Они передают ленивому и уставшему читателю юношескую радость от хорошо функционирующего мозга и мышц, желание исцелить мир и переделать его заново, согласно разуму, а также неожиданную, просветительскую уверенность в будущем, которая проявляется на последних страницах книги.

Это та же самая уверенность, без которой ничто не может быть подавлено. Взятая из контекста уверенность, которую Вакка предпочитает отрицать в названиях своих самых успешных книг, чтобы позволить ей проявиться позже, пронизывая и рассеиваясь на лучших страницах этих самых книг.

Туттолибри 6, вып. 23 (21 июня 1980 г.)


1. La suprema pokazuka ( Верховная показука ) (Милан: Sugarco Editore, 1980).

OceanofPDF.com


История говорила через Анну Франк.

Стратегия Кажется, всё всегда одно и то же. В прошлом году «кто-то» обнаружил во Франции доверчивого, очень амбициозного и немного странного профессора и поручил ему благородную миссию. Он должен был доказать, что газовых камер в Освенциме никогда не существовало, или, вернее, что они существовали, но использовались только для уничтожения вшей; что все многочисленные свидетельства нацистского геноцида — документы и предметы, показания и музеи — являются подделкой; что, следовательно, все обвинения ложны. Ключевой аргумент профессора был необычным: говорилось, что газовые камеры существовали в Ораниенбурге и Дахау; на самом деле их не было; следовательно, газовых камер нигде не было, и резня была еврейским изобретением.

Сейчас мы читаем, что 76-летний пенсионер из Гамбурга, очевидно, подстрекаемый «кем-то», подал в суд на издателя дневника Анны Франк, ставя под сомнение его подлинность, поскольку некоторые записи в знаменитом блокноте, найденном в тайной квартире, были написаны шариковой ручкой и, следовательно, добавлены позже, так как в 1944 году шариковых ручек не существовало. Стратегия, как я уже сказал, та же: найти трещину, просунуть туда лезвие и разломать; никогда не знаешь — даже прочное здание может рухнуть. Вполне возможно, что в дневник были внесены дополнения: это распространенная редакторская практика, какой бы филологически некорректной она ни была. Ответственные лица, возможно, намеревались прояснить связь, заполнить пробел, предоставить исторический контекст. эпизода. Безусловно, прискорбно, что дополнения не указаны, хотя бы потому, что они открывают двери для таких действий, как действия пенсионера из Гамбурга.

Эта инициатива отвратительна. Дневник Анны Франк потряс весь мир, потому что его подлинность очевидна. Фальсификатор, способный создать такую книгу с нуля, не может существовать: он должен быть одновременно историком общества, чрезвычайно осведомленным о мельчайших деталях малоизвестного места и времени, психологом, умеющим воссоздавать состояния ума, граничащие с невообразимым, и поэтом с откровенной, непостоянной душой четырнадцатилетнего подростка.

Для утверждения, что эти страницы выдуманы, потребуется немало недальновидности или недобросовестности; но даже если бы эксперты Гамбургского апелляционного суда объявили весь дневник подделкой, историческая правда не изменилась бы. Анна не вернулась бы к жизни, как и миллионы других невинных людей, убитых нацистами. Возможно, не случайно эта отвратительная история, напоминающая евангельский образ сучка и бревна, всплыла только после смерти отца Анны, бывшего заключенного, с которым я ненадолго встретился в Освенциме сразу после освобождения. Он искал своих двух дочерей, которые пропали без вести.

Сегодня читать об этой инициативе вдвойне тревожно, после того как «кто-то» без колебаний отнял ничего не подозревающие и невинные жизни в Болонье, затем в Мюнхене, а потом и в Париже. 1 Масштабы другие, по крайней мере, на данный момент, но методы и цели те же, как и чудовищная идеология, которую мир не смог или не захотел искоренить.

La Stampa , 7 октября 1980 г.


1. Три недавних террористических акта в Европе: взрыв на железнодорожном вокзале Болоньи в августе 1980 года; еще один взрыв в следующем месяце на Октоберфесте в Мюнхене; и взрыв в синагоге на улице Коперник в Париже в начале октября.

OceanofPDF.com


Искатели лжи, отрицающие Холокост

в Торрансе, недалеко от В Лос-Анджелесе был основан Институт исторического обзора, целью которого, согласно уставу, является пересмотр официальной истории Второй мировой войны. В этой цели не было бы ничего предосудительного, если бы из деятельности института не было очевидно, что это односторонний обзор, направленный лишь на отрицание или преуменьшение нацистских преступлений. Неудивительно, что в Торрансе состоялся семинар с участием профессора Фориссона, который в прошлом году отчаянно пытался привлечь к себе внимание, утверждая, что газовые камеры Освенцима никого не убивали, или, скорее, что они были построены после войны, чтобы опорочить нацистский режим. Недавно институт в Торрансе предложил приз в пятьдесят тысяч долларов любому, кто сможет «вне всякого сомнения» доказать, что нацисты убивали евреев в газовых камерах.

Удивительно, что такая премия была предложена во время суда над жертвами событий в Варезе и взрыва на улице Коперник в Париже. Как будто кто-то кричит: «Резни не было, но мы бы хотели, чтобы она была и продолжалась», или: «Резни не было, но мы делаем все возможное, чтобы она произошла сейчас», ожидая, что ему поверят. Немного последовательности, ради бога! Если вам нравится эта бойня, почему вы отрицаете, что она произошла? А если она вам не нравится, почему вы её имитируете и защищаете?

Можно с уверенностью предсказать, что эта провокационная премия останется в казне института. Для подобных инициатив не требуется ни большой смелости, ни больших денег; достаточно безграничной самоуверенности и недобросовестности. Один Никто бы не стал рисковать, предлагая приз даже в 50 миллионов долларов любому, кто сможет «вне всякого сомнения» доказать, что в период с 1939 по 1945 год на этой планете велась кровопролитная война; если бы кто-то явился со свидетельствами, документами, приглашениями на выездные расследования и потребовал приз, было бы достаточно оспорить его доводы, аналогичные тем, которые упорно отстаивал его предшественник Фориссон. Линии Мажино и Зигфрида никогда не существовали: их руины были возведены несколько лет назад специализированными фирмами по планам, предоставленным услужливыми художниками-декораторами, и то же самое можно сказать о военных кладбищах. Все фотографии того времени — фотомонтажи. Вся статистика потерь — подделка, дело рук террористов или тенденциозной пропаганды: никто не погиб на войне, потому что войны не было. Все дневники и хроники, опубликованные в странах, участвовавших в так называемом конфликте, — ложь, или дело рук безумцев, или были вымоганы у их авторов пытками или шантажом, или за них заплатили. Военные вдовы и сироты — это либо оплачиваемые статисты, либо параноики.

Что же не может отрицать институт? Ариосто, знавший о подобных вещах, по иронии судьбы призывал князей дружить с писателями, поэтами и историками, потому что именно они являются создателями истины. Тем, кто хочет истины, не следует доверять Гомеру, которого развратила греческая элита, пожертвовав ему дворцы и виллы:

Однако — разве я не хотел бы раскрыть эту тайну?

Противоположности, встречающиеся на протяжении всего повествования, объясняют:

Греки бежали из троянских рядов;

И считать Пенелопу куртизанкой . 1

Это историческая правда, которую институт в Торрансе восстановил бы, если бы существовал в то время, и именно такую правду он намерен восстановить сегодня.

La Stampa , 26 ноября 1980 г.


1. Орландо Фуриозо , песня 35; перевод Уильяма Стюарта Роуза.

OceanofPDF.com


Джозеф Нидхэм: Твердая

воля к пониманию 1

Несколько лет Не так давно существовало полемическое утверждение: «Китай рядом». В логическом смысле это не так; напротив, Китай далек от нас, и не только географически. На протяжении веков наша евроцентрическая гордость отвлекала наше внимание от того, что происходило на противоположном конце нашего континента. И все же, отделенный от нашей цивилизации, но параллельный ей и современный ей, Китай строил гигантскую культурную структуру, по меньшей мере столь же большую и сложную, как и наша, в которую он внес большой вклад и от которой почти ничего не позаимствовал. В этой работе, до сих пор не имеющей аналогов на Западе, ученый Джозеф Нидхэм показывает, что Китай не только в совершенствовании литературы, искусства и философии, но и в теоретических и прикладных науках не уступал Европе и Средиземноморью, а зачастую и опережал их. На каждой странице мы ощущаем сильное и искреннее стремление понять и объяснить; это не книга для специалистов, а, как говорит автор с понятным удовлетворением, «вклад в международное взаимопонимание».

Notiziario Einaudi , 1980


1. Этот текст первоначально представлял собой аннотацию, написанную для издательства Einaudi, которое собиралось опубликовать итальянское издание книги Джозефа Нидхема 1954 года « Наука и цивилизация в Китае» .

OceanofPDF.com


Посетителю

История История депортаций и лагерей смерти, история этого места, неотделима от истории фашистских тираний в Европе. Существует непрерывная связь между поджогом офисов профсоюзов в Италии в 1921 году, кострами книг на немецких площадях в 1933 году и чудовищным пожаром в крематориях Биркенау. Это старая мудрость, и Гейне, еврей и немец, уже предостерегал нас: те, кто сжигает книги, в конечном итоге сжигают и людей; насилие — это семя, которое не умирает.

Печально, но необходимо напомнить другим и самим себе: первая европейская попытка подавить рабочее движение и саботировать демократию была задумана в Италии. Это был фашизм, развязанный ранним послевоенным кризисом, мифом об «искалеченной победе», подпитываемый древней нищетой и чувством вины, и он породил заразительный бред: культ человека судьбы, организованный, обязательный энтузиазм, каждое решение, доверенное одному человеку.

Но не все итальянцы были фашистами: мы, итальянцы, погибшие здесь, являемся свидетелями этого. Наряду с фашизмом, в Италии впервые возникла другая неразрывная нить: антифашизм. Вместе с нашим свидетельством есть свидетельство всех тех, кто боролся против фашизма и страдал от него: туринские рабочие-мученики 1923 года, заключенные, политические интернированные, изгнанники и наши братья всех политических убеждений, погибшие, сопротивляясь фашистскому режиму, восстановленному национал-социалистическим вторжением.

И вместе с нами другие итальянцы тоже являются свидетелями: те, кто пал на всех фронтах Второй мировой войны, сражаясь неохотно и отчаянно против врага, который на самом деле не был их врагом, и обнаружив обман, когда было уже слишком поздно. Они тоже жертвы фашизма, невежественные жертвы.

Мы не были невежественными. Некоторые из нас были партизанами и политическими борцами: их захватили и депортировали в последние месяцы войны, и, пока Третий рейх терпел неудачи, они умерли здесь, мучимые мыслью о том, что освобождение так близко.

Большинство из нас были евреями, евреями из всех городов Италии, а также иностранными евреями: поляками, венграми, югославами, чехами и немцами, которые в фашистской Италии, вынужденной к антисемитизму расовыми законами Муссолини, столкнулись с доброжелательностью и цивилизованным гостеприимством итальянского народа. Среди нас были богатые и бедные, мужчины и женщины, здоровые и больные.

Среди нас было много детей, и были старики, уже стоящие на пороге смерти, но всех нас, как товар, погрузили в товарные вагоны, и наша участь, участь тех, кто вошел в ворота Освенцима, была одинаковой для всех. Это было беспрецедентным, даже в самые темные века, истребление миллионов людей, подобно ядовитым насекомым; преднамеренное убийство детей и умирающих. Мы, сыны и дочери христиан и евреев (но нам не нравятся эти различия), сыны и дочери цивилизованной страны, вернувшейся к цивилизации после ночи фашизма, здесь свидетельствуем.

В этом месте, где были убиты мы, невинные, варварство достигло дна. Посетитель, взгляни на руины этого лагеря и подумай: откуда бы ты ни был, ты не чужой. Убедись, что твой путь не был напрасным, что наши смерти не были напрасными. Пусть пепел Освенцима станет предостережением; убедись, что ужасный плод ненависти, следы которого ты здесь видел, не даст нового семени, ни завтра, ни когда-либо.

Текст, написанный к открытию мемориала в память об итальянцах,

павших в нацистских лагерях смерти, и опубликованный в брошюре ANED (

Национальной ассоциации бывших депортированных) в апреле 1980 года.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

СОДЕРЖАНИЕ


Настоящее совершенное время

Капаней

Жонглер

Лилит

Ученик

Наша печать

Цыганка

Кантор и ветеран

История Аврома

Устали от вымысла?

Возвращение Чезаре

Возвращение Лоренцо

Царь Иудейский

Будущая передняя

Спокойная звезда

Гладиаторы

Зверь в храме

Дисфилаксия

Головокружительная жара

Строители мостов

Самоконтроль

Диалог между поэтом и врачом

Дети Ветра

Беглец

«Дорогая мама»

В своё время

Тантал

Сестры Болота

Завещание

Настоящее время (изъявительное наклонение)

Волшебники

Сопротивление молекулы

Долина Геррино

Девочка в книге

Гости

Декодирование

Выходные

Душа и инженеры

Краткий сон

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Капаней

Это было невозможно. Валерио вызывал либо любовь, либо ненависть: его слабость, его неполноценность были таковы, что при первой встрече он оказывался вне обычных человеческих отношений. Он был маленьким и толстым; маленьким он и оставался, а дряблые складки на его лице и теле печально свидетельствовали о его прежней полноте. Мы долго работали вместе в польской грязи. Все мы падали в глубокую, липкую грязь стройплощадки, но, благодаря тому следу животного благородства, который сохраняется даже в человеке без надежды, мы старались не падать, или, по крайней мере, минимизировать последствия. В самом деле человек на земле, человек, лежащий ничком, находится в опасности: он пробуждает жестокие инстинкты и вызывает скорее насмешку, чем жалость. Но Валерио падал постоянно, чаще, чем кто-либо другой. Малейшего толчка было достаточно, или даже не нужно; Скорее, порой было ясно, что он падал в грязь намеренно, если кто-то просто был с ним груб или делал вид, что бьет его — из-за своего невысокого роста он падал в трясину, словно на грудь матери, словно для него вертикальное положение было временным, как для ходулистов. Грязь была его убежищем, его предполагаемой защитой. Он был человеком из грязи, цвет грязи был его цветом. Он знал это; с тем скудным просветлением, которое оставили ему страдания, он знал, что он смешон.

И он говорил об этом, потому что был болтлив. Он бесконечно пересказывал свои беды, падения, пощёчины, насмешки, словно жалкий клоун: без всякого желания спасти хоть какую-то часть себя, что-либо скрыть. Самые жалкие ноты, скорее подчеркивающие самые неуклюжие аспекты его неудач, с оттенком театрального изящества, в котором можно было уловить проблески добродушного, приветливого характера. Те, кто знает таких людей, знают, что они льстецы по природе и без каких-либо скрытых мотивов. Если бы мы встретились в обычной жизни, я не знаю, на каком основании он бы меня льстил; там же каждое утро он хвалил здоровый вид моего лица. Хотя я не намного превосходил его, я испытывал к нему жалость, смешанную со смутным раздражением; но в то время жалость, будучи неэффективной, исчезала, едва зародившись, как дым на ветру, оставляя во рту пустой привкус голода. Как и все остальные, я более или менее сознательно старался избегать его: он был в слишком очевидном состоянии нужды, а в нуждающихся мы всегда чувствуем кредитора.

В один мрачный сентябрьский день над грязью завыли сирены воздушной тревоги, то усиливаясь, то затихая, словно долгий дикий стон. В этом не было ничего нового, и у меня было тайное убежище: узкий подземный проход, где были свалены тюки пустых мешков. Я спустился вниз и нашел там Валерио; он поприветствовал меня многословной сердечностью, на которую я едва ответил взаимностью, и, не теряя времени, пока я дремал, начал рассказывать мне о своих печальных приключениях. После трагического вопля сирен снаружи воцарилась угрожающая тишина, но внезапно мы услышали шаги над головой, а сразу после этого увидели наверху лестницы огромные черные очертания Раппопорта с ведром в руке. Он заметил нас, воскликнул: «Итальянцы!» и отпустил ведро, которое с шумом покатилось вниз по лестнице.

В ведре был суп, но оно было пустым и почти чистым. Валерио и я собрали остатки, осторожно соскребая дно и стенки ложками, которые в то время мы носили с собой днем и ночью, как тамплиеры со своими мечами, наготове на случай любой невероятной чрезвычайной ситуации. Тем временем Раппопорт торжественно спустился вниз: он не был человеком, который стал бы давать суп или просить его в дар.

Раппопорту тогда было около тридцати пяти лет. Польского происхождения, он получил медицинское образование в Пизе; именно это стало причиной его симпатии к итальянцам и однобокой дружбы с Валерио, который родился в Пизе. Он был удивительно хорошо подготовленным человеком. Проницательный, решительный, И, будучи весёлым, подобно пиратам прошлого, он легко избавился от всего, что казалось ему лишним в цивилизованном воспитании. Он жил в лагере как тигр в джунглях, нападая и вымогая деньги у слабых и избегая сильных, готовый подкупить, украсть, подраться, затянуть пояс, солгать или польстить в зависимости от обстоятельств. Поэтому он был врагом, но не подлым и не неприятным. Он медленно спускался по лестнице, и когда он подошёл ближе, мы ясно увидели, куда делось содержимое ведра. Это было одной из его специализаций: в общей суматохе при первом войе сирен воздушной тревоги он спешил на кухню лагеря и скрывался со своей добычей до прибытия патруля. Раппопорт успешно проделывал это трижды; в четвёртый раз, будучи благоразумным преступником, он спокойно оставался со своей командой на протяжении всей тревоги. Лилиенталь, который пытался подражать ему, был пойман с поличным и публично повешен на следующий день.

«Приветствую вас, итальянцы», — сказал он. « Чао, Пизанец ». Затем снова воцарилась тишина; мы лежали рядом на мешках, и вскоре Валерио и я погрузились в полусон, полный образов. Для этого не нужно было лежать горизонтально; в моменты отдыха можно было заснуть стоя. Но не Раппопорт, который, хотя и ненавидел эту работу, обладал одним из тех вспыльчивых темпераментов, которые не терпят бездействия. Он достал из кармана нож и начал точить его о камень, время от времени плюя на него; но и этого было недостаточно. Он обратился к Валерио, который уже храпел.

«Проснись, малыш. Что тебе приснилось? Равиоли, да? И вино из Кьянти – в кафе на Виа деи Милле, шесть лир пятьдесят. И стейки, пса крэп , стейки с черного рынка размером с твою тарелку – великая страна, Италия. А потом Маргарита…» Тут он весело усмехнулся и громко хлопнул себя по бедру. Валерио проснулся, свернулся калачиком, с поникшей улыбкой на своем бледном личике. С ним почти никто не разговаривал, но я не думаю, что это сильно на него влияло; Раппопорт же часто с ним разговаривал, с истинным восторгом отдаваясь волне пизанских воспоминаний. Мне было ясно, что для Раппопорта Валерио представлял собой просто предлог для этих моментов мысленного отдыха; для Валерио же, напротив, это были заверения в дружбе, драгоценной дружбе с кем-то. Обладая могуществом, Валерио был щедр на щедрость, проявляя великодушие от человека к человеку, хотя и не всегда от равного к равному.

«Что, вы не знали Маргариту? Вы никогда не были вместе? Тогда что вы за пизанка? Это была женщина, способная разбудить мертвых: днем аккуратная и опрятная, а ночью – настоящая художница…» Тут послышался свисток, а затем еще один. Звук, казалось, доносился издалека, но обрушился на нас, словно локомотивы на безумном курсе; земля задрожала, цементные балки потолка на секунду завибрировали, словно сделаны из резины, и наконец раздались два взрыва, за которыми последовал рев разрушения и, в нас, чувственное облегчение от боли. Валерио отполз в угол, спрятал лицо в сгиб локтя, словно защищаясь от пощечины, и тихо молился.

Раздался новый, чудовищный свист. Молодое поколение Европы не знакомо с этим шипящим звуком; это не могло быть случайностью — кто-то, должно быть, задумал это, чтобы придать бомбам голос, выражающий их жажду и угрозу. Я скатился с мешков и ударился о стену. Произошел взрыв, очень близко, почти физический, а затем — огромное дыхание всасывания. Раппопорт разразился смехом. «Ты обмочился, а, Пизано? Подожди, подожди, лучшее еще впереди».

«У тебя крепкие нервы», — сказал я, и из воспоминаний о школьных годах всплыл яркий образ Капанея — поблекшего, словно из предыдущего воплощения, — который из глубин ада бросает вызов Юпитеру и насмехается над его молниями.

«Дело не в волнении, а в теории. В бухгалтерском учете: это мое секретное оружие».

В то время я был измотан; это была древняя, воплощенная усталость, которая стала частью моей плоти и которую я считал необратимой. Это была не та усталость, которую мы все знаем — та, которая, накладываясь на хорошее самочувствие, скрывает его, словно временный паралич, — а скорее, окончательная пустота, ампутация. Я чувствовал себя изможденным, как выстрел из пистолета, и Валерио был похож на меня, может быть, менее осознанно, и все остальные были похожи на нас. Жизненная энергия Раппопорта, которой при других обстоятельствах я бы восхищался (и, собственно, сегодня восхищаюсь), казалась мне навязчивой, дерзкой: если наша кожа ничего не стоила, то и его, хотя и поляк и сытый, ничего не стоил. Это стоило гораздо больше, и меня раздражало, что он отказывался это признать. Что касается этих теоретических рассуждений и расчетов, я не хотел оставаться и слушать. У меня были другие дела: поспать, если владыки неба позволят мне; если нет, то спокойно поглотить свой страх, как любой здравомыслящий человек.

Но подавить Раппопорта, избегать или игнорировать его было непросто. «Что, ты спишь? Я собираюсь составить завещание, а ты спишь. Может быть, моя бомба уже в пути, и я не хочу упустить свой шанс. Если бы я был свободен, я бы написал книгу о своей философии. А пока я могу рассказать её только вам, двум негодяям. Если она окажется вам полезной, тем лучше; если нет, и если вы её напишете, а я нет, что, конечно, будет странно, вы сможете распространить её, и, может быть, она придёт в нужный момент кому-нибудь. Хотя меня это не особо волнует. У меня нет задатков благодетеля».

«Итак, пока могла, я пила, ела, занималась любовью и покинула плоскую, серую Польшу ради вашей Италии; я училась, познавала, путешествовала и наблюдала. Я держала глаза открытыми, не тратила ни крошки; я была прилежной, я не думаю, что кто-то мог бы сделать больше или лучше. Дела шли хорошо, я накопила много хорошего, и все это хорошее не исчезло, а осталось во мне, в целости и сохранности — я не позволю ему угаснуть. Я сохранила его. Никто не сможет отнять его у меня».

«Потом я оказался здесь. Я здесь уже двадцать месяцев, и все эти двадцать месяцев я веду учет. Я в плюсе, и многие счета еще активны. Потребовалось бы еще много месяцев в лагере или много дней пыток, чтобы исчерпать мой баланс. Кроме того, — и он ласково погладил свой живот, — с небольшой инициативой, даже здесь, время от времени, можно найти что-нибудь хорошее. Так что, в том печальном случае, если кто-то из вас переживет меня, вы сможете сказать, что Леон Раппопорт получил то, что ему причиталось, не оставил ни долгов, ни кредитов, не жаловался и не просил жалости. Если я встречу Гитлера на том свете, я плюну ему в лицо со всем правом…» Неподалеку упала бомба, за ней последовал грохот, похожий на оползень; должно быть, один из складов рухнул. Раппопорту пришлось почти крикнуть: «…потому что он меня не достал!»

Я снова увидел Раппопорта лишь однажды, всего на несколько секунд, и его образ остался в моей памяти почти в фотографической форме этого последнего снимка. Внешность. В январе 1945 года я болел в лагерном лазарете. С моей койки был виден участок дороги между двумя бараками, где в глубоком снегу была проложена тропа. Работники лазарета часто проходили мимо, парами, неся на носилках мертвых или почти мертвых. Однажды я увидел двух носильщиков, один из которых выделялся своим высоким ростом и властным, авторитетным ожирением, необычным для тех мест. Я узнал Раппопорта и, подойдя к окну, постучал по стеклу. Он остановился, многозначительно и многозначительно поморщился, глядя на меня, и поднял руку в широком приветственном жесте, так что его печальная ноша неприлично наклонилась в сторону.

Два дня спустя лагерь был эвакуирован при ужасных обстоятельствах, которые хорошо известны. У меня есть основания полагать, что Раппопорт не выжил; поэтому я считаю своим долгом выполнить возложенную на меня задачу.

OceanofPDF.com


Жонглер

Мы называли их «зелеными треугольниками» ( Grüne Spitzen ), обычными преступниками, Befauer (от аббревиатуры BV, которая была их официальной фамилией). обозначение, которое, в свою очередь, было аббревиатурой чего-то вроде «заключенные, находящиеся в ограниченном превентивном заключении».¹ Мы жили с ними, подчинялись им, боялись и ненавидели их, но почти ничего о них не знали; по сути, и сейчас о них мало что известно. Это были «зеленые треугольники», немцы, уже заключенные в обычных тюрьмах, которым на основании загадочных критериев была предложена альтернатива отбывать наказание в лагере, а не в тюрьме. В целом, это были презренные типы; многие из них хвастались, что в лагере им живется лучше, чем дома, потому что, помимо удовольствия от отдачи приказов, они имели полную свободу действий с предназначенными для нас пайками; многие были убийцами в строгом смысле этого слова. Они этого не скрывали и показывали это своим поведением.

Эдди (вероятно, сценический псевдоним) был зелёным треугольником, но он не был убийцей. У него было две профессии: он был жонглёром, а в свободное время — вором. В июне 1944 года он стал нашим вице-капо и сразу же выделился несколькими необычными качествами. Он обладал ослепительной красотой. Светловолосый, среднего роста, но стройный, сильный и чрезвычайно ловкий, он имел тонкие черты лица и кожу настолько чистую, что она казалась прозрачной; он не мог бы быть Ему было больше двадцати трех. Ему было наплевать на все и на всех: на СС, на работу, на нас; его отличала безмятежность и одновременно самопоглощение. Он прославился в тот же день, когда приехал: в бане, тщательно вымывшись куском ароматного мыла, он встал совершенно голый и положил мыло себе на голову, которая, как и у нас, была выбрита; затем он наклонился вперед и, ловкими, точными, но незаметными движениями спины, медленно провел роскошным мылом от головы к шее, затем вниз вдоль позвоночника, к копчику, где оно упало ему в руку. Двое или трое из нас зааплодировали, но он не подал никаких признаков того, что заметил, и медленно, рассеянно пошел одеваться.

На работе он был непредсказуем. Иногда он выполнял работу десяти человек, но даже в самых монотонных делах неизменно демонстрировал свой профессиональный талант. Он мог копать землю, и вдруг, как вы видите, он останавливается, хватает лопату, словно гитару, и импровизирует песню, отбивая ударами камня, иногда по рукоятке, иногда по лезвию. Он мог нести кирпичи и, возвращаясь в своем танцующем, мечтательном темпе, внезапно начать кружиться в быстром сальто. В другие дни он мог съёжиться в углу, не пошевелив и пальцем, но, поскольку он был способен на такие необычайные подвиги, никто не смел ему ничего сказать. Он не был эксгибиционистом: в своих играх ему было совершенно все равно, кто стоит вокруг; скорее, он был занят совершенствованием своего выступления, повторяя, улучшая, как неудовлетворенный поэт, который никогда не перестает исправлять. Иногда мы видели, как он рылся в разбросанном по стройплощадке металлоломе, подбирал обод, пруток, обломок листового металла и внимательно перебирал его в руках, балансировал на пальце, вращал в воздухе, словно желая проникнуть в его суть и создать из него новую игру.

Однажды прибыл товарный вагон, полный картонных трубок, похожих на те, в которых хранятся рулоны ткани, и нашу команду отправили их разгружать. Эдди провел меня в подземное хранилище, установил под окном деревянный желоб, по которому мои товарищи должны были спускать трубки, показал, как аккуратно складывать их у стен, и ушел. Через окно я мог видеть своих товарищей, довольных тем, что... Эта необычайно легкая работа, но неуклюжие и неповоротливые в движениях, заключалась в перемещении между товарным вагоном и складом, перевозя по двадцать-тридцать трубок за каждый рейс. Иногда Эдди перевозил несколько, иногда много, но никогда не наугад. В каждом рейсе он изучал новые конструкции и архитектурные решения, такие же неустойчивые, но симметричные, как карточные замки; в одном из рейсов он крутил в воздухе четыре или пять трубок, как жонглеры с резиновыми мячами.

В том подвале я был один, и мне не терпелось закончить важную работу. Я раздобыл лист бумаги и огрызок карандаша, и несколько дней ждал возможности написать черновик письма, естественно, на итальянском языке, которое я хотел передать итальянскому рабочему, чтобы он мог его скопировать, подписать как своё и отправить моей семье в Италию. На самом деле, нам было строго запрещено писать, но я был уверен, что, если я немного подумаю, то найду способ составить сообщение достаточно ясное для моей семьи и в то же время настолько безобидное, чтобы не привлечь внимания цензоров. Меня никто не должен был видеть, потому что сам факт написания был по своей сути подозрительным (по какой причине и кому кто-то из нас будет писать?), а в лагере и на территории кишели доносчики. После часа работы в метро я почувствовал себя достаточно безопасно, чтобы начать черновик; Трубки спускались по горке с нечастыми интервалами, и в подвале не было слышно никаких тревожных звуков.

Я не учёл бесшумных шагов Эдди; он уже смотрел на меня, когда я его заметил. Инстинктивно, или, скорее, глупо, я разжал пальцы; карандаш упал, но бумага, словно сухой лист, покатилась на пол. Эдди схватил её, а затем сбил меня с ног сильной пощёчиной. И всё же, когда я пишу слово «пощёчина», я понимаю, что лгу, или, по крайней мере, передаю читателю ложные эмоции и информацию. Эдди не был грубияном и не хотел меня наказывать или заставлять страдать; в Лагере пощёчина имела совсем другое значение, чем то, что она может иметь для нас сегодня и здесь. То есть, она имела значение: это был способ выражения, который в этом контексте означал примерно: «Осторожно, ты это сделал — ты подвергаешь себя опасности, возможно, сам того не осознавая, и подвергаешь опасности меня тоже». Но между Эдди, немецким вором и жонглером, и мной, молодым неопытным итальянцем, растерянным и В замешательстве подобный разговор был бы бесполезным, непонятным (пусть даже только по языковым причинам), неуместным и запутанным.

По той же причине удары кулаками и пощёчины обменивались между нами как обычный язык, и мы быстро научились отличать «выразительные» удары от остальных, которые наносились из ярости, чтобы причинить боль и унижение, и часто приводили к смерти. Пощёчина, подобная той, что нанесла Эдди, была похожа на шлепок, которым бьют собаку или осла, чтобы передать или подтвердить приказ или запрет — не более чем невербальное общение. Среди многочисленных страданий в лагере подобные удары были, безусловно, наименее болезненными, что равносильно утверждению, что наша жизнь мало чем отличалась от жизни собак и ослов.

Он подождал, пока я встану, и спросил, кому я пишу. Я ответил на своем плохом немецком, что никому не пишу; я случайно нашел карандаш и пишу по прихоти, из ностальгии, из мечты. Я прекрасно знал, что писать запрещено, но также знал, что отправить письмо невозможно. Я заверил его, что никогда бы не осмелился нарушить правила лагеря. Конечно, Эдди мне не поверил бы, но я должен был что-то сказать, хотя бы для того, чтобы вызвать жалость: я знал, что если он донесет на меня в Политический отдел, меня ждет виселица, но перед виселицей – допрос (какой допрос!), чтобы выяснить, кто мой сообщник, и, возможно, получить от меня адрес человека, которому я пишу в Италии. Эдди странно посмотрел на меня, а затем велел не двигаться, он вернется через час.

Это был долгий час. Эдди вернулся в подвал с тремя листами бумаги в руках, один из которых был моим, и я сразу увидел по его лицу, что худшего не случится. Должно быть, этот Эдди был не неопытен, или, может быть, его бурное прошлое научило его основам мрачной профессии полицейского: он разыскал среди моих спутников двух (а не одного), знавших немецкий и итальянский языки, и от них отдельно получил мой перевод на немецкий, предупредив, что если переводы не совпадут, он донесет в Политический отдел не только на меня, но и на них.

Он произнёс передо мной речь, которую трудно передать словами. Он сказал, что, к счастью для меня, два перевода совпали, и текст не был искажен. Что я сошёл с ума — другого объяснения не было, только сумасшедший мог так сказать. Я подумывал о том, чтобы таким образом рисковать не только своей жизнью, но и жизнью моего итальянского сообщника, моих родственников в Италии, а также своим положением капо. Он сказал мне, что я заслужил эту пощёчину, что на самом деле я должен поблагодарить его, потому что это был добрый поступок, из тех, что ведут в рай, а он, Штрассенраубер , уличный преступник по профессии, испытывал огромную потребность совершать добрые дела. В конце концов, он не станет доносить, хотя сам точно не знает почему: может быть, просто потому что я сошёл с ума, но итальянцы, как известно, безумны, всё, на что они способны, это петь и попадать в неприятности.

Не думаю, что поблагодарил Эдди, но потом, хотя я и не испытывал никакой симпатии к своим «коллегам» в зеленом треугольнике, я иногда задавался вопросом, какая человеческая сущность скрывается за их символом, и сожалел, что никто из их неоднозначной бригады (насколько мне известно) не рассказал свою историю. Я не знаю, что в итоге случилось с Эдди. Через несколько недель после описанного мной инцидента он исчез на несколько дней; затем мы снова увидели его однажды вечером, стоящим в переулке между колючей проволокой и электрифицированным забором; на шее у него висела табличка с надписью «Urning» , то есть «Педераст», но он не выглядел ни обеспокоенным, ни встревоженным. Он увидел, как наша группа возвращается, с рассеянным, наглым, ленивым видом, как будто происходящее вокруг него не имело к нему никакого отношения.


1. На самом деле «BV» означает Berufsverbrecher , или «преступники».

OceanofPDF.com


Лилит

В течение нескольких Через несколько минут небо потемнело, и начался дождь. Вскоре дождь усилился, превратившись в непрерывный ливень, и толстый слой земли на стройплощадке превратился в многосантиметровый слой грязи; стало невозможно не только лопатой, но даже стоять на ногах. Капо расспросил гражданского надзирателя, а затем обратился к нам: мы должны найти укрытие, где только сможем. Вокруг было разбросано несколько больших отрезков железных труб длиной пять-шесть метров и диаметром метр. Я забрался внутрь одного из них, и на полпути наткнулся на Тишлера, у которого была та же идея, и он забрался внутрь с другого конца.

Тишлер означает «плотник», и среди нас Тишлера не знали под другим именем. Были также Кузнец, Русский, Шут, два Портного (Один Портной и другой Портной соответственно), Галисиец и Высокий Человек; меня долгое время называли Итальянцем, а потом по-разному — Примо или Альберто, потому что меня путали с кем-то другим.

Таким образом, Тишлер был просто Тишлером, и никем иным, но он не был похож на плотника, и мы все подозревали, что он им вовсе не является. В то время было обычным делом, когда инженер регистрировался как механик, а журналист — как наборщик: таким образом, можно было рассчитывать на работу получше, чем разнорабочий, не вызывая при этом нацистской ярости по отношению к интеллигенции. В любом случае, Тишлера назначили за столярный стол, и он неплохо справлялся со своей работой. Он был необычен для польского еврея тем, что говорил Он немного говорил по-итальянски; этому его научил отец, который был заключен в тюрьму итальянцами в 1917 году и содержался в лагере, да, в концентрационном лагере, где-то недалеко от Турина. Большинство его сокамерников умерли от испанского гриппа, и даже сегодня вы можете увидеть их экзотические имена — венгерские, польские, хорватские, немецкие — в склепе на кладбище Чимитеро Маджоре; вид и мысль об этих одиноких смертях наполняют вас жалостью. Его отец тоже заболел, но выздоровел.

Итальянский язык Тишлера был забавно несовершенен. Он состоял в основном из фрагментов оперных либретто; его отец был страстным любителем оперы. Часто во время работы я слышал, как он напевает отрывки арий — « Sconto col sangue mio » или « Libiamo nei lieti calici » .¹ Его родным языком был идиш, но он также говорил по-немецки, и у нас не было особых проблем с пониманием друг друга. Мне нравился Тишлер, потому что он не поддавался летаргии. Он двигался бодро, несмотря на свои деревянные башмаки; он говорил тщательно и точно; и его лицо было живым, одновременно смеющимся и грустным. Иногда по вечерам он выступал на идише, рассказывая истории или декламируя длинные отрывки стихов, и мне было жаль, что я его не понимал. Иногда он еще и пел, и тогда никто не аплодировал; все смотрели в землю, но когда он заканчивал, они умоляли его начать сначала.

Эта почти собачья, четвероногая встреча его очень обрадовала: может, дождь будет идти каждый день! Но это был особенный день: дождь пришел к нему, потому что у него был день рождения; ему исполнилось двадцать пять. По совпадению, в тот день мне тоже исполнилось двадцать пять — мы были как близнецы. Тишлер сказал, что это день для празднования, так как вряд ли мы будем праздновать следующий день рождения. Он достал из кармана половинку яблока, отрезал кусочек и дал мне, и за год в тюрьме это был единственный раз, когда я попробовал фрукты.

Мы жевали молча, внимательно впитывая драгоценный кисловатый вкус, словно симфонию. Тем временем в трубке напротив нашей укрылась женщина: молодая, закутанная в черное, возможно, украинка из организации Тодта.² У нее было широкое красное лицо, блестящее от дождя, и она выглядела Она посмотрела на нас и рассмеялась; она лениво и вызывающе почесала под курткой, затем распустила волосы, неторопливо расчесала их и снова начала заплетать. В те дни мы редко видели женщину вблизи; это был прекрасный, страстный момент, который меня потряс.

Тишлер заметил, что я смотрю на нее, и спросил, женат ли я. Нет, не женат; он уставился на меня с комической суровостью — жаль быть холостяком в нашем возрасте. Затем, повернувшись, он тоже некоторое время разглядывал девушку. Она закончила заплетать волосы и, присев на корточки с трубкой, тихонько пела, покачивая головой из стороны в сторону.

«Это Лилит», — внезапно сказал мне Тишлер.

«Вы её знаете? Её так зовут?»

«Я её не знаю, но узнаю. Это Лилит, первая жена Адама. Вы не знаете историю Лилит?»

Я не стал, и он снисходительно рассмеялся: всем известно, что западные евреи — сплошные эпикурейцы, апикорсимы , неверующие. Затем он продолжил: «Если бы вы внимательно читали Библию, вы бы вспомнили, что история сотворения женщины рассказывается дважды, двумя разными способами; но, конечно, вас учат немного ивриту в тринадцать лет, и на этом всё…»

Разворачивалась классическая ситуация, игра, которая мне нравилась: спор между благочестивым человеком и неверующим, который по определению невежественен, а его противник, указывая на его ошибку, «заставляет его скрежетать зубами». Я принял свою роль и ответил с присущей дерзостью: «Да, это повторяется дважды, но второй раз — это всего лишь комментарий к первому».

«Неверно. Так вы подумаете, если не копнете глубже. Видите ли, если внимательно читать и размышлять над прочитанным, вы поймете, что первая история гласит только: «Бог сотворил мужчину и женщину»: это означает, что он сотворил их равными из одного праха. Однако на следующей странице говорится, что Бог создает Адама, а затем, решив, что человеку нехорошо быть одному, берет у него ребро и из этого ребра создает женщину, или, скорее, Мэннин , мужчину-женщину, женщину-мужчину. Видите ли, равенства больше нет; более того, некоторые считают, что отличаются не только две истории, но и две женщины, и что первой была не Ева, ребро мужчины, а Лилит. История Евы написана и хорошо известна; история Лилит же, с другой стороны, только рассказывается, поэтому она не очень известна — или, скорее, не очень известна, потому что их много. Я расскажу Ты мне что-то даешь, потому что у нас день рождения, идет дождь, и потому что сегодня моя роль — рассказывать и верить. Сегодня неверующий — это ты.

«Первая история гласит, что Господь не только уравнял их, но и создал из глины единую форму, а именно Голема, бесформенную фигуру. Это была фигура с двумя спинами, то есть мужчина и женщина уже были соединены; затем Он разделил их, но они жаждали воссоединения, и Адам тут же захотел, чтобы Лилит легла на землю. Лилит и слышать об этом не хотела: «Зачем мне быть на дне? Разве мы не равны, две половинки из одного материала?» Адам пытался заставить её, но они были равны и по силе, и он не смог, поэтому он попросил помощи у Бога: Он тоже был мужчиной и был на его стороне. И действительно, Он был на его стороне, но Лилит восстала, равные права или ничего; и поскольку два мужчины настаивали, она прокляла имя Бога, превратилась в дьяволицу, улетела, как стрела, и поселилась на дне моря. Есть те, кто утверждает, что знает об этом больше, и они говорят, что Лилит живёт, если быть точным, в Красном море, но каждую ночь она Она взлетает и летает по всему миру, шуршит по оконным стеклам домов, где есть новорожденные, и пытается их задушить. Нужно быть осторожным: если она проникнет внутрь, заприте ее под перевернутой миской, и она не причинит никакого вреда.

«В других случаях она вселяется в тело мужчины, и мужчина становится одержим; тогда лучшим средством является обращение к нотариусу или раввинскому суду и составление договора в соответствии с надлежащей процедурой, согласно которому мужчина заявляет о своем желании отвергнуть дьяволицу. Почему вы смеетесь? Конечно, я в это не верю, но мне нравится рассказывать эти истории. Мне нравится, когда мне их рассказывают, и я бы сожалел, если бы они были утеряны. Кроме того, нет гарантии, что я сам ничего не добавил: возможно, каждый, кто рассказывает историю, что-то добавляет, и так истории и начинаются».

Мы услышали отдаленный грохот, и вскоре мимо проехал трактор. Он тянул снегоуборочную машину, но вспаханная грязь снова слилась прямо за машиной, как Адам и Лилит, подумал я. Хорошо для нас: мы могли бы еще немного отдохнуть здесь.

«Затем следует история о семени. Она ненасытна в отношении мужского семени и всегда устраивает засаду там, где семя может быть рассеяно, особенно в постели. Всё семя, которое не попадает в…» Единственное допустимое место, то есть утроба жены, — это её утроба; всё семя, которое каждый мужчина растратил в своей жизни, в снах, пороках или прелюбодеянии. Конечно, она получает много, поэтому она всегда беременна и всегда рожает. Будучи дьяволицей, она рожает дьяволов, но они не причиняют особого вреда, даже если бы хотели. Это злые, бестелесные маленькие духи — они проливают молоко и вино, бегают по чердакам по ночам и запутывают волосы девушкам.

«Но они также дети человеческие, каждого человека, внебрачные дети, и когда умирает их отец, они приходят на похороны вместе с законными детьми, которые являются их сводными братьями. Они порхают вокруг погребальных свечей, как ночные бабочки, крича и требуя свою долю наследства. Вы смеетесь, потому что вы апикор, и ваша роль — смеяться; или, может быть, вы никогда не сеяли своего семени. Но возможно, вы выберетесь отсюда, выживете и увидите, что на некоторых похоронах раввин со своими последователями обходит покойного семь раз; видите ли, он создает барьер вокруг покойного, чтобы его бестелесные дети не могли причинить ему вреда».

«Но самая странная история еще не рассказана, и в этом нет ничего странного, потому что она написана в книгах каббалистов, а они были людьми бесстрашными. Вы знаете, что Бог создал Адама, и сразу после этого Он понял, что человеку нехорошо быть одному, и поставил рядом с ним спутницу. Каббалисты же говорили, что и самому Богу нехорошо быть одному, и поэтому с самого начала Он взял себе в спутницы Шехину, то есть само Свое присутствие в Творении; так Шехина стала женой Бога, а следовательно, и матерью всех народов. Когда Иерусалимский храм был разрушен римлянами, и мы были рассеяны и порабощены, Шехина разгневалась, оставила Бога и ушла с нами в изгнание. Скажу вам, я сам иногда так думал: что Шехина тоже стала рабыней и находится здесь, вокруг нас, в этом изгнании внутри изгнания, в этом доме из грязи и страданий».

«И остался Бог один, как это случается со многими из нас, и, не выдержав одиночества или искушения, Он взял себе любовницу. Знаете, кого? Лилит, дьяволицу, что стало беспрецедентным скандалом. Кажется, это было, короче говоря, как ссора, когда на каждое оскорбление отвечают более серьезным оскорблением». И поэтому ссора никогда не заканчивается; на самом деле, она набирает обороты, как оползень. Потому что вы должны знать, что это непристойное дело еще не закончилось и не закончится в ближайшее время: в каком-то смысле, это причина зла, которое происходит на Земле; в другом — это его следствие. Пока Бог продолжает грешить с Лилит, на Земле будут кровь и страдания; но однажды придет сила, та, которую мы все ждем, и убьет Лилит, и положит конец распутству Бога и нашему изгнанию. Да, и вам и мне, по-итальянски: Мазел тов, Buona stella , Пусть ваши звёзды принесут вам удачу.

Звёзды оказались мне достаточно везучими, а вот Тишлеру – нет. Но много лет спустя мне довелось присутствовать на похоронах, которые прошли именно так, как он описывал, с защитным танцем вокруг гроба. И я не могу объяснить, почему судьба выбрала апикора, чтобы повторить эту историю, одновременно благочестивую и нечестивую, полную поэзии, невежества, смелой мудрости и неизлечимой печали, которая растёт над руинами затерянных цивилизаций.


1. «Я заплачу своей кровью» ( «Трубадур »); «Давайте выпьем из кубков радости» ( «Травиата »).

2. Немецкая инженерно-строительная компания гражданского и военного назначения, основанная Фрицем Тодтом.

OceanofPDF.com


Ученик

Он Венгры прибывали к нам не поодиночке, а массово. В течение двух месяцев, мая и июня 1944 года, они вторгались в лагерь колоннами, заполняя пустоту, которую немцы не преминули создать серией тщательных отборов. Они вызвали глубокие изменения во всех лагерях. В Освенциме волна венгров низвела все остальные национальности до меньшинства, однако не затронув «кадры», которые оставались в руках немецких и польских обычных преступников.

Все бараки и рабочие бригады были переполнены венграми, вокруг которых, как это часто бывает с новоприбывшими в любом сообществе, быстро сгустилась атмосфера насмешек, сплетен и смутной нетерпимости. Это были сильные, простые рабочие и крестьяне, не боявшиеся физического труда, но привыкшие к обилию еды, и поэтому за несколько недель они превратились в жалкие скелеты. Другие были представителями интеллигенции, студентами и интеллектуалами, приехавшими из Будапешта или других городов; это были кроткие люди, медлительные, терпеливые и методичные, и голод не причинял им особого вреда, но у них была нежная кожа, и вскоре они покрывались ранами и синяками, как измученные лошади.

В конце июня добрая половина моего отряда состояла из способных мужчин, которые всё ещё были хорошо питались, были полны оптимизма и хорошего настроения. Они общались с нами на каком-то странном певучем, протяжном языке. Немецкий язык, и между собой на своем экзотическом языке, изобилующем необычными интонациями и, кажется, состоящем из бесконечных слов, произносимых с раздражающе медленной скоростью и с ударением на первом слоге.

Один из них был назначен мне помощником. Это был крепкий, румяный молодой человек среднего роста, которого все называли Банди — уменьшительное от Эндре, то есть Андреа, объяснил он мне так, будто это было совершенно естественно. Наша работа в тот день заключалась в переноске кирпичей на своего рода примитивных деревянных носилках, оборудованных двумя стрелами спереди и двумя сзади — по двадцать кирпичей за один рейс. На полпути находился управляющий, который следил за порядком груза.

Двадцать кирпичей — это тяжело, поэтому по дороге у нас (по крайней мере, у меня) почти не было сил на разговоры; но на обратном пути мы поговорили, и я узнал много приятного о Банди. Сегодня я не смог бы пересказать всё: все воспоминания исчезают, и всё же я храню воспоминания об этом Банди как нечто драгоценное, я доволен тем, что записываю их на странице, и я желаю, чтобы каким-нибудь не невозможным чудом эта страница дошла до него в тот уголок мира, где он, возможно, всё ещё живёт, и чтобы он её прочитал и нашёл в ней себя.

Он сказал мне, что его зовут Эндре Шанто, имя, которое произносится примерно как «санто » или «святой» по-итальянски, что усилило у меня смутное впечатление нимба, окружающего его бритую голову. Я сказал ему это; но нет, объяснил он, смеясь, Шанто означает «пахарь» или, в более общем смысле, «фермер»; это очень распространенная фамилия в Венгрии, и в любом случае он не был пахарем, а работал на заводе. Немцы захватили его тремя годами ранее, не как еврея, а за его политическую деятельность, и назначили в организацию Тодта, отправив рубить дрова в украинские Карпаты. Он провел две зимы в лесу, рубя сосны с тремя товарищами; это была тяжелая работа, но он хорошо там жил, почти счастливо. Действительно, вскоре я понял, что Банди обладал уникальным талантом к счастью: угнетение, унижение, работа, изгнание словно скользили по нему, как вода по камню, не развращая и не раня его, а, наоборот, очищая и усиливая в нем врожденную способность к радости. как в истории о невинных, счастливых и благочестивых хасидах, которых Иржи Лангер описывает в « Девяти вратах» .

Он рассказал мне о том, как попал в лагерь: когда прибыл поезд, эсэсовцы заставили всех мужчин снять обувь и повесить её себе на шею, а также заставили их идти босиком по гравию железнодорожного полотна на протяжении семи километров, отделявших станцию от лагеря. Он рассказывал об этом эпизоде с робкой улыбкой, не ища жалости, а скорее с оттенком детского, игривого тщеславия по поводу того, что ему «удалось».

Мы совершили три совместных путешествия, во время которых я постепенно пытался объяснить ему, что место, где он оказался, не для приятных или тихих людей. Я пытался убедить его в некоторых своих недавних открытиях (по правде говоря, еще не до конца осмысленных): что здесь, чтобы выжить, нужно быть активным, добывать нелегальную еду, избегать работы, находить влиятельных друзей, прятаться, скрывать свои мысли, воровать, лгать; что те, кто так не поступает, вскоре умирают; и что его святость кажется мне опасной и неуместной. А поскольку, как я уже говорил, двадцать кирпичей — это тяжело, в четвертом путешествии, вместо двадцати кирпичей, я взял семнадцать и показал ему, что если их определенным образом уложить на бруске, оставив зазор в нижнем слое, никто не заподозрит, что их не двадцать. Это был трюк, который, как мне казалось, я изобрел (хотя позже я узнал, что он находится в общественном достоянии); Мне несколько раз удавалось успешно выполнить это упражнение, а иногда и потерпеть неудачу, но мне показалось, что оно хорошо подходит для педагогических целей, в качестве иллюстрации теорий, которые я изложил чуть ранее.

Банди очень остро осознавал свое положение как зуганга , или новоприбывшего, и социальную зависимость, которая из этого вытекала, поэтому он не сопротивлялся; но мое открытие его совсем не воодушевило. «Если их семнадцать, зачем нам заставлять их думать, что их двадцать?» — «Но двадцать кирпичей весят больше, чем семнадцать, — нетерпеливо ответил я, — и если их правильно расположить, никто не заметит; в любом случае, их не используют для строительства ни твоего, ни моего дома». — «Да, — сказал он, — но все же их семнадцать, а не двадцать». Он был плохим учеником.

Мы несколько недель работали в одном отряде. От него я узнал, что он коммунист, сочувствующий, не состоял в партии, но говорил на языке, близком к христианскому. В работе он был умелым и сильным, лучшим в отряде, но не пытался злоупотреблять своим превосходством, ни чтобы произвести благоприятное впечатление на наших немецких начальников, ни чтобы зазнаться перед нами. Я сказал ему, что, на мой взгляд, такая работа — бесполезная трата энергии и даже неполиткорректна, но Банди никак не показал, что понял. Он не хотел лгать; на этом месте мы должны были работать, поэтому он работал, как мог. Банди, с его лучезарным, юношеским лицом, с его энергичным голосом и неуклюжей походкой, вскоре стал очень популярен, другом для всех.

Наступил август, и меня ждал необыкновенный подарок: письмо из дома — неслыханное событие. В июне, в ужасающем полном неведении и используя в качестве посредника «свободного» итальянского масона, я написала сообщение своей матери, которая скрывалась в Италии, адресовав его своей подруге Бьянке Гуидетти Серра. Я сделала всё это, как будто соблюдая ритуал, без особой надежды на успех; но письмо пришло без сучка и задоринки, и мать ответила тем же путём. Письмо из прекрасного мира горело у меня в кармане. Я знала, что молчать об этом — элементарная осторожность, и всё же я не могла не говорить об этом.

В то время мы чистили цистерны. Я спустился в свою цистерну, и со мной был Банди. В слабом свете лампы я читал чудесное письмо, быстро переводя его на немецкий. Банди внимательно слушал: он, конечно, мало что понимал, потому что немецкий не был ни моим, ни его языком, да и потому что послание было лаконичным и сдержанным. Но он понимал то, что было важно: что этот клочок бумаги в моих руках, который так ненадежно до меня дошел и который я уничтожу до вечера, тем не менее, был проломом, дырой в черной вселенной, которая нас сдавливала, и что через него могла пройти надежда. Или, по крайней мере, я думаю, что Банди, хотя и был «Зугангом» , понимал или интуитивно все это чувствовал, потому что, когда я закончил читать, он подошел ко мне, долго рылся в карманах и, наконец, с любовью достал редиску. Сильно покраснев, он отдал мне это и с робкой гордостью сказал: «Я научился. Это для тебя: это первая вещь, которую я когда-либо украл».


1. Иржи Лангер (1894–1943) — еврейский поэт и учёный; в своей книге «Девять врат к хасидским мистериям» он описал свой опыт общения с хасидами восточной Галисии.

OceanofPDF.com


Наша печать

В Утром здесь все происходит так: когда раздается будильник (а еще глубокая ночь), первое, что мы делаем, это надеваем обувь, иначе кто-нибудь ее украдет, и это будет невыразимая трагедия; затем, среди пыли и толпы, мы пытаемся заправить постели по правилам. Сразу после этого мы бежим в уборные и прачечную, спешим встать в очередь за хлебом и, наконец, бросаемся собираться на перекличку, выстраиваться в очередь с нашей рабочей группой и ждать, пока перекличка закончится и небо начнет светлеть. Один за другим, в темноте, приближаются призраки, которые являются нашими товарищами. Наша команда хороша: у нас есть определенный командный дух, нет неуклюжих, ноющих новичков, и между нами царит грубая дружба. По утрам у нас принято вежливо приветствовать друг друга: Добрый день, доктор, приветствия, господин юрист, как прошла ваша ночь, господин президент? Вам понравился завтрак?

Прибыл Ломниц, торговец антиквариатом из Франкфурта; прибыл Йолти, математик из Парижа; Хирш, загадочный бизнесмен из Копенгагена; Янек Арийский, гигантский железнодорожный рабочий из Кракова; Элиас, карлик из Варшавы, грубый, безумный и, вероятно, шпион. Последним, как обычно, прибыл Вольф, фармацевт из Берлина, сгорбленный, с крючковатым носом и в очках, бормочающий музыкальную тему. Его еврейский нос рассекал темный воздух, как нос корабля: он называл его на иврите хутмену , «наша печать».

"Здесь «Идёт чародей, смазчик чесотки», — торжественно объявил Элиас. «Добро пожаловать к нам, Ваше Высочество, Высочайший Владыка . Хорошо ли вы спали? Какие новости за ночь? Гитлер мертв? Высадились ли англичане?»

Вольф занял своё место в ряду; его бормотание становилось всё громче, его тона обогащались и приобретали всё большее значение, и некоторые из его спутников узнали заключительные ноты Рапсодии № 53 Брамса. Вольф, сдержанный и достойный сорокалетний мужчина, жил музыкой. Она пронизывала его насквозь; новые темы постоянно сменяли друг друга внутри него, другие же он, казалось, вдыхал, извлекая их из воздуха лагеря через свой знаменитый нос. Он излучал музыку так же, как наши желудки излучают голод; он с точностью (но без виртуозных выступлений) воспроизводил отдельные инструменты — то скрипку, то флейту, то дирижёра оркестра и, нахмурившись, дирижировал сам.

Кто-то рассмеялся, и Вольф («Волеф», произносится на идише) раздраженно жестом потребовал тишины, так как он еще не закончил. Он пел сосредоточенно, наклонившись вперед, опустив глаза в землю; вскоре рядом с ним, плечом к плечу, образовалась группа из четырех или пяти мужчин, стоявших в той же позе, словно черпая тепло из жаровни у своих ног. Вольф перешел от скрипки к альту, повторил тему три раза в трех великолепных вариациях, а затем закончил ее богатым финальным аккордом. Он сдержанно аплодировал себе; другие присоединились, и Вольф серьезно поклонился. Аплодисменты стихли, но Элиас продолжал яростно хлопать в ладоши, крича: «Вольф, Волеф! Да здравствует Волеф, Мангеволеф! Волеф — самый умный из всех, и вы знаете почему?»

Вольф, вернувшись в облик обычного смертного, недоверчиво посмотрел на Элиаса.

«Потому что у него чесотка, а он не чешется!» — сказал Илия. «И это чудо. Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь вселенной. Я знаю этих пруссаков: староста лагеря — пруссак, чесоточный врач — пруссак, Вольф — пруссак, и вот, Вольф становится смазчиком, он становится Мангевольфом. Но что тут скажешь? Он чудесный смазчик, он смазывает, как еврейская мамаша. Это просто сказка, как он смазывает: даже меня он смазал и исцелил, слава Богу и слава всем». Справедливый. И поскольку он всех смазывает маслом, теперь у него чесотка, и он смазывает себя маслом. Разве не так, Учитель? Ах да, он смазывает маслом свой живот, потому что всё начинается там: он тайком смазывает его маслом каждую ночь. Я его видел, ничего от меня не ускользает. Но он сильный мужчина и не чешется; Справедливые не чешутся».

«Чепуха, — сказал Янек-арийец. — Если у тебя чесотка, ты чешешься. Чесотка — это как любовь: если она у тебя, это сразу видно».

«Всё хорошо, но Мастер Манджевольф обладает этим, и он не царапается. Разве я не говорил вам, что он лучший из всех?»

«Элиас, ты лжец, самый большой лжец в лагере. Невозможно болеть чесоткой и не чесаться». Сказав это, Янек, сам того не осознавая, начал чесаться, и постепенно остальные тоже стали чесаться; в конце концов, у всех была чесотка, или все вот-вот должны были заболеть, или только что вылечились. Элиас указал на Янека с огрским смехом. «Э-э, смотрите, смотрите, если Волеф не человек из железа, то даже здоровые чешутся, а этот паршивый чувак стоит там как король!» Затем он внезапно бросился на Волка, спустил штаны и поднял рубашку. В неустойчивом свете рассвета мы могли разглядеть бледный, морщинистый живот Волка, покрытый царапинами и ссадинами. Волк отскочил назад, пытаясь одновременно оттолкнуть Элиаса; но, будучи ниже Волка на целую голову, Элиас вскочил и схватил его за шею. Они оба упали на землю в черную грязь. Элиас был сверху, а Вольф задыхался, наполовину задыхаясь. Некоторые пытались встать между ними, но Элиас был силен и цеплялся за Вольфа руками и ногами, как осьминог. Защита Вольфа становилась все слабее и слабее, поскольку он вслепую пытался ударить или ударить коленом Элиаса.

К счастью для Вольфа, появился капо, беспристрастно нанес удары ногами и кулаками двум мужчинам, запутавшимся на земле, разнял их и выстроил всех в ряд: пришло время приступить к работе. Этот инцидент не был самым запоминающимся, и, по сути, о нем вскоре забыли, но прозвище «Мангевольф» ( Krätzewolf ) упорно прилипло к мужчине, нанося ущерб его репутации даже спустя несколько месяцев после того, как он вылечился от чесотки и был освобожден от работы по смазке. Он тяжело перенес это, явно страдая от болезни, и тем самым способствовал ее сохранению.

Наконец, пришла неуверенная весна, и в один из первых солнечных дней воскресенья выдался свободный от работы день, хрупкий и драгоценный, как цветок персика. Все спали, самые энергичные из них. Они ходили по другим баракам, пытались починить свои лохмотья или пришить пуговицы проволокой, или пилили ногти о камень. Но издалека, следуя капризам теплого ветра, благоухающего влажной землей, донесся новый звук, настолько невероятный, настолько неожиданный, что все подняли головы, чтобы прислушаться. Это был слабый звук, как то небо и то солнце, и доносился он издалека, да, но из пределов лагеря. Некоторые, преодолев инерцию, начали охотиться, как ищейки, встречая неуклюжих шагов и настороженно прислушиваясь: и они нашли Мангевольфа, сидящего на куче досок и восторженно играющего на скрипке. Его «печать» вибрировала, тянулась к солнцу, его близорукие глаза утонули за колючей проволокой, за бледным польским небом. Где он нашел скрипку, оставалось загадкой, но ветераны знали, что в лагере может случиться что угодно: может быть, он ее украл, может быть, взял в аренду за хлеб.

Вольф играл сам за себя, но все прохожие останавливались, чтобы послушать, с жадным выражением лица, словно медведь, учуявший мед, — жадным, робким и растерянным. В нескольких футах от Вольфа Элиас лежал на животе на земле, глядя на него словно зачарованный. На его гладиаторском лице застыла та завеса довольного оцепенения, которую иногда замечаешь на лицах мертвых и которая заставляет думать, что там, на пороге, им действительно на мгновение открылся лучший мир.

OceanofPDF.com


Цыганка

объявление , и все столпились вокруг, чтобы прочитать его; оно было написано на немецком и польском языках, и французский заключенный, зажатый между толпой и деревянной стеной, изо всех сил пытался перевести его и прокомментировать. В объявлении говорилось, что в качестве исключения всем заключенным разрешалось писать своим родственникам, при соблюдении условий, которые были тщательно оговорены, на немецком языке. Писать можно было только на бланках, которые раздавал начальник каждого барака, по одному на каждого заключенного. Единственным разрешенным языком был немецкий. Единственными адресатами могли быть только те, кто проживал в Германии, на оккупированных территориях или в союзных странах, таких как Италия. Нам не разрешалось просить продуктовые посылки, но разрешалось благодарить за полученные посылки. В этот момент француз энергично воскликнул: « Les salauds, hein! » и прервал разговор.

Шум и толпа нарастали, происходил беспорядочный обмен мнениями на разных языках. Кто вообще когда-либо официально получал посылку или хотя бы письмо? И, кроме того, кто знал наш адрес, если предположить, что «конц. Аушвиц» — это адрес? И кому мы могли писать, учитывая, что все наши родственники были заключенными в каких-то лагерях, как и мы, или мертвы, или скрывались по всей Европе, боясь последовать за нашей судьбой? Очевидно, это был обман; благодарственные письма с почтовым штемпелем «Аушвиц» должны были быть показаны делегации Красного Креста или какой-либо другой нейтральной организации, чтобы доказать, что евреи из В Освенциме с заключенными обращались не так уж плохо, учитывая, что они получали посылки из дома. Грязная ложь.

Сформировались три фракции: не писать вообще; писать без благодарности; писать и благодарить. Сторонники последнего аргумента (их, по правде говоря, было немного) утверждали, что работа Красного Креста вероятна, но не гарантирована, и что существует, пусть и небольшая, вероятность того, что письма дойдут до адресата, а благодарность будет истолкована как приглашение отправить посылки. Я решил написать без благодарности, адресовав письмо друзьям-христианам, которые каким-то образом найдут мою семью. Я одолжил обломок карандаша, раздобыл бланк и приготовился к работе. Сначала я написал черновик на клочке бумаги из цементного мешка, того самого, который я (незаконно) носил на груди, чтобы защититься от ветра, затем начал переписывать текст на бланке, но чувствовал себя неспокойно. Впервые с момента моего пленения я почувствовал связь и общение (пусть даже и мнимое) со своей семьей, и поэтому мне нужно было уединение; но уединение в лагере встречается реже и ценнее хлеба.

У меня было неприятное ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Я обернулась: это был мой новый сосед по кровати. Он молча смотрел на меня, пока я писала, невинным, но провокационным взглядом ребенка, который не знает, что такое неловкость от пристального взгляда. Он прибыл несколькими неделями ранее с транспортом венгров и словаков; он был худым, темноволосым и очень молодым, и я ничего о нем не знала, даже его имени, потому что он служил в другом отряде и приходил спать только во время отключения электричества.

Чувство товарищества между нами было скудным, ограничивалось соотечественниками, и даже с ними ослабевало из-за минимальных условий жизни. Так же, как и по отношению к новоприбывшим, оно отсутствовало или, скорее, было негативным. В этом и во многих других отношениях мы сильно деградировали и ожесточились, и в «новом» товарище мы склонны были видеть чужака, неуклюжего и надоедливого варвара, который отнимает пространство, время и хлеб, который не знает молчаливых, но железных правил совместной жизни и выживания, и который, к тому же, жалуется; и жалуется он несправедливо, раздражающе и нелепо, потому что несколько дней назад он был еще дома, или, по крайней мере, за колючей проволокой. У новоприбывшего есть только одно достоинство: он приносит свежие новости из мира, потому что он читал газеты и Он слушал радио, возможно, даже радио союзников; но если новости плохие, например, что война не закончится через две недели, то он становится лишь обузой, которую следует избегать, высмеивать за невежество или подвергать жестоким шуткам.

Однако тот новоприбывший позади меня, хотя и шпионил за мной, вызвал у меня смутное чувство жалости. Он казался безобидным и дезориентированным, нуждающимся в поддержке, как ребенок; он определенно не понимал важности предстоящего выбора — писать и что писать, — и не испытывал ни тревоги, ни подозрения. Я повернулся спиной, чтобы он не увидел мой лист бумаги, и продолжил свою работу, которая была непростой. Мне приходилось взвешивать каждое слово, чтобы оно максимально полно передавало информацию неожиданному адресату, и в то же время не вызывало подозрений у потенциального цензора. Необходимость писать на немецком языке усложняла задачу: я выучил немецкий в лагере, и он воспроизводил, без моего ведома, бедный, вульгарный жаргон барака. Я не знал многих терминов, особенно тех, которые необходимы для выражения чувств. Я чувствовал себя неумелым, словно мне пришлось высекать это письмо в камне.

Мой сосед терпеливо ждал, пока я закончу, а затем сказал что-то на непонятном мне языке. Я спросил его по-немецки, чего он хочет, и он показал мне свой пустой бланк и указал на мой, весь исписанный: другими словами, он просил меня написать за него. Должно быть, он понял, что я итальянец, и, чтобы лучше прояснить свою просьбу, произнес бессвязную речь на упрощенном языке, который на самом деле был больше испанским, чем итальянским. Он не только не умел писать по-немецки; он вообще не умел писать. Он был цыганом, родился в Испании, скитался по Германии, Австрии и Балканам, чтобы попасть в лапы нацистов в Венгрии. Он вежливо представился: Григо, его звали Григо, ему было девятнадцать, и он попросил меня написать его девушке. Он вознаградит меня. Чем? Подарком, ответил он, не уточняя. Я попросил у него хлеба: половина пайка показалась мне справедливой ценой. Сегодня мне немного стыдно за эту свою просьбу, но я должен напомнить читателю (и себе), что этикет в Освенциме отличался от нашего, и, кроме того, Григо, как недавно прибывший, был менее голоден, чем я.

На самом деле он согласился. Я протянул руку к нему, но он... Он отдернул руку и предложил мне другой клочок бумаги. Это было важное письмо; лучше было написать черновик. Он начал диктовать адрес девушки. Должно быть, он заметил в моих глазах крупицу любопытства, а может, и зависти, потому что достал из-под груди фотографию и с гордостью показал ее мне: она была почти ребенком, со смеющимися глазами и белым котенком рядом. Мое уважение к цыгану возросло; нелегко было проникнуть в лагерь с потайной фотографией. Григо, словно пытаясь оправдаться, объяснил, что ее выбрал не он, а его отец. Она была официальной невестой, а не просто похищенной девушкой.

Продиктованное им письмо было сложным, полным любви и бытовых подробностей. В нём содержались вопросы, смысл которых мне был непонятен, и новости о лагере, которые я посоветовал Григо опустить, потому что они были слишком компрометирующими. Григо настаивал на одном: он хотел сказать девушке, что пришлёт ей кукью . Куклу ? Да, куклу, объяснил Григо, как мог. Это меня смутило по двум причинам: во-первых, потому что я не знал, как сказать «кукла» по-немецки, и во-вторых, потому что я не мог представить, зачем и как Григо мог или должен был бы предпринять эту опасную и бессмысленную операцию. Мне казалось, что я обязан всё это объяснить. У меня было больше опыта, чем у него, и я думал, что моё положение писца накладывает на меня определённую обязанность.

Григо одарил меня обезоруживающей улыбкой, улыбкой новичка, но ничего толком не объяснил, не знаю, то ли из-за неумения говорить, то ли из-за языкового напряжения, то ли из-за четкого намерения. Он сказал, что ему непременно нужно отправить ей куклу. Что достать ее не проблема: он сделает это прямо здесь, и показал мне прекрасный карманный нож. Нет, этот Григо определенно не был дураком; и снова я невольно восхитился им. Должно быть, он был очень бдительным, входя в лагерь, когда у тебя забирают все, что у тебя есть, даже платок и волосы. Возможно, он этого не понимал, но такой нож, как у него, стоил как минимум пять пайков хлеба.

Он попросил меня сказать ему, есть ли где-нибудь дерево, с которого он мог бы срезать ветку, потому что было бы лучше, если бы кукла была сделана из живой древесины. Я снова попытался отговорить его, спустившись на его территорию: деревьев не было, и, кроме того, разве отправка девочке куклы из древесины Освенцима не равносильна тому, чтобы позвать ее сюда? Но Григо с загадочным выражением лица поднял брови, дотронулся указательным пальцем до носа и сказал, что, наоборот, все было именно так: кукла позовет его на улицу, девочка знает, что делать.

Когда письмо было закончено, Григо достал порцию хлеба и предложил мне вместе с ножом. Было принято, даже существовал неписаный закон, что при любой оплате хлебом одна из сторон резала хлеб, а другая выбирала, поскольку таким образом резчик стремился сделать порции как можно более равными. Я был удивлен, что Григо уже знал это правило, но потом подумал, что, возможно, оно действует и за пределами лагеря, в мире, неизвестном мне, откуда родом Григо. Я отрезал, и он вежливо похвалил меня: то, что два куска были одинаковыми, было ему не на пользу, но я, несомненно, хорошо отрезал.

Он поблагодарил меня, и я больше его не видел. Излишне добавлять, что ни одно из писем, написанных нами в тот день, так и не дошло до адресата.

OceanofPDF.com


Кантор и ветеран

Новый Начальник барака был немцем, но говорил с акцентом, который из-за диалекта делал его разговор едва понятным; ему было около пятидесяти, он был высоким, мускулистым и крупным. Ходили слухи, что он принадлежал к старой гвардии Германской коммунистической партии, что принимал участие в восстании спартакистов и был ранен, ¹ но, поскольку лагерь кишел шпионами, это не было темой для обсуждения вслух. У него был шрам, идущий косо между густыми светлыми бровями, и, безусловно, он был ветераном: он провел в лагере семь лет, и под красным треугольником политического заключенного он с гордостью носил невероятно низкий номер — 14. До Освенцима он был в Дахау и был одним из отцов-основателей Освенцима. Он был частью легендарного отряда из тридцати заключенных, отправленных из Дахау в болота Верхней Силезии для строительства первых бараков; Иными словами, он был одним из тех, кто во всех человеческих сообществах заявляет о своем праве говорить «в мое время» и ожидает, что это право будет уважаться. Его уважали, по сути, не столько за его прошлое, сколько за то, что у него были сильные кулаки и по-прежнему быстрые рефлексы. Его звали Отто.

Владек не мылся. Это место было печально известно и служило казармой. Это стало поводом для насмешек и сплетен; на самом деле, это было комично, потому что Владек не был евреем. Он был польским парнем из деревни, который получал посылки из дома с салом, фруктами и шерстяными носками; другими словами, он потенциально был важной персоной. И все же он не мылся. Он был тощим и неуклюжим, и как только возвращался с работы, удалялся на свою койку, ни с кем не разговаривая. Дело в том, что у Владека не было мозгов курицы, бедняга, и если бы ему не посчастливилось получать посылки, большая часть содержимого которых все равно была украдена, он бы давно оказался в газовой камере, хотя и на нем был красный треугольник политического заключенного. Каким политиком, должно быть, был Владек!

Отто несколько раз призывал его к порядку, потому что начальник казармы отвечает за чистоту своих подданных, сначала доброжелательно, то есть с помощью выкрикиваемых на его диалекте оскорблений, затем пинками и ударами, но все тщетно. Судя по всему, Владек (который, к тому же, едва понимал немецкий) был неспособен связать причины и следствия или не помнил ударов, нанесенных изо дня в день. Наступило теплое воскресенье в сентябре; это было одно из редких нерабочих воскресений, и Отто сообщил нам, что будет праздник, фактически зрелище, которого никогда прежде не видели, которое он предлагал бесплатно всем обитателям казармы № 48: публичное омовение Владека. Он приказал вынести на улицу одну из чанов для супа, быстро ополоснуть ее и наполнить горячей водой из душевых; Он поместил Владека в ясли, голого и стоящего, и лично вымыл его, как моют лошадь, сначала вытерев его с головы до ног щеткой, а затем тряпками для мытья пола.

Владек, весь в синяках и ссадинах, стоял там как столб, с пустым взглядом; зеваки смеялись до слез, а Отто, нахмурившись, словно выполняя какую-то кропотливую работу, обратился к Владеку с несколькими грубыми словами, которые используют кузнецы, чтобы лошадь не двигалась во время подковывания. Это было действительно комичное зрелище, от которого забываешь о голоде и о котором можно рассказать товарищам из других казарм. В конце Отто поднял Владека из чана и что-то пробормотал на своем диалекте о оставшемся супе; Владек был настолько чистым, что изменил цвет и стал почти неузнаваемым.

В итоге мы пришли к выводу, что этот Отто был не из худших: На его месте кто-нибудь другой бы использовал холодную воду, или перевел Владека в штрафной отряд, или избил его, потому что, конечно же, дуракам в лагере не достается особых поблажек. Скорее, они рискуют быть официально классифицированы как таковые и (в силу немецкой национальной страсти к ярлыкам) получить белый браслет со словом Blöd , «дурак». Этот знак, особенно в сочетании с красным треугольником, представлял для СС неисчерпаемый источник веселья.

Вскоре мы получили подтверждение, что Отто не был среди худших. Через несколько дней наступил Йом Киппур, день искупления и очищения, но, естественно, мы все равно работали. Трудно сказать, как дата просочилась в лагерь, учитывая, что еврейский календарь лунный и не совпадает с общепринятым календарем; возможно, кто-то из более религиозных евреев вел точный подсчет прошедших дней, или, может быть, новость принесла кто-то из новоприбывших, поскольку всегда находились новые люди, заполнявшие пустующие места.

Накануне вечером мы, как и каждый вечер, выстроились в очередь за супом; передо мной стоял Эзра, часовщик по профессии, а по субботам кантор в отдалённой литовской деревне. Из ссылки в ссылку, путями, которые я не могу описать, он добрался до Италии, и там его схватили. Он был высоким и худым, но не скрюченным; его глаза, восточного типа, были подвижными и живыми; он говорил редко и никогда не повышал голоса. Когда он встал перед Отто, он не протянул ему ведро, а сказал: «Господин начальник казармы, сегодня для нас день искупления, и я не могу есть суп. Прошу вас почтительно оставить его для меня до завтрашнего вечера».

Отто был ростом с Эзру, но вдвое тяжелее. Он уже зачерпнул суп из чана и внезапно остановился, подняв половник наполовину: его челюсть медленно опустилась, не дергаясь, а рот остался открытым. За все годы, проведенные в лагере, он ни разу не встречал заключенного, который отказывался бы от еды. На мгновение он засомневался, смеяться ему или ударить этого высокого, худого незнакомца: не издевается ли тот над ним? Но он не казался таким. Он велел Эзре отойти в сторону и подойти к нему, когда он закончит разливать суп.

Эзра не терял ожидания, а затем постучал в дверь. Отто сказал Он велел ему войти и приказал своим придворным и паразитам покинуть комнату: он хотел остаться наедине для этого разговора. Таким образом, освободившись от своей роли, он заговорил с Эзрой чуть менее резким голосом и спросил его, что это за дело искупления. Может быть, в тот день он был не так голоден, как в другие дни?

Ездра ответил, что, конечно, он так же голоден; что в день Йом Киппура он также должен был воздержаться от работы, но он знал, что, если он это сделает, его донесут и убьют, поэтому он будет работать, поскольку Закон позволяет нарушать почти все предписания и запреты, чтобы спасти жизнь, свою или чужую; что в любом случае он намеревался соблюдать предписанный пост с этого вечера до следующего, потому что не был уверен, что это приведет к его смерти. Отто спросил, за какие грехи он должен искупить свою вину, и Ездра ответил, что знает некоторые из них, но, возможно, совершил и другие, не осознавая этого; и что, кроме того, по мнению некоторых мудрецов, которое он разделял, искупление и пост не являются сугубо личным делом. Вероятно, они помогают получить прощение от Бога за грехи, совершенные другими.

Отто всё больше недоумевал, разрываясь между изумлением, смехом и каким-то другим чувством, которое он не мог назвать и которое, как ему казалось, умерло, было убито годами коварной, дикой жизни в Лагерях, а ещё раньше — его строгой политической воинственностью. Тихим голосом Эзра объяснил ему, что в день Йом Киппура принято читать из книги пророка Ионы: да, того, которого проглотил кит. Иона был суровым пророком; После истории о ките он проповедовал покаяние царю Ниневии, но даже когда царь раскаялся в своих грехах и грехах своего народа и издал указ, предписывающий пост всем ниневитянам, включая животных, Иона продолжал подозревать обман, не доверять и спорить с Вечным, который, однако, был склонен прощать — да, прощать даже ниневитян, хотя они были идолопоклонниками и не могли отличить правую руку от левой. Отто прервал его.

«Что ты пытаешься мне сказать этой своей историей? Что ты постишься и за меня тоже? И за всех... даже за них? Или что мне тоже следует поститься?»

Ездра ответил, что, хотя он, в отличие от Ионы, не был пророком, а кантором из сельской местности, он настаивал на том, чтобы попросить начальника казармы об этой услуге: сохранить суп на следующую ночь, а хлеб — на следующее утро. Но суп не нужно было держать горячим, Отто должен был дать ему остыть. Отто спросил почему, и Ездра сказал, что есть две причины: одна священная, другая мирская. Во-первых (и здесь, возможно, непреднамеренно, он начал говорить нараспев, и его грудь слегка покачивалась вперед и назад, как это обычно бывает при обсуждении ритуальных тем), по мнению некоторых комментаторов, нежелательно было разжигать огонь или его аналоги в день искупления, даже если это делали христиане; во-вторых, и проще, лагерный суп имел тенденцию быстро скисать, особенно если его держали теплым; все заключенные предпочитали есть его холодным, а не кислым.

Отто возразил, что суп был очень жидким, то есть в нем было больше воды, чем чего-либо еще, и поэтому речь шла скорее о питье, чем о еде: и, говоря это, он вновь открыл для себя давно забытый вкус к упорным диалектическим спорам на собраниях своей партии. Эзра объяснил ему, что это различие не имеет значения: в дни поста нельзя ничего есть или пить, даже воду. Однако божественное наказание не налагается, если проглотить пищу, общий объем которой меньше объема финика, или напиток, объем которого меньше того, что можно удержать между щекой и зубами. В этом расчете еда и питье не учитываются.

Отто что-то непонятно проворчал, в котором снова прозвучало слово «мешагге» , что на идише означает «сумасшедший», но понятно всем немцам; тем не менее, он взял ведро Эзры, наполнил его и поставил в личную кладовку, на которую, как чиновник, имел право, и сказал Эзре, что тот может прийти и забрать его следующей ночью. Эзре показалось, что порция супа была особенно щедрой.

Я бы не узнал подробностей этого разговора, если бы сам Эзра не рассказал о них по крупицам однажды, когда мы вместе переносили мешки с цементом с одного склада на другой. Эзра, конечно, не был каким-то там бродягой ; он был наследником древней, печальной и странной традиции, суть которой заключается в том, чтобы считать Зло мерзостью и «ограждать Закон», чтобы Зло не проникает сквозь щели в изгороди, чтобы потопить сам Закон. На протяжении тысячелетий это ядро покрылось огромным количеством маниакально тонких замечаний, умозаключений, различий, а также дальнейших предписаний и запретов; и на протяжении тысячелетий многие поступали подобно Ездре, совершая бесчисленные миграции и резни. Вот почему история еврейского народа так древняя, печальная и странная.


1. Спартакисты были радикальной левой группировкой; они присоединились к восстанию против германского правительства в январе 1919 года.

OceanofPDF.com


История Аврома

Вы часто В наши дни часто можно услышать, как люди говорят, что им стыдно быть итальянцами. На самом деле, у нас есть веские причины для стыда: прежде всего, мы оказались неспособны создать политический класс, который бы нас представлял, и тридцать лет терпели тот, который нас не представляет. С другой стороны, у нас есть добродетели, о которых мы не знаем, или, по крайней мере, не знаем, насколько они редки в Европе и мире. Я вспоминаю об этих добродетелях всякий раз, когда рассказываю историю Аврома (как я его назову), историю, которую мне довелось услышать. Пока что она существует просто как сага, передаваемая из уст в уста, рискуя быть искаженной или приукрашенной, принятой за романтическую выдумку. Мне нравится эта история, потому что она содержит образ нашей страны, увиденный невинными, иностранными глазами, в ярком свете спасения, в ее лучший час. Я расскажу ее здесь, принося извинения за возможные неточности.

В 1939 году Аврому было тринадцать лет; он был польским евреем, сыном бедного шляпника из Львова. Когда немцы вошли в Польшу, Авром сразу понял, что лучше не сидеть дома и ждать их; его родители решили остаться, но были немедленно схвачены и исчезли. Оставшись один, Авром слился с небольшим местным преступным миром, зарабатывая на жизнь мелкими кражами, контрабандой, черным рынком и неопределенными, ненадежными занятиями, ночуя в подвалах разрушенных бомбардировками домов, пока не узнал, что во Львове есть казарма с итальянцами. Вероятно, это была одна из баз «Армира». Итальянская армия в России; в городе тут же распространился слух, что итальянские солдаты отличаются от немцев, что они добросердечные, общаются с девушками и не слишком придирчивы к военной дисциплине, разрешениям и запретам. В конце 1942 года Авром постоянно, полуофициально, жил в этой казарме. Он выучил немного итальянского и пытался быть полезным, выполняя различные работы, такие как переводчик, чистильщик обуви, носильщик. Он стал талисманом казармы, хотя и не одинок: десяток других мальчиков или детей, брошенных без родственников, без дома и без средств к существованию, жили так же, как и он. Они были евреями и христианами; для итальянцев это, казалось, не имело никакого значения, и Авром так и не смог преодолеть свое изумление по этому поводу.

В январе 1943 года Армир был разгромлен; казармы заполнились отставшими солдатами, после чего были демобилизованы. Все итальянцы вернулись в Италию, и офицеры дали понять, что если кто-то захочет привезти этих парней, детей ничьих, они закроют на это глаза. Авром подружился с альпино , членом альпийских войск из Канавезе: они пересекли Тарвизио в одном воинском обозе, и фашистское правительство заключило их вместе в карантинный лагерь в Местре. Формально это был медицинский карантин, и, по сути, у всех них были блохи; на самом деле это был политический карантин, потому что Муссолини не хотел, чтобы эти ветераны рассказывали слишком много историй. Они оставались там до 12 сентября, когда прибыли немцы, словно преследуя Аврома, выслеживая его во всех укрытиях Европы. Немцы оцепили лагерь и погрузили заключенных на товарные поезда, чтобы отвезти их в Германию.

Авром, находясь в товарном вагоне, сказал альпино, что не поедет в Германию, потому что знает немцев и на что они способны; лучше спрыгнуть с поезда. Альпино ответил , что видел, что немцы делали в России, но у него не хватило смелости спрыгнуть. Если Авром сбежит, альпино напишет письмо его родственникам в Канавезе, сказав, что Авром — его друг, и что они должны дать ему свою кровать и обращаться с ним так же, как если бы Авром был на его месте. Авром выпрыгнул из поезда с письмом в кармане. Он был в Италии, но не в той блестящей, лощёной Италии с открыток и учебников географии. Он был Один, на железнодорожном полотне, без денег, посреди ночи, среди немецких патрулей, на неизвестной земле, где-то между Венецией и перевалом Бреннер. Он знал только одно: ему нужно добраться до Канавезе. Все ему помогали, и никто на него не доносил; он нашел поезд до Милана, затем до Турина. В Порта-Сузе он сел на Канавезану, местный поезд, вышел на станции Куорнье и пешком пошел по дороге к деревне своего друга. В тот момент Аврому было семнадцать лет.

Родители альпино радушно приняли его, но почти ничего не сказали. Они дали ему одежду, еду и кровать, а поскольку две молодые руки были полезны, отправили его работать в поле. В те месяцы Италия была полна перемещенных лиц — англичан, американцев, австралийцев, русских, — которые бежали 8 сентября из лагерей для военнопленных, поэтому никто не обращал особого внимания на иностранного мальчика. Никто не задавал вопросов; но приходской священник, поговорив с ним, понял, что он способный, и сказал родителям альпино, что очень жаль не отпустить его в школу. Поэтому они отправили его в школу священников. Ему, повидавшему столько всего, понравилась школа и учеба; это давало ему чувство спокойствия и нормальности. Но ему показалось забавным, что ему пришлось учить латынь: зачем итальянским мальчикам учить латынь, если итальянский почти то же самое? Но он прилежно учился, у него были отличные оценки по всем предметам, и в марте священник вызвал его послужить на мессе. Эта история с еврейским мальчиком, служащим на мессе, показалась ему еще смешнее, но он старался не говорить, что он еврей, потому что никогда не знаешь наверняка. В любом случае, он быстро научился креститься и произносить все христианские молитвы.

В начале апреля на деревенскую площадь подъехал грузовик, полный немцев, и все жители разбежались. Но потом они поняли, что это странные немцы: они не выкрикивали приказы или угрозы, говорили не по-немецки, а на языке, которого раньше никто не слышал, и вежливо пытались объясниться. Кому-то пришла в голову идея позвонить Аврому, который, в конце концов, был иностранцем. Авром приехал, и он с этими немцами очень хорошо поняли друг друга, потому что они вовсе не были немцами; они были чехами, которых немцы... Их насильно завербовали в Вермахт, а теперь они дезертировали, украв военный грузовик, и хотели присоединиться к итальянским партизанам. Они говорили по-чешски, а Авром отвечал по-польски, но всё равно понимали друг друга. Авром поблагодарил своих друзей из Канавеса и отправился с чехами. У него не было чётко определённых политических взглядов, но он видел, что немцы сделали с его страной, и ему казалось правильным бороться с ними.

Чехи были прикреплены к отряду итальянских партизан, действовавших в долине Валле-дель-Орко, и Авром остался с ними в качестве переводчика и курьера. Один из итальянских партизан был евреем, и он всем об этом рассказал; Авром был поражен, но все же никому не сказал, что он тоже еврей. Произошла облава, и его группе пришлось подняться вверх по долине к Черезоле-Реале, где ему объяснили, что она называется Реале — королевская — потому что король Италии приезжал туда охотиться на серн, и также показали ему в бинокль серн на хребтах Гран-Парадизо. Авром был ослеплен красотой гор, озера и лесов, и ему показалось абсурдным приезжать туда для войны; в тот момент он тоже был вооружен. Партизаны сражались с фашистами, которые пришли из Локаны, а затем отступили в долины Ланцо через перевал Колле-делла-Крочетта. Для мальчика, выросшего в ужасах гетто и в однообразной Польше, этот переход через суровые, уединенные горы и многие другие, последовавшие за ним, стали откровением великолепного нового мира, наполненного опьяняющими и ошеломляющими переживаниями: красотой Творения, свободой и доверием товарищей. Сражения и марши следовали одно за другим. Осенью 1944 года его группа спустилась по долине Валь-Суза, из деревни в деревню, до самого Сант-Амброджо.

К этому времени Авром был опытным партизаном, храбрым и выносливым, дисциплинированным благодаря своему крепкому характеру, но метким в обращении с пулеметом и пистолетом, полиглотом и хитрым, как лиса. Американский агент секретной службы познакомился с ним и доверил ему радиопередатчик: он лежал в чемодане, и Аврому приходилось носить его с собой, постоянно перемещая, чтобы его не обнаружил радиопеленгатор, и поддерживая связь с армиями, идущими на север из Южной Италии, особенно с поляками под командованием генерала Владислава Андерса. Перемещаясь из одного убежища в другое… Затем Авром добрался до Турина. Ему сообщили адрес прихода Сан-Массимо и пароль. 25 апреля 2022 года он спрятался в колокольне со своим радиоприемником.

После освобождения союзники вызвали его в Рим, чтобы узаконить его положение, которое, по сути, было довольно запутанным. Его посадили в джип, и, путешествуя по тогдашним ухабистым дорогам, через города и деревни, полные оборванных, но ликующих людей, он добрался до Лигурии и впервые в своей короткой жизни увидел море.

Предприятие восемнадцатилетнего Аврома, наивного солдата удачи, который, подобно многим далёким скандинавским путешественникам, открыл для себя Италию невооружённым глазом и, как многие герои Рисорджименто, боролся за свободу всех в стране, которая ему не принадлежала, завершается здесь, перед великолепием Средиземноморья в мирное время.

Авром сейчас живет в Израиле, в кибуце. Он, полиглот, больше не владеет по-настоящему родным языком: он почти забыл польский, чешский и итальянский, и еще не до конца овладел ивритом. На этом новом для него языке он записал свои воспоминания в виде скромных, лаконичных заметок, скрытых расстоянием во времени и пространстве. Он смиренный человек, писавший не с амбициями литератора или историка, а с мыслью о своих детях и внуках, чтобы хоть какая-то память о том, что он видел и пережил, сохранилась. Будем надеяться, что они найдут того, кто сможет вернуть им тот широкий, чистый дух, который они, возможно, содержат.


1. 8 сентября 1943 года между правительством во главе с маршалом Пьетро Бадольо и союзными войсками в Италии было подписано перемирие.

2. 25 апреля 1945 года — дата освобождения Италии от нацистов и фашистов.

OceanofPDF.com


Устали от вымысла?

Те Те, кому довелось сравнить реальный образ писателя с тем, который можно вывести из его произведений, знают, как часто они не совпадают. Тонкий исследователь психических состояний, вибрирующий подобно генератору, оказывается высокомерным болваном, патологически самовлюбленным, жаждущим денег и лести, слепым к страданиям ближнего; оргиастичный, высокопарный поэт, находящийся в паническом единении со вселенной, оказывается воздержанным и сдержанным маленьким человеком, не по эстетическому выбору, а по предписанию врача.

Как же, с другой стороны, приятно и обнадеживающе выглядит противоположная ситуация, когда человек остается самим собой в том, что пишет! Даже если он не гениален, мы сразу же проникаемся к нему симпатией: здесь нет ни притворства, ни преображения, ни муз, ни квантовых скачков, маска — это лицо, и читателю кажется, что он смотрит вниз на чистый ручей и видит разноцветные камешки на его дне. Такое впечатление у меня сложилось несколько лет назад, когда я читал немецкую рукопись автобиографии, которая позже, в 1973 году, вышла на итальянском языке под названием « Sfuggito alle reti del Nazismo» ( « Побег из нацистских сетей »); издательство — Mursia, имя автора — Йоэль Кёниг, и, что не случайно, первая глава называется «Устал от маскировки». Кёниг не писатель по профессии; Он биолог, и занялся писательством только потому, что ему показалось, что его история слишком интересна, чтобы ее не рассказать.

Повествование ведёт Йоэль, немецкий еврей, родившийся в 1922 году в Хайльбронне, в Швабии. Он откровенен и не боится недостатков непрофессионалов, часто преувеличивая излишнее и пренебрегая существенными фактами. Он буржуа, сын провинциального раввина, и с детства практиковал сложные еврейские ритуалы без какого-либо чувства стеснения, бунтарства или иронии; скорее, он чувствовал, что переживает заново древнюю, радостную традицию, наполненную символической поэзией.

Отец учил его, что каждый из нас получил от Бога одну душу, но в субботу Бог дарует каждому благочестивому человеку секунду, которая просвещает и освящает его от заката до заката, и поэтому в субботу он не работает и даже не прикасается к инструментам: ни к молотку, ни к ножницам, ни к ручке, не говоря уже о деньгах, чтобы не осквернить душу, чтящую субботу. А дети не могут ловить бабочек, потому что это относится к охоте, а это — к более широкой категории работы, и, кроме того, потому что суббота — день свободы для всех, даже для животных. К тому же, животные тоже чтят Творца, и когда куры пьют воду, они поднимают клювы к небу, чтобы поблагодарить Его за каждую каплю.

В 1933 году черная тень Гитлера начинает нависать над этой «швабской идиллией». Тем временем отца (по-прежнему в качестве раввина) переводят в небольшой город в Верхней Силезии, недалеко от Освенцима, но Освенцим в то время был всего лишь обычным приграничным городком. Реакция Джоэля и его отца на новую обстановку весьма поучительна, поскольку она учит нас важным вещам о Германии того времени и о современной Германии.

Раввин учил своего сына, что после первородного греха и разрушения Храма Титом Версальский договор стал самым катастрофическим событием в истории мира, но тем не менее немецкие евреи не должны противостоять несправедливости насилием: «Лучше страдать несправедливо, чем поступать несправедливо». В годы экономического кризиса он голосовал за католиков из Центристской партии, «потому что они боятся Бога», но в 1933 году католики предоставили Гитлеру полную власть; и он признавал в Нюрнбергских законах предостережение Бога и наказание за прегрешения евреев.

Они вели дела по субботам? Теперь их магазины бойкотируют. Они женились на христианках? Новые, разумные законы запрещают смешанные браки.

Он Сети нацизма сжимаются вокруг немецких евреев, и лишь немногие дальновидные пытаются бежать в нейтральные страны или ищут ненадежное убежище в укрытии. Большинство, как и родители Джоэля, живут изо дня в день, в растерянности, питаясь абсурдными иллюзиями и ложной информацией, в то время как каждый день, с утонченной, прогрессивной жестокостью, с намеренным стремлением причинить унижение и страдания, принимается закон за законом.

В нечестивой пародии на ритуальные правила, вместо слов Господа, евреи должны носить жёлтую звезду у сердца и на дверях своих домов; им запрещено владеть велосипедами или телефонами, звонить в общественных местах, подписываться на газеты. Они должны сдавать шерстяную одежду и меха и получать мизерные пайки; понемногу начинаются переселения «на Восток»: люди думают о гетто, о принудительном труде, никто не подозревает о резне, и всё же даже детей и больных депортируют…

Как и многие другие юноши, Джоэл находит убежище в фермерской школе, организованной сионистами с целью подготовки мальчиков и девочек к сельскохозяйственному труду и жизни в общине, учитывая всё меньшую вероятность эмиграции в Палестину. Гестапо терпит это, потому что рабочих мало, а бизнес (юноши не получают зарплату) выгоден. Но постепенно ферма превращается в миниатюрный лагерь; Джоэл срывает свою жёлтую звезду и бежит в Берлин.

Вскоре после этого его родителей депортируют, и Джоэл оказывается один во вражеском городе, опустошенном бомбардировками и кишащем шпионами, полицией и иностранными рабочими всех рас. Он уничтожил свои документы, помеченные буквой «J», первой буквой Послания Иуды , и у него нет продуктовой карточки: он вне закона. Что ж, можно сказать, что только в этой ситуации крайней маргинализации юноша, любящий порядок на небесах и на земле, открывает себя и осознает свои необычайные возможности.

Он становится героем, подобным Чаплину, одновременно невинным и проницательным, готовым к фантастической импровизации, никогда не отчаивающимся, радикально неспособным на ненависть и насилие, любящим жизнь, приключения и радость. Он чудесным образом проходит через все опасности: как будто завет Бога с народом Израиля нашел в нем и для него практическое применение; как будто Сам Бог, в Которого он верит, возложил руку ему на голову, как, по преданию, Он делает с детьми и пьяницами.

Первое ненадежное убежище он находит у старого сапожника, который предлагает ему приют не столько из великодушия, сколько из глупости: он не понимает, что предоставление жилья еврею в Берлине, под властью гестапо, может стоить ему жизни, но Джоэл знает, и, чтобы не скомпрометировать невиновного, он снова уходит. Где провести ночи суровой зимой 1942–43 годов? В кабине управления крана, в сараях для противопожарного оборудования, в корпусе советского танка, выставленного на площади как памятник? Джоэл выбирает наугад, и всегда всё получается.

Он бродит по Берлину, пустыне руин, отгороженной от неба бесконечными маскировочными сетями, и временно устраивается в заброшенном туалете, площадью всего два квадратных метра, но лучше, чем ничего. Любитель чистоты, он внимательно осматривает разрушенные бомбардировками здания и находит работающие водонагреватели, хотя и без четвертой стены: при соблюдении необходимых мер предосторожности, возможно, с помощью сообщника, он может принять горячую ванну. Это доставляет удовольствие, и, кроме того, странность изобретения вызывает у Джоэля острое детское наслаждение, которое добавляет остроты опасности.

Проверка полиции может оказаться смертельной ловушкой. Джоэлу нужны документы, любые, потому что в потоке иностранных рабочих полиция не может быть слишком придирчивой, и он получает их самым неожиданным способом. Присвоив себе «арийское» имя, он подает заявление на зачисление в штаб-квартиру фашистов в Берлине, где проводятся курсы итальянского языка для немецких солдат и гражданских лиц. Он посещает занятия, будучи тайным евреем среди других студентов, в основном солдат СС, и получает то, что ему нужно: удостоверение личности на имя «Вильгельма Шнайдера» с его фотографией, огромным фашистским символом и множеством печатей; это не идеально, умный полицейский раскрыл бы обман несколькими вопросами, но, опять же, это лучше, чем ничего. Доверяя шаткой защите удостоверения, Джоэл проводит бесконечные дни, скитаясь и пытаясь придумать план побега.

Ему помогает судьба: он случайно встречает инженера, бывшего социал-демократа, который придает расплывчатым идеям Джоэла конкретную форму. Он сможет добраться до Вены, а оттуда контрабандист переправит его в Венгрию.

Джоэлу двадцать один год, но выглядит он на семнадцать, и у него нет еврейских черт лица; ему кажется логичным замаскироваться в форму гитлерюгенда, аналога наших фашистских молодежных организаций того времени. Члены гитлерюгенда не призывного возраста, так что это на одну проверку меньше. И, кроме того, ему всегда нравилось «играть в солдатиков»; его брат Леон, как и он, прячется в городе, ходит в фальшивой форме, и, возможно, это неплохая идея.

Члены гитлерюгенда Йоэль Кёниг-Вильгельм Шнайдер отправляются в Вену в мае 1943 года; в его чемодане, помимо прочего, находятся еврейская Библия, венгерский грамматический и разговорный справочник, арабская грамматика. Он образованный путешественник и предвидит, что в Будапеште у него будет мало времени на покупки; и как он мог «жить в Палестине, не умея говорить с местными жителями на их языке?»

Он хранит жёлтую звезду в кармане; она пригодится в Вене, чтобы его опознали как еврея. В чемодане, по глупости подозрительный, он не забыл положить два своих «таймера» для включения света и электрической плиты в субботу вечером, потому что благочестивому еврею запрещено разжигать огонь вручную или использовать его современные аналоги; это раболепная работа, которая осквернила бы священный день. Во время досмотра багажа, в решающий момент отъезда из Берлина, Йоэль отчётливо слышит тиканье одного из устройств, которое сработало от разрядов: клерк у окна услышит это и подумает, что это смертоносная бомба! Но, как всегда, удача оберегает смелых, и никто ничего не замечает.

Здесь, неожиданно, книга заканчивается. Остальные приключения Джоэля сжаты до двух страниц эпилога, но я услышал их много лет спустя, подробно и лично, от самого Джоэля. Он рассказал мне о том, как ходил от одного к другому из последних оставшихся в Вене евреев, смирившихся со своей судьбой. Их пугает появление гитлерюгенда, стучащегося в их дверь, и ему трудно доказать, кто он. Они щедро дают ему деньги; для них же это уже бесполезно.

В Вене Джоэлу все не доверяют, и никто не хочет предоставить ему постоянное жилье; он отправляется в еврейскую общину, опустевшую после депортаций, но все еще функционирующую благодаря самопожертвованию некоторых выживших сотрудников. Вечером его запирают, и он проводит ночь в туалете, запертый изнутри; но днем, как внимательный и любопытный турист, он обязательно осматривает город. Когда он спрашивает венцев, как пройти к памятникам, они грубо отвечают: «Они понимают, что он еврей? Или им не нравится его форма?» Нет, Им неприятен его немецкий акцент. Джоэл рад слышать, как за его спиной шепчут: « Прусская свинья».

Первый контрабандист предает его и грабит; со второй попытки он добирается до Венгрии, чувствует себя свободным и снимает неудобную форму, но в марте 1944 года ему приходится снова ее надеть, потому что там тоже появляются немецкие танки. Он без проблем пересекает границу с Румынией и тайно садится на турецкий корабль, который в военное время доставляет его на Землю его отцов, в то время находившуюся под британским мандатом. И здесь, по иронии судьбы, английская секретная служба не верит его истории, которая, по сути, невероятна, и в конце концов бросает его в тюрьму по подозрению в шпионаже за молодым блондином с немецким акцентом, тем самым Джоэлем Кёнигом, который пересек всю нацистскую Европу во время войны, и гестапо не тронуло его ни единого волоска.

Но Джоэл не станет писать эту историю. Он получил высшее образование, женился и поселился в Голландии; он любит и восхищается голландцами, которые, как и он сам, упорны и миролюбивы. Он устал, устал от вымыслов и притворств: поэтому, описывая свое необыкновенное приключение, он не пытался притворяться, представлять себя другим, не таким, какой он есть и всегда был.

OceanofPDF.com


Возвращение Чезаре

Много Прошли годы с тех пор, как я рассказывал о приключениях Чезаре, и еще больше с того времени, теперь скрытого за расстоянием, когда эти приключения происходили. В некоторых из них я тоже принимал участие, например, в покупке и завоевании курицы на болотах Припета; в других Чезаре был один, как, например, когда он устроился продавать рыбу для группы клиентов, но был так тронут голодом трех детей, что вместо того, чтобы продать рыбу, отдал ее им.

До сих пор я не рассказывал о самом смелом из его начинаний, потому что Чезаре запретил это: он вернулся в Рим и к порядку, создал вокруг себя семью, имел приличную работу и скромный буржуазный дом и не хотел узнавать себя в находчивом бродяге, которого я описывал в «Перемирии» . Однако сегодня Чезаре — это не вдохновленный, оборванный и неукротимый ветеран Белоруссии 1945 года и даже не безупречный римский бюрократ 1965 года; невероятно, но это шестидесятилетний пенсионер, довольно мирный, довольно мудрый, сурово испытанный судьбой, и он освободил меня от запрета, разрешив писать, «пока желание не пропадет».

Итак , прежде чем желание утихнет, я начну рассказывать о том, как Чезаре 2 октября 1945 года, устав от арабесок и бесконечных остановок воинского обоза, везшего нас в Италию, и нетерпеливо желая вмешаться в происходящее... Он оставил нас, потому что решил вернуться домой самолётом. Может быть, после нас, но не таким, как мы: не голодающим, измученным, усталым, в стаде, сопровождаемом русскими, в изнурительном поезде-улитке. Он хотел славного возвращения, апофеоза. Он видел опасность этого, но O a Napoli in carozza o in machina a fa' carbone — «В Неаполь в карете или в угольные шахты».

Наш военный обоз, перевозивший четырнадцатьсот итальянцев, мучительно возвращавшихся домой, шесть дней простоял под дождем и грязью в маленьком городке на границе между Румынией и Венгрией, и Чезаре был разгневан вынужденным бездельем и бессилием-нетерпением. Он пригласил меня присоединиться к нему, но я отказался, потому что это предприятие меня пугало; поэтому он наспех договорился с синьором Торнаги, попрощался со всеми и уехал с ним.

Синьор Торнаги был мафиози с севера, по профессии скупщик краденого. Это был румяный и приветливый миланец лет сорока пяти; во время наших предыдущих странствий он отличался почти элегантным стилем одежды, который для него был привычкой, символом социального статуса и необходимостью, продиктованной его профессией. Еще несколько дней назад он даже щеголял пальто с меховым воротником, но голод заставил его продать его. Такой компаньон очень подходил Чезаре; Чезаре никогда не придавал значения касте или классу. Они вдвоем сели на первый поезд, отправляющийся в Бухарест, то есть в противоположном от нашего направлении, и в ходе поездки Чезаре научил синьора Торнаги основным еврейским молитвам, а тот, в свою очередь, научил его молитвам «Отче наш», «Кредо» и «Аве Мария», поскольку у Чезаре уже были наброски плана на первый этап в Бухаресте.

Они благополучно прибыли в Бухарест, но исчерпали все свои скудные ресурсы. В разрушенном войной городе, не зная его дальнейшей судьбы, они несколько дней беспристрастно просили милостыню в монастырях и еврейской общине; они представлялись то евреями, спасшимися от резни, то христианскими паломниками, спасающимися от советских войск. Они собрали немного, но разделили вырученные средства и вложили их в одежду: Торнаги — чтобы восстановить честный вид, необходимый для его профессии, а Чезаре — чтобы создать прикрытие для второго этапа своего плана. После этого они расстались, и больше никто ничего не слышал о том, что случилось с синьором Торнаги.

Чезаре, после года с бритой головой и в полосатой одежде каторжника, наконец-то надел пиджак и галстук. Поначалу он был в оцепенении, но быстро обрел уверенность, необходимую для новой роли, которую он намеревался взять на себя, — роли латинского любовника: ведь Румыния (как вскоре понял Чезаре) — страна гораздо менее неолатинская, чем пишут в учебниках. Чезаре, разумеется, не говорил по-румынски, как и на любом другом языке, кроме итальянского, но трудности в общении не стали препятствием. На самом деле, они оказались даже помощью, потому что легче лгать, когда знаешь, что тебя неправильно поймут, и, кроме того, в методах ухаживания красноречие играет второстепенную роль.

После нескольких безуспешных попыток Чезаре встретил девушку, которая соответствовала его требованиям: она была из богатой семьи и не задавала лишних вопросов. Что касается предполагаемого тестя, информация, предоставленная Чезаре, расплывчата; он был владельцем нефтяных скважин в Плоешти и/или директором банка и жил на вилле, ворота которой были украшены двумя мраморными львами. Но Чезаре – рыба, которая плавает в любых водах, и меня не удивляет, что его приняли в эту зажиточную буржуазную семью, которая, несомненно, уже была напугана надвигающимися политическими потрясениями в стране; кто знает, может быть, замужняя дочь в Италии могла бы стать будущим плацдармом.

Девушка согласилась. Чезаре представили, пригласили на виллу со львами, принесли букеты цветов и официально обручились. Вызванный на встречу с будущим тестем, он не стал скрывать, что был в Лагере. Он упомянул, что в данный момент ему не хватает денег: небольшой заем был бы кстати, или аванс на приданое, чтобы как-то обосноваться в городе до оформления брачных документов и поиска работы. Девушка продолжила участвовать. Она была безупречна; она сразу все поняла и из жертвы аферы превратилась в соучастницу. Экзотическое приключение было ей по душе, даже несмотря на то, что она знала, что скоро все закончится, и ей было все равно на деньги отца.

Чезаре получил деньги и исчез. Несколько дней спустя, примерно в конце октября, он сел на самолет до Бари. Так что он одержал победу; Да, он вернулся домой позже нас (мы пересекли Бреннер 19-го числа этого месяца), и эта афера ему дорого обошлась – в виде компромиссов совести и разорванного любовного романа, но он вернулся самолетом, как король, как и обещал себе и нам, когда мы застряли в румынской грязи.

Нет сомнений в том, что Чезаре спустился с неба в Бари. Его видели многочисленные свидетели, которые бросились его ждать, и они никогда не забудут эту сцену, потому что, как только Чезаре ступил на землю, его остановили карабинеры, в то время еще Королевские карабинеры. Причина была проста: после взлета самолета из Бухареста сотрудники авиакомпании поняли, что доллары, которые Чезаре получил от тестя и которыми расплатился за перелет, были фальшивыми, и немедленно отправили телеграмму в аэропорт Бари. Неясно, действовал ли двуличный румынский тесть добросовестно, или же он догадался о хитрости и решил отомстить, наказав Чезаре и одновременно избавившись от него. Чезаре допросили, отправили в Рим с приказом о высылке и запасами хлеба и сушеного инжира, снова допросили, а затем отпустили навсегда.

Это история о том, как Чезаре исполнил свой обет, и, написав её здесь, я тоже исполнил обет. В некоторых деталях она может быть неточной, поскольку основана на двух воспоминаниях (его и моём), а на больших расстояниях человеческая память — непредсказуемый инструмент, особенно если она не подкрепляется материальными сувенирами, а вместо этого одурманена желанием (это тоже его и моё) услышать историю, которая кажется хорошей. Но деталь о фальшивых долларах правдива и согласуется с фактами европейской истории тех лет. Примерно в конце Второй мировой войны фальшивые доллары и фунты стерлингов циркулировали в изобилии по всей Европе, особенно в балканских странах; среди прочего, немцы использовали их для оплаты двойному агенту Цицерону в Турции, история которого многократно и по-разному пересказывалась, и поэтому они оказались и здесь, в Италии, в ответ на аферу.

Пословица гласит, что деньги — это дьявольские экскременты, и никогда деньги не были более отвратительными или дьявольскими, чем фальшивые. Эта пословица была напечатана в Германии, чтобы увеличить денежное обращение у врага. лагерь, чтобы посеять недоверие и подозрения, а также совершать «платежи» только что упомянутого типа. Начиная с 1942 года, эти банкноты производились в основном в лагере Заксенхаузен, где СС собрали около ста пятидесяти особых заключенных: чертежников, литографов, фотографов, граверов и фальшивомонетчиков, которые составляли операцию «Бернхард» — небольшой, очень секретный лагерь экспертов внутри более крупного лагеря, своего рода сталинскую сараскую, описанную Солженицыным в «Первом круге» .

В марте 1945 года, до прибытия советских войск, операция «Бернхард» была в полном составе перенесена сначала в Шлиер-Ридль-Ципф, а затем (3 мая 1945 года, за несколько дней до капитуляции) в Эбензее; оба места были вспомогательными лагерями Маутхаузена. По всей видимости, фальшивомонетчики работали до последнего дня, а затем пластины были сброшены на дно озера.

OceanofPDF.com


Возвращение Лоренцо

Я также О Лоренцо я говорил и в других местах, но намеренно в расплывчатых выражениях. Лоренцо был еще жив, когда я писал «Если это человек» , и задача превращения живого человека в персонажа связывает руки писателю. Это происходит потому, что такая задача, даже если она выполняется с лучшими намерениями, и в случае с любимым и уважаемым человеком, граничит с личным насилием и никогда не бывает безболезненной для того, кто является ее объектом. Каждый из нас конструирует, сознательно или нет, образ себя, но он фатально отличается от образа, или, скорее, образов — отличающихся друг от друга, — которые конструируются теми, кто нам близок; и обнаружить себя изображенным в книге с чертами, которые мы себе не приписываем, травматично, как если бы зеркало вдруг отразило образ кого-то другого — может быть, более благородного, чем наш, но не нашего. По этой причине, а также по другим, более очевидным, следует придерживаться правила не писать биографию ныне живущего человека, если автор открыто не выбирает один из двух противоположных путей — агиографию или пропаганду, которые расходятся с реальностью и не являются беспристрастными. В таком случае вопрос о том, что же представляет собой наш «истинный» образ, бессмысленен.

Теперь, когда Лоренцо умер много лет назад, я чувствую себя освобожденным от ограничений, которые сковывали меня раньше, и, кажется, мне следует попытаться восстановить тот образ, который я о нем сохранил, в этих рассказах в настоящем совершенном времени, которые собирают воедино то, что было исключено из моих первых двух книг. Я встретил Лоренцо в июне 1944 года, после бомбардировки, опустошившей... Большой стройплощадка, где мы оба работали. Лоренцо не был заключенным, как мы; на самом деле, он вообще не был заключенным. Официально он был одним из добровольцев-гражданских рабочих, которых нацистская Германия буквально заполонила, но его выбор вряд ли был добровольным. В 1939 году он устроился каменщиком в итальянскую фирму, которая работала во Франции. Началась война, и все итальянцы во Франции были интернированы, но затем пришли немцы, реорганизовали фирму и перевели все производство в Верхнюю Силезию.

Эти рабочие, хотя и не были солдатами, жили как солдаты: они размещались в бараках в лагере недалеко от нашего, спали на койках, у них были выходные по воскресеньям и неделя-две отпуска, им платили марками, они могли писать и отправлять денежные переводы в Италию, а из Италии могли получать одежду и продуктовые наборы.

Тот обстрел, один из первых, повредил здания, и эти повреждения можно было отремонтировать; но осколки и обломки также задели хрупкое оборудование, которое должно было начать работу, когда огромный комплекс Аушвиц-Буна-Верке перейдет в производственную фазу, и здесь ущерб был гораздо больше. Руководство завода позаботилось о том, чтобы самые ценные станки были защищены толстыми кирпичными стенами, и поручило их изготовление фирме Лоренцо. В то время моя команда занималась доставкой и переноской грузов на том же подземном участке, где работали итальянские каменщики, и по чистой случайности наш капо послал меня помогать двум каменщикам, которых я никогда раньше не видел.

Стена, которую возводили двое мужчин, уже была высокой, и они работали на строительных лесах. Я лежал на земле, ожидая, пока кто-нибудь скажет мне, что делать. Они энергично клали кирпичи, не говоря ни слова, так что сначала я не понял, что они итальянцы. Затем один из них, высокий и слегка сутулый, с седыми волосами, сказал мне на плохом немецком, что раствор вот-вот закончится и что я должен поднять ведро. Полное ведро тяжелое и неудобное, и если держать его за ручку, оно ударяется о ноги; его нужно поднимать на плечо, но это непросто. Опытные помощники делают это так: они раздвигают ноги, хватаются за ручку обеими руками, поднимают ведро и резко откидывают его назад, то есть между ног; используя полученный таким образом импульс, они подносят груз вперед и поднимают его на плечо. Я попробовал, с ужасным результатом; импульса не было Достаточное количество раствора вылилось, и ведро упало, высыпав половину раствора на землю. Высокий каменщик фыркнул и, повернувшись к своему товарищу, сказал по-итальянски: «Ну да, конечно, с такими людьми…» Затем он приготовился спуститься со строительных лесов. Мне не приснилось: он говорил по-итальянски, с пьемонтским акцентом.

Мы принадлежали к двум разным направлениям нацистской вселенной, и поэтому, разговаривая друг с другом, мы совершали преступление; но мы все равно говорили, и выяснилось, что Лоренцо был из Фоссано, что я из Турина, но у меня были дальние родственники в Фоссано, которых Лоренцо знал по именам. Думаю, мы больше ничего не говорили ни тогда, ни позже: не из-за запрета, а потому что Лоренцо почти никогда не говорил. Казалось, ему не было необходимости говорить; то немногое, что я о нем знаю, почерпнуто в основном из его немногочисленных намеков, а в большей степени из того, что мне рассказывали его коллеги там и его родственники в Италии позже. Он не был женат, он всегда был один; работа, которая была у него в крови, настолько его поглощала, что мешала человеческим отношениям. Сначала он был каменщиком в своем городе и окрестностях, часто меняя начальников, потому что у него был недобрый характер; если начальник делал ему выговор, даже в самой мягкой форме, он не отвечал, а надевал шляпу и уходил. Зимой он часто ездил на заработки во Францию, на Лазурный берег, где всегда находилась работа; у него не было ни паспорта, ни документов, он ходил пешком, один, спал там, где оказывался, и пересекал границу по перевалам, используемым контрабандистами. Весной он возвращался тем же путем.

Он не говорил, но понимал. Думаю, я никогда не просил его о помощи, потому что в то время у меня не было четкого представления о том, как живут эти итальянцы и что им доступно. Лоренцо все делал сам; через два-три дня после нашей встречи он принес мне альпийское дивизионное ведро (алюминиевое, вмещающее около двух литров), полное супа, и велел вернуть его пустым до вечера. С тех пор суп всегда был там, иногда вместе с куском хлеба. Он приносил его мне каждый день в течение шести месяцев: пока я работал у него разнорабочим, не было никаких трудностей с передачей, но через несколько недель его (или меня, я не помню) перевели в другую часть объекта, и тогда опасность возросла. Эта опасность заключалась в том, что мы Нас бы увидели вместе: у гестапо были глаза повсюду, и любой из нас, замеченный разговаривающим с «гражданским» по причинам, не связанным с работой, рисковал предстать перед судом за шпионаж. На самом деле гестапо боялось чего-то другого: оно боялось, что через гражданских лиц секрет газовых камер в Биркенау просочится во внешний мир. Гражданские лица тоже были в опасности; любой из них, кто окажется виновным в незаконном контакте с нами, окажется в нашем лагере. Не на неопределенный срок, как мы: фиксированное время, всего несколько месяцев, для « перевоспитания» (Umschuling ). Я сам предупреждал Лоренцо об этой опасности, но он пожал плечами и ничего не сказал.

Я поделился супом Лоренцо со своим другом Альберто. Без него мы бы не дожили до эвакуации из лагеря; в конце концов, этот литр супа восполнил нашу дневную норму калорий. Еда в лагере обеспечивала нас примерно 1600 калориями, чего недостаточно для жизни, если ты работаешь. Этот суп добавил еще четыре-пять сотен: все еще недостаточно для человека среднего телосложения, но мы с Альберто и так были маленькими и худыми, и нам это было не так важно. Это был странный суп. Мы находили в нем косточки слив, оболочки салями, однажды даже крыло воробья со всеми перьями; в другой раз — обрывок итальянской газеты. Происхождение этих ингредиентов я узнал позже, когда увидел Лоренцо в Италии: он рассказал своим товарищам, что среди евреев в Освенциме было два итальянца, и каждый вечер он обходил лагерь, чтобы собрать их остатки еды. Они тоже были голодны, пусть и не так сильно, как мы, и многим удавалось готовить себе еду самостоятельно, используя продукты, украденные в лагерях или найденные где попало. Позже Лоренцо придумал способ красть остатки из кастрюль прямо из лагерной кухни, но для этого ему приходилось тайком пробираться на кухню в три часа ночи, когда все спали; и он делал это в течение четырех месяцев.

Чтобы нас не видели вместе, мы решили, что когда Лоренцо приедет на свою стройплощадку утром, он будет оставлять ведро в заранее оговоренном месте, под грудой досок. Эта система хорошо работала несколько недель; затем, очевидно, кто-то меня увидел и проследил за мной, потому что однажды я не нашел в тайнике ни ведра, ни супа. Альберто и я были унижены этим ударом, а также напуганы, потому что Ведро принадлежало Лоренцо, и его имя было выгравировано на нем. Вор мог донести на нас или, что более вероятно, шантажировать нас.

Лоренцо, которому я немедленно сообщил о краже, сказал, что ему все равно на ведро, он возьмет другое, но я знал, что это неправда; это была его жестяная банка еще со времен службы в армии, и он возил ее со всеми своими путешествиями; безусловно, она была ему дорога. Альберто тем временем обошел лагерь, пока не опознал вора, который был намного сильнее нас и бесстыдно носил с собой это редкое и красивое итальянское ведро. У него возникла идея: предложить Элиасу три пайка хлеба в рассрочку, если тот возьмется любыми способами вернуть ведро из рук вора, который, как и он, был поляком. Элиас был тем самым карликом-геркулесом, которого я описывал в книге « Если это человек » и упоминал в рассказе «Наша печать» в этом сборнике. Мы польстили ему, восхваляя его силу, и он согласился; ему нравилось хвастаться. Однажды утром, перед перекличкой, он подошел к поляку и приказал ему вернуть украденное ведро. Мужчина, естественно, отказался: ведро было куплено, а не украдено. Элиас без предупреждения напал на него; они дрались десять минут, затем поляк упал в грязь, и Элиас, встреченный аплодисментами публики, привлеченной необычным зрелищем, триумфально принес нам ведро. С тех пор он стал нашим другом.

Мы с Альберто были поражены Лоренцо. В жестокой и развращенной атмосфере Освенцима человек, помогавший другим из чистого альтруизма, был непонятен, отчужден, словно спаситель, упавший с неба: но он был угрюмым спасителем, с которым было трудно общаться. Я предложил отправить ему деньги сестре, которая была в Италии, в качестве компенсации за то, что он делал для нас, но он отказался дать нам ее адрес. Тем не менее, чтобы не оскорбить нас этим отказом, он принял более подходящую для этого места компенсацию. Его кожаные рабочие ботинки износились, в его лагере не было сапожника, а в городе Освенциме ремонт был очень дорогим. В нашем лагере, однако, любой, у кого были кожаные ботинки, мог отремонтировать их бесплатно, потому что (официально) никто из нас не мог хранить деньги. Поэтому однажды мы с ним обменялись ботинками; Он четыре дня ходил и работал в моих деревянных башмаках, а я отдал его в ремонт сапожникам из Моновица, которые тем временем дали мне пару временной обуви.

В В конце декабря, незадолго до того, как я заболел скарлатиной, которая спасла мне жизнь, Лоренцо вернулся на работу неподалеку, и я мог брать ведро прямо из его рук. Однажды утром я увидел, как он, завернутый в свой серо-зеленый плащ, прибыл на рабочее место, разрушенное ночными бомбардировками. Он шел длинными, уверенными, медленными шагами. Он протянул мне ведро, помятое и смятое, и сказал, что суп немного грязный. Я спросил, почему, но он покачал головой и ушел, а в следующий раз я увидел его год спустя, в Италии. На самом деле в супе была грязь и камни, и только год спустя он, почти извиняясь, рассказал мне, что тем утром, когда он собирал пожертвования, его лагерь подвергся авиаудару. Бомба упала рядом с ним и взорвалась в мягкой земле; она засыпала ведро и повредила барабанную перепонку, но ему нужно было доставить суп, и он все равно пришел на работу.

Лоренцо знал, что русские вот-вот прибудут, но боялся их. Возможно, он не ошибался; если бы он подождал их, то вернулся бы в Италию гораздо позже, как это, собственно, и случилось с нами. 1 января 1945 года, когда фронт был уже близко, немцы освободили лагерь итальянцев — те могли идти куда хотели. Лоренцо и его товарищи имели крайне смутное представление о географическом местоположении Освенцима и даже о его названии, которое он не знал, как писать, и произносил как «Суисс», возможно, ассоциируя его со Швейцарией. Но он всё равно отправился в путь вместе с Перухом, своим товарищем по работе, который был с ним на эшафоте. Перух был фриулцем и был для Лоренцо как Санчо для Дон Кихота. Лоренцо двигался с естественным достоинством тех, кто равнодушен к опасности; Перух, невысокий и коренастый, был нервным и беспокойным, постоянно поворачивал голову, слегка дергаясь. У него были косоглазие; Его взгляд резко распахнулся, словно в своем вечном страхе он изо всех сил пытался одновременно смотреть перед собой и в стороны, как это делают хамелеоны. Он также приносил хлеб итальянским пленникам, но тайно и нерегулярно, потому что слишком боялся непостижимого и зловещего мира, в который его забросило. Он приносил еду и тут же убегал, даже не дожидаясь благодарности.

Двое ушли пешком. С вокзала в Освенциме они взяли железнодорожную карту, одну из тех искаженных схематических карт, на которых было видно лишь... Станции обозначены прямыми линиями железнодорожных путей. Они шли ночью, направляясь к перевалу Бреннер, ориентируясь по этой карте и звёздам. Они спали на сеновалах и ели картошку, которую воровали с полей; когда уставали идти, останавливались в деревнях, где всегда находилась работа для двух каменщиков. Работая, они отдыхали; им платили деньгами или натурой. Они шли четыре месяца. Они прибыли к Бреннеру ровно 25 апреля, столкнувшись с потоком немецких дивизий, бежавших из Северной Италии; бронетанк открыл по ним огонь из пулемета, но промахнулся. Перейдя Бреннер, Перух был почти дома и направился на восток. Лоренцо продолжил путь пешком и через двадцать дней достиг Турина. У него был адрес моей семьи, и он нашел мою мать, которой намеревался сообщить обо мне новости. Он был человеком, который не умел лгать; Или, может быть, увидев ужасы Освенцима и разрушение Европы, он посчитал ложь бесполезной, нелепой. Он сказал моей матери, что я не вернусь: все евреи Освенцима погибли — в газовых камерах, на работе или, наконец, были убиты немцами при бегстве (что было почти дословной правдой). Кроме того, он узнал от моих товарищей, что в момент эвакуации лагеря я был болен. Моей матери было лучше смириться.

Моя мать предложила ему денег, чтобы он смог доехать на поезде хотя бы до последнего участка пути, из Турина в Фоссано, но Лоренцо не захотел. Он шел пешком четыре месяца и, кто знает, сколько тысяч километров, поездка на поезде не стоила его усилий. Он встретил своего кузена в повозке чуть дальше Генолы, в шести километрах от Фоссано: кузен пригласил его сесть, но к этому времени это действительно было бы грехом, и Лоренцо добрался до дома пешком; к тому же, он всю жизнь всегда путешествовал пешком. Время для него ничего не значило.

Когда я сам вернулся через пять месяцев после долгого путешествия по России, я поехал в Фоссано, чтобы навестить его и привезти ему свитер на зиму. Я увидел усталого человека: не усталого от дороги, а смертельно усталого, усталости, от которой не было спасения. Мы пошли выпить в таверну, и из тех немногих слов, которые мне удалось вытянуть из него, я понял, что его любовь к жизни сузилась, почти исчезла. Он перестал работать каменщиком, путешествовал... Он ездил по фермерским домам с телегой, покупая и продавая металлолом. Он больше не мог терпеть правила, начальников и расписания. Те небольшие деньги, которые он зарабатывал, он тратил в таверне; его пьянство не было пороком — он пил, чтобы отгородиться от мира. Он видел мир, он ему не нравился, он чувствовал, что тот катится к краху; жизнь больше его не интересовала.

Я подумал, что ему нужно сменить обстановку, и нашел ему работу каменщика в Турине, но Лоренцо отказался. К тому времени он жил как кочевник, спал где попало, даже суровой зимой 1945–46 годов — на улице. Он пил, но был в здравом уме; он не был верующим, мало что знал о Евангелиях, но потом он рассказал мне кое-что, чего я не подозревал в Освенциме. Я был не единственным, кому он там помог. У него были и другие подопечные, итальянцы и другие, но ему казалось правильным не рассказывать мне: мы в этом мире, чтобы делать добро, а не хвастаться им. В «Сюиссе» он был богатым человеком, по крайней мере, по сравнению с нами, и мог нам помогать, но теперь все кончено, и у него больше нет возможностей.

Он заболел; благодаря друзьям-врачам мне удалось устроить его в больницу, но ему нельзя было пить вино, и он ушел. Он был уверен в себе и последователен в своем неприятии жизни. Лоренцо нашли почти мертвым несколько дней спустя, и он умер в больнице, в одиночестве. Тот, кто не пережил концлагеря, умер от болезни выживших.

OceanofPDF.com


Царь Иудейский


На моём Вернувшись из Освенцима, я обнаружил в кармане любопытную монету из алюминиевого сплава, которая воспроизведена здесь. Она поцарапана и покрыта коррозией; на одной стороне изображена еврейская звезда (Щит Давида), дата 1943 и слово getto , которое по-немецки произносится как «гетто» , а на другой — слова quittung über 10 mark and дер «Старейшина евреев Литцманштадта» (ä lteste der juden in litzmannstadt ), соответственно , «Стоимость 10 марок» и «Старейшина евреев Литцманштадта». Долгие годы я забыл о ней; какое-то время носил её в бумажнике, возможно, неосознанно приписывая ей ценность талисмана на удачу, а потом оставил лежать на дне ящика. Недавно информация, полученная из различных источников, позволила мне, по крайней мере частично, восстановить её историю, и это необычная, захватывающая и зловещая история.

В современных атласах нет города с названием Литцманштадт, но генерал Литцман был и остается в Германии известным тем, что в 1914 году прорвал русский фронт под Лодзи в Польше; в нацистское время в честь этого генерала город Лодзь был переименован. Литцманштадт. В последние месяцы 1944 года последние выжившие из Лодзинского гетто были депортированы в Освенцим; я, должно быть, нашел эту монету на земле в Освенциме сразу после освобождения: уж точно не раньше, потому что ничего из того, что у меня тогда было, я не смог сохранить.

В 1939 году в Лодзи проживало около 750 000 человек, и это был самый промышленный город Польши, самый «современный» и самый уродливый: это был город, живший за счет текстильной промышленности, как Манчестер и Биелла, зависящий от наличия многочисленных фабрик, больших и малых, большинство из которых были основаны несколькими десятилетиями ранее немецкими и еврейскими промышленниками и уже в значительной степени устарели. Нацисты быстро создали гетто в Лодзи, как и во всех городах определенного значения в оккупированной Восточной Европе, возродив условия гетто Средневековья и Контрреформации, но усугубленные современной жестокостью. Лодзинское гетто, созданное в феврале 1940 года, было первым по времени и вторым по количеству после Варшавского; В конечном итоге в нем содержалось более 160 000 евреев, и оно было ликвидировано только осенью 1944 года. Таким образом, это было также самое долгоживущее из нацистских гетто, и это следует объяснить двумя причинами: его экономическим значением для немцев и вызывающей тревогу личностью его президента.

Его звали Хаим Румковский. Он был совладельцем бархатной фабрики в Лодзи; фабрика обанкротилась, и он несколько раз ездил в Англию, возможно, чтобы разобраться с кредиторами. Затем он обосновался в России, где каким-то образом снова разбогател; разоренный революцией 1917 года, он вернулся в Лодзь. В 1940 году ему было почти шестьдесят; он дважды овдовел и не имел детей; он был известен как директор еврейских благотворительных учреждений, а также как энергичный, грубый и авторитарный человек. Должность президента (или старейшины) гетто была по своей сути пугающей, но это была должность, она означала признание, возвышала человека на определенную ступень и давала власть. Румковский любил власть. Как он был назначен, неизвестно: возможно, в шутку, в злобном нацистском стиле (Румковский был, или казался, дураком с видом респектабельного человека; другими словами, идеальной жертвой обмана); Возможно, он сам строил планы, чтобы заполучить её, настолько сильным, по-видимому, было его стремление к власти.

Четыре года его президентства, или, скорее, его диктатуры, Он оказался удивительным сочетанием мании величия, необузданной энергии и реальных дипломатических и организаторских способностей. Вскоре он стал видеть себя в роли абсолютного, но просвещенного монарха, и, безусловно, его в этом поощряли немецкие хозяева, которые, несомненно, манипулировали им, но ценили его таланты в управлении и поддержании порядка. От них он получил разрешение чеканить деньги, как монеты (монета, которая была у меня), так и банкноты, на официально предоставленной бумаге с водяными знаками; измученные рабочие гетто получали зарплату этими деньгами и могли тратить их в магазинах на покупку продуктовых пайков, которые составляли в среднем 800 калорий в день.

Поскольку в его распоряжении была голодающая армия превосходных художников и ремесленников, готовых по кивку выполнить его поручение за четверть буханки хлеба, Румковский приказал разработать и напечатать почтовые марки со своим изображением, его волосы и борода были освещены светом Надежды и Веры. У него была карета, запряженная костлявой клячей, и в ней он ездил по улицам своего крошечного королевства, кишащим нищими и просителями. Он носил царский плащ и окружал себя двором льстецов, лакеев и убийц; у своих поэтов-придворных он заказывал гимны, воспевающие его «твердую и могущественную руку» и мир и порядок, которые благодаря ему царили в гетто. Он распорядился, чтобы детям в ужасных школах, число которых постоянно сокращалось из-за смерти от голода и немецких набегов, были поручены темы, прославляющие и восхваляющие «нашего мудрого и любимого Президента». Как и все автократы, он быстро организовал эффективную полицию, формально для поддержания порядка, но фактически для защиты себя и поддержания дисциплины; она состояла из шестисот агентов, вооруженных дубинками, и неустановленного числа информаторов. Он произнес множество речей в безошибочно узнаваемом стиле, некоторые из которых сохранились до наших дней. Он перенял (сознательно? осознанно? или бессознательно отождествлял себя с моделью человека, предопределенного судьбой, «необходимого героя», которая доминировала в Европе в то время?) ораторскую технику Муссолини и Гитлера: вдохновенный монолог, псевдо-разговор с толпой, создание одобрения посредством похвалы и порицания.

И все же его личность была сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Румковский был не только предателем и сообщником. В какой-то степени, Помимо того, что он пытался убедить в этом других, он, должно быть, постепенно убедил себя в том, что он — машиах , мессия, спаситель своего народа, блага которого — по крайней мере, временами — он желал. Парадоксально, но наряду с отождествлением себя с угнетателем, или, возможно, чередующимся с ним, существовало отождествление себя с угнетённым, поскольку человек, как говорит Томас Манн, — существо запутанное; и он становится ещё более запутанным, добавим мы, когда подвергается сильному давлению, и таким образом ускользает от нашего суждения, подобно тому, как компас сходит с ума на магнитном полюсе.

Хотя немцы презирали, высмеивали и иногда избивали его, Румковский, вероятно, считал себя не слугой, а господином. Он, должно быть, серьезно относился к своей власти: когда гестапо без предупреждения арестовало некоторых из «его» советников, Румковский мужественно бросился им на помощь, подвергая себя насмешкам и пощечинам нацистов, которые он переносил с достоинством. В других случаях он пытался торговаться с немцами, которые требовали все больше и больше ткани от рабов, работающих на ткацких станках, и все больше и большее количество бесполезных людей (стариков, больных, детей) для отправки в газовые камеры. Жесткость, с которой он быстро подавлял проявления неповиновения среди своих подданных (в Лодзи, как и в других гетто, существовали ядра упорного, смелого политического сопротивления с сионистскими или коммунистическими корнями), проистекала не столько из раболепия по отношению к немцам, сколько из оскорбления величества, негодования по поводу оскорбления, нанесенного его королевской особе.

В сентябре 1944 года, когда русские приближались, нацисты начали ликвидацию Лодзинского гетто. Десятки тысяч мужчин и женщин, которые до этого выдержали голод, изнурительный труд и болезни, были депортированы в Освенцим, «анус мира» , конечную точку сброса германской крови, и почти все они погибли там, в газовых камерах. Тысяча мужчин осталась в гетто, чтобы разобрать и демонтировать ценную технику и стереть следы резни; вскоре после этого они были освобождены Красной Армией, и именно им мы обязаны информацией, представленной здесь.

О судьбе Хаима Румковского существуют две версии, как будто неопределенность, под чьим знаком он жил, распространилась и на его собственную судьбу. смерть. Согласно первой версии, во время ликвидации гетто он пытался воспрепятствовать депортации своего брата, с которым не хотел разлучаться; немецкий офицер предложил ему добровольно уехать с ним, и Румковский согласился. Согласно другой версии, Ганс Бибоу, ещё один персонаж, окутанный двуличием, пытался спасти Румковского от немецкой смерти. Этот сомнительный немецкий промышленник был чиновником, ответственным за управление гетто, и одновременно надзирателем фабрик; у него была важная и деликатная задача, поскольку фабрики гетто работали на немецкие вооруженные силы. Бибоу не был жестоким человеком; его не интересовало причинение страданий или наказание евреев за преступление быть евреями. Скорее, он хотел зарабатывать деньги, будучи поставщиком. Пытки в гетто коснулись его, но лишь косвенно. Он хотел, чтобы рабы работали, и в то же время не хотел, чтобы они умирали от голода; на этом его моральные принципы заканчивались. По сути, он был истинным боссом гетто и был связан с Румковским отношениями типа «клиент-поставщик», которые часто приводят к зачаточной дружбе. Бибоу, мелкий шакал, слишком циничный, чтобы воспринимать всерьез демонизацию расы, хотел бы отложить роспуск гетто, что для него было выгодным делом, и спасти своего друга и союзника Румковского от депортации, и поэтому мы видим, что очень часто реалист лучше теоретика. Но теоретики СС придерживались противоположного мнения и были сильнее. Они были gründlich , принципиально основательными и радикальными. Долой гетто, долой Румковского.

Не сумев организовать ничего другого, Бибоу, имевший хорошие связи, передал Румковскому запечатанное письмо, адресованное коменданту лагеря, куда тот был направлен, и заверил его, что это защитит его и гарантирует благоприятное обращение. Румковский получил от Бибоу разрешение отправиться в Освенцим с тем достоинством, которое соответствовало его положению, то есть в специальном вагоне, в конце колонны товарных вагонов, переполненных депортированными, не имевшими никаких привилегий; но... Евреев, оказавшихся в руках немцев, ждала одна и та же участь: трусы они или герои, смиренные или гордые. Ни письмо, ни автомобиль не смогли спасти Хаима Румковского, короля евреев, от газовых камер Освенцима.

• • •

А Подобная история не является самодостаточной. Она полна смысла, порождает больше вопросов, чем дает ответов, и оставляет нас в подвешенном состоянии; она взывает — кричит — о необходимости интерпретации, потому что мы видим в ней символ, как в снах и знаках с небес, но интерпретировать ее непросто.

Кто такой Румковский? Он не чудовище, но и не обычный человек; он похож на многих, на тех многочисленных разочарованных мужчин, которые вкусили власть и опьянены ею. Во многих отношениях власть подобна наркотику: потребность в ней остается загадкой для тех, кто ее не пробовал, но после посвящения, которое может быть случайным, рождается «зависимость», привыкание, потребность во все больших и больших дозах, а вместе с этим – отрицание реальности и возвращение к детским мечтам о всемогуществе. Если гипотеза о Румковском, опьяненном властью, верна, мы должны признать, что это опьянение развилось не из-за, а вопреки среде гетто; другими словами, оно настолько сильно, что сохраняется даже в условиях, которые, казалось бы, способны подавить индивидуальную волю. Фактически, в нем отчетливо прослеживался хорошо известный синдром непреходящей, неоспоримой власти: искаженное видение мира, догматическая высокомерие, судорожная хватка за рычаги власти, представление о себе как о человеке, стоящем выше закона.

Всё это не освобождает Румковского от ответственности. Тот факт, что Румковский существовал, огорчает и мучает нас; вероятно, если бы он пережил свою трагедию и трагедию гетто, которое он осквернил, наложив на него образ второсортного актёра, ни один суд не оправдал бы его, и мы, конечно, не можем оправдать его в моральном плане. Однако есть некоторые смягчающие обстоятельства: низший порядок, подобный национал-социализму, обладает пугающей силой соблазнения, от которой трудно защититься. Вместо того чтобы чтить своих жертв, он унижает и развращает их, ассимилирует, окружает себя сообщниками, большими и малыми. Чтобы противостоять ему, необходима прочная моральная структура, а та, что была у Хаима Румковского, купца из Лодзи, была хрупкой. Его история — это постыдная и тревожная история капо, мелких чиновников в тылу, бюрократов, которые подписывают всё подряд, тех, кто качает головой, но соглашается, тех, кто говорит: «Если бы не я, это сделал бы кто-то хуже меня».

Это типично режимы, где вся власть исходит сверху, и ни один критик не может подняться снизу, ослабляют и запутывают способность к суждению, а также создают широкую полосу серых зон. Науки, стоящие между повелителями зла и чистыми жертвами; в эту группу следует поместить Румковского. Трудно сказать, выше он или ниже: только он один смог бы прояснить ситуацию, если бы мог говорить с нами, даже если бы лгал, как, возможно, он всегда лгал. Он помог бы нам понять, как каждый подсудимый помогает своему судье, помогая, даже если не хочет, даже если лжет, потому что способность человека играть роль не безгранична.

Но всего этого недостаточно, чтобы объяснить ощущение неотложности и угрозы, которое излучает эта история. Возможно, её смысл иной и более широкий. В Румковском мы все отражены: его двусмысленность — наша, двусмысленность гибридов, замешанных из глины и духа; его лихорадка — наша, лихорадка нашей западной цивилизации, которая «спускается в ад с трубами и барабанами»; ¹ и его жалкие атрибуты — искаженное изображение наших символов социального престижа. Его глупость — это глупость самонадеянного и смертного Человека, как описывает его Изабелла в « Мере за меру» :

Одет в краткий, но властный костюм,

Он совершенно не осознаёт того, в чём наиболее уверен.

Его стеклянная сущность, словно у разъяренной обезьяны,

Он устраивает такие фантастические трюки перед небесами.

Как заставить ангелов плакать.

Подобно Румковскому, мы тоже настолько ослеплены властью и деньгами, что забываем о хрупкости нашего существования: мы забываем, что все мы находимся в гетто, что гетто огорожено забором, а за забором находятся повелители смерти. А чуть дальше от поезда его ждет.


1. Выражение «ад с трубами и барабанами» взято из картины Альфреда Дёблина «Берлин Александерплац» .

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Спокойная звезда

Давным -давно, Где-то во Вселенной, очень далеко отсюда, жила спокойная звезда, которая безмятежно двигалась в бескрайних просторах неба, окруженная множеством спокойных планет, о которых нам нечего сообщить. Эта звезда была очень большой и очень горячей, и ее вес был огромен; и здесь начинаются трудности для репортера. Мы писали «очень далеко», «большой», «горячий», «огромный»; Австралия очень далеко, слон большой, а дом еще больше, сегодня утром я принял горячую ванну, Эверест огромен. Ясно, что что-то в нашем лексиконе не работает.

Если эту историю действительно необходимо написать, мы должны набраться смелости, чтобы исключить все прилагательные, которые стремятся вызвать удивление: они произведут обратный эффект, обеднив повествование. Для обсуждения звёзд наш язык неадекватен и кажется смешным, как если бы кто-то пытался пахать перышком. Это язык, который родился вместе с нами, подходящий для описания объектов, более или менее таких же больших и долговечных, как мы; он имеет наши размеры, он человеческий. Он не выходит за рамки того, что нам говорят наши чувства. До двух-трёх сотен лет назад «маленький» означал клеща чесотки; ничего меньшего не существовало, и, как следствие, не было прилагательного, чтобы его описать. Море и небо были большими, фактически одинаково большими; огонь был горячим. Только в XIII веке возникла необходимость ввести в повседневный язык термин, подходящий для подсчёта «очень» многочисленных объектов, и, без особой фантазии, было придумано слово «миллион»; чуть позже, ещё без фантазии, было придумано слово «миллиард», без всякой фантазии. При этом уделяется внимание точному определению значения этого термина, поскольку сегодня он имеет разные значения в разных странах.

Даже с помощью превосходных степеней далеко не продвинешься: во сколько раз выше высокой башни находится очень высокая башня? Не можем мы надеяться на помощь завуалированных превосходных степеней, таких как «огромный», «колоссальный», «необыкновенный»; для описания того, что мы хотим здесь описать, эти прилагательные совершенно не подходят, потому что звезда, с которой мы начали, в десять раз больше нашего Солнца, а Солнце во много раз больше и тяжелее нашей Земли, размеры которой настолько превосходят наши собственные, что мы можем представить её лишь с огромным усилием воображения. Конечно, есть изящный и элегантный язык чисел, алфавит степеней десяти, но тогда это не была бы история в том смысле, в котором эта история хочет быть историей; то есть, басня, пробуждающая отголоски, в которой каждый из нас может увидеть далёкие отражения себя и человечества.

Эта спокойная звезда не должна была быть такой спокойной. Возможно, она была слишком большой: в далёком первоначальном акте, в котором всё было создано, она получила слишком требовательное наследство. Или, может быть, в её сердце таился дисбаланс или инфекция, как это случается с некоторыми из нас. У звёзд принято тихо сжигать водород, из которого они состоят, щедро отдавая энергию пустоте, пока они не превратятся в достойную тонкость и не закончат свою карьеру в виде скромных белых карликов. Однако эта звезда, спустя несколько миллиардов лет после своего рождения, когда её спутники начали разрежаться, не удовлетворилась своей судьбой и стала беспокойной — до такой степени, что её беспокойство стало заметно даже тем из нас, кто «очень» далёк и ограничен «очень» короткой жизнью.

Об этом беспокойстве знали арабские и китайские астрономы. Европейцы — нет: европейцы того времени, времени борьбы, были настолько убеждены в неизменности звездного неба, в том, что оно является образцом и царством неизменности, что считали бессмысленным и кощунственным замечать в нем изменения; их не могло быть, по определению, их не существовало. Но прилежный арабский наблюдатель, вооруженный лишь хорошим зрением, терпением, смирением и любовью к познанию деяний своего Бога, понял, что эта звезда, к которой он был очень привязан, была Не неизменная. Он наблюдал за ней тридцать лет и заметил, что звезда колебалась между четвертой и шестой из шести звездных величин, описанных много веков назад греком, таким же прилежным, как и он, и который, подобно ему, считал, что наблюдение за звездами — это путь, ведущий к большим свершениям. Араб чувствовал себя немного так, словно это была его звезда: он хотел поставить на ней свою отметку и в своих записях назвал ее Аль-Лудра, что на его диалекте означает «капризная». Аль-Лудра колебалась, но нерегулярно: не как маятник, а скорее как человек, теряющийся между двумя вариантами выбора. Она завершала свой цикл иногда за один год, иногда за два, иногда за пять, и не всегда останавливалась в своем потускнении на шестой звездной величине, которая является последней, видимой невооруженным глазом; временами она исчезала совсем. Терпеливый араб насчитал семь циклов перед смертью: его жизнь была долгой, но жизнь человека всегда жалко коротка по сравнению с жизнью звезды, даже если звезда ведет себя так, что вызывает подозрения в своей вечности.

После смерти араба, Аль-Лудра, хотя и получила название, не привлекла особого внимания, поскольку переменных звезд там очень много, а также потому, что, начиная с 1750 года, она превратилась в крошечную точку, едва различимую в лучшие телескопы того времени. Но в 1950 году (и эта информация дошла до нас только сейчас) болезнь, которая, должно быть, разъедала ее изнутри, достигла критической точки, и здесь, уже во второй раз, наша история тоже переживает кризис. Теперь подводят уже не прилагательные, а сами факты. Мы до сих пор мало знаем о судорожной смерти-воскрешении звезд: мы знаем, что довольно часто что-то вспыхивает в атомном механизме ядра звезды, а затем звезда взрывается в масштабе не миллионов или миллиардов лет, а часов и минут; мы знаем, что эти события относятся к числу самых катастрофических, которые мы видим сегодня на небе; но мы понимаем только — и приблизительно — как, а не почему. Нас устроит и способ.

Наблюдатель, которому не посчастливилось оказаться 19 октября того года в десять часов утра по нашему времени на одной из безмолвных планет Аль-Лудры, увидел бы, как говорят, «прямо на своих глазах» его нежное солнце раздулось бы не немного, а «очень сильно», и не смог бы долго оставаться в этом зрелище. Через четверть часа ему пришлось бы искать бесполезное укрытие от невыносимой жары — и это мы Можно утверждать независимо от какой-либо гипотезы относительно размера и формы этого наблюдателя, при условии, что он, подобно нам, был построен из молекул и атомов — и через полчаса его свидетельство, как и свидетельство всех его собратьев, закончилось бы. Поэтому, чтобы завершить этот рассказ, мы должны основываться на других свидетельствах, на свидетельствах наших земных приборов, для которых это событие, в своем внутреннем ужасе, произошло в «очень» ослабленной форме, к тому же замедленное долгим путешествием через царство света, которое принесло нам эту новость. Через час моря и лед (если таковые имелись) на уже не молчащей планете закипели; через три часа все ее камни растаяли, а горы рассыпались в долины в виде лавы. Через десять часов вся планета превратилась в пар, вместе со всеми тонкими и изящными творениями, которые, возможно, были созданы там в результате совместного труда случая и необходимости, посредством бесчисленных проб и ошибок, и вместе со всеми поэтами и мудрецами, которые, возможно, исследовали это небо и задавались вопросом, какова ценность стольких маленьких огоньков, и не нашли ответа. Это был ответ.

Спустя один из наших дней поверхность звезды достигла орбиты своих самых далёких планет, вторгшись в их небо и, вместе с остатками своего спокойствия, распространившись во всех направлениях — клубящаяся волна энергии, несущая модулированную весть о катастрофе.

Рамону Эскохидо было тридцать четыре года, и у него было двое очаровательных детей. Отношения с женой были сложными и напряженными: он был перуанцем, а она — австрийского происхождения; он был замкнутым, скромным и ленивым, она — амбициозной и жаждущей светской жизни. Но о какой светской жизни можно мечтать, живя в обсерватории на высоте 2900 метров, в часе полета от ближайшего города и в четырех километрах от индейской деревни, пыльной летом и ледяной зимой? Джудит любила и ненавидела своего мужа поочередно, иногда даже в одно и то же время. Она ненавидела его мудрость и его коллекцию ракушек; она любила отца своих детей и того, кто по утрам лежал под одеялом.

Во время поездок по выходным они пришли к хрупкому соглашению. Был вечер пятницы, и они с шумной радостью готовились к завтрашней экскурсии. Джудит и дети были заняты закупкой провизии; Рамон поднялся в обсерваторию, чтобы подготовить фотопластинки к ночному съему. Утром он с трудом вырвался из рук детей, которые засыпали его беззаботными вопросами: Как далеко находится озеро? Оно еще замерзло? Вспомнил ли он про резиновую лодку? Он пошел в темную комнату, чтобы проявить пластинку, высушил ее и положил рядом с идентичной пластинкой, которую сделал семью днями ранее. Он рассмотрел обе под микроскопом: хорошо, они были идентичны; он мог спокойно уйти. Но затем его охватило сомнение, и он присмотрелся внимательнее и понял, что появилось что-то новое: не что-то большое, едва заметное пятнышко, но его не было на старой пластинке. Когда такое случается, в 99 случаях из 100 это всего лишь пылинка (в работе никогда не бывает лишней чистоты) или микроскопический дефект эмульсии; но есть также ничтожно малая вероятность, что это новая звезда, и нужно составить отчет, который подлежит подтверждению. Прощай, прогулка: ему придётся переснять фотографию в следующие две ночи. Что он скажет Джудит и детям?

OceanofPDF.com


Гладиаторы

Никола Стефания с удовольствием осталась бы дома, и даже в постели до десяти, но и слышать об этом не хотела. В восемь она уже звонила ему: напомнила, что он слишком долго придумывает отговорки. Иногда это был дождь, иногда участники, которые были посредственными, иногда ему нужно было идти на собрание, а иногда — его глупые гуманитарные отговорки. Заметив в его голосе тень нежелания или, возможно, просто плохого настроения, она закончила тем, что прямо сказала ему, что обещания даются для того, чтобы их выполнять. Она была девушкой со многими достоинствами, но когда ей в голову приходила идея, другого выхода не было. Никола не помнил, чтобы давал ей какое-либо конкретное обещание. Он смутно сказал, что да, когда-нибудь они пойдут на стадион — все его коллеги ходили, а также (увы!) все ее коллеги. Каждую пятницу они заполняли ставки на гладиаторские бои, и он согласился с ней, что не стоит выделяться, не следует вести себя как интеллектуал; И тогда это стало переживанием, любопытством, которое нужно было удовлетворить хотя бы раз в жизни, иначе не знаешь, в каком мире живешь. Однако теперь, когда дело дошло до этого, он понял, что произносил все эти речи с некоторой долей сомнения — у него не было никакого желания увидеть гладиаторов, и никогда не будет. С другой стороны, как сказать «нет» Стефании? Он знал, что дорого заплатит оскорблениями, обидами, отказами. А может, даже хуже — ведь была эта светловолосая кузина…

• • •

Он побрился. Умылся, оделся, вышел. Улицы были пустынны, но у магазина на улице Сан-Секондо уже выстроилась очередь. Он ненавидел очереди, но всё равно встал в её конец. На стене висела реклама, в обычных кричащих цветах. Было шесть участников; имена гладиаторов ничего ему не говорили, кроме имени Тури Лоруссо. Не то чтобы он много знал о технике Лоруссо; он знал, что тот хорош, что ему платят огромную сумму, что он спит с графиней, а возможно, и с соответствующим графом, что он много жертвует на благотворительность и не платит налогов. Пока Никола ждал своей очереди, он подслушивал разговоры своих соседей.

«Если вы спросите меня, то после тридцати лет они больше не должны этого допускать…»

«Конечно, ускорение и зрение уже не те, что раньше, но, с другой стороны, у него есть опыт выступлений на арене, который…»

«Но вы видели его в 91-м, в противостоянии с тем безумцем за рулем «Мерседеса»? Когда он бросил молоток с двадцати метров и попал ему прямо в лицо? И помните, как его выгнали из машины за…?»

Он купил два билета на трибуну: сейчас не время беспокоиться о стоимости. Он пошёл домой и позвонил Стефании; он заберёт её в два часа.

К трём часам стадион был полон. Первый вход был запланирован на три часа, но даже в три тридцать ничего не произошло. Рядом с ними сидел седовласый старик с глубоким загаром. Никола спросил его, нормально ли такое затягивание.

«Они всегда заставляют тебя ждать. Это невероятно — они ведут себя как примадонны. В мое время все было по-другому. Вместо поролоновых бамперов были клювы — никаких глупостей. Было трудно избежать травм. Это удавалось только лучшим, тем, у кого бой был в крови. Ты молод, ты не помнишь чемпионов, вышедших из школы Пинероло, а еще лучше — из школы Альпиньяно. А теперь, можете поверить? Все они из исправительных учреждений, из новых тюрем или даже из тюрьмы для душевнобольных преступников; если они соглашаются, их приговор смягчают. Сейчас это смешно, у них есть страховка, пособие по инвалидности, оплачиваемые отпуска, и после пятидесяти боев они даже получают пенсию. Ах да, есть и такие, кто уходит на пенсию в сорок лет».

С трибун донесся ропот, и вышел первый мужчина. Он был очень молод; выглядел уверенным, но было видно, что он боится. Сразу после него на ринг въехал ярко-красный Fiat 127; прозвучали три ритуальных гудка, и Никола почувствовал нервную хватку руки Стефании на своем бицепсе. Машина направилась прямо на мальчика, который ждал, слегка присев на корточки, напряженный, с широко расставленными ногами, судорожно сжимая молоток в кулаке. Внезапно машина ускорилась, ее тракторные колеса высыпали две струи песка. Мальчик увернулся и нанес удар, но слишком поздно: молоток лишь слегка задел бок, слегка помяв его. Водитель, должно быть, не отличался особой фантазией; последовало еще несколько подобных атак, крайне монотонных, затем прозвучал гонг, и раунд завершился без результата.

Второго гладиатора (Никола мельком взглянул на программу) звали Блиц, он был коренастым и гладкокожим. Произошло несколько стычек с компактным автомобилем «Альфасуд», которого он выбрал в качестве противника; мужчина был достаточно искусен и сумел держаться от него на расстоянии две-три минуты, затем машина сбила его, на первой передаче, но сильно, и его отбросило на несколько десятков метров. У него кровоточила голова; пришел врач, констатировал его недееспособность, и носильщики унесли его под крики зрителей. Сосед Николы был возмущен. Он сказал, что Блиц, настоящее имя которого, кстати, Кравери, — самозванец, что он специально получил травму, что ему следует сменить профессию — более того, Федерация должна сменить ему профессию, отобрать у него водительские права и вернуть его в ряды безработных.

В случае с третьим, которому тоже противостоял экономичный автомобиль, Renault 4, он отметил, что эти машины опаснее больших тяжелых автомобилей. «Если бы это зависело от меня, я бы сделал из них всех Morris Mini. У них хорошая динамика разгона и управляемость. С этими монстрами мощностью от 1600 и выше ничего не происходит. Они хороши для новичков — только дым им в глаза попадает». При третьем рывке гладиатор ждал машину, не двигаясь: в последний момент он бросился на землю, и машина переехала его, не задев. Зрители восторженно кричали; многие женщины бросали на арену цветы и сумочки, и даже туфлю, но Никола узнал, что этот трюк, хотя и выглядел впечатляюще, на самом деле не был опасен. Его назвали «Рудольф». Потому что его изобрел гладиатор по имени Рудольф; впоследствии он прославился, сделал политическую карьеру и теперь занимал важную должность в Олимпийском комитете.

Затем последовала обычная комическая интерлюдия: дуэль между двумя погрузчиками. Они были одной модели и цвета, но на одном была нарисована красная полоса, а на другом — зелёная. Из-за своего веса ими было трудно управлять, они проваливались в песок почти по ступицы. Тщетно они пытались оттолкнуть друг друга, их вилы переплелись, словно сражающиеся олени; затем зелёный погрузчик распутался, быстро отъехал назад и, совершив крутой поворот, ударил задом красный погрузчик. Красный уступил, но быстро включил задний ход и сумел засунуть вилы под брюхо зелёного. Вилы поднялись, а зелёный закачался и упал набок, непристойно обнажив дифференциал и глушитель. Зрители смеялись и аплодировали.

Четвертому гладиатору пришлось сразиться с разбитым «Пежо». Толпа тут же начала кричать: «Подстроено!» Водитель даже осмелился включить поворотник перед тем, как резко свернуть.

Пятый заезд стал настоящим зрелищем. Гладиатор был смелым и явно целился не только в лобовое стекло, но и в голову водителя, и промахнулся на волосок. Он увернулся от трех атак с точностью и ленивой грацией, даже не подняв молоток; на четвертой он подпрыгнул перед машиной, как пружина, ударился о капот и двумя жестокими ударами молотка разбил лобовое стекло. Никола услышал короткий, сдавленный крик, вырвавшийся из рева толпы: это была Стефания, которая плотно прижалась к нему. Водитель, казалось, ослеп. Вместо торможения он ускорился и врезался в деревянное ограждение боком; машина отскочила и остановилась на боку, зажав одну из ног гладиатора в песке. Он обезумел от ярости и продолжал, сквозь пустую раму лобового стекла, бить по голове водителя, который пытался выбраться из машины через дверь, обращенную вверх. Наконец тот вылез наружу, с окровавленным лицом; Он вырвал молот у гладиатора и начал сворачивать ему шею. Толпа выкрикнула что-то, чего Никола не понял, но его сосед спокойно объяснил ему, что они просят директора соревнований пощадить его жизнь, что, собственно, и произошло.

А Эвакуатор автомобильного клуба въехал на арену, и в мгновение ока машину перевернули и отбуксировали. Водитель и гладиатор пожали друг другу руки под аплодисменты, а затем, помахав рукой, направились к раздевалкам, но через несколько шагов гладиатор пошатнулся и упал. Было неясно, умер он или просто потерял сознание. Его тоже погрузили на эвакуатор.

Когда великий Лоруссо вошел на арену, Никола заметил, что Стефания сильно побледнела. Он почувствовал к ней смутную неприязнь и хотел бы остаться подольше, хотя бы для того, чтобы заставить ее заплатить — ему было совершенно наплевать на Лоруссо. В принципе, он предпочел бы, чтобы Стефания спросила его, можно ли им уйти, но он знал ее и понимал, что она никогда не опустится до этого, поэтому он сказал ей, что с него хватит, и они ушли. Стефания чувствовала себя плохо, ее тошнило, но когда он спросил ее об этом, она коротко ответила, что это из-за колбасы, которую она съела за ужином. Она отказалась выпить бокал биттера в баре, отказалась провести с ним вечер, отвергала все предложенные им темы для разговора. Должно быть, она действительно больна. Никола отвез ее домой и понял, что у него тоже плохой аппетит, и ему даже не хотелось играть в обычную партию бильярда с Ренато. Он выпил два коньяка и лег спать.

OceanofPDF.com


Зверь в храме

Возможно Чаевые, которые я дал ему накануне вечером, были чрезмерными: у нас еще не было времени, чтобы составить четкое представление об обменном курсе или покупательной способности местной валюты. Было едва семь, когда Агустин постучал в соломенные циновки, служившие дверью в нашу комнату; мы открыли ему, потому что инстинктивно ему доверяли. Среди всех незнакомцев, которые по нашему приезду толпились вокруг нас с назойливыми предложениями и просьбами, Агустин выделялся своей эффективностью, осмотрительностью и ясностью, или, скорее, элегантностью, испанского языка, на котором он говорил. Он пришел сделать нам предложение: тихо и незаметно покинуть группу и последовать за ним, нами и еще одной парой к храму Трех Святых, недалеко от Магаана. Неужели мы никогда о нем не слышали? Он робко и быстро улыбнулся нам; поверьте ему, мы не пожалеем о таком повороте событий.

Мы посоветовались с Торресами, молодыми молодоженами из нашего города, и через несколько минут решили принять предложение. Наши остальные попутчики были шумными и вульгарными; утро в тишине и относительном уединении пошло бы нам на пользу. Агустин объяснил нам, что храм находится совсем недалеко: полчаса на такси (все таксисты были его друзьями), десять минут на лодке до небольшого острова, почти посреди лагуны Горонтало, а затем полчаса подъема.

Лагуна была идеально гладкой, как зеркало, и покрыта густым слоем светящегося тумана, который заслонял солнце, не уменьшая при этом жару. Воздух был влажным и тяжелым, пропитанным запахом болота. Мы высадились на берег. Мы остановились у небольшой деревянной пристани, покрытой водорослями, и последовали за Агустином вверх по крутой извилистой тропе. Окружающие нас холмы были скалистыми и безлюдными, испещренными пещерами; некоторые из них находились недалеко от тропы и были забаррикадированы досками и связками хвороста, возможно, для использования в качестве стойл или загонов для овец, но они казались заброшенными. Противоположный склон долины был покрыт растительностью, и никаких следов тропы не было видно; время от времени до нас доносилось тонкое, короткое блеяние козы.

Храм возвышался на вершине холма, неуловимый, как мираж; он казался огромным и бесформенным, и нам было трудно определить расстояние. Мы изо всех сил старались добраться до него, мучимые насекомыми и измотанные полным отсутствием ветра. Это было высокое сооружение из квадратных блоков светлого камня; по форме оно напоминало неправильный шестиугольник, стены были пронизаны несколькими небольшими отверстиями на разных уровнях. Эти стены не были прямыми: некоторые были заметно вогнутыми, другие выпуклыми, а составляющие блоки были выровнены лишь приблизительно, как будто древние строители не умели пользоваться отвесом и веревкой. В тени стен, боясь солнца, стояли лошади, неподвижные и темные от пота, тяжело дышащие от жары.

Мы вошли в храм через узкое отверстие, которое, казалось, было грубо высечено в скале или пробито тараном; настоящих дверей не было видно. Если снаружи сооружение выглядело просто массивным, то внутри оно, напротив, было очень сложным и извилистым: один за другим располагались большие и малые дворы, террасы, оранжереи, висячие сады, сухие фонтаны и бассейны; эти элементы были соединены (если были соединены) широкими или узкими лестничными пролетами, широкими ступенями, крутыми винтовыми лестницами. Все находилось в состоянии крайней заброшенности. Многие сооружения обрушились, некоторые — очень давно, судя по виду растений, которые повсюду росли среди руин; почва скопилась во всех трещинах, и укоренились дикие травы и ежевика с резким запахом, а также мхи и мелкие хрупкие грибы. Конечно, десяти дней было бы недостаточно, чтобы исследовать все изгибы и повороты здания. Агустин настоял на том, чтобы провести нас к Проходу Мертвых, а через него — во внутренний двор, который он назвал Двором Зверя. Проход Мертвых «Мертвые» представляли собой длинную полосу утрамбованной земли, размером примерно восемьдесят на десять метров: как ни странно, там не росла ни травинка. Агустин приказал нам идти друг за другом вдоль края, не пересекая разделительную линию, обозначенную рядом небольших колышков. Он указал на около сотни острых, ржавых металлических предметов, торчащих из земли вертикально или под косыми углами. Некоторые выступали на несколько дюймов, другие были едва различимы; и он сказал нам, что это наконечники мечей и копий. Его страна, сказал он, часто подвергалась вторжениям; за несколько столетий до прихода европейцев с севера спустилась орда всадников, откуда именно, никто не знал. Они были жестокими и безжалостными, но немногочисленными. Его предки («Они были храбрее нас», — сказал он со своей скромной улыбкой) тщетно пытались оттеснить их обратно к кораблям, но те забаррикадировались в храме; Отсюда они несколько лет контролировали землю, совершая внезапные набеги, поджоги и массовые убийства, а также принесли с собой болезнь. Всадников, умерших от болезней или в бою, хоронили их товарищи по варварскому обычаю — каждый верхом на коне, с поднятым оружием, словно бросая вызов небесам.

Двор Зверя был огромен и покрыт сводом, который оставался почти неповрежденным; единственный свет проникал сквозь щели в крыше. Нашим глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к полумраку. Затем мы увидели, что находимся на краю арены, более или менее эллиптической формы; вокруг нее, вместо рядов сидений, были расставлены бесчисленные ложи в четыре или пять рядов, поддерживаемые и разделенные лесом колонн из камня или позолоченного дерева. Колонны были лишь приблизительно вертикальными, а ряды не тянулись вдоль горизонтальных линий, поэтому ложи были не все одинаковыми; некоторые были высокими и узкими, другие широкими и низкими (некоторые настолько низкими, что человек мог бы войти, только ползком на животе). Напротив нас целая территория была резко наклонена, как геологический разлом или фрагмент пчелиного улья, извлеченный и вновь вставленный под углом.

Мы долго задерживались, пытаясь понять, как такое сооружение могло не только простоять столько веков, но и вообще существовать. Привыкнув к полумраку, мы заметили, что некоторые из ближайших к нам колонн демонстрируют раздражающее явление, которое трудно описать здесь словами. На самом деле, уже в тот момент мы друг другу говорили о том, как невозможно описать то, что видели наши глаза. Конечно, это было бы проще показать на рисунке. Мы воспринимали это явление как дерзость, вызов нашему разуму — нечто, что не имело права существовать, но существовало. В нижней части колонн сквозь промежутки между ними можно было увидеть заднюю часть ящиков, раскрашенных черными и охристыми гирляндами; но по мере того, как взгляд поднимался вверх, их очертания меняли свою функцию, так что промежутки становились колоннами, а колонны — промежутками, и сквозь эти промежутки можно было увидеть непрозрачное небо лагуны. Мы, Торресы и сами, тщетно пытались разгадать эту абсурдную иллюзию, которая исчезала, если мы приближались, но навязывалась с явным присутствием конкретных вещей, если наблюдать за ней с расстояния нескольких десятков метров. Клаудия сделала несколько фотографий, но без уверенности; свет был слишком тусклым.


Яма арены казалась заросшей густой низкой растительностью. Агустин держал нас по бокам и заставил забраться на вершину груды развалин; затем, не говоря ни слова, он указал на темную фигуру, шуршащую среди кустов. Это было огромное коричневое животное, несколько выше и крупнее буйвола; в тишине мы слышали его глубокое, тяжелое дыхание, а также треск и шорох кустов, которые оно разрывало, когда кормилось. Один из нас, возможно, и я сам, недоуменно спросил: «Что это?» Агустин тут же жестом приказал нам замолчать, но Зверь, должно быть, услышал, потому что поднял голову и громко фыркнул, после чего из ящиков в тревоге поднялась стая птиц. Зверь заревел, встряхнулся и помчался прямо вперед, словно бросаясь на невидимого врага — возможно, из-за бессмысленности, невозможности обстановки, в которой он был заточен. Мы огляделись: в яме было несколько отверстий, но они были узкими и загроможденными. Зверь не смог бы пройти ни через одно из них.

Оно скакал все яростнее, круша кусты и ветки на своем пути; земля отдавалась тройным ритмом его копыт, и мы слышали, как осколки капителей отламываются от колонн и падают. Зверь направился к одному из проемов, самому широкому и наименее загроможденному обломками. Он ударился о дверные косяки, словно ослепленный яростью, не заметил их; на мгновение его застали врасплох, и, издав рев боли, он отступил; от удара каменный архитрав рухнул вниз, и проем показался уже, чем прежде, наполовину заблокированным упавшими камнями. Клаудия напряженно схватила меня за руку: «Оно само себя пленило. Оно перекрывает все выходы».

Мы вышли на залитый послеполуденным светом, который показался нам ослепительным. Синьора Торрес указала на чешуйчатых серо-коричневых ящериц, гнездившихся в трещинах камня; другие лежали неподвижно в приглушенном солнцем, словно крошечные бронзовые статуи. При беспокойстве они быстро убегали в свои норы или сворачивались клубком, как броненосцы, и в таком виде, превратившись в маленькие компактные диски, погружались в пустоту.

У храма собралась толпа изможденных нищих, мужчин и женщин, с угрожающим видом. Неподалеку некоторые из них воздвигли низкие черные палатки и сидели там на корточках, укрывшись от солнца. Они смотрели на нас с наглым и настойчивым любопытством, но не произнесли ни слова.

«Они ждут зверя, — сказал Агустин. — Они ждут, когда он выйдет. Они приходят каждый вечер, испокон веков; они проводят здесь ночь, и в шатрах у них есть ножи. Они ждут столько же, сколько существует храм. Когда зверь выйдет, они убьют его и съедят, и тогда мир будет восстановлен. Но зверь никогда не выйдет».

OceanofPDF.com


Дисфилаксия

Мелия знала Она понимала, что не все часы дня одинаково подходят для учёбы. Для неё это было раннее утро и поздний вечер до ужина; потом — больше не время, она чувствовала, что больше ничего не может усвоить. Но экзамен был важен, самый важный за эти два года, и она не могла тратить вечер накануне; она постарается использовать его наилучшим образом, сочетая повторение материала с небольшим добрым делом.

Бабушка Летиция теперь почти не выходила из дома; поводов для разговоров было мало, а разговоров ей все же было нужно, и ее общение ограничивалось соседскими лавочниками, некультурными людьми сомнительного происхождения. Дома она редко открывала рот, потому что боялась повторить сказанное, и на самом деле она повторялась, всегда возвращаясь к одним и тем же темам, к миру своей юности, такому спокойному, разумному и упорядоченному. Что ж, это были лишь темы, которые интересовали Амелию: некоторые вещи не находили отражения в учебниках.

Поэтому ее бабушка с удовольствием бы о них поговорила. Все старики такие: окружающий мир мало их интересует, он их беспокоит, они его не понимают, он кажется им враждебным, и поэтому их память его не фиксирует. Вот почему они помнят события давних времен, а не недавние; дело не в том, что они стали закостенелыми — это самозащита. Их истинный мир — это мир их молодости, и он хорош по определению, «старые добрые времена», даже если он и подарил человечеству две мировые войны.

Амелия по сути была человеком по своей расе, и у неё не было никаких С бабушкой Летицией было трудно общаться. Совсем иначе обстояло дело с её бабушкой по отцовской линии, которая умерла много лет назад. Амелия вспоминала её как кошмар. Во время поездки в Валь-ди-Ланцо в первые годы дисфилаксии, когда методы контроля были ещё примитивными, мать бабушки Джанны проявила неосторожность и оплодотворила её пыльцой лиственницы: так родилась бабушка Джанна. Бедняга, это была не её вина, но, как помнила Амелия, она была не очень приятной.

Ей повезло, что наследственность взяла верх — в любом случае, это обычное явление, — и все же любой бы догадался, что у нее дисфункция: у нее была грубая, чешуйчатая темная кожа и зеленоватые волосы, которые осенью становились желтовато-золотистыми, а зимой выпадали, оставляя ее лысой; к счастью, весной они быстро отрастали. Она говорила тихим голосом, почти шепотом, и с раздражающей медлительностью. Невероятно, что она нашла мужа, возможно, просто благодаря ее легендарным семейным добродетелям.

«Ах да, дисфункция. Дитя моё, можешь думать об этом что хочешь. Я сам всегда говорил, что когда человек должен умереть, это потому, что так решил Бог, и нельзя противиться Его воле. А вот с трансплантацией я с самого начала не очень хорошо понимал: глаза, потом почки, потом печень… и при первых признаках отторжения эта штуковина, как она называется, мне всегда было трудно запоминать названия, но я их не помню, потому что не хочу помнить».

«Гипостенон», — предположила Амелия.

«Да, это был гипостенон, и поэтому все пересадки прошли успешно. Во всех аптеках он стоил тысячу лир за флакон. Его отпускали как попало, даже людям с зубными протезами и дамам, которым сделали операцию на носу. Его пробовали на мышах, и он оказался безвредным. Безопасным, безвредным — как дефолианты, которые продаются в той стране… Безвредным, но эти всезнайки не знали того, что знают фермеры, что природа подобна короткому одеялу, если его потянуть в одном направлении…»

Амелию интересовало не это: ей хотелось узнать что-то другое, о том, как жили люди раньше, когда в родильных отделениях не было неожиданностей, а у всех кошек было четыре лапы; ей было трудно представить то время. Упорядоченное, да, но, возможно, немного пресное; сравнивать было практически невозможно. Что касается истории с гипостеноном, Даже дети знали это: оно было неуничтожимо, но никто не осознавал этого, пока не стало слишком поздно. Оно переходило из экскрементов в канализацию, а затем в море, из моря — к рыбам и птицам; оно летало по воздуху, выпадало с дождем, просачивалось в молоко, хлеб и вино. Теперь мир был им полон, и вся иммунная защита рухнула. Казалось, что живая природа утратила свое недоверие: ни один трансплантат не отторгался, но в то же время все вакцины и сыворотки потеряли свою силу, и старые бедствия — оспа, бешенство, холера — вернулись.

И поэтому даже иммунная защита, которая когда-то препятствовала скрещиванию между различными видами, ослабла или вовсе отсутствовала; ничто не мешало вам получить имплантированные глаза орла или желудок страуса, или, может быть, пару жабр тунца, чтобы охотиться под водой, но в обмен на это любое семя — животное, растение или человека — которое ветер, вода или какая-либо случайность принесли бы к любой яйцеклетке, имело бы высокую вероятность вызвать зачатие гибрида. Все женщины детородного возраста должны были быть начеку. Это была старая история. Амелия сонная, она пожелала спокойной ночи бабушке, разложила вещи на следующий день и легла спать. Она хорошо спала; она часто думала, что ее любовь ко сну объясняется тем, что одна восьмая часть того, что течет по ее венам, — это растительная лимфа. Она едва успела мысленно пожелать спокойной ночи Фабио, как ее дыхание стало глубоким и ровным.

Она снова и снова говорила Фабио, что во время экзаменов предпочитает его не видеть, и все же он был там, улыбающийся, собранный, аккуратно выбритый, заботливый.

«Просто пожелаю удачи; потом пойду в банк».

«Спасибо. А теперь иди, хорошо? Я и так нервничаю, и ты это знаешь, даже если не хочешь…»

«Знаю, знаю. Я просто хотела тебя увидеть. Пока, увидишь, всё будет хорошо».

Кто-то в банке распространил слух, что Фабио на четверть колюшка. Амелия, не привлекая к себе внимания, провела небольшое расследование в Бюро регистрации актов гражданского состояния, и всё оказалось правдой. Нормально; но ситуация в Бюро хорошо известна, и, в любом случае, у Амелии не было предрассудков — колюшки верные мужья, любящие отцы и упрямые защитники своей территории. Лучше щепотка колюшки, чем некоторых других зверей. Вы слышали столько историй… в них может быть доля правды: если женщина не очень чиста, а блоха — самец, она может захлопнуть ловушку. В этих вопросах Восстановленная Церковь не шутила: душа священна, и душа повсюду, даже в эмбрионах месячного возраста, и, конечно же, в новорожденных, даже если в них мало что есть человеческого. А были и те, кто говорил, что положение женщин улучшилось!

Она собралась с духом и вошла в Институт современной истории. После солнечных лучей зал показался темным: прежде чем она смогла разглядеть лица, она начала различать маски из стерильной марли, которые носили все: мужчины — белые, женщины — ярких цветов. Вход был в алфавитном порядке; она направилась в коридор, чтобы послушать, о чем говорят люди. Вошел привратник и позвал Фиссоре. Амелию звали Форте: ее очередь была следующей. Вскоре вышел Фиссоре, счастливый и довольный: все в порядке, Манкузо был вежлив и чуток; за пять минут он получил 29 баллов, неплохо. Нет, никакой ловушки не было, его допрашивали о войнах в Уганде, а человека перед ним — о карательных подходах к образованию. Привратник вернулся и позвал Амелию.

Манкузо было около сорока. Он был невысокого роста и нервничал, с черными глазами и волосами, а также редкими, жесткими черными усами. Он говорил так быстро, что за ним было трудно следить: часто приходилось просить его повторить вопросы. У него был резкий, пронзительный голос, который напоминал Амелии слишком быстро проигрываемую магнитофонную запись. Она села, и несколько секунд профессор осматривал ее с головы до ног, резко дергая головой, глазами и руками, которые теребили карандаш; даже ноздри дрожали. Затем он отстранился, удобнее устроился в кресле, слегка шевельнув бедрами, широко улыбнулся Амелии, но улыбка тут же исчезла, быстро моргнул и сказал Амелии говорить на любую тему, какую она захочет. «Он меня увлек», — подумала Амелия без особого энтузиазма, — «и сказал, что будет говорить». О дисфилаксисе. Казалось, она заметила, как по лицу Манкузо быстро пробежала тень несогласия, но все же начала свое изложение.

Эта тема была для неё важна, и не только по личным причинам; ей всегда казалось несправедливым, что в школе, на всех уровнях, о ней так мало говорили, как будто мира до этого никогда не существовало. Как могут современные молодые люди познать себя, если они не знают своих корней? Как они могут закрыться от того, что казалось ей открытым? Обычно на экзаменах она была робкой и неуклюжей, но в тот день она не узнала себя: взволнованная и удивленная, она услышала свой собственный голос, описывающий фантастическую вселенную семян, микробов и ферментов, в которой человек живет, не осознавая этого, кишащую пыльцой и спорами в воздухе, которым мы дышим каждую минуту, мужские и женские силы в водах рек и морей.

Она почувствовала, как краснеет, когда начала говорить о ветре в лесу, пропитанном бесчисленными плодородиями, бесчисленными невидимыми семенами, о том, как каждое семя, несущее судьбоносное послание, было брошено в пустоту неба и моря в поисках своей супруги, носительницы второго таинственного послания, которое придаст смысл первому. Так продолжалось миллиарды лет, от хвощей каменноугольного периода до наших дней — нет, не до сегодняшнего дня, до вчерашнего, до момента, когда железный барьер между видами рухнул, и до сих пор неизвестно, к лучшему это или к худшему.

Она углубилась в сложный вопрос оценки дисфилаксии в ее моральном, религиозном и утилитарном аспектах и уже собиралась изложить собственное наблюдение, сравнение Моисеевых предписаний против мерзости смешения и недавних крайне репрессивных законов, направленных на контроль за бесконтрольным использованием противоотторговых средств, когда поняла, что Манкузо ее не слушает. И он не смотрит на нее. Он резко поворачивался, дергая головой, и чесал себя то тут, то там быстрыми движениями пальцев, почти вибрируя; в какой-то момент он вытащил из кармана орех, быстро раздавил его зубами и начал грызть резцами. Амелия, охваченная яростью, молчала.

Манкузо, все еще грызя орех, вопросительно посмотрел на нее. «Вы закончили? Хорошо. Довольно хорошо. Вы свободны сегодня вечером? Нет? Жаль. Сдала экзамен на 19» — Едва-едва. «Проходите сюда. Вот учебник. До свидания». Чтобы заговорить, он засунул орех между щекой и челюстью.

Мелия взяла книгу и ушла, не попрощавшись. История про хомяков, которая шепталась в коридорах, должно быть, правдива. На пороге ей захотелось вернуться в комнату и отказаться от оценки, но потом она подумала, что если ей придётся пересдавать экзамен, всё может быть ещё хуже. Она села в автобус, доехала до конечной остановки и пошла по хорошо знакомой лесной тропинке: никто не ожидал её дома до вечера. Манкузо был ослом, в этом не было никаких сомнений. Может быть, у него было какое-то оправдание, может быть, история про хомяка была правдива, но нет смысла слишком углубляться в оправдания; если железнодорожник становится причиной схода поезда с рельсов, его привлекают к суду и не прощают, даже если его дед был козлом. Мы не расисты, но называть осла ослом, а грубияна грубияном — это ведь не расизм, верно?

Тропа была ровной, тенистой и пустынной, и по мере того, как она шла, она успокаивалась. По краям росли цветы, скромные, но красивые — примулы, незабудки, крошечные белые цветочки земляники — и Амелию тянуло к ним. В тяге к цветам нет ничего странного, но её тянуло каким-то странным образом. Амелия хорошо знала себя и понимала, что эта тяга странная, хотя она была свойственна многим мужчинам и многим женщинам, и не у всех в жилах текла кровь лиственницы. Она думала об этом, продолжая идти: должно быть, были довольно серые, довольно скучные старые добрые времена, когда мужчин привлекали только женщины, а женщин — только мужчины.

Теперь многие были похожи на неё; конечно, не все, но, когда дело касалось цветов, растений, некоторых животных, многие молодые люди — при виде их, при их запахе, при звуке их голосов или даже просто при шорохе — чувствовали в себе искру желания. Немногие удовлетворяли его (давайте признаем, удовлетворить его было не всегда легко), но даже неудовлетворенное, это желание — такое разнообразное, такое яркое и тонкое — обогащало и облагораживало их. Было глупо останавливаться на поверхностных вещах, на пуританской морали, и причислять дизликсирующую тягу к катастрофам. Более века человечество было опьянено катастрофическими пророчествами; ядерная смерть не наступила, энергетический кризис, казалось, миновал, демографический взрыв закончился, и, к стыду... Все пророки говорили, что мир, напротив, превращается в другой мир, находящийся на грани раскола, который не предсказывал ни один провидец.

И это было странно, странно и чудесно, что перевернутая с ног на голову природа обрела целостность. Наряду с плодородием между различными видами, родилось желание; иногда гротескное и абсурдное, иногда невозможное, иногда счастливое. Как у нее: или как у Грациэллы, затерянной среди чаек. Конечно, был Манкузо со своим грызением (может быть, он просто был груб), но каждый год, каждый день рождались новые виды, быстрее, чем армия натуралистов успевала придумать им названия; одни чудовищные, другие прекрасные, третьи неожиданно полезные, как молочные дубы, растущие в Казентино. Почему бы не надеяться на лучшее? Почему бы не довериться новому тысячелетнему отбору, новому человеку, быстрому и сильному, как тигр, долгоживущему, как кедр, благоразумному, как муравей?

Она остановилась перед цветущей вишней: погладила её блестящий ствол, чувствуя, как поднимается сок, слегка коснулась упругих узлов, затем, оглядевшись, крепко обняла её, и ей показалось, что дерево ответило ей дождём цветов. Она стряхнула их, смеясь: «Было бы прекрасно, если бы со мной случилось то же, что и с моей прабабушкой!» Ну, почему бы и нет? Фабио был лучше, или вишня? Фабио, несомненно, был лучше, не нужно было поддаваться мимолетному импульсу; но в тот момент Амелия осознала желание, чтобы вишня каким-то образом вошла в неё, плодоносила в ней. Она вышла на поляну и легла среди папоротников, сама став папоротником, одна, лёгкая и гибкая на ветру.

OceanofPDF.com


Головокружительная жара

из одного В одном он был уверен: он не позволит себе попасть в ловушку во второй раз. Всё правда: мы живём в демократии, а демократия означает участие, участие снизу вверх. Но давайте будем серьёзны, разве это участие? Быть прибитым к скамейке, жёсткой и неудобной, как школьная скамейка, — по сути, это и есть школьная скамейка; находиться в Риме в душную июльскую жару, слушая сумасшедшую женщину, которая бесконечно повторяет то же самое, что говорила вчера, в прошлом месяце и полгода назад, и что, кроме того, сотни раз печаталось, иллюстрировалось и показывалось по телевидению? Синьора Ди Пьетро больна, это неоспоримо; она невротична, и очевидно, что дома муж и дети не дают ей говорить, поэтому она выплескивает всё здесь.

Этторе давно уже потерял нить рассуждений. Если бы только ему разрешили закурить! Но если это мы подаем плохой пример… Он открыл лежащую перед ним пластиковую папку и начал рисовать схематичные человечки на листе бумаги, просто чтобы не заснуть. Затем он написал « Этторе» курсивом, а ниже — заглавными и готическими буквами. Наоборот получилось « e rotte ». Он написал « e rotte » в конце строки и увидел, как его рука, словно под руководством автоматического устройства, заканчивает предложение: Ettore evitava le madame lavative e rotte . Этторе избегал бродячих и падших дам.

Этторе был цивилизованным человеком, и в бодрствующем состоянии он бы не позволил себе описать синьору ди Пьетро таким образом: скучная, да, но бездельница и никогда не падшая; и все же он с удовольствием бы это сделал. избегал её. Он проверил ещё раз, читая справа налево: да, это было правильно. Но правильно не значит истинно; было бы ужасно, если бы все обратимые предложения были истинными — они были бы пророческими предсказаниями. И всё же… и всё же, когда читаешь их наоборот, и они обретают смысл, в них есть что-то, что-то волшебное, откровение. Даже латины знали их и записывали на солнечных часах: Sator Arepo tenet opera rotas. / In gyrum imus nocte et consumimur igni. (Сеятель Арепо работает на колёсах. / Мы входим в круг ночью и сгораем в огне.) Они похожи на роговые амулеты или на находку четырёхлистного клевера. Ты не веришь в него, но срываешь и не решаешься выбросить. Ты не уверен почему, но никогда не знаешь. Это порок; что ж, да, у меня тоже есть свой порок. Я не пью, не играю в азартные игры, мало курю, но у меня тоже есть свой порок, который менее разрушителен, чем многие другие: чтение задом наперёд. Я не употребляю героин. Я пишу обратимые предложения — у вас есть возражения? Eroina motore in Italia — Ai latini erotomani or è (Для латинских erotomanes героин теперь является мотором в Италии). Отлично, два звучных десятисложных слова, и не совсем бессмысленные.

Синьора Ди Пьетро продолжала: теперь она говорила о рынках фруктов и овощей. Этторе тоже продолжал. Короче говоря, среди каракулей и набросков его соседей расцветали другие афоризмы: Oimè Roma amore mio (Увы, Рим, моя любовь); и прямо рядом с ним A Roma fottuta tutto fa mora (В этом чертовом Риме все идет наперекосяк), что показалось ему уместным. А затем Ad orbi, broda (Слепому – вода для мытья посуды), с неясным, вероятно, мудрым смыслом: властный приказ, как заповедь. E lì varrete terra vile (И там ты будешь достоин мерзкой земли). Помни, человек, что ты прах, и в мерзкий прах ты вернешься. Скоро тоже. Но пока ты на этой земле, ты должен препоясывать чресла решимостью и сражаться, как хороший солдат: Accavalla denari, tirane dalla vacca (Накапливай деньги, выжимай из коровы все соки). Если ты знаешь, как жить, мир не так уж плох: ты уезжаешь в пятницу, присоединяешься к Елене в Сперлонге, ешь свежевыловленную рыбу, забываешь об офисе и подкомитете и чувствуешь себя совершенно новым человеком.

Было бы ужасно, если бы Елены не было рядом. Он не хотел на ней жениться, да и она никогда не настаивала: их всё устраивало. Когда тебе за сорок, а ты всё ещё холостяк, нужно быть осторожным; может быть, ты этого не осознаёшь, но некоторые твои привычки могут раздражать. Например, что, если бы Елена была прямо там, читая то, что он писал? Елена, Анеле: Essa è leggera, ma regge le asse (Она лёгкая, но держится стойко). È lo senno delle novità, genere negativo nelle donne sole (Это мудрость новинок, негативный тип для одиноких женщин), хотя Елена никогда не была одинока; на самом деле, где бы она ни находилась, у неё был талант быстро становиться центром внимания небольшой группы поклонников. Но говорить было нечего, соглашение между ними было ясным, никакой ревности, два разумных человека в добрых отношениях, всё на виду у всех.

Il livido sole, poeta ossesso, ateo, peloso di villi (Яростное солнце, одержимый поэт-атеист, лохматый, покрытый волосами). Он мог видеть его сквозь полузакрытое окно в потолке, и оно действительно было бледным, скрытым дымкой. Лохматый, покрытый волосами, — это, так сказать, волосатый, смелый, но поэтичный образ. Рядом с предложением Этторе нарисовал зловещее черное солнце, ощетинившееся разорванными лучами, как морской еж; затем море и себя в нем: Ogni marito unico ci nuoti ramingo (Пусть каждый одинокий муж приплывет к нам, бродяга).

После синьоры ди Пьетро слово взял Моретти, затронув тему местных транспортных услуг. Этторе написал Ero erto tre ore (Я стоял три часа), а затем стер. Никакого хвастовства; наоборот, в тот вечер он чувствовал себя немного странно. Возможно, из-за жары и влажности. Местные транспортные услуги были совершенно вне его компетенции; он встал и незаметно вышел, стараясь остаться незамеченным, но президент помахал ему рукой с показной иронией. È mala sorte, ti carbonizzino braci, tetro salame (Не повезло, пусть угли тебя обуглят, мрачная салями). Вас избрали президентом? Что ж, можете оставаться там, а я, наоборот, ухожу. Президент был фанатиком и лицемером; он никогда его не любил.

Он спустился по лестнице и вышел на парковку; отдал обычные двести лир неуполномоченному сотруднику и завел машину. Перед ним никого не было: и все же, кто знает почему, может быть, из-за усталости и рассеянности, он включил задний ход и сильно поцарапал припаркованный рядом Renault, который действительно был немного слишком сильно наклонен. Сотрудник успокаивающе махнул рукой. и выпятил нижнюю губу, словно говоря: «Ничего не вижу, ничего не знаю». Он ехал домой среди машин на Лунготевере, размышляя над ovisuba, ivisuba ( abusivo , abusivi, несанкционированный), но без карандаша и бумаги ничего не мог понять. В Сперлонге никогда не бывает жарко; если бы только пятница наступила поскорее. O morbidi nei pieni di bromo! (О мягкие родинки, полные брома!) У Елены была родинка на правом колене. Если мужчина или женщина вдыхают органический хлор, у них появляется хлоракне, как в Севезо; а существует ли еще и бромакне? Елене лучше быть осторожной.

Ему не хотелось есть в траттории; он бы столкнулся с обычными посетителями, а на сегодня слов ему было достаточно. Он пошел домой, открыл все окна в тщетной надежде создать хоть какой-то ветерок и поужинал двумя вареными яйцами и салатом. Он включил телевизор, но тут же выключил его, ему было совершенно все равно на « Игры без границ» . Он чувствовал смутное беспокойство, как будто его мозг жарился — может быть, у него была небольшая температура. Если нет, то это движение задним ходом было необъяснимо; если отбросить скромность, он был умелым и внимательным водителем. Было глупо и грустно проводить вечера вот так, одиноким, как собака; да и почему именно собака? Собаки никогда не бывают одни; они обнюхивают углы и мгновенно находят своего компаньона, самца или самку, по запаху. Его борода была жесткой, но бриться ему не хотелось. Через четыре дня наступит пятница, и он уедет, и больше не будет одинок.

У него была ужасная ночь, полная беспокойных и мучительных снов. На следующее утро он встал, умылся и взял электробритву, но, прикоснувшись к щекам, обнаружил, что они гладкие. Внутри него нахлынула волна тревоги: вчера — отступления, а теперь — борода… Неужели он брился накануне вечером? Он стоял в недоумении перед зеркалом, в майке, приложив пальцы к щекам: в зеркале он увидел отражение термоса с горячим кофе, повернулся, схватил его, как спасательный круг, и несколько мгновений возился с крышкой, которую хотел открутить, но вместо этого закручивал все сильнее. Он оставил ее, подошел к прикроватной тумбочке и с опаской посмотрел на лежащие на ней наручные часы: если бы он увидел, как секундная стрелка поворачивается назад, то все было бы кончено. Но нет, все было в порядке. Не было ничего объективного, никакого конкретного симптома, должно быть, виноваты жара и влажность. O soci, troverò la causa, la sua: Calore vorticoso (О товарищи, я буду найти причину, его: головокружительный жар). В любом случае, отныне он будет осторожнее; он не будет переусердствовать. Нельзя сказать, что даже этот порок не представлял никакой опасности, но, в конце концов, в искусстве это покой жизни: è filo teso per siti strani (Это нить, протянутая через странные места).

OceanofPDF.com


Строители мостов

Борису иногда приходила на ум старая баллада о дочери великана, которая находит в лесу человека и, удивленная и обрадованная, забирает его домой поиграть. Великан приказывает ей отпустить его, говоря, что она только сломает его.

—ИСАК ДИНЕСЕН, «ОБЕЗЬЯНА»,

В СЕМЬ ГОТИЧЕСКИХ РАССКАЗАХ (1934)

Данута была рада, что стала похожа на оленя и лань. Ей было немного жаль траву, цветы и листья, которыми ей приходилось питаться, но она была счастлива, что могла жить, не уничтожая другие жизни, как это уготовано рыси и волку. Она старалась каждый день ходить в другое место, чтобы новые побеги быстро заполняли пустые пространства; во время ходьбы она старалась не топтать побеги ивы, лещины и ольхи и держалась подальше от лесных деревьев, чтобы не повредить их. Ее отец, Брокне, тоже всегда так себя вел; о матери она ничего не помнила.

У них было постоянное место для питья — глубокая лужа в ручье, затененная на закате рядом старых дубов, растущих на правом берегу; левый же берег выходил на поляну, где они могли легко лечь, либо на спину, чтобы поспать, либо лицом вниз, чтобы попить. Когда-то там были пни, которые торчали им в спину, но Брокне выкорчевал их один за другим. Во-первых. Единороги и минотавры, робкие, как тени, тоже приходили к этому водопою, но только позже, когда сумерки сменялись ночью. У Брокне и Дануты не было врагов, кроме грома и холода в суровые зимы.

Любимым лугом Дануты была глубокая зеленая долина с густой травой и обильным количеством воды; по дну долины протекал ручей, через который был перекинут каменный мост. Данута долго думала о мосте: на всей их территории, простиравшейся более чем на сто миль, ничего подобного не было. Вода не могла выкопать его, и он не мог просто упасть с гор. Кто-то или что-то должно было построить его с терпением, изобретательностью и более тонкими руками, чем ее собственные; она наклонялась, чтобы рассмотреть его вблизи, и не уставала восхищаться точностью, с которой камни были вырезаны и уложены, образуя изящную, правильную дугу, которая напоминала Дануте радугу.

Мост, должно быть, был очень старым, потому что участки, обращенные к солнцу, были покрыты желтым и черным лишайником, а участки в тени — густым мхом. Данута осторожно коснулась его пальцем, но мост выдержал: казалось, он действительно сделан из камня. Однажды она подняла несколько камней, которые показались ей подходящей формы, и попыталась построить похожий мост, но своего размера. Это оказалось невозможно; как только она поставила третий камень на место и отпустила руку, чтобы взять четвертый, он упал на нее, и иногда она поранила руки. Ей понадобилось бы пятнадцать или двадцать рук, по одной на каждый камень.

Однажды она спросила Брокне, как, когда и кем был построен мост, но Брокне раздраженно ответил, что мир полон загадок, и если захотеть разгадать их все, то перестанешь переваривать пищу, не будешь спать и, возможно, даже сойдешься с ума. Этот мост всегда был здесь; он был прекрасен и странен, и что с того? Звезды и цветы тоже прекрасны и странны, и если задавать слишком много вопросов, то в итоге забываешь об их красоте. Он отправился кормиться в другую долину; травы Брокне было недостаточно, и время от времени, без ведома Дануты, он быстро поедал молодой тополь или иву.

Однажды утром в конце лета Данута наткнулась на упавший бук: его не могла свалить молния, потому что солнце светило уже несколько дней, и Данута была уверена, что сама случайно не задела его. Она подошла и увидела, что он Обрубок был срезан аккуратно: на земле можно было увидеть беловатый диск пня, шириной с два ее пальца. Она с изумлением смотрела на него, когда услышала шорох и увидела на другой стороне долины, как еще один бук упал на землю и исчез среди соседних деревьев. Она спустилась вниз и снова поднялась, и увидела маленькое животное, несущееся на полной скорости к скале, где находились пещеры. Оно бежало прямо на двух ногах; бросило на землю блестящий инструмент, который мешал ему, и нырнуло в ближайшую пещеру.

Данута сидела у пещеры с протянутыми руками, но маленькое животное не подавало никаких признаков того, что собирается выйти. Оно казалось ей грациозным, и, должно быть, очень умелым, раз смогло самостоятельно срубить бук; внезапно Данута убедилась, что именно оно построило мост. Ей хотелось подружиться с ним, поговорить, а не прогнать. Она просунула палец в отверстие пещеры, но почувствовала укол и тут же вытащила его; на кончике была капля крови. Она подождала до темноты, затем ушла, но ничего не рассказала Брокне.

Маленькому существу, должно быть, очень не хватало древесины, потому что в последующие дни Данута видела ее следы в разных местах долины. Оно предпочитало рубить самые большие буки, и было непонятно, как ему удавалось их уносить. В одну из первых холодных ночей Дануте приснилось, что лес объят пламенем, и она резко проснулась; огня не было, но чувствовался запах, и Данута увидела на другом склоне красное свечение, пульсирующее, как звезда. В последующие дни, внимательно прислушиваясь, Данута слышала тихий, размеренный стук, похожий на стук дятлов по коре, но медленнее. Она попыталась подойти ближе, чтобы рассмотреть, но как только она двинулась, шум прекратился.

Наконец, однажды Дануте повезло. Маленькое существо стало менее пугливым, возможно, привыкло к её присутствию и часто появлялось между деревьями, но если Данута пыталась приблизиться, оно убегало и пряталось среди камней или в лесном подлеске. Так Данута увидела, как он направился к поляне у водопоя; она следовала за ним на расстоянии, стараясь не шуметь, и, увидев его на открытом месте, двумя длинными шагами бросилась на него и поймала в своих ладонях. Он был маленьким, но свирепым: с собой у него был тот блестящий инструмент, и он ударил Дануту по рукам. или три раза, прежде чем ей удавалось зажать его между большим и указательным пальцами и отбросить подальше.

Теперь, когда она поймала его, Данута поняла, что понятия не имеет, что с ним делать. Она подняла его, держа между двумя пальцами: он визжал, вырывался и пытался укусить. Данута, колеблясь, нервно рассмеялась и попыталась успокоить его, поглаживая его голову пальцем. Она огляделась: в ручье, в паре шагов от нее, был небольшой островок; она наклонилась с берега и посадила там маленькое существо, но, как только он освободился, он бросился в течение и наверняка утонул бы, если бы Данута не поспешила вытащить его. Затем она принесла его в Брокне.

Брокне тоже не знал, что с ним делать. Он ворчал, что она действительно странная девочка; этот маленький зверёк кусается, колется и не годится в пищу, Данута должна отпустить его, больше ничего не остаётся. К тому же, наступала ночь, и пора было спать. Но Данута не хотела слушать доводы разума; она поймала его, он был её, он был умным и милым, она хотела оставить его себе, чтобы играть с ним, и тогда, она была уверена, он станет ручным. Она попыталась предложить ему пучок травы, но он отвернул голову в другую сторону.

Брокне усмехнулся, сказав, что он совсем не ручной и что в тюрьме умрет, и лег на землю, уже наполовину заснув. Но Данута закатила ужасную истерику, и в конце концов они провели ночь, по очереди держа маленькое существо на руках. Одна держала его, а другая спала; к рассвету существо тоже уснуло. Данута воспользовалась его сном, чтобы спокойно и вблизи рассмотреть его: он был действительно очень милым. Его лицо, руки и ноги были крошечными, но хорошо сложенными, и, должно быть, он был ребенком, потому что у него была маленькая голова и стройное тело. Дануте ужасно хотелось прижать его к груди.

Как только он проснулся, он попытался сбежать, но через несколько дней стал вялым и ленивым. «Естественно, — сказал Брокне. — Он не ест». Действительно, маленькое существо отказывалось от всего: травы, нежных листьев, даже желудей и буковых орехов. Не могло быть, чтобы он был диким, ведь он жадно пил из ладони Дануты, пока она смеялась и плакала от нежности. Однако через несколько дней стало ясно, что Брокне был прав: он был одним из тех животных, которые, чувствуя себя пленниками, отказываются от еды. С другой стороны, Брокне и Данута не могли И так продолжалось, они по очереди держали его на руках днем и ночью. Брокне пытался сделать клетку, потому что Данута не соглашалась держать его в пещере; она хотела видеть его перед собой и боялась, что в темноте ему станет плохо.

Брокне пытался, но безуспешно: он вырвал несколько высоких прямых ясеней, посадил их по кругу, поместил маленькое существо в центр и связал верхушки тростником, но у него были толстые и неуклюжие пальцы, и он плохо справился. В мгновение ока маленькое существо, хотя и ослабленное голодом, забралось на один из стволов, нашло щель и спрыгнуло на землю снаружи. Брокне сказал, что пора отпустить его, куда он хочет. Данута разрыдалась, и слезы размягчили землю под ней. Маленькое существо подняло глаза, словно поняв, затем побежало и исчезло среди деревьев. Брокне сказал: «Так лучше. Ты бы его любила, но он был слишком мал, и в каком-то смысле твоя любовь убила бы его».

Прошёл месяц, и листья буков уже начали багрянецеть, а по ночам ручей покрывал камни тонким слоем льда. Данута снова в ужасе проснулась от запаха огня и встряхнула Брокне, чтобы разбудить его, потому что на этот раз был пожар. Вокруг, в лунном свете, виднелись бесчисленные струйки дыма, поднимающиеся к небу, прямо в неподвижный и холодный воздух: да, как прутья клетки, но на этот раз они были внутри. Вдоль всего горного хребта, по обеим сторонам долины, горели костры, и другие костры выглядывали, гораздо ближе, между стволами деревьев. Брокне встал, ревя, как гром: вот они работают, эти маленькие, трудолюбивые строители мостов. Он схватил Дануту за запястье и потащил её к верховью долины, где костры, казалось, были реже, но вскоре им пришлось вернуться, кашляя и плача; Воздух был отравлен, они не могли пройти. Тем временем поляна заселилась животными всех видов, которые задыхались и пугались. Огненное и дымовое кольцо сужалось. Данута и Брокне сели на землю и стали ждать.

OceanofPDF.com


Самоконтроль

Врач В службе здравоохранения к нему не отнеслись серьезно. Не то чтобы он был глупым или спешил; он осмотрел его по всем правилам, даже назначил некоторые анализы и сказал, что он не болен. Конечно, если ты выполняешь работу, требующую усилий и ответственности, то к концу смены чувствуешь усталость, это вполне естественно. Джино нужно было поскорее закончить, он еще молод, он мог бы продвинуться от водителя до инспектора, или даже, с небольшой удачей и поддержкой, перейти в администрацию и сесть за стол. Не то чтобы это решило все проблемы, но тем не менее.

Дело не в том, что Джино действительно хотел вырвать, но разговор оставил его неудовлетворенным. Дело в том, что, когда он закончил работу, он почувствовал какую-то тяжесть в правой части тела, чуть ниже ребер. Врач ощупал это и сказал, что это печень; она не была ни опухшей, ни воспаленной, это была здоровая печень, но она там, она есть у всех, и вполне может случиться так, что если вы много часов стоите или сидите в неудобном положении, вы можете почувствовать ее и ее тяжесть. Он курил, пил? Нет? Ему следует успокоиться, не есть жареную пищу и не принимать слишком много лекарств: да, потому что именно печень регулирует действие лекарств, пропускает они их или нет, она расщепляет их после того, как они выполнили свою работу (если они ее выполнили), таким образом, чтобы они не попали в кровоток и не вызвали проблем.

Печень также отвечает за транспортировку жиров, то есть она вырабатывает желчь, которая накапливается в организме. Желчный пузырь, а затем, по мере необходимости, появляется и попадает в кишечник, чтобы переварить жиры, так что чем меньше жира потребляется, тем меньше требуется желчи и тем меньше работы выполняет печень. По сути, его печень была здорова, но ему не следовало перегружать её. Джино любил жареную и жирную пищу — жаль. Он будет следить за своей печенью, как за автомобилем, если хочешь, чтобы она прослужила долго: регулярно мыть и смазывать, и время от времени осматривать электрическую систему, топливные форсунки, все насосы, аккумулятор и тормоза.

Джино работал водителем автобуса на маршрутах 81 и 84, которые шумные и сложные, но на всех городских маршрутах ситуация примерно одинакова. Тебе скучно, но ты должен быть внимательным, что является противоречием, а потом, с тех пор как установили автоматы и убрали кондуктора, у тебя даже нет возможности обменяться с ним парой слов, когда ты добираешься до конца маршрута, а автобус пустой; плюс еще этот раздражающий механизм пневматических дверей.

Он вел машину, одним глазом следя за дорогой, а другим — за зеркалом заднего вида, и тем временем думал о том, какие мы сложные существа. Помимо печени, существует бесконечное множество других механизмов. Отвлекешься — и все; какой-нибудь орган перестает работать, перестает функционировать или начинает работать неправильно и делать то, чего не должен. Как Эрнеста, которая пренебрегала собой, у нее возникли проблемы с щитовидной железой, и она не могла спать по ночам; вместо этого она спала днем, поэтому он подал заявление на перевод в ночную смену, но с начальником отдела кадров это оказалось бесполезно. Поэтому нужно было уделять внимание и щитовидной железе.

Он зашёл в книжный магазин и купил книгу, которая показалась ему интересной, но несколько запутанной. Например, сама мысль о том, что нужно есть, уже вызывает вопросы, потому что, если есть мясо, повышается кровяное давление и накапливается мочевая кислота; если есть хлеб и макароны, то становишься тучным и живёшь на пять лет меньше, чем другие люди; а если есть жиры, то горе миру. Можно есть фрукты, но какой ценой? Кроме того, Джино попробовал, и через три дня почувствовал себя плохо и обморок от голода. Но он не мог оторваться от иллюстраций. То, что так много всего находится внутри твоей кожи, было удивительно, но и тревожно. Их можно было увидеть спереди, в профиль и в поперечном сечении, точно вложенных друг в друга, без малейшего пустого пространства.

Он Он подумал о моторном отсеке своих автобусов, и по сравнению с ним это выглядело как работа болвана: столько места было потрачено впустую, не говоря уже о жаре, шуме и вони. Но, присмотревшись внимательнее, он увидел, что проблема симметрии там решалась тем же способом, то есть стремлением к внешнему виду: симметрично снаружи, но внутри совсем не симметрично, как и у нас. Красивый симметричный желудок – это удовольствие для глаз, особенно у женщин, но внутри печень справа, сердце слева, аппендикс справа; а под капотом с одной стороны находится генератор, а с другой – воздушный фильтр. В любом случае, было разумно не слишком беспокоиться об эстетике, поскольку внутрь почти никогда не заглядываешь, разве что когда открываешь капот или когда тебе делают операцию.

Одной из замечательных идей, должно быть, было устранение всех шарниров и шестеренок, то есть всего металлического материала. Мы состоим из мягкого материала, за исключением костей, и тем не менее все продолжает функционировать. Желудок и кишечник, например: они почти не двигаются, и все же пища поступает в одно место, бесшумно совершает свой круг, так что вы даже не замечаете этого, а отходы выходят с другого конца. Джино начал обращать на это внимание, особенно ночью, и постепенно понял, что да, все движется, но плавно, как часы.

В книге также была глава о гормонах и витаминах, и Джино почувствовал себя неловко. Что касается витаминов, то, в принципе, нужно просто помнить о том, чтобы есть помидоры и лимоны, и тогда цинга не разовьётся. А вот с гормонами тут ничего не поделаешь, их нужно вырабатывать самостоятельно. Кто знает, как и где, в книге не говорилось, может быть, в кишечнике из переработанного материала, или, может быть, в костном мозге, где также вырабатывается кровь. А как? Загадка; в книге приводились цифры и формулы, это были не простые структуры, и всё же даже животные, дети и дикари их производят.

Они производятся сами собой: прекрасное объяснение! А что, если фабрика сломается или они выйдут бракованными? Например, мужской гормон вместо женского, которые, если посмотреть на формулы (странные, но прекрасные, все сделаны из шестиугольников, как когда-то использовавшиеся радиаторы в форме улья), почти одинаковы: ну, мои дорогие дамы и господа, а что, если произойдет ошибка? Простого «ничего» будет недостаточно, Момент невнимательности, упущенная деталь. В этом маленьком уголке между двумя шестиугольниками вы получаете CO вместо CHOH, как показано на плане, и, о чудо, вместо мужчины вы оказываетесь женщиной, вы становитесь вогнутой вместо выпуклой, и, возможно, даже получаете ребенка. Короче говоря, внимательности никогда не бывает достаточно. У вас будут проблемы, если вы отвлечетесь, например, на светофоре.

Спустя несколько недель Эрнеста и его коллеги начали над ним подшучивать, потому что он всегда носил с собой эту книгу. Он читал её в любое свободное время, в конце очереди, иногда даже на светофоре, когда пассажиры не смотрели. Он дочитывал её, а потом начинал заново, и всегда находил что-то новое, тревожное и интересное. Он также рассказывал о ней всем, но потом перестал, потому что люди говорили ему, что он сумасшедший, безумец, как будто они сами сделаны из воздуха, как будто у них тоже нет этого арсенала, за которым нужно следить.

Но это было тяжело: с каждым днем становилось все труднее. Время от времени Джино понимал, что забывает дышать; то есть, он вдыхал воздух, но быстро, без этих очищающих веществ — кислорода и углекислого газа, один внутрь, другой наружу, — и тогда он чувствовал покалывание в руках и ногах, признак того, что его кровь начинает загрязняться. Короче говоря, ему приходилось помнить, где он находится, и делать глубокий вдох, двадцать или тридцать раз: однажды это случилось во время работы, и пассажиры смотрели на него, но не смели ничего сказать, потому что на табличке было написано: «Пожалуйста, не разговаривайте с водителем». Может быть, водитель умер, но, пожалуйста, не разговаривайте с ним.

Его также занимал мозг, хотя и несколько меньше: по сути, если Джино беспокоился об этом, это означало, что он рассуждал, то есть, что его мозг функционировал, а если он функционировал, то беспокоиться было не о чем. Но он всё равно беспокоился; он был таким. Он беспокоился, например, о том, чтобы забыть то, что знал: даже если у человека нет высшего образования, он знает в целом довольно много вещей, и все они должны быть записаны в черепе; если их так много, то они должны быть записаны очень мелко, и поэтому малейшая мелочь могла их стереть. Кто знает, эмоция, небольшой испуг, неожиданность — и ты забываешь алфавит, или, может быть, правила дорожного движения, и тебе приходится пересдавать экзамен на водительские права.

Он Самая большая проблема, конечно же, — это сердце. Здесь это не шутка, здесь нельзя никуда поехать в отпуск, от рождения до смерти. Мозг может взять отпуск — например, во время сна, пьянства или даже во время вождения автобуса, потому что, как только вы освоитесь, мозг вам больше не понадобится, он фактически управляет автобусом, думая о чем-то другом. Даже легкие могут отправиться в отпуск на несколько минут; иначе как бы справились аквалангисты? Но сердце — нет, никогда: у него нет заменителей, у него нет выходных, у него нет конца пути. Ужасно. Никакого капитального ремонта, никакого технического обслуживания. На постоянной работе. И все же даже ему, после тридцати или сорока лет работы, наверняка потребуется какой-то ремонт. Очевидно, его проводят во время работы: можете себе представить, менять клапан или поршень на дизельном двигателе во время его работы?

В конце концов Джино действительно начал чувствовать учащенное сердцебиение, как будто его сердце на мгновение остановилось, а затем снова начало бешено биться, пытаясь наверстать упущенное и вернуться в норму. Даже врач заметил это, сделав замеры на электрокардиограмме: аритмия была, несомненно. Она не была серьезной, но присутствовала. Да, он мог продолжать свою работу, но ему следовало принимать лекарства и быть немного внимательнее. Определенно внимательнее. Теперь Джино с трудом справлялся с требованиями автобуса: как можно одновременно следить за газом, сцеплением, рулем, светофорами, рычагом открывания дверей, звонком остановок и контролировать сердцебиение и все остальное? Однажды, когда он замедлял ход перед остановкой, он почувствовал, как все затряслось, услышал лязг и крики людей. Он задел машину, припаркованную вдоль тротуара; к счастью, это было в зоне, где парковка запрещена, и в машине никого не было. Но компания отстранила его от вождения и перевела на уборку офисных помещений, что для человека с его стажем было низким поступком.

В то же время дозвониться до Эрнесты было невозможно: её сестра, словно попугай, усвоивший урок, постоянно говорила, что Эрнеста просто ушла и не знает, когда вернётся. Джино понял, что остался один, и ему захотелось сбежать; он получил выходное пособие, собрал вещи и сел на первый же поезд.

OceanofPDF.com


Диалог между поэтом и врачом

Молодые Поэт долго колебался, прежде чем позвонить в звонок. Действительно ли эта встреча была необходима? Были ли правы его друзья в Риме и Милане, которые превозносили почти чудодейственные способности доктора, или же правы были его отец и мать, которые пытались его сдержать и не скрывали своего презрения и стыда, словно разговор с мудрым и опытным человеком был пятном на фамилии? Но уже несколько лет он слишком много страдал; он чувствовал, что так больше продолжаться не может.

Доктор сам открыл дверь: нерасчесан, в тапочках, в поношенном, бесформенном халате. Он усадил его за стол; нет, лежать на кушетке пока не нужно. Доктор внушал ему страх, но с самого начала произвел хорошее впечатление — он не был высокомерен, не использовал резких слов, был тактичен и вежлив. Возможно, его неопрятный вид был преднамеренным, чтобы пациенты не чувствовали себя неловко. Поэт смутился (но доктор тоже, казалось, смутился), когда тот осторожно спросил о его медицинской истории: делали ли ему когда-нибудь рентген? назначали ли ему когда-нибудь корсет? Но тут же сменил тему, или, скорее, позволил ему перейти к сути дела.

Безусловно, ему не хватало слов, чтобы описать свою болезнь: он воспринимал Вселенную (которую изучал с усердием и любовью) как огромную бесполезную машину, мельницу, которая вечно перемалывает ничто и ни к чему не приводит. конец; не немой, а, по сути, красноречивый, но слепой, глухой и закрытый для боли человеческого семени. Каждое мгновение его бодрствования было пронизано этой болью, его единственной уверенностью. Он не испытывал радости, а только негативные, то есть краткие передышки от страданий. Он с безжалостной ясностью видел, что это, и ничто другое, является общей судьбой каждого мыслящего существа, так что он часто завидовал бессознательной веселости птиц и животных. Он был чувствителен к великолепию природы, но в ней он распознал обман, который каждый бесстрашный ум был вынужден терпеть: ни один человек, наделенный разумом, не мог отрицать знание того, что природа для человека не мать и не учитель, а огромная оккультная сила, которая, объективно, правит во вред нам всем.

В ответ на вопрос доктора он признался, что иногда испытывал некоторое облегчение от своих страданий: помимо упомянутых ранее моментов негативной радости, он чувствовал некоторое облегчение поздним вечером, когда темнота и тишина сельской местности позволяли ему посвятить себя учёбе, или, скорее, забаррикадироваться в ней, словно в крепости. «Конечно — тёплая, мягкая, тёмная крепость», — сказал доктор, сочувственно покачав головой. Поэт добавил, что недавно пережил момент передышки во время одинокой прогулки, которая привела его на небольшой холм. За изгородью, ограничивающей горизонт, он на мгновение ощутил торжественное и величественное присутствие открытой вселенной, безразличной, но не враждебной: это был лишь миг, но он был наполнен необъяснимой сладостью, которая возникла из мысли о растворении и таянии в прозрачном лоне пустоты. Это было озарение, настолько интенсивное и новое, что несколько дней он тщетно пытался выразить его в стихах.

Доктор внимательно выслушал, а затем, с профессиональной вежливостью, расспросил о своих отношениях. Поэт почувствовал, как краснеет: это была тема, которую он не любил обсуждать ни с кем, особенно с родителями, и даже с самим собой, за исключением возвышенного языка, который он предпочитал в своих стихах. Доктору он сказал лишь, что его человеческие контакты редки; в семье их нет, несколько с друзьями-учеными, несколько робких и давних любовных романов. Он помедлил, а затем добавил, что его отношения с женщинами всегда болезненны. Он часто и сильно влюблялся, но потом ему не хватало смелости признаться. Он испытывал сильные чувства, потому что осознавал свою непривлекательность. Поэтому его любовь была одинокой: во время работы или долгих прогулок по полям он носил в себе чистый, идеальный, совершенный образ любимой женщины и поклонялся ему, а не женщине из плоти и крови, на которую едва осмеливался взглянуть. От этого разделения он ужасно страдал, так что иногда искал утешения в своего рода иррациональной мести. Он хотел наказать женщину за причиненную ею боль; в своих мыслях, а иногда и в стихах, он обвинял ее в обмане, в попытке казаться ему лучше, чем она есть на самом деле; в желании покорить его, унизить его, из-за своих амбиций охотника; в неспособности (она и любая другая женщина) оценить силу своей красоты, поскольку эта сила настолько ошеломляюща, что превосходит возможности «их узкого ума». 1 Он должен был признать, что любовь всегда была для него источником страданий, а не радости; а без любви какова ценность жизни?

Врач не настаивал. Он пытался подбодрить его, напоминая, что он еще молод, что внешность значит меньше, чем можно подумать, и что он обязательно встретит достойную его женщину, которая мгновенно развеет его страдания. Он немного подумал, а затем сказал, что, возможно, на этом визите достаточно, и что случай поэта не кажется серьезным; он скорее гиперчувствителен, чем болен. Лечение, основанное на поддерживающей терапии, повторяемое с интервалом в несколько месяцев, безусловно, уменьшит его страдания. Он взял свой бланк рецепта и написал две-три строчки: «Пока что попробуйте это, если хотите. Это принесет вам некоторое облегчение, но соблюдайте указанную мной дозировку».

Поэт спустился по лестнице и направился в ближайшую аптеку. По пути он засунул руку с рецептом в карман пальто и обнаружил несколько листов бумаги, которые забыл. На них он записал мысли, которые пришли ему в голову несколько дней назад и которые он хотел выразить в стихах. Его рука, словно по собственной воле, скомкала рецепт и бросила его в канаву, тянувшуюся вдоль улицы.


1. Из «Аспазии» Джакомо Леопарди.

OceanofPDF.com


Дети Ветра

Это должно быть Мы надеялись, что Острова Ветров (Махуи и Каэнуну) как можно дольше останутся вне туристических маршрутов. Кроме того, обустроить их было бы непросто: рельеф настолько неровный, что построить аэропорт невозможно, а ни одно судно больше гребной лодки не может причалить к побережью. Воды мало; в некоторые годы её нет совсем, поэтому на островах никогда не было постоянных человеческих поселений. Тем не менее, полинезийские экипажи часто высаживались на них (возможно, и в давние времена), а во время последней войны там несколько месяцев находился японский гарнизон. Единственные человеческие следы, найденные на островах, относятся к этому эфемерному присутствию: на самой высокой точке Махуи, невысоком, но крутом склоне высотой около ста метров, находятся руины зенитной позиции, построенной из гипсокартона. Можно сказать, что она никогда не производила выстрелов: мы не нашли даже гильзы поблизости. На Каэнуну же мы обнаружили, зажатый между двумя скалами, кнут — свидетельство необъяснимого насилия.

Сегодня Каэнуну фактически опустел. На Махуи же, напротив, человек, обладающий терпением и хорошим зрением, может заметить несколько атул или, чаще, одну из их самок, накуну. Помимо известных случаев с некоторыми домашними животными, это, пожалуй, единственный вид животных, у которого самец и самка обозначаются разными именами, но этот факт объясняется явным половым диморфизмом, который их характеризует, и, безусловно, является уникальным. Среди млекопитающих. Этот уникальный вид грызунов встречается только на двух островах.

Атула — самцы — достигают полуметра в длину и весят от пяти до восьми килограммов. У них серая или коричневая шерсть, очень короткий хвост, заостренный нос с черными вибриссами и короткие треугольные уши; их живот голый, розоватый, слегка прикрыт редким пухом, который, как мы увидим, имеет важное эволюционное значение. Самки несколько тяжелее, длиннее и крепче самцов; их движения быстрее и увереннее, и, согласно отчетам малайских охотников, их органы чувств более развиты — прежде всего, обоняние. Их шерсть совершенно иная: накуну во все времена года носит яркую ливрею блестящего черного цвета, отмеченную четырьмя рыжеватыми полосами, по две с каждой стороны, которые идут от морды вдоль боков и соединяются у хвоста, который длинный и толстый и меняет цвет от рыжеватого до оранжевого, ярко-красного или фиолетового в зависимости от возраста животного. Самцы практически невидимы на фоне каменистой местности, где они проводят время, тогда как самок можно увидеть издалека; это также объясняется их обычаем вилять хвостом, как собаки. Самцы вялые и ленивые, самки проворные и активные. Оба молчаливы.

У атул не бывает половых спариваний. В сезон любви, который длится с сентября по ноябрь и, таким образом, совпадает с самым засушливым периодом, самцы на рассвете поднимаются на вершины плато, а иногда даже на самые высокие деревья, соревнуясь за самые высокие позиции. Там они остаются, не принимая пищи и воды, весь день: они поворачиваются спиной к ветру и выпускают свою сперму в воздух. Она представляет собой жидкую субстанцию, которая в теплом, сухом воздухе быстро испаряется и разносится ветром в виде облака мелкой пыли: каждая пылинка этой пыли — это сперматозоид. Нам удалось собрать немного на стеклянных пластинках, смазанных маслом; сперма атул отличается от спермы всех других видов животных и больше напоминает пыльцевые зерна ветроопыляемых растений. У них нет хвостового отростка; вместо этого они покрыты крошечными разветвленными, спутанными волосками, благодаря чему ветер может переносить их на значительные расстояния. На обратном пути мы собрались примерно в ста тридцати милях от островов, и, судя по всему, они были живыми и плодородными. Во время разгрузки Атулы не двигаются; сидя прямо на задних лапах, скрестив передние, они слегка дрожат, и их движение, возможно, ускоряет испарение семенной жидкости с безволосой поверхности желудка. Когда внезапно меняется ветер (что часто случается в этих широтах), мы видим необычное зрелище: бесчисленные атулы, каждая из которых стоит вертикально на своем месте, одновременно ориентируются в новом направлении, подобно флюгерам, которые раньше устанавливали на крышах. Они выглядят сосредоточенными и напряженными и не реагируют на раздражители: такое поведение объяснимо только в том случае, если вспомнить, что этим животным не угрожает ни один хищник, который в противном случае легко бы их одолел. Даже малайские охотники относятся к ним с уважением. Некоторые говорят, что это потому, что древняя традиция считает их священными для Хатолы, бога ветра, от которого, собственно, они и получили свое название; другие же утверждают, что это просто потому, что их мясо в этот период вызвало бы неуточненное кишечное заболевание.

В период размножения крайняя активность самок контрастирует с неподвижностью самцов. Руководствуясь зрением и обонянием, они быстро и беспокойно бродят по открытой местности; они не пытаются приблизиться к самцам или, подобно им, подняться на возвышенности. Кажется, они ищут места, где невидимый дождь из спермы сможет лучше всего их окутать, и, когда им кажется, что они нашли такое место, они останавливаются и сладострастно кружатся, но лишь несколько минут: тут же, ловким прыжком, они резко устремляются вверх и возобновляют свой танец, вверх и вниз по скалистым местам и равнине. В это время весь остров кишит оранжевыми и фиолетовыми языками пламени их хвостов, а ветер имеет резкий, мускусный запах, бодрящий и опьяняющий, который приводит всех животных острова в бесцельное смятение. Птицы с криками взлетают, кружатся, безумно устремляются в небо, а затем падают, как камни; Прыгающие мыши, которых обычно можно увидеть лишь в лунные ночи в виде крошечных неуловимых теней, выходят на открытое пространство, ослепленные и неуклюжие в солнечном свете, и их можно поймать руками; даже змеи выползают из своих нор, словно в галлюцинациях, поднимаются на своих кольцах и хвостах и извиваются головами, как будто следуя ритму. Мы тоже в короткие ночи, прерывавшие те дни, испытывали беспокойный сон, полный ярких красок. и неразборчивые сны. Мы так и не смогли установить, исходит ли запах, наполняющий остров, непосредственно от самцов, или же он выделяется паховыми железами накуну.

Беременность у них длится около тридцати пяти дней. Роды и лактация не имеют каких-либо примечательных особенностей; гнезда, построенные из хвороста под защитой скал, готовят самцы и выстилают их изнутри мхом, листьями, иногда песком. Каждый самец готовит более одного гнезда. Когда самки приближаются к родам, они выбирают гнездо, внимательно и с осторожностью, но без споров осматривая несколько. «Дети ветра», которые рождаются, от пяти до восьми детенышей в помете, крошечные, но преждевременно развитые. Через несколько часов после рождения они выходят на солнце; молодые самцы сразу же учатся поворачиваться спиной к ветру, как отцы, а самки, хотя и без своей ливреи, исполняют комическую пародию на танец матерей. Всего через пять месяцев атула и накуну достигают половой зрелости и уже живут отдельными стаями, ожидая следующего ветреного сезона, чтобы подготовиться к своим удаленным воздушным бракам.

OceanofPDF.com


Беглец

Сочинять Стихотворение, достойное прочтения и запоминания, — это дар судьбы; оно случается лишь с немногими людьми, независимо от правил или намерений, и с ними это происходит лишь несколько раз в жизни. Возможно, это хорошо; если бы это явление было более частым, мы бы тонули в поэтических посланиях, своих собственных и чужих, во вред всем нам. Паскуале тоже случалось лишь несколько раз, и осознание того, что в его голове есть стихотворение, готовое быть пойманным в полете и запечатленным на странице, как бабочка, всегда сопровождалось странным ощущением, аурой, подобной той, что предшествует эпилептическим припадкам: каждый раз он слышал слабый свист в ушах, и по его телу пробегала щекочущая дрожь от головы до ног.

Через несколько мгновений свист и дрожь исчезли, и он обнаружил, что его голова ясна, а суть стихотворения ясна и отчетлива; ему оставалось только записать её, и, о чудо, остальные строки поспешили окружить её, послушные и сильные. Через четверть часа работа была закончена; но этот проблеск, этот мгновенный процесс, в котором зачатие и рождение сменяли друг друга почти как молния и гром, был дарован Паскуале всего пять или шесть раз за всю его жизнь. К счастью, он не был поэтом по профессии; у него была спокойная, скучная офисная работа.

Описанные выше симптомы он почувствовал после двух лет молчания, сидя за своим столом и изучая страховой полис. Более того, он ощущал их с необычайной интенсивностью: свист был пронзительным, и... Дрожь была почти судорожной, но тут же исчезла, оставив после себя ощущение головокружения. Ключевой стих был перед ним, словно написанный на стене, или, скорее, внутри его черепа. Коллеги за соседними столами ничего не заметили. Паскуале пристально сосредоточился на листе бумаги перед собой. Из самой сердцевины стихотворение распространялось по всем его чувствам, как растущий организм, и вскоре оно оказалось перед ним; казалось, оно пульсирует, словно живое существо.

Это было самое прекрасное стихотворение, которое когда-либо написал Паскуале. Вот оно, прямо перед его глазами, без единой поправки, почерк высокий, элегантный и гладкий; казалось, будто лист бумаги, на котором оно было написано, с трудом выдерживает его вес, словно тонкая колонна под тяжестью гигантской статуи. Было шесть часов. Паскуале запер стихотворение в ящик и пошел домой. Ему показалось, что он заслуживает награды, и по дороге он купил себе мороженое.

На следующее утро он поспешил в офис. Ему не терпелось перечитать стихотворение, потому что он прекрасно понимал, как трудно оценить только что написанное произведение: ценность и смысл, или их отсутствие, становятся ясны только на следующее утро. Он открыл ящик и не увидел страницы; и все же он был уверен, что оставил ее поверх всех остальных бумаг. Он начал рыться среди них, сначала лихорадочно, затем методично, но должен был признать, что стихотворение исчезло. Он обыскал другие ящики и тут понял, что стихотворение прямо перед ним, на подносе для входящих документов. Какие же уловки играет отвлечение! Но как он мог не отвлекаться перед лицом важнейшей работы своей жизни?

Паскуале был уверен, что будущие биографы запомнят его только за это «Благовещение». Он перечитал его и был в восторге, почти влюблен. Он уже собирался отнести его к копировальному аппарату, когда его позвал начальник; он задержал его на полтора часа, и когда Паскуале вернулся к своему столу, копировальный аппарат был сломан. К четырем часам электрик починил его, но вся бумага для копирования закончилась. В тот день ничего нельзя было сделать; вспомнив случай предыдущего вечера, Паскуале положил лист бумаги Он бережно держал листок в ящике. Закрыл его, потом передумал и открыл, а затем снова закрыл и ушел. На следующий день листка там не было.

Эта история начинала его раздражать. Паскуале перевернул все ящики вверх дном, обнаружив бумаги, забытые на десятилетия; в поисках он пытался вспомнить если не всю композицию целиком, то хотя бы ту первую строчку, то ядро, которое его озарило, но не мог; на самом деле, у него было точное ощущение, что он никогда этого не добьётся. Он был другим, другим с того момента: он больше не был тем Паскуале, и никогда им не станет, как мёртвый человек не возвращается к жизни, и ты никогда не ступишь ногой в одну и ту же реку дважды. Во рту появился тошнотворный металлический привкус, привкус разочарования, привкус «никогда больше». В отчаянии он сел в своё офисное кресло и увидел страницу, прилипшую к стене слева от его головы. Было очевидно: какой-то коллега задумал сыграть бестактную шутку. Возможно, кто-то шпионил за ним и разгадал его секрет.

Он схватил лист бумаги за один край и оторвал его от стены, почти не встретив сопротивления; должно быть, автор этого трюка использовал некачественный клей или использовал его очень мало. Он заметил, что обратная сторона бумаги слегка зернистая. Он положил ее под коврик для стола и все утро придумывал отговорки, чтобы не отходить от своего стола, но когда прозвучал полуденный свисток и все встали, чтобы пойти на обед, Паскуале увидел, что лист бумаги торчит из-под коврика примерно на дюйм. Он вынул его, сложил вчетверо и положил в бумажник; в конце концов, не было причин не забрать его домой. Он скопирует его от руки или отнесет в копировальный центр; это решит проблему.

Вечером, по дороге домой в метро, он перечитал стихотворение. Вопреки своим обычным ощущениям, оно казалось идеальным: ни строчки, ни слога не нужно было менять. И всё же, прежде чем показать его Глории, он подумает над ним. Всем известно, как может измениться суждение даже за короткое время: шедевр понедельника становится пресным в четверг, или даже наоборот. Он запер лист бумаги в своём личном ящике в спальне; но на следующее утро, открыв глаза, он увидел его над собой, прилипшим к потолку. Две трети его прилипли к штукатурке; оставшаяся треть свисала вниз.

Паскуале взял лестницу и осторожно снял лист бумаги; снова, на ощупь, он обнаружил, что поверхность шероховатая, особенно с обратной стороны. Он прикоснулся к ней губами: несомненно, из страницы торчали крошечные бугорки, которые, казалось, были расположены рядами. Он взял увеличительное стекло и убедился в этом. Из страницы торчали крошечные волоски, соответствующие характеристикам букв на обратной стороне. В частности, торчали кончики, ножки букв «д » и « п », и, прежде всего, маленькие ножки букв «н » и « м »; например, за заголовком «Благовещение» отчетливо были видны восемь ножек четырех букв «н ». Они торчали, как щетина плохо выбритой бороды, и Паскуале показалось, что они даже слегка вибрируют.

Пришло время идти в офис, и Паскуале был в замешательстве. Он не знал, куда положить стихотворение. Он понял, что по какой-то причине, возможно, именно из-за своей уникальности, из-за жизни, которая открыто его оживляла, стихотворение пыталось вырваться, ускользнуть от него. Он решил рассмотреть его вблизи: офис — в этот раз он опоздает. Под увеличительным стеклом он увидел, что некоторые элементы букв были окружены тонкой, прозрачной вставкой в виде узкой, вытянутой буквы U и были загнуты назад, к другой стороне листа, таким образом, что, если положить лист бумаги на поверхность стола, он оставался приподнятым на миллиметр или два: он наклонился, чтобы посмотреть, и отчетливо увидел свет между страницей и столешницей.

И он увидел еще кое-что: пока он наблюдал, лист бумаги двигался в направлении заголовка, от него. Он продвигался на несколько миллиметров в секунду, медленно, но равномерно и уверенно. Он перевернул его так, чтобы заголовок был обращен от него; через несколько секунд страница продолжила движение, на этот раз в обратном направлении, то есть к противоположному краю стола.

К этому времени уже было поздно. У Паскуале была важная встреча в девять тридцать, и он больше не мог медлить. Он сходил в кладовку, нашел полоску фанеры, взял клей и приклеил фанеру поверх листа бумаги: «Благовещение» было его работой, в конце концов, его делом, его собственностью. Оставалось выяснить, кто сильнее. Он в ярости побежал в кабинет и не смог успокоиться даже во время работы. Он вел эти деликатные переговоры, за которые отвечал, грубо и неуклюже, в итоге заключив откровенно посредственную сделку, что, естественно, только усилило его ярость и дурное настроение. Он чувствовал себя скаковой лошадью, запряженной в мельничное колесо: после двух дней ходьбы по кругу ты все еще скаковая лошадь? У тебя все еще есть желание бежать, быть первым на финишной прямой? Нет, тебе нужно тишина, отдых и конюшня. К счастью, дома, в конюшне, его ждало стихотворение. Оно больше не ускользнет: как же оно может?

На самом деле, оно никуда не делось. Он обнаружил его остатки, прилипшие к куску дерева: двадцать маленьких фрагментов, каждый не больше почтовой марки, общей площадью не более одной пятой от первоначального листа бумаги. Остальная часть «Благовещения» отделилась в виде обрывков, крошечных смятых, потрепанных кусочков, которые были разбросаны по всем углам дома; он нашел только три или четыре, и, хотя он тщательно их разгладил, они были неразборчивы.

Следующее воскресенье Паскуале провел, предпринимая все менее и менее надежные попытки восстановить стихотворение. С тех пор не было ни свиста, ни дрожи. Всю оставшуюся жизнь он много раз пытался восстановить утраченный текст; фактически, с все меньшей периодичностью он писал другие его версии, но они становились все более поверхностными, безжизненными и слабыми.

OceanofPDF.com


«Дорогая мама»

А Пограничный пост в римской Британии: Виндоланда, расположенная недалеко от Адрианова вала, была римским гарнизоном с I по V век. Захоронения в условиях отсутствия кислорода сохранили многочисленные предметы из дерева и кожи, ткани и записки, написанные чернилами, среди которых письмо, сопровождавшее подарочный пакет, адресованный солдату и содержащий пару шерстяных носков.

— SCIENTIFIC AMERICAN , февраль 1977 г.

Дорогая мама,

Прошу прощения за то, что не писала после вашего письма, отправленного в марте прошлого года, которое пришло как раз в конце весны. В нашей стране весна не такая, как у нас дома: здесь времена года не имеют границ; дожди идут летом и зимой, а когда солнце и появляется из-за облаков, летом так же тепло, как и зимой. Но оно появляется редко.

Я откладывал ответ, потому что умер предыдущий писец. После многих лет и множества писем, которые он мне написал, мы стали друзьями, и не было необходимости каждый раз объяснять, кто я, кто вы и где живете, где находится наша деревня и как она выглядит, и все то, что нужно знать, чтобы письмо говорило так, как говорил бы посланник. Писец, который пишет вам сегодня, прибыл совсем недавно. Он мудрый и образованный человек, но он не знает латыни и даже не владеет ею. Он британец, и он до сих пор мало что знает о том, как мы здесь живем, поэтому мне приходится помогать ему больше, чем он мне. Он не латынь, я уже говорила: он родом из Кантиума, то есть с юга, но всегда работал в администрации и говорит и пишет на латыни лучше меня, которая её забывает. Он также искусный маг и знает, как вызвать дождь, но это работа, с которой здесь справилась бы даже я, потому что дождь идёт почти каждый день.

Дорогая мама, через четыре года моя служба закончится, и я смогу вернуться в Италию, и тогда ты сможешь познакомиться с моей женой. Мы поженились в октябре прошлого года. До сих пор я не решался написать тебе, потому что боялся, что ты не обрадуешься. И тебе не стоит радоваться, ведь Исидора — хорошая жена. Не обманывайся её греческим именем. Она родом отсюда и не говорит ни на каком другом языке, кроме своего, но и здесь греческие имена считаются элегантными; кроме того, писец, который пишет для меня, сейчас объясняет, что «Исидора», по его словам, ничего не значит по-гречески, и я попросил его указать это в письме, так что ты можешь быть спокойна.

На самом деле, я забываю латынь из-за Исидоры: все мы здесь, в гарнизоне, забываем её, потому что, женаты мы или нет, каждый день говорим на языке бриттов. Конечно, это практичнее, но старики из гарнизона говорят, что это скандально. Так что мы оказываемся в этой нелепой ситуации, когда писец, который пишет вам, должен поправлять меня, как будто я варвар, а не он. Его зовут Мандубриво, и помимо написания писем он ещё и ведёт бухгалтерский учёт, потому что мы и с этим уже не очень хорошо справляемся. Время от времени мне кажется, что это действительно страна забвения, может быть, даже то самое место, где был Одиссей, когда забыл Итаку и свою жену, в детской сказке. Но я не забыл нашу долину, наше вино, овец среди тающих снежных пятен, все такое белое и зеленое, и арку Коттия в центре города в праздничные дни, когда целовать девушек на улице не грех.

Но я не хочу тебя расстраивать, дорогая мама, и вместо этого я подниму тебе настроение, рассказав, как я познакомился с Исидорой. Это было три года назад, в день летнего солнцестояния, который здесь является выходным днем. Мы все пошли в театр, все мы из гарнизона, а также жители города, я Под этим подразумеваются важные персоны: пастухи, оптовики шерсти и сыра, торговцы древесиной, подрядчики, посредники, чиновники и священники. Следует знать, что цирк — то есть театр — был построен более ста лет назад, в то время, когда служба здесь, возможно, была менее комфортной, чем сейчас, но имела больше смысла, потому что здесь шла война с велаунами за Адриановым валом. В те дни актеры и мимы приезжали из Рима; они танцевали, пели и ставили пьесы, а организаторы устраивали игры с животными. Это было весело и создавало ощущение дома. Потом они перестали приезжать, потому что, естественно, пока идет война, солдат становится важной персоной, тогда он уже мало что значит. Теперь местные жители устраивают театр по-своему: они танцуют босиком среди обнаженных мечей и проводят соревнования по метанию бревна, что является зрелищем для медведей. ( Я, писец, пишу это, но должен возразить. Метание бревна — древнее и благородное искусство, которое неподготовленный человек не может понять. )

Метание бревна означает поднятие с земли кола весом в сто фунтов, который выше человека: нужно бежать к воротам с поднятым колом, как будто преследуя его по мере падения; затем остановиться подальше от ворот и бросить кол как можно дальше. Мне это показалось скучной, глупой игрой, занятием для идиотов, которое показалось бы смешным даже нам в Валь-Сузе, не только в Колизее; но Исидора, сидевшая рядом со мной, хлопала в ладоши, подбадривала чемпионов, называя их по именам, и получала огромное удовольствие, и поэтому я сразу же влюбился в нее. Она девушка из хорошей семьи; у ее отца четыреста овец и сорок коров. Пока что она не родила мне детей, но она хорошая жена, хотя в дождливые дни склонна к ипохондрии и тогда много пьет пива.

Как я уже говорил, она не выучила латынь и не хочет, потому что, по её словам, через несколько лет на ней никто не будет говорить; поэтому мне пришлось выучить её язык, что также является преимуществом в бизнесе и в закупках. Представьте себе, что здесь всё совсем не так, как в Италии: трава, овцы, море, одежда, дома, собаки, рыба, обувь; поэтому даже для нас естественно называть вещи не латинскими именами, а теми, которые у них есть здесь. Не смейтесь, если я расскажу вам про обувь: в такой стране дождей и грязи, как эта, обувь – это… Хлеб важнее, чем еда, поэтому здесь, в Виндоланде, кожевников и сапожников больше, чем солдат. Три четверти года мы носим сапоги, прибитые гвоздями, каждый из которых весит добрых два фунта — все, даже женщины и дети.

Помимо языка, я также научилась у Исидоры их играм на терпение, в которые играют цветными камнями на столе, раскрашенном квадратами. Я научила её играть в кости, а потом рассердилась, потому что она всегда выигрывала. Через некоторое время я поняла, что кости подтасованы: я разрезала одну, и внутри оказался свинцовый стержень, смещенный от центра, так что он стремился выпадать на единицу и двойку. Это она подарила мне их на день рождения. Это была всего лишь шутка, но видно, что она умная девушка. Исидора, кажется, слишком уж сочувствует христианам, хотя, насколько я знаю, она не крещена; она ходит со мной в Митреум, то есть в пещеру Митры, и когда убивают быка для окропления кровью, она остается посмотреть, и мне кажется, ей это не противно, на самом деле, я думаю, она скоро согласится на посвящение.

Не пугайтесь новостей с границы. Здесь ходят ужасные слухи о том, что происходит на землях даков и парфян, и я уверен, что там вам скажут, что всех нас перебили. Напротив, нет земли более мирной, чем эта: часовые почти никогда не поднимают тревогу, а если и поднимают, то почти всегда это олень или кабан, которого жарят на следующий день. Представьте, на прошлой неделе один из моих часовых, ветеран с десятилетним стажем службы на границе, разбудил лагерь из-за дикого гуся, и мне пришлось его выпороть.

Все мы, пожилые мужчины, женатые и нет, довольно хорошо устроились. У каждого из нас есть небольшая комната, и все комнаты расположены в ряд и соединены коридором. В каждой комнате есть жаровня, на которой можно готовить еду, и веранда; мы часто пользуемся жаровней, а верандой очень редко. У нас также есть прачечная и лазарет для больных. Все жены — британки, поэтому они не ссорятся друг с другом; дети же, наоборот, только и делают, что дерутся и валяются в грязи, но местные жители говорят, что грязь им полезна; на самом деле, болезни редки.

Дорогая мама, пиши и присылай мне новости из деревни. Почта работает довольно хорошо: твои письма приходят за шестьдесят дней, а посылка пришла чуть больше чем через шестьдесят дней. Это край шерсти, но она не такая мягкая и чистая, как шерсть, которую ты прядишь. Благодарю тебя с мальчишеской любовью: каждый раз, когда я надеваю эти носки, мои мысли устремляются к тебе.

OceanofPDF.com


В своё время

Он Уличные фонари горели, вечерний поток машин становился все интенсивнее, но женщина не подавала никаких признаков того, что собирается уходить. Она заставила его вытащить половину магазина, ей нужен был отрез ткани, которой не существовало, и цвета, которого не существовало. Джузеппе устал, судя по показаниям каждого прибора на панели. Устал стоять на ногах, устал стоять на ногах, устал говорить «Да, мэм», устал продавать ткань, устал быть Джузеппе, устал быть усталым. На каждой шкале он чувствовал, как стрелка опускается к нижней отметке, сама усталость. Джузеппе было пятьдесят, он продавал ткань с тридцати и подсчитал, что из проданной ткани можно сшить костюм для Статуи Свободы и наряд для колоссальной статуи Сан-Карло-ин-Арона.

Женщина хотела еще раз осмотреть нижний болт в куче болтов, и Джузеппе изо всех сил пытался его вытащить, когда его позвали к телефону. Такое почти никогда не случалось, и Джузеппе скорее заинтриговался, чем забеспокоился: это был мужской голос, назначающий встречу. По какому поводу? По вопросу, который его волновал: да, его волновал Джузеппе Н., родившийся в Павии 9 октября 1930 года. Казалось, незнакомец знал не только его личные данные, но и кое-что о нем. Срочно? Не срочно; да, утро понедельника подойдет. Джузеппе терпеливо закончил с клиентом и помог закрыть магазин.

В понедельник утром магазин был закрыт, и Джузеппе встал поздно. Незнакомец пришел в десять тридцать: он был среднего роста, примерно... Ему было пятьдесят; волосы на макушке были черными, а на затылке и висках — белыми; он не отличался ни хорошим образованием, ни вежливостью, и, по сути, сел раньше, чем Джузеппе его попросил. На нем был темно-синий костюм, слегка напоминающий военный, узкий в талии, с подплечниками и большими карманами повсюду: два длинных и узких находились в брюках ниже колен, еще два — под лацканами пиджака, а к одному из них был пришит еще один, меньший карман, возможно, для билетов на трамвай или поезд. Джузеппе, который разбирался в таких вещах, посчитал материал качественным, но определить его природу не мог; может быть, это синтетический материал, в наше время никогда не знаешь наверняка, шерсть делают из акрила, а стейки — из нефти.

Посетитель оставался сидеть; он не говорил и не проявлял никакого нетерпения, и даже не казалось, что он ждет, что Джузеппе что-то скажет или сделает. Несколько минут Джузеппе не осмеливался задавать вопросы, и он воспользовался случаем, чтобы внимательнее рассмотреть мужчину. Он был не очень привлекателен: у него был низкий, бесформенный лоб, маленькие, тусклые глаза почти без ресниц и короткий, широкий нос. Его челюсть тоже была широкой и сильной, как и зубы, но они были маленькими и казались стертыми, так что щеки были морщинистыми и впалыми и не соответствовали возрасту, который выдавал остальной его облик. Джузеппе все больше смущало и раздражало: он просил о встрече, говорил, что должен поговорить с ним; почему же он не разговаривает?

Спустя несколько минут посетитель вздохнул и сказал:

«Вот это да! Даже времена года сошли с ума — зима длится до мая, а потом вдруг лето». Он снова замолчал, посмотрел в окно и продолжил: «И молодежь тоже… все они думают только о развлечениях; они вообще не думают об учебе, тем более о работе. Если так будет продолжаться, у нас будут проблемы — о нет, так продолжаться не может. Раньше было по-другому, каждый выполнял свой долг, может быть, еды было немного меньше, но было больше стабильности, чем сейчас, даже если ты передвигался на велосипеде, а не на машине».

«Но вы же, — перебил Джузеппе, — сказали по телефону, что вам нужно поговорить со мной…»

«Напомню, я не совсем это сказал: я лишь сообщил, что мне известно о вопросе, который вас касается, или что-то в этом роде. Да, На самом деле я точно не помню, что я тогда сказал, но так или иначе… Да, я кое-что о тебе знаю. Я не помню, что рассказывал тебе в пятницу вечером, и всё же помню, что случилось, когда тебе было пять. Странно, правда? Но в какой-то степени это случается со всеми нами, когда мы стареем. Например, как ты поскользнулся на замерзшей луже, лед треснул, и ты повредил лодыжку о щепку. Не помнишь? Странно. И всё же у тебя до сих пор остался шрам, справа». Джузеппе посмотрел на свою лодыжку: да, шрам был, но он уже много лет назад забыл, как и когда он его получил.

«Чтобы вы знали, я хорошо осведомлен. А как насчет того раза, когда вы зашли в комнату матери без разрешения и увидели, как она надевает чулки? А потом, много лет спустя, когда вы украли девушку своего коллеги прямо в магазине? Но вскоре она вам надоела, и вы бросили ее, и ее постигла печальная участь».

Всё это было правдой, но посетитель рассказывал об этом с невнятным, рассеянным видом, словно изо всех сил пытался затянуть время. Джузеппе потерял терпение и резко спросил: «Ну, а чего вы от меня хотите?»

«Я пришел тебя убить», — ответил посетитель.

Джузеппе, хотя и устал от многого, не был готов умирать. Тот, кто устал от жизни, или говорит, что устал, не обязательно хочет умирать; как правило, он хочет лишь лучшей жизни. Он сказал это незнакомцу, но тот резко ответил:

«Знаете, ваши желания имеют значение лишь до определённого момента. Не думайте, что это моя инициатива; такие вещи решаются в другом месте. Я к этому не имею никакого отношения, и я даже не могу сказать, что мне очень нравится моя работа. Она мне нравится примерно так же, как и вам, если вы понимаете, о чём я. Но это моя работа, у меня нет другой; к тому же, в моём возрасте, а это ваш возраст, менять работу не так-то просто».

«И… почему именно я? И когда? Сейчас? Другими словами, поскольку я заинтересованная сторона, я хотел бы узнать немного больше».

«Ну и что? Вы просто невероятный человек! Почему, когда, как, где! У вас есть связи? Вы родственник кого-то важного? У вас есть банковский счет в Цюрихе? Нет? Ну и что? Конечно, всем нам хотелось бы знать некоторые вещи, но мы не можем: таким, как вы (или, если быть точнее, как я; когда мы не на службе, мы тоже просто тряпки для вытирания ног), приходится смириться с этим, довольствоваться малым «Затаиться, ждать и жить день за днем, надеясь, что это не последний день. Но послушайте, одно могу сказать: сегодня ничего не произойдет. Видите ли, я даже не вооружен: это всего лишь предупреждение, на случай, если вы захотите принять какие-то меры. От нас это тоже не зависит; мы тоже ждем, и когда наступит крайний срок, мы пойдем и все устроим».

Упоминание оружия немного встревожило Джузеппе, но посетитель успокоил его: «Я сказал „вооружен“ в переносном смысле. Нет, нет, смотрите, я не ношу пистолет или нож, это уже в прошлом. А эти карманы? Я храню ручки, карандаши, блокноты для денежных переводов и квитанций, понимаете, в нашей работе нужно быть точным. Если вы ошибетесь с датой или адресом, будут проблемы. Этого никогда не должно случаться, учитывая все проверки, которые нам приходится проводить в конце дня, но иногда это происходит, и тогда люди делают замечания вроде „Такой молодой, в расцвете сил, в отличном здоровье“ и так далее, и для нас это наказание. Нет, нет — никакого оружия, теперь у нас есть другие методы».

«Безболезненные методы?» — осмелился спросить Джузеппе. Незнакомец странно рассмеялся, распрямил ноги и протянул конверт.

«Вот в чём суть: я ждал, пока вы поймёте. Видите ли, существуют разные методы, не проходит и года, чтобы не появился новый, а самые новые практически безболезненны. Однако… ну, они довольно дорогие». Сказав это, незнакомец сжал свои мощные челюсти так, что его дряблые щёки обвисли, образовав сложную сеть морщин, и молча смотрел Джузеппе прямо в лицо. Джузеппе было несложно понять, что он имеет в виду, но он не был уверен, сколько предложить; он даже не мог представить себе масштабы суммы. Другой холодно перебил его: было ясно, что он не в первый раз оказывается в такой ситуации, и также было ясно, что он хорошо представляет, сколько капитала есть у Джузеппе. Улыбаясь, он пробормотал, что «у саванов нет карманов», и что это хорошо потраченные деньги. Он с достоинством положил чек в карман, сказал Джузеппе, что вернется в положенное время, спросил, как далеко находится улица Флавио де Реге, попросил вызвать такси и ушел.

OceanofPDF.com


Тантал

Для Много лет я занимаюсь производством красок, а точнее, их рецептурой: этим искусством я зарабатываю себе на жизнь и обеспечиваю свою семью. Это древнее и благородное искусство; самое раннее упоминание встречается в Бытие 6:14, где рассказывается, как, повинуясь точному указанию Всевышнего, Ной (вероятно, используя кисть) покрыл ковчег изнутри и снаружи смолой. Но это также тонкое, обманчивое искусство, которое стремится скрыть основу, наделяя её цветом и видом того, чем она не является; в этом оно связано с искусством грима и костюма, которые столь же неоднозначны и столь же древни (Исаия 3:16 и далее).

К тем, кто занимается нашей профессией, постоянно предъявляются самые разнообразные требования: краски, не проводящие электричество, и краски, проводящие электричество, и краски, пропускающие или отражающие тепло, краски, предотвращающие прилипание моллюсков к корпусам, краски, поглощающие звук, и краски, которые можно удалить с поверхности, как кожуру с банана. Людям нужны краски, предотвращающие скольжение, например, на ступеньках в аэропорту, и краски, максимально скользкие, например, для подошв лыж. Поэтому мы – разносторонний народ с огромным опытом, привыкший как к успеху, так и к его отсутствию, и нас трудно удивить.

Тем не менее, нас удивил запрос от нашего агента в Неаполе, синьора Амато ди Прима. Он с удовольствием сообщил нам, что один важный клиент в его регионе экспериментировал с краской. Он обеспечивал защиту от несчастий и мог бы выгодно заменить амулеты из рога, горбунов, четырехлистных клеверов и вообще любые обереги. Другой информации, кроме цены, которая была очень высока, получить не удалось; однако ему удалось раздобыть образец, который он уже отправил по почте. Учитывая исключительный интерес к продукту, он настоятельно просил нас уделить этому вопросу максимальное внимание, выразил надежду на скорый ответ и передал самые искренние приветствия.

Эта история с чудесным образцом, который приходит по почте вместе с настоятельной молитвой о его применении и т. д. (то есть, не прибегая к эвфемизмам, о его копировании), является частью нашей работы и, пожалуй, составляет её самый неочевидный аспект. Мы хотели бы делать всё по-своему: выбирать сложную и изящную проблему, отправляться на поиски, находить решение, преследовать его, загонять в угол, пронзать, отбрасывать всё несущественное, создавать в лаборатории, затем производить в небольших масштабах и, наконец, запускать в полномасштабное производство, получая от этого деньги и славу. Но это почти никогда не происходит. В мире много таких, как мы, и наши коллеги и соперники в Италии, Америке, Австралии, Японии не дремлют. Мы буквально утопаем в образцах и с радостью поддались бы искушению выбросить их или вернуть отправителю, если бы не мысль о том, что наша собственная продукция постигает та же участь: становясь, в свою очередь, великолепной, она ловко захватывается и вывозится контрабандой агентами конкурентов, тщательно изучается, анализируется и копируется — некоторые плохо, другие хорошо, — с добавлением, то есть, крупицы оригинальности и гениальности. Так начинается бесконечная сеть шпионажа и взаимообогащения, которая, освещенная отдельными творческими вспышками, составляет основу технологического прогресса. Короче говоря, образцы конкурентов нельзя выбрасывать вместе с отбросами; нужно видеть, что есть, даже если профессиональная совесть сопротивляется.

Краска, присланная из Неаполя, на первый взгляд не обладала никакими особыми свойствами: внешний вид, запах, время высыхания были как у обычной прозрачной акриловой эмали, и вся эта история попахивала обманом. Я позвонил Ди Приме, который был возмущен: он не из тех, кто рассылает образцы просто так, и этот конкретный образец стоил ему времени и хлопот — продукт был чрезвычайно интересным, и в его глазах он На рынке он добился невероятного успеха. Техническая документация? Ее не существовало, в ней не было необходимости, эффективность продукта говорила сама за себя. Рыболовецкое судно три месяца возвращалось с пустыми сетями — его корпус покрасили, и с тех пор оно вылавливало впечатляющие уловы. Типограф смешал краску с типографской краской: краски хватило не так много, но типографские ошибки исчезли. Если по какой-то причине мы не сможем использовать продукт, мы должны немедленно сообщить ему об этом; в противном случае, мы должны заняться этим. Цена составляла 7000 лир за килограмм, что казалось ему хорошей прибылью, и он обязался продавать не менее 20 тонн в месяц.

Я обсудил это с Чиоватеро, серьезным и компетентным человеком. Сначала он презрительно фыркнул, потом подумал и предложил начать с простого: попробовать краску на культурах бактерий E. coli . Чего он ожидал? Что культуры будут размножаться быстрее или медленнее, чем контрольные образцы? Чиоватеро рассердился и сказал, что у него не привычка ставить телегу впереди лошади (подразумевая тем самым, что у меня такая привычка, что, ради бога, совершенно не соответствует действительности), что еще предстоит увидеть, с чего-то нужно начинать, и что «нагрузка распределяется по ходу дела». Он взял культуры, покрасил пробирки снаружи, и мы стали ждать. Никто из нас не был биологом, но биолог и не был нужен для интерпретации результатов. Через пять дней эффект стал очевиден: защищенные культуры размножались в три раза быстрее, чем контрольные образцы, которые мы покрыли акриловой краской, якобы похожей на неаполитанскую. Нам пришлось сделать вывод, что эта краска «приносит удачу» даже микроорганизмам; досадный вывод, но, как уже было авторитетно сказано, факты непреклонны. Требовался более тщательный анализ, но всем известно, насколько сложным и неопределенным является исследование краски, почти как исследование живого организма. Все эти фантастические современные приборы — инфракрасный спектрометр, газовый хроматограф, ЯМР — полезны до определенной степени, но оставляют многие аспекты неизученными; и если вам не посчастливилось иметь металл в качестве ключевого компонента, все, что вы можете сделать, это использовать свой нос, как собака. Но в этом случае металл был — необычный металл, настолько необычный, что никто в лаборатории не знал из опыта, как он реагирует. Пришлось сжечь почти весь образец, чтобы получить достаточное для идентификации количество; но, наконец, мы это сделали, и металл был должным образом подтвержден со всеми его характерными реакциями. Это был тантал, очень уважаемый металл, название которого имело глубокий смысл, никогда прежде не встречавшийся в красках, и, следовательно, несомненно, ответственный за искомое нами свойство. Как это всегда бывает, когда открытие сделано и подтверждено, присутствие тантала и его специфическая функция постепенно стали казаться менее странными и, наконец, естественными, так же как никого больше не удивляют рентгеновские лучи. Молино отметил, что наиболее кислотостойкие реакционные сосуды изготавливаются из тантала; Палаццони вспомнил, что тантал используется для изготовления хирургических протезов, которые абсолютно невозможно отторгнуть; и поэтому мы пришли к выводу, что это явно полезный металл, и что мы были глупы, тратя столько времени на анализы. Немного здравого смысла позволило бы нам догадаться об этом сразу.

Через несколько дней мы раздобыли танталовое мыло, добавили его в краску и попробовали использовать на кишечной палочке : сработало, цель была достигнута.

В свою очередь, мы отправили Ди Приме большой образец краски, чтобы он мог раздать его своим клиентам и высказать свое мнение. Отзыв пришел два месяца спустя и был весьма положительным. Ди Прима покрасил себя с головы до ног, а затем провел четыре часа под лестницей в пятницу в компании тринадцати черных кошек, и ему ничего не случилось. Кьоватеро тоже попробовал, хотя и неохотно (не потому что был суеверным, а скорее потому что был скептиком), и он должен был признать, что определенный эффект был неоспорим: через два-три дня после обработки все светофоры, к которым он подъезжал, горели зеленым, телефон ни разу не был занят, его девушка помирилась с ним, и он даже выиграл небольшой приз в лотерее. Естественно, все закончилось после того, как он принял ванну.

Что касается меня, я подумал о Микеле Фассио. Фассио — мой старый школьный товарищ, которому с подросткового возраста приписывали таинственные способности. Его обвиняли в бесчисленных бедствиях: от проваленных экзаменов до обрушения моста, лавины и даже кораблекрушения; всё это, по глупому мнению сначала его однокурсников, а затем и коллег, происходило из-за проницательной силы его сглаза. Я, конечно, не верил в эту чушь, но признаюсь, что часто старался избегать встреч с ним. Бедняга, Фассио! В конце концов, он сам в это поверил, в некотором смысле; он никогда не женился и прожил несчастливую жизнь, полную лишений и одиночества.

Я написал ему со всей возможной деликатностью, что не верю в подобную глупость, но что он, возможно, поверит; что, следовательно, я не могу поверить в предлагаемое мной средство, но мне показалось, что я обязан упомянуть об этом, хотя бы для того, чтобы помочь ему восстановить уверенность в себе. Фассио ответил, что приедет как можно скорее: он готов пройти испытание. Прежде чем приступить к лечению, по настоянию Чиоватеро, мы попытались в какой-то степени понять способности Фассио. Нам удалось установить, что его взгляд (и только его взгляд) действительно обладает специфическим эффектом, заметным при определенных условиях даже в случае неодушевленных предметов. Мы попросили его несколько минут смотреть на определенную точку на стальной пластине, которую затем поместили в камеру с солевым туманом; через несколько часов мы заметили, что точка, на которую смотрел Фассио, была явно более корродирована, чем остальная поверхность. Натянутая полиэтиленовая нить неизменно рвалась в том месте, куда попадал взгляд Фассио. К нашему удовлетворению, оба результата исчезли, когда мы покрыли тарелку и нить нашей краской или когда поместили между объектом и предметом стеклянный экран, предварительно покрытый ею. Мы также смогли установить, что активен был только правый глаз Фассио; левый, как и оба моих глаза, и как у Чиоватеро, не проявлял никакой заметной активности.

Имеющиеся в нашем распоряжении средства не позволили нам провести спектральный анализ эффекта Фассио, за исключением приблизительного метода; однако вероятно, что исследуемое излучение имеет максимум в синей области спектра, с длиной волны около 425 нм. Наша подробная статья на эту тему будет опубликована через несколько месяцев. Известно, что многие из тех, кто хочет наложить сглаз, носят линзы с синим оттенком, а не темные, и это не может быть совпадением, а должно быть результатом многолетнего опыта, усвоенного, возможно, неосознанно и передаваемого из поколения в поколение, как в случае с некоторыми народными средствами.

Учитывая трагический исход наших экспериментов, я должен объяснить, что идея покрасить очки Фассио (это были обычные очки для чтения) не принадлежала ни мне, ни Чиоватеро, а исходила от самого Фассио, который настоял на немедленном проведении эксперимента, даже не дожидаясь разрешения. Часовая задержка: он очень нетерпеливо ждал освобождения от своей мрачной власти. Мы нарисовали эти очки. Через тридцать минут краска высохла. Фассио надел их и тотчас безжизненно упал к нашим ногам. Врач, прибывший вскоре после этого, тщетно пытался его реанимировать и смутно говорил об эмболии, инфаркте и тромбозе: он не мог знать, что линза над правым глазом Фассио, вогнутая изнутри, мгновенно отразила то, что он больше не мог передавать, и сфокусировала это, словно с помощью увеличительного стекла, на точке, расположенной в каком-то неопределенном, но важном углу правого полушария головного мозга несчастной и невинной жертвы наших экспериментов.

OceanofPDF.com


Сестры Болота

Нежный Сестры, я бы не стал претендовать на право обращаться к вам, если бы не был вынужден сделать это в силу важности момента и из-за шаткого авторитета, который мне дает то, что я самый старший среди вас и самый старый обитатель этого болота.

Вы знаете, как сильно Провидение благоволило нам до сих пор. За свою долгую жизнь я познал совершенно разные болота, уединенные и отдаленные, куда теплокровные существа заходили лишь изредка и в исключительных случаях, так что жалкие обитатели считали себя довольными, когда могли украсть каплю крови у лягушек или рыб — холодной, скользкой, жидкой крови. Я видел другие болота, посещаемые дикими, свирепыми людьми, которые протестовали против нашего укуса, даже если он был легким, как поцелуй, и отрывали от себя наши беззащитные тела, не беспокоясь о том, что при этом они их повреждают, а может быть, и повреждают свою собственную кожу. Здесь все по-другому, или, по крайней мере, до сих пор было по-другому: не забывайте об этом.

Не забывайте о щедром и коварном замысле Провидения, который заставляет крестьянина дважды в день переходить эти воды вброд, чтобы добраться до своих полей на рассвете и вернуться домой вечером. И помните также, что телосложение крестьянина как нельзя лучше подходит нам, поскольку природа наделила его грубой, толстой кожей, нечувствительной к нашим уколам; простым и терпеливым умом; и в то же время кровью, чудесным образом богатой жизненно важными питательными веществами.

Именно об этой крови я должен рассказать тебе, мой молчаливый и благочестивый. Сестры. Наша, как вы знаете, хорошо устроенная республика: каждому из нас, в соответствии с нашими заслугами и потребностями, наше Собрание выделило тщательно отобранный и ограниченный участок крестьянской кожи, и оно было достаточно любезно, чтобы выделить мне, вашей Старейшине, впадину под коленями, где кожа самая тонкая и где подколенная вена пульсирует близко к поверхности. Теперь, конечно, вы не забыли то, чему нас учили в первые годы обучения в школе, а именно, что эта вена является наиболее точным показателем кровяного давления в организме мужчины. Что ж, хватит лицемерной лжи, дорогие сестры: это давление быстро падает. Мы все переступили черту, и пора принимать меры.

Поймите меня: я не хочу упрекать вас, я, кто был впереди всех вас, самый жадный из всех; но выслушайте, что я хочу сказать. Милосердный Бог призвал меня изменить свою жизнь, и я изменю её, я уже изменил её; да поступит Он так же и с вами.

Это не упрек, говорю вам; только глупец мог бы усомниться в том, что сосание крови — наше естественное право, именно от неё наша раса получает, прежде всего, своё имя и славу. Не только право, но и явная и строгая необходимость, учитывая, что наши тела за миллионы лет зависимости от этого жизненно важного питательного вещества утратили всякую способность искать, захватывать, переваривать и усваивать любые низшие вещества; что наши мышцы настолько ослаблены, что не позволяют прилагать ни малейших усилий; и что наш мозг — который достигает совершенства, если мы обращаемся к созерцанию Энтелехии, Параклета и пятой Сущности — с другой стороны, притуплен и непригоден для мелочей конкретных действий.

Таким образом, мы не способны добыть для себя ничего более нерафинированного, чем кровь: всякая другая пища, кроме неё, была бы для нас ядом, ведь мы, уникальные в Творении, смогли освободиться от необходимости ежедневно выводить отходы из кишечника, потому что наша чудесная пища не содержит и не производит отходов. Разве это не самый красноречивый знак нашего благородства? Кто мог бы не признать в нас венец творения и вершину Творения?

Поэтому наше кровососание необходимо и полезно, но переусердствовать в этом глупо, поскольку всякое излишество — глупость. Мне было больно наблюдать, как некоторые из вас имеют привычку объедаться до такой степени, что ставят под угрозу нашу завидную способность плавать, даже наполовину вынырнув из воды. Вода, так что вы превращаетесь в плавающее инертное существо с непристойно раздутым желудком, пока не завершится ваше мучительное пищеварение. И это еще не все, ибо я узнал о некоторых, кто умер от внезапного растрескивания кожного покрова.

Однако я хочу говорить не об этом. Эти прегрешения, если они и постыдны, представляют личный интерес и влекут за собой естественные, а значит, справедливые санкции. Нет, я хочу предупредить вас о гораздо более серьезной опасности: если мы будем упорствовать в своих ошибках, если будем продолжать удовлетворять себя сегодня, не думая о завтрашнем дне, что с нами станет? Кого или что мы будем сосать, когда крестьянин станет бескровным? Вернемся ли мы к неприятной сыворотке из карпов и жаб? Будем ли мы сосать друг друга? Или же мы будем вынуждены пройти через вечность голода, тьмы и преждевременной смерти, ожидая, то есть, пока эволюция обновит нас (какой ценой, сестры!), вернув нам позитивные и активные способности, которые сегодня мы ненавидим и высмеиваем у мерзких видов, которыми мы питаемся, таких как бобры и люди?

Поэтому я призываю вас, кроткие сестры: возродите чувство меры и ужас перед грехом чревоугодия. Никогда еще выживание крестьянства, а следовательно, и наше собственное, не зависело от вашей сдержанности, как сегодня, от умеренности, которую вы научитесь проявлять, осуществляя свое право.

OceanofPDF.com


Завещание

Мой Возлюбленный сын, признаки того, что моя смертная жизнь подходит к концу, не ускользнули от тебя: кровь течет по моим венам бледная и медленная, силы, которые когда-то были в моих запястьях, иссякают. Ты найдешь это письмо среди моих бумаг вместе с собственноручно написанным завещанием; это тоже завещание. Не обманывайся его краткостью. Каждое прочитанное тобой слово пронизано опытом; я стер, одно за другим, бессмысленные слова, которыми я так щедро расточительно пользовался при жизни.

Я не сомневаюсь, что вы пойдете по моим стопам и станете зубодробителем, как я и ваши предки. Если же нет, это будет для меня второй смертью, а для вас – ошибкой: никакое другое искусство не может сравниться с нашим в облегчении человеческих страданий, в постижении их доблести, пороков и мерзости. Моя цель здесь – рассказать вам о его секретах.

О ЗУБАХ . В своей мудрости Бог сотворил человека по Своему образу и подобию, как вы читаете в Священном Писании: обратите внимание, по Его подобию, а не по Его сущности. Человеческий облик отличается от божественного в некоторых аспектах, и прежде всего это касается зубов. Бог наделил человека зубами, более подверженными тлению, чем любая другая его часть, чтобы он не забывал, что он прах, и чтобы наша профессия процветала. Поэтому обратите внимание, что тот, кто вырывает зубы и оставляет свою должность, является мерзостью для Бога, поскольку он отказывается от привилегии, дарованной Им.

Зубы состоят из кости, плоти и нерва; они делятся на коренные зубы, резцы и клыки; нерв соединяет клыки с глазами; в самых рецессивных коренных зубах, которые являются зубами мудрости, часто прячется мерзкий маленький червяк. Эти и другие особенности зубов описаны в народных книгах, и мне нет необходимости подробно останавливаться на них здесь.

О МУЗЫКЕ . Вы наверняка узнали от своих учителей, что Орфей своей лирой усмирял зверей и демонов бездны и успокаивал волны бушующего моря. Музыка необходима для нашей работы: хороший зуборез должен приводить с собой как минимум двух трубачей и двух барабанщиков, а лучше двух барабанщиков, и хорошо, если все они будут одеты в великолепную форму. Чем энергичнее и громче фанфары, разносящиеся по площади, где вы работаете, тем больше уважения вы будете заслуживать, и тем меньше будет боль ваших пациентов. Вы наверняка замечали это еще в детстве, наблюдая за моей ежедневной работой: крики пациентов больше не слышны, публика благоговейно восхищается вами, а клиенты, ожидающие своей очереди, теряют свои тайные страхи. Зуборез, работающий без духового оркестра, так же неприятен и уязвим, как обнаженное человеческое тело.

А теперь послушайте, что я вам говорю в своем предсмертном предсказании: настанет день, когда это чудесное качество музыки будет заново открыто гордым и глупым классом врачей, и они приведут тонкие аргументы, чтобы объяснить физиологические причины. Остерегайтесь врачей: в своей гордости они презирают плоды нашего опыта и запираются, словно в крепости, со бесплодными наставлениями своего Аристотеля. Избегайте их, как они избегают нас.

ОШИБКАХ . Не забывай, сынок, что ошибаться свойственно человеку, но признавать свои ошибки — это дьявольщина; с другой стороны, помни, что наша профессия по своей природе склонна к ошибкам. Поэтому ты должен стараться избегать их, но ни в коем случае не признавайся, что удалил здоровый зуб; лучше воспользуйся шумом оркестра, ошеломленным пациентом, его болью, его криками и судорожным возбуждением, чтобы немедленно удалить больной зуб. Помни, что быстрое Прямой удар по затылку успокаивает наиболее непокорного пациента, не подавляя его жизненных сил и оставаясь незамеченным публикой. Помните также, что в этих или других подобных обстоятельствах хороший зубодробитель всегда заботится о том, чтобы его карета была готова неподалеку от сцены, а лошади были запряжены.

О БОЛИ . Да убережет вас Бог от невосприимчивости к боли. Только самые отъявленные из нас настолько ожесточаются, что смеются над своими пациентами, когда те страдают от наших рук. Опыт также научит вас, что боль, хотя, возможно, и не единственная информация, получаемая органами чувств, в которой можно сомневаться, безусловно, наименее сомнительна. Вероятно, тот французский мудрец, имя которого я забыл, который утверждал, что уверен в своем существовании, поскольку уверен, что мыслит, не сильно страдал в своей жизни, потому что иначе он построил бы свое здание уверенности на другом фундаменте. На самом деле, часто те, кто мыслит, не уверены, что мыслят; их мысль колеблется между осознанием и сном, она ускользает из рук, отказывается быть уловленной и зафиксированной на бумаге в виде слов. Но те, кто страдает, да, те, кто страдает, не сомневаются, те, кто страдает, увы, всегда уверены, уверены, что страдают, и, следовательно, существуют.

Я надеюсь, что вы станете мастером нашего искусства и никогда не будете пассивным его объектом; но если когда-нибудь это случится с вами, как случилось со мной, боль вашей плоти даст вам жестокую уверенность в том, что вы живы — вам не понадобится черпать силы из философии. Поэтому цените это искусство: оно сделает вас служителем боли, оно сделает вас арбитром в прекращении затяжной боли прошлого посредством кратковременной боли настоящего и в предотвращении затяжной боли завтрашнего дня благодаря безжалостному удару, нанесенному сегодня. Наши противники насмехаются над нами, говоря, что мы умеем превращать боль в прибыль. Глупцы! Это высшая похвала нашему мастерству.

О ЛАСКОВОЙ РЕЧИ . Ласковая речь, или, как её ещё называют, умение продавать, помогает клиентам, колеблющимся между текущей болью и страхом перед применением щипцов, принять решение. Это чрезвычайно важно: даже для самых неумелых. Мастер, вырывающий зубы, справляется с этим хорошо или плохо; совершенство в этом искусстве, напротив, в полной мере проявляется в красноречии. Речь должна произноситься громким, твердым голосом и с веселым, спокойным выражением лица, как у уверенного в себе человека, вселяющего уверенность вокруг себя; но, помимо этого, никаких строгих правил нет. В зависимости от настроения окружающих, речь может быть игривой или серьезной, благородной или вульгарной, многословной или лаконичной, тонкой или грубой. В любом случае она должна быть таинственной, потому что человек боится ясности, возможно, помня о сладкой неясности утробы и ложа, в котором он был зачат. Помните, что чем меньше ваши слушатели вас понимают, тем больше доверия они будут испытывать к вашей мудрости и тем больше музыки они услышат в ваших словах: так создаются простые люди, а мир, как известно, прост.

Поэтому вплетайте в свою речь слова из Франции и Испании, немецкого и турецкого, латыни и греческого, неважно, насколько они уместны или уместны; если у вас нет готовых слов, привыкайте придумывать новые на ходу, такие, каких вы еще никогда не слышали; и не бойтесь, что вас попросят объясниться, потому что этого никогда не происходит — даже тот, кто уверенно поднимается на вашу трибуну, чтобы удалить коренной зуб, не найдет в себе смелости задавать вам вопросы.

И никогда в разговоре не называйте вещи по имени. Не говорите «зубы», а «нижнечелюстные выступы» или что-нибудь еще странное, что приходит на ум; не «боль», а «припадок» или «эретизм». Не называйте деньги деньгами, и уж точно не называйте щипцы щипцами; лучше вообще не давайте им названия, даже намека, и не позволяйте ни публике, ни, особенно, пациенту видеть их, пряча в рукаве до последней минуты.

О ЛЖИ . Из всего прочитанного вы можете сделать вывод, что ложь, грех для других, для нас — добродетель. Ложь неразрывно связана с нашей профессией: для нас подобает лгать языком, глазами, улыбкой, одеждой. Не только для того, чтобы обмануть пациентов; мы стремимся к большему, понимаете, и наша истинная сила — в нашей лжи, а не в наших руках. С помощью лжи, терпеливо освоенной и благочестиво практикуемой, если Бог поможет нам, мы достигнем того, чтобы править этой страной и, возможно, всем миром; но это произойдет само собой. Только если мы научимся лгать лучше и дольше, чем наши противники. Возможно, это видите вы, а не я. Наступит новый золотой век, в котором нас будут убеждать вырывать зубы лишь в крайних случаях, а благочестивая ложь, доведенная нами до совершенства, будет более чем достаточной для управления государством и республикой. Если мы окажемся на это способны, империя зубоделов распространится с востока на запад, до самых отдаленных островов, и никогда не закончится.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Волшебники

Уилкинс и Гольдбаум отсутствовал в своем базовом лагере два дня: они тщетно пытались записать диалект сирионо 1 из восточной деревни, расположенной на другом берегу реки, в десяти километрах от лагеря и от Западного Сирионо. Увидев дым, они тут же отправились обратно; это был густой черный дым, медленно поднимавшийся в вечернее небо, именно в том направлении, где с помощью туземцев они построили свои хижины из дерева и соломы. Менее чем через час они добрались до берега реки, перешли вброд мутную ручей и увидели катастрофу. Лагеря больше не было: остались лишь дымящиеся угли, обломки металла, пепел и неопознанные обугленные остатки.

Деревня Западный Сирионо, расположенная в пятистах метрах от них, находилась на излучине реки. Сирионо ждали их в сильном волнении; они пытались потушить пожар, набирая воду из реки с помощью своих примитивных котлов и нескольких ведер, подаренных двумя англичанами, но ничего не смогли спасти. Саботаж был маловероятен: у них были хорошие отношения с Сирионо, и, кроме того, Сирионо не очень хорошо разбирались в огне. Вероятно, генератор дал обратный эффект — они оставили его включенным во время своего отсутствия, чтобы поддерживать работу холодильника, — или, возможно, произошло короткое замыкание. В любом случае, ситуация была серьезной: Радио перестало работать, а до ближайшего города нужно было идти двадцать дней пешком через лес.

До этого момента контакты двух этнографов с сирионцами были ограничены. Только благодаря упорному труду и развращающему влиянию двух банок консервированной говядины им удалось преодолеть недоверие Ахтити, самого умного и любознательного человека в деревне. Он согласился отвечать на их вопросы, говоря в микрофон диктофона. Но это была не необходимость или работа, а скорее академическая игра: Ахтити тоже воспринял это именно так и, очевидно, находил забавным учить двух мужчин названиям цветов, деревьев, окружающих лагерь, своих друзей и женщин. Ахтити выучил несколько английских слов, а они — около сотни слов с резким, неразборчивым звучанием, и когда они пытались их воспроизвести, Ахтити с удовольствием бил себя в живот обеими руками.

Это уже не было игрой. Они не чувствовали себя способными следовать за проводником из племени Сирионо в двадцатидневном походе через лес, пропитанный гнилостной водой. Им придётся объяснить Ахтити, что он должен послать гонца в Канделарию с письмом от них, в котором они просят моторную лодку подняться вверх по реке, чтобы забрать их и доставить гонца обратно в племя. Объяснить Ахтити даже что такое письмо будет непросто. А пока им ничего не оставалось, как просить Сирионо о гостеприимстве на три-четыре недели.

Что касается гостеприимства, проблем не возникло: Ахтити сразу понял ситуацию и предложил мужчинам соломенную подстилку и два необычных одеяла Сирионо, кропотливо сотканных из пальмовых волокон и перьев сороки. Объяснения они отложили до следующего дня и крепко проспали.

На следующий день Уилкинс подготовил письмо для Суареса в Канделарии. Ему пришла в голову идея составить его в двух вариантах: один на испанском языке для Суареса, а другой — идеографический, чтобы и Ахтити, и гонец могли понять цель миссии и отбросить свои очевидные подозрения. Во втором варианте гонец был изображен идущим на юго-запад, вдоль реки; двадцать солнц должны были символизировать длину пути. Затем появился город: высокие хижины, и среди них много мужчин и женщин в брюках и юбках, в шляпах. на их головы. Наконец, появился мужчина покрупнее, толкающий моторную лодку в реку, на борту которой находились трое мужчин и мешки с провизией, а лодка поплыла обратно вверх по реке; на этом последнем снимке посыльный находился на борту, растянувшись и ел из миски.

Уиуна, посланник, выбранный Ахтити, внимательно изучал рисунки, жестами запрашивая объяснения. Находился ли он в том направлении, на которое указывал Ахтити на горизонте? И каково расстояние? Наконец, он нагрузил на спину рюкзак с вяленым мясом, взял лук и стрелы и босиком, быстро и бесшумно, волнообразно передвигаясь, как сирионцы, отправился в путь. Ахтити торжественно покачал головой, словно давая понять, что они могут доверять Уиуне: Гольдбаум и Уилкинс недоуменно переглянулись. Это был первый случай, когда сирионец так далеко отошел от деревни и отправился в город, если Канделария, с ее пятью тысячами жителей, вообще могла считаться городом.

Ахтити принесли еду: сырые креветки из реки (по четыре штуки на каждого), два ореха джапара и большой фрукт с водянистым, безвкусным соком.

Гольдбаум сказал: «Может быть, они окажутся гостеприимными и позаботятся о нас, даже если мы не будем работать. В этом случае, который был бы самым счастливым, они дадут нам такой же паек, как и им, по качеству и количеству, и это будет непросто. Или они могут попросить нас поработать с ними, а мы не умеем охотиться или пахать. У нас почти ничего не останется, чтобы им дать. Если Уиуна вернется без лодки или вообще не вернется, дела пойдут плохо. Они вышвырнут нас, и тогда мы умрем в болоте; или они сами убьют нас, как делают со своими стариками».

«Без предупреждения?»

«Я так не думаю, и они не будут применять насилие. Они попросят нас следовать их обычаям».

Уилкинс помолчал несколько минут, а затем сказал: «У нас есть запас провизии на два дня, двое часов, две шариковые ручки, куча бесполезных денег и магнитофон. Всё в лагере уничтожено, но, возможно, мы сможем закалить лезвия ножей. Ах да, у нас ещё есть две коробки спичек — может быть, это то, что их больше всего заинтересует. Нам же пора платить за проживание, верно?»

Переговоры с Ахтити были утомительными. Он мало обращал внимания на часы, не интересовался ни ручками, ни деньгами, и был Испугался, услышав свой голос из магнитофона. Его заворожили спички: после нескольких неудачных попыток ему удалось зажечь одну, но он не был уверен, что это настоящее пламя, пока не поднёс к ней палец и не обжёгся. Он зажёг ещё одну и с явным удовлетворением заявил, что если поднести её к соломе, она загорится. Затем он вопросительно протянул руку: сможет ли он взять все спички? Гольдбаум быстро достал их; он показал Ахтити, что коробка уже частично использована, а другая, хотя и полная, маленькая. Он сделал жест, указывающий на них двоих. Он показал Ахтити спичку, затем солнце и путь солнца по небу; он даст ему спичку на каждый день пропитания.

Долгое время Ахтити пребывал в сомнении, присев на корточки и напевая себе под нос гнусавым голосом; затем он вошел в хижину и вышел, держа в руках глиняную чашу и лук. Он поставил чашу на землю; взял немного глины, смешал ее с водой, показал двум мужчинам, что из этой массы можно вылепить чашу, и, наконец, указал на себя. Затем он взял лук и ласково провел им по всей длине: он был гладким, симметричным, прочным. Он показал им связку длинных прямых веток, лежавших неподалеку, и попросил их убедиться, что качество и структура древесины одинаковы. Он вернулся в хижину и на этот раз вышел с двумя обсидиановыми скребками, одним большим и одним маленьким, и грубым куском обсидиана.

Двое наблюдали за ним с любопытством и недоумением. Ахтити взял кремень и показал им, что, если наносить точно прицельные удары вдоль определенных контуров блока, он откалывается чисто, не ломаясь; за несколько минут работы он сделал скребок, возможно, еще нуждающийся в доработке, но уже пригодный для использования. Затем Ахтити взял две ветки, каждая чуть меньше метра длиной, и начал обрабатывать одну из них. Он работал целенаправленно и умело, молча или напевая, с закрытым ртом: через полчаса ветка сужалась к концу, и Ахтити периодически проверял ее, сгибая над коленом, чтобы убедиться, что она достаточно гибкая. Возможно, он заметил нотку нетерпения в поведении или комментариях двух мужчин, потому что прервал свою работу, ушел к хижинам и вернулся в сопровождении мальчика. Он доверил ему вторую ветвь и еще один скребок, и с тех пор они работали вместе. Действительно, мальчик был таким же искусным, как Ахтити; было очевидно, что и для него изготовление лука не было чем-то новым. Когда две ветви были обточены до нужного размера и формы, Ахтити начал шлифовать их грубым камнем, который Уилкинсу показался фрагментом точильного камня.

«Похоже, он никуда не спешит», — сказал Голдбаум.

«Сирионо никогда не спешат. Спешка — наша болезнь», — ответил Уилкинс.

«Однако у них есть и другие болезни».

«Конечно. Но это не значит, что цивилизация без болезней невозможна».

«Как думаешь, чего он от нас хочет?»

«Кажется, я понял», — сказал Уилкинс. Ахтити продолжал усердно обрабатывать древесину, обходя все стороны и проверяя поверхность пальцами и глазами, прищурившись, потому что у него было небольшое дальнозоркость. Наконец, он связал два не сужающихся конца вместе, немного перекрыв их, и между заостренными концами натянул тетиву из скрученных кишок: он выглядел немного гордым и показал им двоим, что, если сжать тетиву, она долго резонирует, как арфа. Он послал мальчика за стрелой, прицелился и выстрелил: стрела, дрожа, застряла в стволе пальмы в пятидесяти метрах от него. Затем, выразительным жестом, он предложил лук Уилкинсу, кивком показав, что он его: пусть подержит его, попробует. Затем он достал из открытой коробки две спички, одну предложил Уилкинсу, а другую Голдбауму, присел на корточки, обхватил колени руками и стал ждать, но без нетерпения.

Гольдбаум, держа спичку в руке, потерял дар речи. Затем он сказал: «Думаю, я тоже понимаю».

«Да, — ответил Уилкинс. — В качестве лекции всё достаточно ясно: мы, несчастные Сирионо, если у нас нет скребка, мы его делаем; а если у нас нет лука, то с помощью скребка мы делаем лук, и, может быть, ещё и гладим его, потому что тогда на него приятно смотреть и держать в руке. А вы, чужеземные колдуны, которые крадут мужские голоса и запирают их в шкатулку, остались без спичек. Ну же, сделайте их».

"Так?"

"Хорошо «Нам нужно объяснить наши ограничения». Двумя голосами, вернее, четырьмя руками, они пытались убедить Ахтити, что, хотя спичка и мала, намного меньше лука (этот момент Ахтити, похоже, считал важным), в головке спички содержится некий ингредиент (как это объяснить?), обитающий далеко, под солнцем, в глубинах земли, за реками и лесом. Они мучительно осознавали несостоятельность своей защиты: Ахтити высунул губы, покачал головой и сказал мальчику что-то, от чего тот рассмеялся.

«Должно быть, он говорит ему, что мы плохие колдуны, негодяи, которые умеют только много говорить», — сказал Гольдбаум. Ахтити был человеком методичным: он сказал мальчику что-то еще, тот схватил лук и стрелы и встал на расстоянии двадцати шагов с решительным видом; сам он ушел и вернулся с одним из ножей, найденных на месте базового лагеря, который огонь деформировал и сильно окислил. Он поднял с земли одни из часов и протянул их Уилкинсу. Уилкинс, с бледным лицом, как у неподготовленного к важному экзамену, сделал жест бессилия. Он открыл футляр часов и показал Ахтити минутные шестерни, тонкое балансовое колесо, которое никогда не останавливалось, крошечные рубины, а затем свои собственные пальцы — невозможно! То же самое, или почти то же самое, произошло с магнитофоном, к которому, однако, Ахтити не хотел прикасаться: он заставил Уилкинса поднять его самого и заткнул уши, боясь услышать свой голос. А что насчет ножа? Ахтити, похоже, хотел, чтобы они поняли, что это своего рода повторный экзамен, то есть элементарный тест, достаточно простой для любого простака, колдуна или нет: давай, сделай нож. Нож, послушай, это не какое-то маленькое чудовище с бьющимся сердцем, которое легко убить, но очень трудно оживить; он не двигается, не издает звуков и состоит всего из двух частей — у самих Сирионо было три или четыре таких ножа, которые они купили десять лет назад, заплатив за них совсем немного: всего лишь охапку папайи и две шкуры каймана.

«Отвечайте сами — с меня хватит». Гольдбаум проявил меньше таланта к подражанию и дипломатии, чем его коллега. Он тщетно размахивал руками, жестом, который не понял даже Уилкинс, и Ахтити впервые разразился смехом; но это был не ободряющий смех.

«Что ты пытаешься ему сказать?»

«Возможно, нам удастся сделать нож, но для этого нам понадобятся особые камни, горючие камни, которых нет в этой стране, а также время и сильный огонь».

«Я не понял, но он, вероятно, понял. Он был прав, смеясь: должно быть, он подумал, что мы просто хотим выиграть время, пока они не придут за нами. Это главный трюк всех колдунов и пророков».

Ахтити вскрикнула, и появились семь или восемь крепких воинов. Они схватили двух мужчин и заперли их в хижине из массивных стволов деревьев. Внутри не было ни одного отверстия; свет проникал только через щели в крыше. Гольдбаум спросил: «Как думаешь, мы здесь надолго задержимся?»

Уилкинс ответил: «Боюсь, что нет; надеюсь, что да».

Но сирионцы — не свирепый народ. Они были довольны тем, что оставили их там, чтобы те искупили свою ложь, обеспечив их большим количеством воды и небольшим количеством еды. По какой-то непонятной причине, возможно, из-за чувства обиды, Ахтити больше не приходил к ним.

Гольдбаум сказал: «Я хороший фотограф, но без объективов и без пленки… Может быть, я мог бы сделать камеру-обскуру ? Что скажете?»

«Это бы их позабавило. Но они просят нас о большем: чтобы мы конкретно продемонстрировали, что наша цивилизация превосходит их, что наши колдуны могущественнее их».

«Я ведь не умею делать много других вещей своими руками. Я умею водить машину. Я также умею менять лампочку или предохранитель. Прочищать раковину, пришивать пуговицу. Но здесь нет ни раковин, ни иголок».

Уилкинс задумался. «Нет, — сказал он, — здесь потребуется нечто более важное. Если нас выпустят, я мог бы попробовать разобрать магнитофон. Как он устроен внутри, я не знаю, но если там есть постоянный магнит, то дело пойдёт. Мы можем заставить его плавать в миске с водой и дать им компас, и заодно показать им искусство изготовления компаса».

«Хотя его и называют магнитофоном, я не думаю, что внутри есть магниты», — ответил Гольдбаум. «И я даже не уверен, что компас был бы очень полезен для Сирионо. Для них солнце — это...» Достаточно; они не мореплаватели, и когда они отправляются в лес, они следуют по обозначенным тропам.

«Как делают порох? Может, это не так уж и сложно. Разве не нужно просто смешать углерод, серу и селитру?»

«Теоретически, да. Но где здесь, посреди болот, можно найти селитру? А сера, возможно, и есть, но кто знает, где? И, наконец, какой смысл в порохе, если у них нет обычного ствола для ружья?»

«У меня есть идея. Люди здесь могут умереть от царапины, от сепсиса или столбняка. Мы могли бы сбродить их зерно, перегнать настой и сделать для них алкоголь; возможно, им бы тоже захотелось его выпить, даже если это не совсем прилично. Кажется, они не знакомы ни со стимуляторами, ни с депрессантами. Это было бы настоящее колдовство».

Гольдбаум был уставшим. «У нас нет ферментирующего агента. Я не думаю, что смог бы его распознать, да и вы тоже. А потом я бы хотел посмотреть, как вы будете бороться с местными гончарами, чтобы они построили вам перегонный аппарат. Возможно, это не совсем невозможно, но это дело, которое займет месяцы, а у нас всего несколько дней».

Было неясно, намеревались ли Сирионо позволить им умереть от голода, или же они хотели лишь содержать их с минимальными затратами, ожидая прибытия лодки вверх по реке или же принятия окончательного, решающего решения. Их дни проходили в оцепенении, которое становилось все глубже, в бессонной ночи, наполненной сырой жарой, комарами, голодом и унижением. И все же оба они учились почти двадцать лет, знали многое обо всех человеческих цивилизациях, древних и современных, интересовались всеми примитивными технологиями, халдейской металлургией, микенской керамикой, доколумбовым ткачеством; и теперь, возможно (возможно!), они смогут расколоть кремень, потому что Ахтити научил их этому, в то время как они не могли ничему научить Ахтити: они могли лишь жестами рассказывать ему о чудесах, в которые он не верил, и показывать ему чудесные вещи, которые они принесли с собой, сделанные другими руками, под другим небом.

После почти месяца заключения у них закончились идеи, и они чувствовали себя совершенно измотанными. Весь колоссальный свод современных технологий был им недоступен; им пришлось признаться друг другу, что Ни одно из изобретений, которыми гордилась их цивилизация, не могло быть передано сирионцам. Им не хватало основных материалов, и даже если бы их можно было найти поблизости, два англичанина не смогли бы их распознать или выделить; ни одно из известных им искусств не сочли бы сирионцами полезным. Если бы кто-то из них умел хорошо рисовать, они могли бы написать портрет Ахтити и, по крайней мере, вызвать удивление. Если бы у них был год, они, возможно, убедили бы своих хозяев в полезности алфавита, адаптировали бы его к своему языку и научили бы Ахтити искусству письма. Несколько часов они обсуждали идею изготовления мыла для сирионцев: они могли бы получить поташ из древесной золы и масло из семян местной пальмы. Но какая польза была бы от мыла для сирионцев? У них не было одежды, и убедить их в пользе мытья с мылом было бы непросто.

В конце концов, их задача свелась к скромному проекту: научить сирионо делать свечи. Скромный, но безупречный проект; у сирионо был воск, воск пекари, которым они смазывали волосы, и с фитилями не было никаких проблем — они могли использовать щетину тех же пекари. Сирионо оценили бы преимущество освещения внутренних помещений своих хижин ночью. Конечно, они могли бы предпочесть научиться делать ружье или подвесной мотор; свечи были не очень хороши, но попробовать стоило.

Они как раз пытались связаться с Ахтити, чтобы договориться о своем освобождении в обмен на свечи, когда услышали сильный шум за дверью своей тюрьмы. Вскоре дверь открылась под неразборчивые крики, и Ахтити жестом пригласил их выйти на ослепительный дневной свет: лодка прибыла.

Прощание не было ни долгим, ни торжественным. Ахтити тотчас отошел от тюремной двери; он присел на корточки, повернулся к ним спиной и остался неподвижным, словно окаменевший, пока воины Сирионо вели двух мужчин к берегу реки. Две или три женщины, смеясь и крича, выставили перед ними свои животы; все остальные в деревне, даже дети, покачивали головами, распевая «Луу, луу», и протянули руки, вялые и словно оторванные от тела, позволяя им свисать с запястий, как перезрелые фрукты.

Уилкинса и Голдбаума не было багажа. Они сели в лодку, которой управлял сам Суарес, и умоляли его уехать как можно скорее.

Сирионо не выдуманы. Они действительно существуют, или, по крайней мере, существовали примерно до 1945 года, но то, что мы о них знаем, заставляет нас думать, что, по крайней мере, как народ, они долго не проживут. Аллан Р. Холмберг описал их в монографии « Кочевники длинного лука: Сирионо Восточной Боливии» : они ведут существование на уровне натурального хозяйства, чередуя кочевой образ жизни и примитивное земледелие. Они не знакомы с металлами, у них нет терминов для чисел больше трех, и хотя им часто приходится пересекать болота и реки, они не умеют строить лодки. Однако они знают, что когда-то умели это делать, и среди них передается история о герое по имени Луна, который научил их народ (тогда гораздо более многочисленный) трем искусствам: разжигать огонь; вырезать каноэ; и делать луки. Из них сохранилось только последнее; они забыли даже способ разведения огня. Они рассказали Хольмбергу, что не так давно (два-три поколения назад, примерно в то время, когда у нас были изобретены первые двигатели внутреннего сгорания, получило широкое распространение электрическое освещение и начала изучаться сложная структура атома) некоторые из них знали, как разводить огонь, вращая палочку в отверстии в куске дерева. Но в то время сирионо жили в другой стране, с пустынным климатом, где было легко найти сухую древесину и трут. Теперь они живут среди болот и лесов, в условиях постоянной сырости. Поскольку они больше не могут найти сухую древесину, метод с палочкой в отверстии больше не применим и забыт.

Однако сам огонь они хранили. В каждой из их деревень или кочевых группировок была как минимум одна старуха, чья работа заключалась в поддержании живой искры в жаровне из туфа. Это искусство не так сложно, как разжигание огня с помощью палочек, но и не элементарно: особенно в сезон дождей пламя нужно подпитывать пальмовыми цветами, которые сушатся в жару этого пламени. Эти старухи очень трудолюбивы, потому что если Если их огонь гаснет, их казнят: не в наказание, а потому что их признают бесполезными. Всех сирионо, которых признают бесполезными, потому что они не способны охотиться, сеять и пахать деревянным плугом, оставляют умирать. Сирионо считается старым в сорок лет.

Повторяю, они не выдуманы. О них сообщалось в журнале Scientific American в октябре 1969 года, и они имеют зловещую репутацию: они учат нас тому, что не везде и не в каждую эпоху человечеству суждено развиваться.


1. Сирионо — это индейский народ, проживающий в тропических лесах восточной Боливии.

OceanofPDF.com


Сопротивление молекулы

«С меня хватит», — сказал он. — сказал он мне. — Мне нужны перемены. Я уволюсь, найду какую-нибудь обычную работу, может быть, буду разгружать товары на оптовом рынке. Или я уеду, уеду в путешествие — в дороге тратишь меньше, чем дома, и всегда можно найти способ заработать деньги. Но на завод я больше никогда не поеду.

Я сказал Ринальдо, чтобы он все обдумал, что принимать решения в пылу момента – плохая идея, что работу на заводе нельзя выбрасывать, и что в любом случае лучше, если он расскажет мне все с самого начала. Он учится в университете, но работает посменно на заводе. Сменная работа неприятна – каждую неделю меняется расписание, и ритм жизни тоже, поэтому приходится привыкать к тому, что к чему-то не привыкаешь. В целом, люди среднего возраста справляются с этим лучше, чем молодые.

«Нет, дело не в сменах. Дело в том, что одна партия испортилась. Восемь тонн пришлось выбросить».

Испортившейся считается та партия, которая затвердевает на полпути приготовления: жидкость становится желеобразной или даже твердой, как рог. Это явление называют замысловатыми терминами, такими как «желатинизация» или «преждевременная полимеризация», но это травмирующее событие, неприятное зрелище, не говоря уже о потерянных деньгах. Такого не должно происходить, но иногда это случается, даже если вы внимательны, и когда это происходит, это оставляет свой след. Я сказал Ринальдо, что бесполезно плакать над пролитым молоком. И тут же я пожалел об этом — это было не то, что нужно было говорить. Но что можно сказать порядочному человеку, совершившему ошибку, не понимающему, как он это сделал, и несущему чувство вины, как груз свинца? Единственное, что остается сделать, это предложить ему коньяк и пригласить поговорить.

«Видите ли, дело не в начальнике и даже не в владельце. Дело в самой ситуации и в том, как всё произошло. Это была простая процедура, я уже проделывал её как минимум тридцать раз, так что знал формулу наизусть и даже не заглядывал в неё…»

У меня тоже бывали случаи, когда продукты портились за время моей карьеры, поэтому я прекрасно знаю, каково это. Я спросил его: «Не может ли быть так, что в этом и проблема, причина неприятностей? Вы думали, что знаете все наизусть, но забыли какую-то деталь, или ошиблись с температурой, или добавили что-то, чего добавлять не следовало?»

«Нет. Я проверил потом, и всё было в норме. Сейчас лаборатория работает над этим, пытаясь разобраться. Я обвиняемый, но всё же, если я совершил ошибку, я хотел бы это выяснить. Честно. Я бы предпочёл, чтобы кто-то сказал мне: „Идиот, ты сделал то и это, чего делать не следовало“, вместо того, чтобы сидеть и задавать себе вопросы. И хорошо, что никто не погиб — никто даже не пострадал — и шахта реактора не погнулась. Есть только финансовый ущерб, и если бы у меня были деньги, клянусь, я бы с радостью заплатил».

«Итак. У меня была утренняя смена. Я заступил на дежурство в шесть, и всё было в порядке. Перед уходом Морра оставил мне инструкции. Морра — старик, который прошёл весь путь от себя до по службе; он оставил мне производственную накладную со всеми отметками материалов в нужное время, карточки для автоматических весов, так что ничего необычного не было — он точно не из тех, кто оставляет после себя беспорядок, да и не было ему причин, потому что всё шло хорошо. Только-только начинался рассвет: горы были видны, почти до самых глаз. Я взглянул на термограф, который работал исправно; даже в четыре утра на кривой был пик, показывающий на пятнадцать градусов больше. Этот пик появляется каждый день, всегда в одно и то же время, и ни инженер, ни электрик так и не поняли почему — как будто он взял себе привычку лгать каждый день, и, как и с лжецами, через некоторое время никто больше не обращает на это внимания. Я также заглянул внутрь реактора через смотровое отверстие: там было Никакого дыма, никакой пены, смесь была удивительно прозрачной и циркулировала так же плавно, как вода. Это была не вода; это была синтетическая смола, такая, которая предназначена для затвердевания, но только позже, в формах.

«В любом случае, я был спокоен, не было причин для беспокойства. Мне оставалось ждать еще два часа до начала испытаний, и я признаюсь, что меня занимали другие мысли. Я думал… ну да, я думал о хаосе атомов и молекул внутри этого реактора, как будто каждая молекула стояла там с протянутыми руками, готовая схватить руку проходящей мимо молекулы, чтобы образовать цепочку. Мне вспомнились те великие люди, которые догадались о существовании атомов, исходя из здравого смысла, рассуждая о материи и пустоте, за две тысячи лет до того, как мы появились со своим оборудованием, чтобы доказать их правоту. И — потому что, когда мы были в походе этим летом, моя девушка заставила меня читать Лукреция — я также вспомнил « Corpora constabunt ex partibus infinitis » ¹ и того парня, который сказал: «Всё течёт». Время от времени я смотрел в смотровое отверстие, и мне казалось, что я вижу их, все эти молекулы, жужжащие, как пчёлы вокруг улья.

«Итак, всё шло гладко, и у меня были все основания для спокойствия, хотя я не забыл, чему учат, когда тебе доверяют реактор. А именно, что всё хорошо, пока одна молекула соединяется с другой, как будто у каждой всего две руки: они не должны образовывать ничего, кроме цепочки или чёток из молекул — она может быть длинной, но только цепочкой. И нужно помнить, что среди множества молекул у некоторых есть три руки, и в этом вся загвоздка. На самом деле, они вставлены специально: третья рука — это та, которая должна зацепиться позже — когда мы решим, а не когда это сделают они. Если третья рука зацепится слишком рано, каждая чётка соединится с двумя или тремя другими чётками, и в конце концов они образуют одну молекулу, молекулу-монстра размером со весь реактор, и тогда вы окажетесь в затруднительном положении. Прощай, «Всё течёт» — ничего не течёт, всё заблокировано, и ничего с этим не поделаешь».

Я наблюдал за его разговором и старался не перебивать его, хотя он рассказывал мне вещи, которые я и так уже знаю. Разговор был Это пошло ему на пользу: его глаза блестели, возможно, отчасти из-за коньяка, но он успокаивался. Разговор — лучшее лекарство.

«Ну, как я уже говорил, время от времени я поглядывал на смесь и думал о том, о чём рассказывал вам, а также о других вещах, не имеющих к этому никакого отношения. Моторы спокойно гудели, кулачок медленно вращался, а стрелка термографа рисовала на поверхности контур, соответствующий движению кулачка. Внутри реактора мешалка вращалась равномерно, и было видно, что смола постепенно густеет. Уже около семи она начала прилипать к стенкам и образовывать маленькие пузырьки: это признак, который я обнаружил, и я также научил этому Морру и парня из третьей смены — это всегда кто-то другой, так что я даже не знаю его имени. В любом случае, это признак того, что нагрев почти закончен, и пора взять первый образец и проверить вязкость».

«Я спустился на этаж ниже, потому что восьмитысячелитровый реактор — это не игрушка, и он находится на глубине добрых двух метров; и пока я там возился с выпускным клапаном, я услышал, как изменился звук работы мотора мешалки. Он изменился совсем немного, может быть, даже не резко, но это тоже был знак, и нехороший. Я выбросил образец и все остальное, и в одно мгновение оказался наверху, не отрывая глаз от смотрового отверстия, и это было действительно ужасное зрелище. Вся картина изменилась: лопасти мешалки разрезали массу, похожую на поленту, которая поднималась прямо у меня на глазах. Я остановил мешалку, так как она теперь была бесполезна, и стоял там, словно завороженный, с дрожащими коленями. Что делать? Было слишком поздно выгружать смесь или вызывать врача, который в тот час все еще лежал в постели; и, кроме того, когда партия портится, это как будто кто-то умер: на ум приходят лучшие средства. впоследствии.

«Медленно, но неумолимо поднималась масса пены. На поверхность выходили пузырьки размером с человеческую голову, но не круглые: деформированные, самых разных форм, со стенками, испещренными нервами и венами; они лопались, и тут же появлялись новые, но это было не как в пиве, где пена оседает и редко переливается через край бокала. Эта масса продолжала подниматься. Я позвал, и пришли несколько человек, включая начальника отдела, и все они высказали свои мысли, но никто не знал, что делать, а тем временем пена находилась всего в полуметре ниже смотрового отверстия. Каждый раз появлялся новый пузырек». Пена лопнула, кусочки слюны вылетели и прилипли к стеклу смотрового отверстия, размазав его; вскоре ничего не будет видно. К этому моменту стало ясно, что пена не спадет: она будет подниматься, пока не забьет все охлаждающие трубки, и тогда все.

«Когда мешалка была выключена, воцарилась тишина, и вдруг послышался нарастающий шум, как в научно-фантастических фильмах, когда вот-вот произойдет что-то ужасное: бормотание и гул, которые становились все громче, словно расстройство желудка. Это была моя восьмикубическая молекула с газом, запертым внутри, со всем газом, который не мог выйти, который хотел появиться, родиться. Я не мог ни убежать, ни стоять и ждать: я был в ужасе, но также чувствовал ответственность; эта смесь была моей. К этому моменту смотровое отверстие было заблокировано, и все, что можно было увидеть, — это красноватое свечение. Я не знаю, правильно я поступил или нет: я боялся, что реактор взорвется, поэтому взял гаечный ключ и открутил все болты на люке».

«Люк поднялся сам по себе, не внезапно, а плавно, торжественно, как при открытии гробниц и восстании мертвых. Из него медленно вытекла густая, отвратительная струя, желтая масса, полная комков и узелков. Мы все отскочили назад, но она тут же остыла на полу, словно села, и стало ясно, что объем был не таким уж большим. Внутри реактора пена осела примерно на полметра, затем остановилась и постепенно затвердела. Так представление закончилось; мы посмотрели друг на друга, и наши лица представляли собой не самое приятное зрелище. Мое, должно быть, было самым уродливым из всех, но зеркал не было».

Я пытался успокоить Ринальдо, или хотя бы отвлечь его, но, боюсь, мне это не удалось, и на то были веские причины. Среди всего моего рабочего опыта ничто не сравнится с чуждым и враждебным опытом, подобным порче партии продукции, независимо от причины, серьезности или незначительности ущерба, вины или нет. Пожар или взрыв могут быть гораздо более разрушительными, даже трагическими, но это не позорно, как желатинизация. В порче партии присутствует насмешливый оттенок: жест презрения, насмешка над бездушными вещами, которые должны подчиняться вам, а вместо этого восстают, бросая вызов вашей осмотрительности и дальновидности. Уникальная «молекула», деформированная, но гигантская, которая рождается и умирает в ваших руках, — это непристойное послание и символ: символ других уродливых вещей, которые невозможно исправить или изменить, которые заслоняют наше будущее, символ преобладания хаоса над порядком, непристойной смерти над жизнью.


1. De rerum natura , I:615: «[наименьшее] тело будет состоять из бесконечного числа частиц».

OceanofPDF.com


Долина Геррино

К Возвращение пешком или на велосипеде в горную долину, одну из тех, которые мы десятки раз быстро проезжали на машине или общественном транспорте, — это настолько увлекательное и недорогое занятие, что невольно задаешься вопросом, почему так мало людей решаются на это. Обычно они предпочитают верхнюю долину, высокогорные туристические районы; нижняя долина остается неизвестной, и все же именно здесь природа и творения человека несут на себе самые ясные и отчетливые отпечатки прошлого.

В одной из этих долин память о Геррино, для тех, кто умеет его разыскивать, всё ещё жива: Геррино, странствующий отшельник, умерший около 1916 года, никто так и не узнал, как. Сейчас его помнят только старики, и их воспоминания поблекли, скудны, часто сводятся к одному эпизоду или одной цитате, подобно воспоминаниям, которые старики хранят о тех, кто в молодости был стар. Но осязаемые воспоминания, те, которые Геррино с царственной пышностью разбросал по этой долине, даже в её самых отдалённых ответвлениях, и в двух соседних долинах: они яркие и вечные, доступные каждому — каждому, я имею в виду, кто ещё умеет путешествовать как паломник и сохранил древний талант осматриваться вокруг и изучать вещи и людей со смирением и терпением. Кроме того, его имя сохранилось в некоторых местных сравнениях, которые, вскоре обреченные на исчезновение, уже стали клише и едва понятны молодёжи. В той долине до сих пор говорят «уродливый, как Геррино», «бедный, как Геррино», а также «оказать услугу в стиле Геррино», чтобы обозначить хорошо продуманный ход. и изощренные ответные меры; но они также говорят «свободен, как Геррино». И все же среди тех, кто до сих пор использует такие выражения, мало кто знает, что свободный и бедный Геррино действительно существовал, и еще меньше тех, кто помнит о нем что-либо конкретное.

Никто уже ничего не знает о его молодости или о том, где он оказался в долине, потому что он был пьемонтцем, но не коренным жителем. Его помнят как коренастого мужчину с впалыми щеками и выступающей челюстью, с неопрятной, спутанной седой бородой; он был грязным и неухоженным, крепко держался на мускулистых ногах. Летом и зимой он всегда носил одно и то же пальто, отдаленно напоминающее военный крой, и потертые, изношенные черные бархатные брюки, едва державшиеся на поясе, который он носил под своим толстым животом и который также помогал его удерживать. Подобно философу-кинику, он возил с собой все свои вещи: инструменты его профессии художника, писавшего Мадонны (банки с масляными и темперными красками, кисти, шпатели, скребки, мастерки), длинную двухколесную телегу, которую он использовал для перевозки этого оборудования и иногда для сна, и свирепого жесткошерстного фермерского пса, который тянул телегу и был постоянно прикован к ней цепью. Когда они переезжали, он следовал за ними пешком, устремляя взгляд в небо и горы, потому что был суровым и ипохондричным человеком, но при этом любил сотворенное мир.

Его профессией была роспись фресок в церквях, часовнях и на кладбищах. Иногда он также занимался светским декором, реставрацией штукатурки, каменной кладки и крыш, но соглашался на эти работы только если был голоден или если они пробуждали в нем воображение. Если же у него не было желания или необходимости в этом, он сидел в таверне, молча выпивая, или на берегу реки, куря трубку.

В долине находится бесчисленное множество его картин. Они не подписаны, но их легко узнать по четким контурам, преобладанию теплых тонов, красных и фиолетовых, а также по своеобразной стилизации и симметрии фигур. В нем жила кровь художника: если бы он учился или хотя бы имел возможность увидеть великие произведения других эпох, его имя не было бы забыто. И все же, по крайней мере, одна из его работ не должна быть забыта — « Страшный суд» , написанный на фронтоне небольшой церкви. Погребенная среди лиственниц. Она спроектирована с искусным чувством равновесия и грубой, напористой точностью, и переполнена странными, мрачными символами, которые, балансируя на грани благочестия и иронии, прорастают, словно чудовищные драгоценности, среди тел бесчисленных душ, восставших из выжженной и опустошенной земли: лилии и артишоки, маленькие горбатые скелеты, пушки, фаллосы, большая рука с отрезанным большим пальцем, виселица, морской конек. Одна из этих душ, блуждающих в отчаянных поисках собственного тела, — это полупрозрачный фантом, его слепые глаза обращены к черному небу; он надевает свою новообретенную кожу обычными движениями человека, надевающего куртку.

Эта равнина, усеянная комическими или непристойными анекдотами, освещена косым, бледным светом, словно окаменевшая молния, и исчезает в направлении грозового горизонта, над которым возвышается статуя Спасителя. У Спасителя густые седые волосы и борода, пронзительные глаза, а в руке он держит меч, больше похожий на нож. Это автопортрет.

На всех картинах Геррино есть как минимум один портрет, а на многих — не один. Они грубые, но полны выражения, некоторые почти карикатуры. Они выделяются на фоне других лиц, которые, напротив, стилизованы, все одинаковы, лишены жизни, творческого напряжения, и каждый портрет имеет свою историю.

Как и многие из его более именитых коллег, Геррино привлекал своих клиентов. Если они платили ему и хорошо к нему относились, он надевал им нимб и облачал их в одежды святых. Если же они платили мало, или поднимали шум, или просто стояли и смотрели, как он пишет, и критиковали его работы, то в мгновение ока он возносил их на кресты двух разбойников или в одежды бичевания Господа нашего: но это были именно они, узнаваемые издалека, за исключением того, что у них было более звериное выражение лица — нос, как у свиньи, или уши, как у осла. В одной из ниш кладбища находится Распятие, на котором у человека, забивающего молоток, голова короля Умберто, а у священника, бесстрастно наблюдающего за происходящим, под папской тиарой лицо Льва XIII.

Есть ещё одна его картина, которой очень гордятся старые жители долины. Это Рождество , довольно скучное и традиционное, из тех, что можно увидеть сотнями по всей Италии, за исключением того, что у вола почти человеческие черты; по сути, это жестокая, остроумная карикатура. Это портрет, физиономия которого до сих пор довольно распространена в долине. Согласно дошедшей до нас истории, это портрет мэра. Он пришел посмотреть на законченную работу; он позволил себе сказать, что волы совсем так не выглядят, и даже не предложил Геррино выпить, как это принято. Геррино не ответил (похоже, он почти никогда не открывал рта), но посреди ночи, которая была лунной, он встал босиком, так что даже собака не залаяла, и за несколько минут нарисовал голову мэра на месте морды вола; рога он оставил. На самом деле цвета и оттенки этой головы резкие и неуклюжие: в лунном свете, должно быть, было трудно различить банки с краской. И мэр, должно быть, был человеком с сильным характером, потому что он оставил все как есть и как есть до сих пор.

Геррино любил изображать себя в образе святого Иосифа; в верхней долине даже есть статуя Святого Семейства , где святой-рабочий держит в правой руке кисть вместо молотка или пилы, а на темном фоне его мастерской можно разглядеть мастерок — небольшую деревянную доску с ручкой с одной стороны, используемую для разглаживания штукатурки. В других случаях, как я уже упоминал, он не стеснялся придавать свои собственные черты самому Христу: в вотивной часовне есть крепкий, морщинистый Христос, осмеянный , с широкими плечами и широкими скулами, волчьими глазами под густыми бровями и густой седой бородой. Он прочно стоит на полу, на ногах, крепких, как колонны, и смотрит на своих гонителей так, словно говорит: «Вы за это заплатите».

По правде говоря, если отождествление с Иосифом оправдано лишь в малой мере, то отождествление с Христом оскорбительно. Геррино, должно быть, был человеком, с которым нужно было обращаться осторожно: согласно всем собранным свидетельствам, он пил, был сварливым и мстительным, всегда держал наготове нож и любил женщин. Конечно, последнее качество не является недостатком; все великие люди, всех времен и мест, любили женщин, или, по крайней мере, некоторых женщин, а человек, который не любит женщин, или, если уж на то пошло, не любит мужчин, несчастен и по сути является вредной личностью. Но Геррино любил женщин лишь в определенном смысле: он любил их слишком сильно и любил их всех, так что нет ни деревни, ни района, где бы не указывали на одного или нескольких его предполагаемых детей незнакомцам. Затем, говоря прямо, он, должно быть, особенно любил молодых девушек, и это тоже… Это можно прочитать в его фресках: его Мадонны (это его самые удачные творения, очень милые, торжественные, но в то же время живые, часто точные и ясные на бесформенном или незавершенном фоне, как будто вся его воля и вдохновение были сосредоточены на их лицах) отличаются друг от друга, но все они обладают удивительно детскими чертами. На самом деле, ходят слухи, что Геррино вложил в портрет каждую из своих бесчисленных встреч, и что ни одна из его женских фигур не стилизована: каждая, предположительно, была сувениром , возможно, наградой, полученной или запрошенной, подарком довольного человека; или, с другой стороны, просто предметом, еще одной точкой, отметкой в календаре его фавна. Исследуя долину, я заметил, что часто встречаются незначительные фрески, созданные другим художником или неизвестной рукой, к которым позже была добавлена или наложена женская голова, часто неуместная или не соответствующая сюжету. Одну я нашел в конюшне в Инверсини, одиноко посреди заплесневелой стены. Возможно, именно там произошла эта встреча.

В деревне Робатто, на слиянии двух ручьев, на фоне голубого неба, поблекшего от времени до зелени, изображена Мадонна на троне с младенцем и святыми. На этом небе появляются четыре маленьких ангела, созданные по известному и заезженному образцу, но у одного из них чувствительное детское лицо, взгляд обращен вниз, губы сжаты в непостижимой улыбке, напоминающей древние погребальные образы, которые Геррино никак не мог знать. На переднем плане, в профиль, на коленях стоит мускулистый святой с седой бородой, держащий сноп зерна, направленный к лицу ангела: святой и ангел, полные на фоне стилизованного пейзажа, несут на себе мощный знак руки Геррино. У двух из Мадонн с младенцами черные лица, как у Мадонны из Оропы, которую Геррино вполне мог знать, и у Мадонны из Ченстоховы; Говорят, это лежит в основе далёкого мифа, скорее этрусского, чем христианского, в котором Богоматерь отождествляется с Персефоной, богиней Подземного мира, символизирующей цикл семени, которое каждый год закапывается, умирает и воскресает в виде плода, и Праведника, который приносится в жертву и воскресает ради нашего спасения. Под изображением одной из этих скорбящих дев Геррино написал сивиллину: « Всё есть и ничего нет ».

Контраст между сладостью его работ и варварской грубостью его поступков поразителен. Ходят слухи, что эти встречи, ставшие источником его воздушных образов, были не чем иным, как изнасилованиями, ужасающими Нападения в глубине леса или на высоких лугах, под растерянным взглядом овец и среди яростного лая собак. Он, безусловно, был не одинок: засада на пастушку — доминирующий мотив народной культуры в этих долинах; пастушка предстает как главный сексуальный объект, и по меньшей мере половина исполняемых здесь песен развивает в различных вариантах тему пастушки, которую мельком увидели, пожелали, завоевали, или ее соблазнения богатым человеком, приехавшим из города, или незнакомцем, ослепившим ее своим экзотическим великолепием.

Мне рассказали трогательную историю о Геррино. Когда ему было уже за сорок, он влюбился в прекрасную молодую женщину; он влюбился, ни разу не поговорив с ней, не прикоснувшись к ней и даже не увидев её вблизи, лишь глядя на неё в окно. Мне показали окно, а также женщину: в 1965 году это была спокойная, морщинистая старушка с тонкими чертами лица и бледными глазами; она носила с невозмутимым достоинством благородные белые волосы, как у бывшей блондинки. Из окна она постоянно отказывала ему. Она всю жизнь отказывала ему, сначала как девушка, краснея и улыбаясь, затем как невеста, наконец, как вдова, а он всю жизнь повторял свой безнадежный зов. Когда Геррино проезжал через эту деревню, он остановился у её окна и крикнул: «Мадамина, я снова здесь!»; она не рассердилась, а ответила: «Уходи, Геррино, иди своей дорогой», и он ушёл, молчаливый и одинокий. Многие считают, что именно из-за этой женщины и этой упрямой, непреклонной, бессмертной любви Геррино стал Геррино. Эту женщину, его истинную женщину, Геррино никогда не изображал на своих картинах.

Как я уже говорил, художник, создавший Мадонн, исчез примерно в конце Первой мировой войны. Никто не помнит его фамилию, и даже само имя вызывает сомнения: «Геррино» может быть прозвищем, как это здесь принято, поэтому поиски в архивах кажутся безнадежным делом. О его смерти сохранилась лишь одна зацепка. Старый Элисео, бывший браконьер, а ныне егерь, рассказал мне, что примерно в 1935 году в пещере, вернее, в расщелине, когда-то посещаемой шахтерами, добывавшими кварц, он нашел скелеты человека и собаки, а на одной из скальных стен — незаконченный рисунок, который, по его мнению, изображал большую птицу в огненном гнезде. Он не сообщил об этом, потому что в то время был должен закону. Я вернулся туда с ним в качестве проводника, но ничего не нашел.

OceanofPDF.com


Девочка в книге

Умберто не был Он уже был слишком молод. У него были проблемы с легкими, и врач отправил его на месяц на море. Был октябрь, а Умберто ненавидел море; он ненавидел смену времен года, одиночество и, прежде всего, болезни. Поэтому он был в ужасном настроении, и ему казалось, что он никогда не поправится, что на самом деле его болезнь ухудшится, и он умрет там, на больничном, среди незнакомых людей — умрет от сырости, от скуки и от морского воздуха. Но он был послушным человеком, который оставался там, куда его отправили; если его отправили на море, это был знак того, что он должен быть там. Время от времени он садился на поезд и возвращался в город, чтобы переночевать у Евы, но на следующее утро снова уезжал, грустный, потому что ему казалось, что Ева прекрасно себя чувствует без него.

Когда привыкаешь к работе, тратить время впустую становится мучительно, и чтобы не тратить его слишком много или не чувствовать, что он его тратит впустую, Умберто совершал долгие прогулки вдоль моря и по холмам. Прогулка — это не то же самое, что путешествие: в путешествии совершаются грандиозные открытия; на прогулке же можно сделать много открытий, но они будут незначительными. Крошечные зеленые крабы бродили по скалам, не двигаясь назад, как говорят, а, скорее, боком, комично: мило, но Умберто скорее отрезал бы палец, чем дотронулся до него. Заброшенные мельничные колеса, вокруг которых все еще виднелась круговая тропа, по которой когда-то ходил мул, кто знает, сколько лет назад и сколько лет. Два необычных трактира, где можно было заказать вино и домашнюю пасту, о которых в Милане и мечтать не пришлось бы. Но самым любопытным открытием стал трактир «Ла Бомбоньера».

Вилла «Ла Бомбониера» представляла собой крошечную белую квадратную двухэтажную виллу, расположенную на возвышенности. У неё не было фасада, вернее, было четыре одинаковых фасада, каждый с дверью из полированного дерева и замысловатыми украшениями и лепниной в стиле ар-деко. Четыре угла были увенчаны изящными маленькими башенками в форме тюльпанов, которые на самом деле служили ванными комнатами; на это указывали четыре керамические трубы, грубо вмонтированные в стены и спускавшиеся к земле. Окна виллы всегда были затемнены чёрными ставнями, а на табличке на воротах красовалось невероятное имя: HARMONIKA GRINDIAVICIUS . Сама табличка тоже была странной: экзотическое имя было окружено тройным эллипсом, на котором, начиная с внешнего края и заканчивая внутренним, последовательно располагались жёлтый, зелёный и красный цвета. Это был единственный цветовой акцент на фоне белой штукатурки виллы.

Почти не осознавая этого, Умберто привык проходить мимо Ла-Бомбоньеры каждый день. Дом был не пустым; там жила пожилая женщина, изредка появлявшаяся на виду, аккуратная и худая, с волосами седыми, как вилла, и слегка красноватым лицом. Синьора Гринкиавичюс выходила раз в день, всегда в одно и то же время, независимо от погоды, но всего на несколько минут. На ней была хорошо сшитая, но старомодная одежда, зонт, широкополая соломенная шляпа с черной бархатной лентой, завязанной под подбородком. Она шла маленькими, решительными шагами, словно спешила куда-то, но всегда выбирала один и тот же маршрут, возвращалась домой и тут же закрывала за собой дверь. Она никогда не появлялась в окнах.

От лавочников он мало что смог узнать. Да, женщина была иностранкой, вдовой не менее тридцати лет, образованной, богатой. Она совершала много благотворительных дел. Она улыбалась всем, но ни с кем не разговаривала. Она ходила на мессу по воскресеньям утром. Она никогда не была ни у врача, ни даже в аптеке. Ее муж купил виллу, но никто уже ничего о нем не помнил — может быть, он и не был ее настоящим мужем. Умберто был любопытен, и, кроме того, страдал от одиночества; однажды он набрался смелости и остановил женщину под предлогом того, чтобы спросить, где находится определенная улица. «Была», — ответила она несколькими словами, точно и на хорошем итальянском. После этого Умберто не мог придумать никаких других способов начать разговор. Он ограничивался тем, что умудрялся случайно встретить её во время утреннего обхода и поздороваться с ней; она отвечала улыбкой. Умберто оправился и вернулся в Милан.

Умберто любил читать. Ему попалась книга, которая его заинтересовала: это были мемуары английского солдата, воевавшего против итальянцев в Киренаике, попавшего в плен и интернированного под Павию, но затем сбежавшего и присоединившегося к партизанам. Он не был большим партизаном; девушки ему нравились больше, чем оружие, и он описал несколько легких, счастливых любовных романов, а также более долгий и бурный роман с литовской беженкой. В этом эпизоде история англичанина перешла от ходьбы к рыси, а затем к галопу: на напряженном, мрачном фоне немецкой оккупации и бомбардировок союзников он описывал безумные велосипедные поездки по тенистым дорогам, вопреки патрулям и комендантскому часу, и смелые приключения в подполье контрабанды и черного рынка. В результате возник запоминающийся портрет литовца: неутомимый и неуязвимый, меткий стрелок, когда это необходимо, необычайно энергичный; Диана-Минерва, приросшая к роскошному телу Юноны (подробно описанному англичанином). Две одержимые души терялись и находили друг друга в долинах Апеннин, нетерпеливые к дисциплине, то партизаны, то дезертиры, то снова партизаны; они ужинали в хижинах и пещерах на головокружительной высоте, а затем проводили героические ночи. Литовка была изображена как непревзойденная возлюбленная, импульсивная и утонченная, никогда не отвлекающаяся; полиглот и многогранная, она умела любить на своем языке, на итальянском, на английском, на русском, на немецком и, по меньшей мере, еще на двух, которые автор опустил. Этот бурный роман продолжался тридцать страниц, прежде чем англичанин соизволил раскрыть имя своей амазонки: на тридцать первом он вспомнил, и это было имя Гармоника.

Умберто начал и закрыл книгу. Имя могло быть случайным совпадением, но эта странная фамилия и окружающие её цветные круги снова и снова всплывали в его памяти; цвета, должно быть, имели какое-то значение. Тщетно он искал по всему дому справочник. На следующий вечер он отправился в библиотеку и нашёл то, что хотел узнать: Флаг недолговечной Литовской Республики, существовавшей между двумя мировыми войнами, был жёлтым, зелёным и красным. Мало того: в разделе «Литва» энциклопедии его взгляд упал на Басанавичюса, основателя первой газеты на литовском языке; на Слезавичюса, премьер-министра 1920-х годов; на Станевичюса, поэта 18-го века ( где только не найдёшь поэта 18-го века!); и на Неверавичюса, романиста. Возможно ли это? Возможно ли, что немногословная благодетельница и вакханка — одно и то же лицо?

С этого момента Умберто мог думать только о том, как найти предлог для возвращения на побережье, даже надеясь на легкое обострение плеврита; он не мог придумать ничего правдоподобного, но выдумал для Евы какую-то чепуху и в одну из суббот отправился в путь, взяв с собой книгу. Он чувствовал себя бодрым и сосредоточенным, как гончая, выслеживающая лису; он маршировал от вокзала до Ла-Бомбоньеры военным шагом, без колебаний позвонил в звонок и тут же принялся за свою тему, придумав на ходу полуправду. Он жил в Милане, но был родом из Валь-Тидоне: он слышал, что синьора знает этот район, испытывал ностальгию и хотел бы поговорить с ней об этом. Синьора Гринкавичюс выглядела лучше вблизи; ее лицо было морщинистым, но свежим и хорошо сложенным, а в глазах сиял смеющийся огонек. Да, она была там много лет назад; но он, откуда он все это слышал?

Умберто контратаковал: «Вы же литовец, верно?»

«Я там родился. Это несчастливая страна. Но я учился в других местах, в разных странах».

«Значит, вы говорите на многих языках?»

Женщина явно заняла оборонительную позицию и стала упрямой: «Я задала вам вопрос, а вы отвечаете мне другим вопросом. Я хочу знать, откуда вы узнали о моих изменах. Это законно, не так ли?»

«Из этой книги», — ответил Умберто.

«Отдай это мне!»

Умберто попытался парировать удар и отступить, но без особой убедительности. В тот момент он понял, что истинная цель его возвращения... Цель заключалась именно в этом: увидеть, как Гармоника читает свои приключения. Женщина схватила книгу, села у окна и полностью погрузилась в чтение. Умберто, хотя его и не просили, тоже сел. На лице Гармоники — всё ещё молодом, но красном из-за лопнувших капилляров — он видел движения души, проносящиеся, словно тени облаков на равнине, гоняемой ветром: сожаление, веселье, раздражение и другие, менее понятные ощущения. Она читала полчаса, а затем, не говоря ни слова, протянула ему книгу.

«Это правда?» — спросил Умберто. Женщина так долго молчала, что Умберто испугался, что она обиделась, но улыбнулась и ответила:

«Посмотри на меня. Прошло больше тридцати лет, и я изменилась. Память тоже изменилась. Неправда, что воспоминания остаются застывшими в уме, словно замороженными; они тоже сбиваются с пути, как и тело. Да, я помню время, когда я была другой. Я хотела бы быть той девушкой из книги; я была бы счастлива просто быть ею, но я никогда ею не была. Не я привлекала англичанина. Я помню, что была податливой, как глина в его руках. Мои любовные истории… вот что тебя интересует, верно? Что ж, они прекрасны там, где они есть: в моей памяти — увядшие, иссохшие, с едва уловимым ароматом, как коллекция засушенных цветов. В твоей они стали блестящими и яркими, как пластиковые игрушки. Не знаю, какие из них прекраснее. Выбирай сам. Пойдем, возьми свою книгу и возвращайся в Милан».


1. Фактически, Станевичус жил с 1799 по 1848 год.

OceanofPDF.com


Гости

Война не была Всё ещё было кончено, но сердце Санте было спокойно. Он спустился в город и отправился домой к отцу: он хотел успокоить его, немцев больше не было, лишь немногие из арьергарда остались на плато и на Граппе, в долине их почти не было, и даже те немногие, что остались, утратили свою гордость; они больше хотели вернуться домой, чем сражаться. Ходили слухи, что американцы уже достигли Падуи и Виченцы. Он положил ружьё в ящик комода; он как раз собирался в таверну и, конечно же, оно ему не понадобится.

Давно он не ходил в таверну, не беспокоясь ни о чём, потому что прийти, выпить бокал и убежать — всё равно что вообще не идти. Он пробыл там около часа, болтая с постоянными посетителями, теми, кто никогда не подводит: как в мирное время. Когда он вышел, было темно, густая, заслоняющая темнота безлунных ночей. Он не был пьян, лишь немного счастлив, на самом деле просто в хорошем настроении, не столько из-за вина, сколько из-за мысли, что через три-четыре ночи он тоже снова будет спать в своей постели. Этторе, его младший брат, уже спал в своей, впервые за больше чем год; если он хоть немного задержится дома, то застанет его спящим.

Когда он вышел на площадь, услышал шаги и остановился. У Санте был острый слух, как у контрабандиста и браконьера, и он понял, что это не шаги кого-то из деревни: они были тяжелыми. И тут раздались глухие шаги в сапогах, и, собственно, голос, произнесший: « Альт , кто там?», был немецким. Санте вспомнил о своем пистолете и назвал себя болваном за то, что оставил его дома; в этой темноте, зная каждый уголок города, он смог бы справиться с одним немцем. В любом случае он остановился, и это было хорошо, потому что мгновение спустя вышел еще один, и в свете звезд он увидел, что у обоих на плечах автоматы.

Они спросили, кто он, из этого ли города, и Санте ответил какой-то чепухой, которую он заранее приготовил. Затем они спросили, есть ли поблизости партизаны, и Санте, благодаря своему острому слуху, понял по тону голоса, что этот вопрос означал не «Если есть, мы с ними разберемся», а «Если есть, молчите, и мы убежим»; он сказал, что да, есть, вооруженные до зубов, смертоносными пулеметами. Немцы посоветовались друг с другом, и затем один из них сказал, что они голодны. Санте велел им следовать за ним, к нему домой: там мало что есть, но он найдет для них хлеб и сыр.

Дом находился в двадцати минутах езды от города, по извилистой тропе для мулов; Санте ехал впереди, время от времени останавливаясь, чтобы подождать их двоих. Они тяжело дышали и часто останавливались; значит, они были не так уж молоды, он слышал это и в их голосах. Возможно, они были из Территориальной армии, и это, учитывая план, который Санте разрабатывал в своей голове, было хорошо, лучше не иметь дела с людьми слишком умными. По дороге Санте всячески пытался их успокоить — что он боится всех, немцев, партизан и фашистов, что у него есть семья, что он инвалид с одной рукой, что он работает на заводе и находится в отпуске по болезни, да, он выздоравливает, но все еще довольно слаб. Немцы достаточно хорошо понимали итальянский, и они тоже начали жаловаться; у одного была астма, но его все равно признали трудоспособным, а другой был ранен на Балканах, а затем отправлен в Италию, как будто это был госпиталь, и вместо этого…

В доме было темно: вся семья спала, и на данный момент лучше было их не будить. Санте тихим голосом предложил немцам сесть, устроиться поудобнее и снять рюкзаки: чтобы снять рюкзаки, им обязательно нужно было бы вынуть оружие. Он с удовлетворением увидел, что двое (они действительно) (не слишком острые) положили оружие на пол под скамьей и не сняли предохранители. Санте нашел хлеб, сыр и молоко, сел напротив них и немного поел сам: чтобы не вызвать у них подозрений, из вежливости, а также потому, что был голоден. Он говорил тихо, но немцы не поняли, что это приглашение сделать то же самое, и отвечали громко, как люди, которые разговаривают с иностранцем, как с глухонемым. Что произойдет, если Этторе и его отец проснутся? Санте услышал какое-то шуршание в комнате наверху и решил, что лучше всего приступить к работе.

Он повернулся, открыл ящик комода, достал ружье и трехцветный флаг и показал немцам флаг, спрятав под ним ружье. Он рассказал пару-тройку выдуманных историй о флаге: они ничего толком не поняли и уставились на него, как на волов. Внезапно он отпустил флаг, велел им поднять руки, и тут же забрал ружья и отнес их в безопасное место в угол камина. В этот момент он услышал скрип деревянной лестницы; сначала появился Этторе, потирая глаза, а затем его отец, высокий и худой, в ночной рубашке, с растрепанными усами. Санте спокойно и не оборачиваясь, сказал, что взял двух пленных и бояться нечего, потому что он их разоружил. Он велел Этторе отнести рюкзаки немного дальше и заглянуть внутрь; А немцам, которые, увидев, что его отец встал и стоял по стойке смирно, но все еще с поднятыми руками, он сказал, что это все, им нужно лишь постараться не совершать глупостей, но если они хотят доесть хлеб и сыр, пусть доедают, а в этот момент могут опустить руки.

Этторе начал рыться в шкафу, но при этом смотрел на немецкие ботинки так, как ребенок смотрит на сахарную вату. На дне одного из рюкзаков, среди чистого и грязного белья, он нашел красивую коробку с компасами. Санте открыл ее и узнал, что они сделаны в Италии: Этторе должен взять их, они очень пригодятся в школе, конечно, через несколько месяцев школы снова откроются, но отец босиком вышел на середину кухни и категорически отказался.

Санте робко попытался настоять: это вещи, украденные здесь, в городе, он, возможно, даже знает, когда и у кого, и... Кроме того, что же сделали немцы, кроме как украли — оптом и в розницу — всё: животных, зерно, табак, даже дрова в лесу? Но его отец был категорически против: «Другие могут делать, что хотят, но мы здесь, в моём доме, и вы ничего не трогайте; если другие — воры, то мы — уважаемые люди. Они ели под этой крышей: они наши гости, даже если они пленные. Я воевал в Первой мировой войне и знаю лучше вас, как нужно обращаться с пленными. Заберите их оружие, верните их рюкзаки и отведите их к своему отряду; но сначала дайте им ещё немного хлеба и той колбасы, что под печью, потому что путь долгий».

Немцы, ничего не понявшие, дрожали. Санте, прикрывая их, сказал отцу, что всё в порядке, он может успокоиться, и они с Этторе могут вернуться в постель; но сначала Этторе должен сбегать за Анджело. Этторе было всего семнадцать, и для такой работы лучше было иметь более практичного компаньона. До командного пункта было два часа ходьбы, и во время пути у Санте было время пожалеть о своём выборе: Анджело был энергичным парнем, и Санте приходилось проливать пот и кровь, чтобы держать его под контролем. Ему приходилось проливать пот и кровь снова, а может быть, и больше, в штабе, потому что у всех, начиная с командира, были дела с немцами, и огромное желание расстрелять их двоих на месте. Другими словами, Санте пришлось устроить скандал, и, к счастью, в штабе его уважали и даже немного боялись из-за некоторых одиночных вылазок на высокогорное плато; И, возможно, в какой-то степени немцы спасли свою шкуру, потому что на протяжении всех переговоров они стояли по стойке смирно, с таким унылым видом, что даже не казались немцами. В конце концов, было решено, что они несколько дней будут рубить дрова, не подвергаясь насилию, пока их не удастся передать союзникам. Санте вернулся домой довольный: не потому, что считал их своими друзьями, а, во-первых, потому что ему казалось нечестным стрелять в людей с поднятыми руками, даже если они это и сделали, кто знает, сделали! А во-вторых, он захватил их сам, они были его добычей, его делом, и было неправильно, чтобы другие решали их судьбу.

Восемь дней спустя война закончилась, и Санте, Этторе и несколько других жителей деревни купались голыми в пруду в реке Брента, когда они По дороге проезжала группа партизан, сопровождавших пятерых или шестерых пленных в сторону Азиаго. Один из них был фашистом — на нем были наручники, лицо у него было в синяках и опухшее; позади него шли двое немцев, руки у которых были свободны, и они выглядели бодрыми. Санте выпрыгнул на берег, совершенно голый, и немцы узнали его, поприветствовали и поблагодарили. Санте нырнул обратно в чистую холодную воду, довольный тем, что таким образом закончил свою войну.

OceanofPDF.com


Декодирование

На Исходя из совести и здравого смысла как производителя красок, я бы запретил продажу этих фантастических аэрозолей, распыляющих нитроцеллюлозную эмаль и используемых для подкрашивания поврежденных кузовов автомобилей. Если бы они использовались только для этой цели, хорошо; если бы они также использовались (как это, по крайней мере, однажды и произошло) для того, чтобы покрасить высокомерного чиновника в желтый цвет, это тоже хорошо — это может быть даже клеветой, но достаточно просто смыть этилацетатом, и все вернется в норму. Но мне кажется неприемлемым разрешать их использование для написания на стенах.

Наши деды говорили: «Стены — это бумага для письма черни», и, возможно, это обобщение слишком резкое. Можно представить себе состояния ума, индивидуальные или коллективные, — и, несомненно, они существуют, — в свете которых любое суждение о законном и незаконном должно быть приостановлено, но это верно именно для экстремальных, бурных, чрезвычайных ситуаций: тогда все правила отбрасываются, и мы не только пишем на стенах, но и строим баррикады.

Тем более в таких условиях неудобства и трудоемкость покраски должны оставаться незамеченными. До появления аэрозольных баллончиков рисование на стене было делом, требующим определенной самоотдачи. Ходить по улицам с ведром краски, капающей кистью и растворителем для ее мытья утомительно и неудобно, особенно ночью; это бросается в глаза и создает неудобства. Оборудование не способствует проведению секретных операций и затрудняет полёты; оно пачкает руки и одежду, что, прежде всего, позволяет идентифицировать оператора; наконец, требуется минимальная ловкость рук, если вы не хотите, чтобы буквы и метки получились деформированными и, следовательно, саморазрушившимися. Короче говоря, это занятие, за которое не берутся без сильной мотивации, и так и должно быть: неправильно покорять вершину Червино, высекать статую или готовить ужин без определённого труда. Бесплатные плоды, как известно, были плохи даже в земном раю; в нашем нынешнем земном состоянии, которое уже не является райским, это приводит к вредному выравниванию ценностей и суждений и к распространению ремесел, которое, если и не вредно, то, по крайней мере, раздражает. Искусство и науку не следует поощрять; Скорее, их следует сдерживать, чтобы ограничить появление так называемых бездарных дилетантов. Для накопления бурных вод, то есть для накопления энергии и обеспечения возможности ее эксплуатации, необходимы плотины.

Эти раздражительные мысли и наблюдения пришли мне в голову поздним летним днем, когда я спускался с холма: их источником был указатель с крестом Святого Андрея, обозначающим перекресток, к четырем лучам которого были добавлены четыре уса, расположенные под прямым углом, темно-зеленой краской, превращая его таким образом в свастику. Следующий указатель подвергся той же подкраске; в то время как знаки, обращенные в другую сторону, то есть видимые тем, кто поднимается в гору, были безупречны. Было ясно, что нелегальный художник пришел сверху. Продолжая спускаться, я обнаружил еще один столб со свастикой и стену, на которой был изображен стилизованный двуглавый топор крайнего правого Ордине Нуово, а рядом с ним написано: «Вы, китайцы, еще несколько месяцев». Чуть дальше, на стене часовни, я прочитал: «W the SS» — «Да здравствует СС» — с двумя буквами «S » в их строгой, рунической форме, той, которую предпочитали и предписывали Гитлер и Розенберг, и которой были оснащены линотипные машины и пишущие машинки Третьего рейха. Дальше, той же темно-зеленой краской, было написано: «За нас!»

В этот момент я хотел бы прояснить свои чувства. Меня огорчает любая надпись на стенах, не только фашистские лозуги, потому что это бессмысленно и глупо. Глупость вредна для человеческого общества. За исключением революционных исключений, о которых я упоминал ранее, она приемлема только в том случае, если её совершают дети или люди с детским умственным развитием: в более общем смысле, те, кто не способен предвидеть последствия своих собственных действий. На самом деле, это громоздкое и неряшливое средство пропаганды никогда не заставляло никого менять своё мнение, даже самого наивного читателя, и даже не в отношении превосходства футбольной команды; или, если и заставляло, то в противоположном смысле намерениям автора, как это происходит с рекламой, которую вас заставляют смотреть в кино. Меня ещё больше раздражают (хотя это и редкость) тексты тех, кто думает так же, как я, потому что они принижают идеи, которые я считаю серьёзными.

Короче говоря, я не люблю надписи на стенах, особенно если это фашистская чушь. Я продолжил свой путь, обнаружив ещё больше свастик, все они были правовращающими, то есть образованными пересечением начальных букв N и S в слове «национал-социализм». Если кто-то рисует свастики наугад, скорее всего, половина будет правовращающей, а половина левовращающей: тот факт, что все они были справа, был признаком, симптомом минимальной исторической или идеологической подготовки. Тем хуже. На пересечении с государственной дорогой была надпись W SAM , 1 , затем след терялся, либо справа, либо слева: может быть, здесь художник сел обратно в машину или на мотоцикл.

В городе я уладил необходимые дела и вернулся по той же дороге. Надписи всё ещё слегка пахли растворителем, так что им было не очень много лет, максимум два. Краска ещё была мягкой там, где её было больше всего. Медленно поднимаясь, я пытался по надписям воссоздать личность художника, что всегда увлекательно. Молодой, несомненно, по причинам, упомянутым выше. Высокий, не очень: свастики на указателях были нанесены краской снизу вверх, это было видно по каплям. Крепкий, весьма вероятно: всем известно, что нацисты думают о некрепких, и можно предположить, что среди некрепких (за исключением аномалий) это чувство взаимно. Умный — нет, безусловно. И уж точно не эксперт в распылении краски, о чем свидетельствовала неравномерность мазков, а также подтеки и пятна, соответствующие изменению направления этих мазков. Культурный и образованный? Сложно сказать: орфографических ошибок не было, почерк казался беглым. Скажем, ученик первого класса средней школы. В общем, образ (совершенно произвольный), который я себе представил, — это ученик лет пятнадцати, мускулистый и коренастый, «из хорошей семьи», эмоционально неустойчивый, интроверт, склонный к издевательствам и насилию. Что касается семейной истории, информации было мало: возможно, отец тоже был фашистом, потому что среди зеленых надписей была надпись «Нам!», популярная во время 2-го Вентенио , но дискредитированная среди молодого поколения; и у этого отца, должно быть, была машина зеленовато-коричневого цвета, потому что тот, кто покупает баллончик с краской только для того, чтобы писать на стенах, скорее всего, выберет красный или черный. Более правдоподобной гипотезой было то, что отец купил зеленую аэрозольную краску, чтобы подкрасить зеленую машину, а затем отдал ее сыну, или же сын присвоил ее себе.

Размышляя над этой цепочкой рассуждений наугад, как это обычно бывает во время прогулки, я добрался до площади в Б. Я сразу же отбросил идею сообщить о свастиках карабинерам: они достаточно хорошо ловят воришек кур, но некоторые другие виды деятельности, большие или маленькие, не пробуждают в них рефлексы для ловли, охоты и поимки. Вместо этого я отправился в магазин товаров для дома, единственное место в Б, где продается краска: конечно, баллончик мог быть привезен издалека, но почему бы не попробовать? Продавщица товаров для дома была расторопна (как и во всех своих делах; я знаю ее уже некоторое время); не напрягая память, она сказала, что да, в прошлую пятницу в десять утра продала один баллончик краски Alfa Green 12004 синьору Фиссоре. Отлично.

В Б. мы все друг друга знаем. Фиссоре — страховой агент, гурман и любитель броского стиля в одежде, немного хвастун, скептик и доверчивый одновременно, сплетничает скорее по необдуманности, чем из злобы; человек не своего времени, опоздавший на восемьдесят лет, и в наши дни он ведёт себя неуверенно, всё отрицает, не хочет видеть вещи, баррикады Он проводит выходные за рулем, словно пионеры в своих крепостях. Он не поклонник свастик. Вот почему я и не подумал о нем, как и о его Alfa Giulia, которая, кстати, зеленого цвета. А вот его дети?

Чужие дети меня не очень интересуют. Возможно, они бы меня заинтересовали, если бы я мог с ними общаться, но это невозможно. Они как амебы, облака; они неописуемы — каждый год, каждый месяц они меняют одежду, привычки, язык, лицо и, более того, мнения. Зачем дружить с Протеем? Вы будете восхвалять его за белизну, а увидите перед собой черного, как смоль. Вы будете жалеть его страдания, а он задушит вас.

У Фиссоре есть сын и дочь, но о последней и речи не шло: она уже месяц провела в Шотландии. Сына зовут Пьеро, и он не соответствует тому предварительному образу, который я составлял, за исключением того, что ему пятнадцать лет. Он худой, робкий и близорукий, и я не думаю, что он интересуется политикой: я могу это утверждать, потому что прошлым летом я давал ему уроки алгебры и геометрии, а те, кто пробовал, знают, что частные уроки — это замечательный инструмент для исследования, чувствительный, как сейсмограф. Он даже не типичный интроверт, потому что он довольно много говорит; скорее, он нытик, один из тех, кто склонен видеть мир как огромную сеть заговоров против себя, а себя — в центре мира, подверженного всяческой несправедливости. От этой склонности трудно избавиться, она изнурительна, потому что несправедливость существует. Я думаю, важно научить тех, кто чувствует себя преследуемым, что они не единственные, кто сталкивается с несправедливостью, и, прежде всего, что жалобы бесполезны; мы должны защищать себя, индивидуально или коллективно, с упорством и разумом, а также с оптимизмом. Без оптимизма битвы проиграны, даже против ветряных мельниц.

Через несколько дней я случайно встретил Пьеро, потому что не считал нужным следовать за ним или стоять у его ворот в засаде, как леопард. Я спросил его, как дела в школе: первая ошибка. Плохо: ему пришлось пересдавать экзамены в октябре, даже по математике. Он сказал это с укоризной, как будто это была моя вина, не как бывшего преподавателя, а как другого, как не-Пьеро, а, следовательно, как участника заговора против него. Из этого я сделал смутный вывод. Огорчение, состоящее из поверхностного слоя досады и более глубокого, который мне показался раскаянием, нечетким раскаянием, лишенным направления, которое я проанализирую позже; его очевидное несчастье и поступок, в котором я его подозревал, вполне могли быть моей виной. Преподавание геометрии подростку — это не только диагностический инструмент; это также, или может быть, радикальная терапия. Это может стать первым откровением в школьной жизни о суровой силе разума, об интеллектуальной смелости, отвергающей мифы, и о здоровом чувстве, возникающем от осознания в собственном сознании зеркала Вселенной. Это может быть противоядием от риторики, приближений, лени; для юноши это может стать радостным подтверждением его умственных способностей или поводом для их развития. Возможно, я мало использовал эту терапию, или вообще не использовал, или она была ему не подходит. Я внимательно, вблизи, посмотрел на него. Он скорее костлявый, чем худой, глаза за очками нерешительные, неустойчивые, словно он не знает, на чём сосредоточиться. Я не знала, с чего начать расспросы; в конце концов, решив, что лучше всего подойти к вопросу прямо, я спросила его, видел ли он зелёные надписи на дороге. «Я их сделал», — просто ответил он. «С меня хватит, этому должен быть положен конец».

«Довольно чего?»

«Из всего. Из школы. Из пятнадцатилетия. Из этого города. Из математики: какой от меня толк? Ведь я собираюсь стать юристом, вернее, судьей».

«Почему именно судья?»

«Чтобы… таким образом, восторжествовала справедливость. Чтобы люди платили; каждый оплачивал свои счета».

Мы сидели на стене, а Пьеро вертел рукой в кармане брюк, который странно выпирал. Постепенно, механически, он вытащил мячик для пинг-понга, затем конфету, смятую фотографию, две скрученные сигареты, красно-черный значок, который я не мог опознать, прищепку, платок с двумя узлами, заколку для волос. Молча он расставлял предметы на стене между мной и собой: он делал вид, что отвлекся, но я понимал, что это сцена, представление, направленное на меня. Наконец он сказал: «И она меня бросила». Он взял прищепку и сердито бросил ее в глубокую реку у основания стены, среди водорослей и сломанных упаковочных ящиков.

Мне показалось неуместным продолжать расследование. Пьеро, глядя в пустоту, загрыз ногти, а затем бросился в ручей. Один за другим, остальные символы, для меня неразборчивые, за исключением платка, который он положил обратно в карман. Я подумал, что, если бы это зависело от него, китайцы смогли бы просуществовать долго. Я также подумал о принципиальной неоднозначности посланий, которые каждый из нас оставляет после себя от рождения до смерти, и о нашей глубокой неспособности воссоздать из них личность, человека, живущего из человека, который пишет. Те, кто пишет, даже если только на стенах, пишут кодом, который принадлежит только им и неизвестен другим; то же самое относится и к тем, кто говорит. Немногие способны передавать ясно, выражать, выражать себя, быть откровенными: кто-то мог бы и не хочет, кто-то хотел бы и не может, большинство ни хочет, ни может.

Но я также подумал о непонятой силе слабых, непригодных: в нашем нестабильном мире неудача, даже глупая неудача, как у пятнадцатилетнего Пьеро, которому пришлось пересдавать экзамен в октябре и которого бросила девушка, может спровоцировать цепную реакцию: одно разочарование сменяет другое. Я подумал о том, как неприятно помогать неприятным людям, которые больше всего в этом нуждаются. И наконец, я подумал о тысячах других надписей на итальянских стенах, выцветших за сорок лет под дождем и солнцем, часто изрешеченных пулями войны, которую они сами же и развязали, и все же все еще читаемых благодаря злобному упорству красок и трупов, которые быстро разрушаются, но чьи мрачные остатки сохраняются вечно: надписи, трагически ироничные, и все же, возможно, способные порождать ошибки из своих ошибок и неудачи из своих неудач.


* Здесь, как и во всем сборнике «Лилит и другие рассказы» , звездочкой отмечено, что слово в оригинале на английском языке.

1. «Да здравствует SAM »: SAM — это Squadre d'Azione Mussolini (Боевой отряд Муссолини).

2. Период с 30 октября 1922 года, когда Муссолини пришел к власти, по 25 июля 1943 года, когда он был свергнут.

OceanofPDF.com


Выходные

в июле В 1942 году мы с Сильвио много говорили о горе Монте-Дисграция. Для тех, кто, как и мы, жил и работал в городе, разговоры о горах — составление подробных планов, изучение путеводителей и карт — были вполне приемлемой заменой, к тому же не очень утомительной и дорогостоящей; другими словами, это была своего рода вуайеризм, который мы считали допустимым в сложившихся обстоятельствах. Тот факт, что на половине планеты бушевала беспощадная война, что на Милан сыпались бомбы и что цепи расовых законов сжимались вокруг нас, беспокоил нас, но не тревожил, и не мешал нам наслаждаться тем, что нам двадцать пять. Горы позволяли нам находить удовольствия, которые компенсировали многие запретные, и чувствовать себя равными нашим современникам, пролитым с меньшей виной.

Наступила солнечная суббота: мы сели на утомительный местный поезд до Колико, битком набитый эвакуированными, которые злобно смотрели на наши рюкзаки, а затем пересели на автобус, который должен был отвезти нас из Сондрио в Кьезу, в долине Валь-Маленко. У нас была веревка, а также ледорубы; что касается кошек, то из-за нехватки средств у нас была только одна пара, предназначенная для ведущего альпиниста. Мы не стали уточнять, кому на этот раз достанется престиж и соразмерная ответственность — Сильвио или мне: мы решим на месте. На месте, но не в тот раз: позже мы решили, в стиле Соломона, надеть по одной кошке на каждого, потому что нас ждал длинный обледенелый траверс по склону горы. Хотя это и еретическое решение, оно предлагает практические преимущества, но это уже совсем другая история.

Когда мы сошли с поезда в Кьезе, уже почти стемнело. Мы зашли в самую скромную гостиницу в городе, передали документы и поужинали. Около десяти мы пошли в свою комнату и приготовились ложиться спать, так как нам предстояло встать очень рано, но услышали нервный стук в дверь. Это была служанка, или, может быть, дочь хозяев, худенькая девушка смуглой кожи и цыганской внешностью, которая в ужасе прошептала нам: «Внизу вас ждут карабинеры».

Мы спустились вниз, скорее из любопытства, чем из тревоги. В коридоре стоял маршал, и на первый взгляд он показался нам пьяным: точнее, из тех, о ком говорят, что они веселые пьяницы. В руке у него была брошюра, и он оживленно разговаривал с трактирщиком. Он вежливо поприветствовал нас, одарил лучезарной улыбкой и заявил, что мы нарушаем закон. Тогда мы поняли, что он пьян не от вина, а, скорее, от «исполнения своих обязанностей»; хорошо известно, что вино оказывает по меньшей мере такое же бодрящее и опьяняющее действие, как и алкоголь. Брошюра, которую он держал в руках, была номером «Официального вестника » за несколько месяцев до этого; он показал ее нам с профессиональным энтузиазмом, даже с благодарным тоном, который нас поразил и который мы поняли только по мере продолжения его речи. Благодаря нам, благодаря нашим удостоверениям личности с печатью «Еврейского происхождения», которые ему дал трактирщик, он получил непривычную радость воплотить в жизнь редкое и ценное положение вышеупомянутой газеты «Газетт» , настоящее удовольствие для ценителей. Смотрите, итальянским гражданам еврейского происхождения не разрешается останавливаться в приграничных городах; а Кьеза, да, сэр, — приграничный город, швейцарская граница находится менее чем в десяти километрах. Чуть меньше десяти, согласитесь: девять километров и девятьсот метров по прямой от ратуши до ближайшего выступа, он сам проверил это по картам Военно-географического института в масштабе 1:25000 — то есть меньше десяти. Ну разве он не был добросовестным чиновником?

Казалось, он ожидал похвалы даже от нас, и выглядел разочарованным, когда увидел на наших лицах скорее противодействие, чем одобрение. Восхищение. Его взгляд затуманился, и даже лицо, до этого блестящее от пота, словно слегка затуманилось, как зеркало ниже точки росы. Он заверил нас, что не питает к нам личной неприязни, но закон — суровый, но закон — не допускает лазеек. Мы не могли остаться на ночь в Кьезе, настаивать было бессмысленно (на самом деле, мы вообще не настаивали), мы должны были вернуться. И здесь разговор стал более сложным.

Сильвио сказал: «Куда возвращаться? В это время автобусов нет. Мы могли бы спуститься пешком в Торре, который находится за пределами десяти километров».

Маршал задумался, а затем сказал: «Но кто может гарантировать, что вы пойдете по дороге в долину? У меня нет людей, чтобы вас сопроводить, а в темноте, во время светомаскировки, вас никто не увидит. Как же нам поступить?»

Я сказал, что мы тоже испытываем глубочайшее уважение к закону, но власть представляет он: решать, что делать, — это ему, а не нам. Помимо всего прочего, мы даже не были знакомы с формулировками закона. По мере того как это становилось раздражающим для маршала, это становилось забавным и для нас; его раздражало и удивляло, что вместо сотрудничества мы отправились искать придирки. Он спросил нас о наших планах на следующий день, и мы, опасаясь говорить о Дисграции, заявили, что приехали в Кьезу за целебным горным воздухом; маршал подумал и сказал, что единственное решение — отвезти нас в тюрьму, но трактирщик вмешался в нашу защиту: мы были его гостями, независимо от расы, и сразу стало очевидно, что мы уважаемые люди, поскольку заранее заплатили за проживание. Здесь Сильвио нахмурился, чтобы тот не проболтался, что мы так поступили, потому что собирались отправиться в горы очень рано следующим утром. Хозяин гостиницы был умён и оставил эту тему; вместо этого он выдвинул другое возражение: в тюремной камере находится контрабандист, об этом знает весь город, а на деревянной кровати есть место только для двоих, это было бы негуманно.

Маршал сделал примирительное предложение: если нас запереть в гостинице? Если хозяин гостиницы объявит о готовности принять необходимые меры, чтобы мы не сбежали, закон будет в безопасности, и, по сути, мы тоже достигнем своей цели – дышать чистым воздухом, пусть даже только через окно.

Сильвио возразил, что заключение в гостинице равносильно тюремному заключению, и поэтому карабинеры должны возместить нам расходы на проживание; и что, по сути, остается вопрос, не обязаны ли они также оплатить ужин, поскольку мы ели его, когда противоправное деяние уже было совершено, и если бы это не было обнаружено раньше, это была бы их вина, а не наша. Маршал уже не был в восторге: он сказал, что, возможно, в некоторых отношениях мы правы, но вопрос о возмещении можно обсудить через несколько месяцев; ему нужно будет доложить лейтенантству, или, может быть, даже (это была новая ситуация) дивизии в Милане, чтобы дождаться ордера, и так далее. Хозяин гостиницы пошел к кассе, порылся в ней и вернул нам деньги: он сказал, что так проще и уместнее. Маршал сказал, что его это устраивает; Мы должны простить его, он посылал одного из своих людей, чтобы убедиться, что мы действительно сядем на первый автобус на следующий день, тот, который отправляется в одиннадцать, и мы все легли спать.

На следующее утро мы проснулись отдохнувшими и полными сил, и нас еще больше обрадовало то, что мы выспались, не позаботившись о государстве. От нашего приключения в Валь-Маленко сохранились лишь две документальные фотографии. На одной вы видите Сильвио в пижаме, сидящего на подоконнике на фоне бесполезных острых вершин и колокольных часов, показывающих десять тридцать; на другой — я умываюсь: время (одно и то же) можно увидеть на моих наручных часах, демонстративно указывающих в сторону нашей цели.

OceanofPDF.com


Душа и инженеры

« Как давно я тебя не видел?» — спросил Гвидо. Мы случайно встретились три года назад на конференции, а может быть, и пять лет назад, на торжественном ужине по случаю тридцатилетия окончания университета; но я по-прежнему видел в нем, под покровом лет и успехов, толстого, ленивого, медлительного, но не глупого мальчишку, который сидел за моей партой, не знаю сколько лет. Я без зазрения совести подсказывал ему во время контрольных и позволял ему переписывать мои латинские переводы.

Вопреки правилу, Гвидо с годами стал лучше. Лишний вес исчез, а лень развилась, приобретя элегантность и стиль: она превратилась в благородную беззаботность уверенного в себе человека со спокойными нервами и взвешенными реакциями. Сегодня Гвидо — один из тех счастливых гибридов, которых можно встретить одинаково комфортно как в Торре Веласка, так и в Монте-Карло или на Пятой авеню. Он заказал два жареных мисти и продолжил: «Так я до сих пор не рассказал вам, что со мной случилось потом? О разводе с Генриеттой? О моем желчном пузыре? О душе мисс Маклейш?»

Все разводы слишком похожи друг на друга, чтобы меня действительно интересовать, а история с желчным пузырем вряд ли была серьезной, или же все закончилось благополучно, учитывая, что Гвидо с неспешным сосредоточением гурмана уплетал жареное мясо . Поэтому я попытался направить его к истории души: его рассказы всегда странные, и мне не терпелось узнать, что могло соединить англосаксонскую душу и Гвидо Бертоне, горного инженера. Возможно, путем рытья все более глубоких туннелей…?

«О нет», — сказал Гвидо. — ответил он, незаметно пожав плечами. — Мои туннели в то время были совсем неглубокими, и душа находилась довольно далеко от земли. Мы были в Юте: моя компания получила концессию на поиск и добычу ископаемого угля. Мы разбогатели, уголь был повсюду: куда бы мы ни бурили, на глубине пятидесяти или ста метров мы находили жилу, а уголь был плотным, чистым и мягким, так что его можно было практически выкапывать голыми руками; другими словами, шахта как масло. Фирма начала проявлять интерес: она на полной скорости скупала землю, платя очень высокие цены. Через несколько месяцев все владельцы продали, кроме одного. Прямо посреди концессии находился крошечный участок, пол-акра необработанной земли и леса, крошечный кукольный домик и крыша сарая со старым «Фордом» под ней. Он принадлежал мисс Маклейш, и она не собиралась продавать.

«Это было ее право: у нее, должно быть, были на то свои причины», — сказал я.

«Вы на её стороне, не так ли?» — ответил Гвидо. «Конечно, это было её право, но для фирмы это было серьёзным препятствием. Наш босс написал ей письмо с просьбой самой назвать цену; она вежливо ответила, сказав, что дело не в том, что она не хочет продавать, а в том, что она не может. Она с радостью приняла бы предложение фирмы, потому что была бедна и одинока, но были глубокие — «глубоко укоренившиеся»* — причины, по которым она не могла продать землю».

«Начальник прочитал письмо, резко рассмеялся и велел мне пойти и посмотреть, что там происходит. Ситуация была странной: участок Маклейша превратился в остров, окруженный бульдозерами, шумом и работающими людьми со всех четырех сторон, но хозяйка никак не отреагировала на это; скорее, казалось, она даже не заметила. Это была высокая, красивая пожилая женщина, прямолинейная, одетая скромно и просто: она сказала мне, что ей восемьдесят пять, что она родилась на этой земле и что не может продать участок, потому что в самом высоком дереве живет душа ее матери. Она указала мне на него, и это был великолепный дуб высотой сорок метров с пышным куполом — собор из листвы. Он производил необыкновенное впечатление молодости и силы, и чего-то вроде связи между землей и небом».

« Robur, roboris », — сказал я, поскольку не могу устоять перед соблазном цитировать. «На латыни это означает „дуб“, но также и „сила“».

«Браво, но...» Ваша латынь мне больше не нужна. И все же дерево было не молодым, ему было сто десять лет, с гордостью сообщила мне хозяйка: его посадили в день рождения ее матери. Я составил отчет и ожидал от босса очередного жуткого хохота; вместо этого он сказал мне, что, если все так и останется, ему придется обратиться к совету директоров. Он так и сделал, и четыре месяца спустя прибыла комиссия экспертов — финансовый бухгалтер из фирмы, человек с дипломом лесовода, психолог и два эксперта по паранормальным явлениям. Еще месяц прошел в проверках и обследованиях, а тем временем блокада шахт вокруг мисс Маклейш становилась все жестче; но она продолжала настаивать на том, что морально невозможно оставить душу ее матери, заключенную в дубе, на произвол судьбы.

«Я ознакомился с заключением экспертов. Никто из них не усомнился в правомерности возражений, выдвинутых женщиной, а что касается возможности того, что душа находится в дереве, они ограничились заявлением о том, что у них нет аргументов ни для доказательства, ни для опровержения этого факта. Они предложили выкопать дуб вместе со всеми его корнями и пересадить его в место, приемлемое для владелицы. После некоторых колебаний женщина согласилась, но только при условии письменной гарантии того, что дерево не пострадает, и при условии составления (за счет компании) страхового полиса на выживание дерева; ей помог хороший адвокат.»

«Дуб был таким огромным, а корни такими крепкими, что тридцати рабочим пришлось неделю копать, чтобы их обнажить. Я был там, когда кран начал тянуть, и могу вас заверить… да, эти корни боролись, как живые существа: они сопротивлялись, стонали, а потом, когда вылезали из земли, казались руками, из которых вырываешь что-то любимое. Хорошо, что у компании широкие плечи и большой опыт в нестандартных перевозках; ей пришлось построить специальные машины для подъема и транспортировки дерева, перекрыть движение на главной дороге, мобилизовать полицию, перерезать, а затем заново подключить несколько линий электропередач. Теперь дуб стоит на вершине холма: у его подножия фирме пришлось построить небольшой домик и сарай, точно такие же, какие пришлось оставить хозяйке».

«И довольна ли дама?»

"Ее Ее поведение было безупречным. Через несколько месяцев она написала нам письмо об освобождении, в котором заявила, что дуб хорошо прижился и даже дает больше желудей, чем раньше. Она отдала землю за чрезвычайно скромную цену.

OceanofPDF.com


Краткий сон

Он До Алессандрии купе было пустым, и Риккардо приготовился ко сну: он любил спать сидя в поезде и давно к этому привык. Но как только он выключил верхний свет, вошла девушка; она несла и пальто, и дорожную сумку, так что она шла из другого купе. Очевидно, из соседнего, откуда доносился бессвязный гул мужских голосов. Она сказала: «Добрый вечер», — странным нараспев произнесла, поправила свои вещи и села напротив него.

Риккардо не жалел о сложившейся ситуации. Он тут же вспомнил эпизоды с поездами из рассказов Толстого и Мопассана, по меньшей мере двадцать небольших гротескных или галантных историй о поездах, прекрасный роман о поездке на поезде Итало Кальвино и, наконец, знаменитую сцену, в которой Шерлок Холмс демонстрирует Ватсону, как, изучив пару рук, можно легко проследить прошлое, настоящее и, возможно, даже будущее их владельца. В то же время он чувствовал себя противоречиво и неловко; далекий (и безнадежный) кодекс поведения предписывал ему не упускать эту встречу, и все же он был сонным. Он ответил: «Добрый вечер», и погрузился в попытку получить информацию с рук девушки.

Он мало что получил. Ноги не были ни огрубевшими, ни слишком ухоженными, ни покрасневшими от моющих средств, ни облагороженными косметикой. Они были довольно крепкими и короткими, с бледным, слегка облупившимся лаком; возможно, женщина приехала издалека, но уж точно она не из тех, кто посвящает много времени уходу за собой. Она уделила много времени своему внешнему виду. На ней была ветровка, а под ней черный свитер с высоким воротником; брюки были из коричневого вельвета, довольно поношенные, с двумя кожаными нашивками на внутренней стороне бедер. Неуместное место: для чего они могли понадобиться? Чтобы летать на метле? Но она не выглядела как ведьма; скорее, она казалась домоседкой. В остальном девушка была крепкого телосложения и невысокого роста; Риккардо подсчитал, что если они оба встанут, она едва дотянется до его плеча. И действительно, чуть позже она встала, но проверить это было невозможно, потому что он остался сидеть.

В общем, девушка встала, порылась в своей сумочке, висевшей на багажной полке, и достала книгу, от которой Риккардо, словно Аргус, застыл во всеуслышание. Это был не детектив, не научно-фантастический роман и не классика Мондадори; это был старый, потрепанный том с мягкой выцветшей обложкой, на котором Риккардо по крупицам читал по-английски: «Каталог коллекции Петрарки, завещанной…» Он не мог разобрать, кем именно была «завещана» коллекция, и это «завещана» его заинтриговало, но остальная часть названия лишила его всякой сонливости. У него тоже была книга в чемодане, но она не подходила для обмена сообщениями: это была книга в мягкой обложке о сексе и ужасах; лучше оставить ее там, где она есть. Ему вспомнились корректурные экземпляры, которые он должен был доставить в Неаполь; Он вынул их и начал демонстративно исправлять, хотя они уже были исправлены, но вскоре прекратил свои действия, потому что девушка заснула. Мало-помалу, пока она спала, ее хватка на книге ослабела; том закрылся, выскользнул между ее колен и упал на пол. Риккардо не осмелился поднять его.

Во сне она была спокойна и невозмутима, и Риккардо воспользовался этим, чтобы провести более тщательную и подробную инвентаризацию. По её тяжёлым бесформенным туфлям казалось, что девушка англичанка: американка — нет, она казалась слишком простой. Однако её лицо не соответствовало этому, в нём не было ничего английского — оно было круглым, смуглым, а волосы — каштановыми, с аккуратным, старомодным пробором. Спящее лицо, или, по крайней мере, лицо, которое не говорит, мало что выражает; оно может быть по-разному грубым или нежным, умным или глупым; это можно различить только тогда, когда оно оживлённо говорит. Глядя на это лицо, можно было сказать лишь, что оно молодое и умное; нос короткий и вздернутый, рот широкий, но хорошо очерченный, скулы и глаза смутно восточного типа.

Чуть позже Риккардо тоже заснул и сразу осознал себя великим поэтом — благочестивым, образованным и беспокойным; он возвращался из Рима, где получил премию Стреги, и ехал в Валькьюзу в особом, невероятно роскошном автомобиле, обивка которого была украшена изображениями пчел и французских лилий. Матрас, на котором он лежал, однако, раздражающе шуршал, потому что был полон сухих лавровых листьев, а его чемодан тоже был полон лавровых веток. И все же девушка напротив — которая, хотя и совсем не походила на Лауру, в целом соответствовала ей — не интересовалась ни его триумфами, ни им самим; скорее, казалось, она даже не замечала его присутствия. Он чувствовал себя в некотором роде обязанным заговорить с ней или хотя бы протянуть руку, но ему помешало странное препятствие.

Это было материальное препятствие, и почти комичное: другими словами, он чувствовал себя приклеенным к этому матрасу, полностью приклеенным с головы до ног, как муха к липкой ленте. В сложившейся ситуации он даже не хотел с ней разговаривать. Из всех прекрасных стихов, которые он написал для неё за свою жизнь, ни один не пришёл ему на ум, да и, кроме того, он не был совсем уж недоволен тем, что его приклеили, потому что эта девушка была женой рыцаря со зловещим именем (это имя, однако, он не мог вспомнить), известного своей ревностью и жестокостью.

Были и другие причины, по которым он не отрывался от нее: в конкуренции с молодой иностранкой существовала еще одна молодая женщина с неоднозначной идентичностью, фактически, определенно двойственной натурой, поскольку в 1966 году она жила в Турине на улице Джоберти, а в 1366 году — где-то в Провансе. Он должен был бы закрыть глаза на подобные несоответствия, но она была из тех, кто не приемлет компромиссов и не стала бы мириться с соперницами даже в 1366 году. Что же делать? Риккардо засунул ее в свое подсознание: на данный момент ей там было лучше.

Затем его охватило более глубокое и серьезное беспокойство. Было ли это законно, было ли это прилично для добропорядочного христианина — выдумать женщину, выведать ее из своих снов, чтобы всю жизнь любить ее образ, использовать эту любовь, чтобы стать известным поэтом, стать поэтом, чтобы не умереть окончательно, и в то же время увидеть ту другую женщину с Виа Джоберти? Не было ли это лицемерием?

Он уже чувствовал, как на него давит позолоченная шапка лицемера. Внутри поезда, когда он замедлил ход и остановился на станции. Механический женский голос, несомненно, тосканский, объявил в тени, что это Пизанская станция, Пизанская станция, пересадка на Флоренцию и Вольтерру. Риккардо проснулся; девушка (полностью осознавшая ситуацию) тоже проснулась: она потянулась, вежливо зевнула, слегка застенчиво улыбнулась и сказала: « Пиза. Vituperio de le genti —». У нее был сильный английский акцент. Риккардо, все еще сбитый с толку сном и своим сном, на мгновение ахнул, а затем правильно ответил: « del bel paese là dove il sí suona » , но не мог вспомнить следующую строчку.

Он по-прежнему был поражен предложением девушки; тем не менее, он намеревался показать ей Капраю и Горгону, как только поезд тронется с места и если луна выйдет из-за облаков. Но луна не вышла, и ему пришлось довольствоваться теоретическим объяснением: как, скажем так, два безобидных острова, если смотреть на них из Пизы в перспективе, могли бы на самом деле вызывать у слегка раздраженного поэта в памяти сложный и зловещий образ плотины в устье Арно, из-за которой каждый житель Пизы утонул бы. По всей видимости, девушка тоже была довольна; она, казалось, была довольно хорошо знакома с делом графа Уголино, но ее одолела сонливость. Она снова зевнула, посмотрела на часы (Риккардо тоже посмотрел; было час сорок), небрежно спросила: «Можно мне размять конечности?» и, не дожидаясь ответа, сняла туфли и легла на сиденье, заняв все три места. Носков на ней не было; У нее были крепкие, но грациозные и молодые, почти детские ноги.

Риккардо с трудом засыпал. «… dove le belle membra / pose colei che sola a me par donna » .² Ни один итальянец никогда не скажет «membra » или «конечность» — это одно из тех слов, которые можно написать, но нельзя произнести из-за какого-то таинственного национального табу. Таких табу много; кто, говоря, когда-либо скажет «poiché» (поскольку), «alcuni» (некоторые) или «ascoltare » (слушать)? Никто; его, например, содрали бы кожу заживо, прежде чем он это сделает, так же как и любого пьемонтца или ломбарда. «Содрали кожу заживо» — так называли это слово в прошедшем времени. Из каждых пяти слов в словаре есть как минимум одно непроизносимое, например, ругательство.

На рассвете, чуть за Римом, девушка проснулась, вернее, снова проснулась. Риккардо предложил ей сигарету, и она закурила одну для себя и одну для него. Начать разговор было несложно; за несколько минут Риккардо узнал основные факты: что она изучает современную литературу; что она впервые в Италии и у нее мало денег, но в Салерно ее ждет тетя, замужем за итальянцем. Она изучала итальянское произношение по записям, а остальное – по произведениям писателей XIV века, особенно по « Канцоньере» Петрарки, которая была темой ее диссертации.

Риккардо приготовился рассказать о горестях и трудностях, разочарованиях и победах своей жизни, о своих постоянных уныниях и одновременно о глубокой уверенности в том, что когда-нибудь он станет известным и уважаемым писателем, а также о невыносимой скуке своей повседневной работы (но он не стал бы говорить, что работает в рекламном агентстве: нет), но девушка даже не дала ему начать. Докурив сигарету, она достала маленькое зеркальце, поморщилась, слегка усмехнулась и сказала: «Я просто ужас!» Она вышла из купе, объявив, что собирается причесаться и умыться.

Оставшись один, Риккардо начал строить планы. Он тоже мог бы продолжить путь в Салерно: он мог бы выступить в роли проводника, хорошо знал местность, у него были кое-какие деньги; но нужно было доставить в Неаполь пробные экземпляры, которые клиент должен был утвердить. Или он мог бы предложить девушке тоже уехать в Неаполь. В Неаполе у него было бы преимущество домашней площадки; он мало что помнил о Петрарке (он искренне сожалел об этом, впервые в жизни, а говорят, что классическое образование бесполезно!), но в любом случае надеялся, что будет веселее, чем тетушка в Салерно. Или пусть она поедет в Салерно, а на следующий день предложит встретиться в Неаполе: он вернется в Турин на день (или, может быть, на два, почему бы и нет?) позже, но найдет предлог. Забастовка: забастовка бывает всегда.

Но тем временем девушка вернулась, и сразу же после этого поезд начал тормозить. Риккардо не был человеком, принимающим поспешные и простые решения: он встал, снял чемодан с багажной полки, открыл его и переложил содержимое, но при этом, осознавая... Увидев любопытный взгляд девушки, он лихорадочно ломал голову над формулой прощания, которая не слишком бы его вовлекала, но и не выглядела бы окончательной.

Когда поезд остановился на вокзале в Неаполе, он обернулся и увидел перед собой взгляд девушки. Это был твердый и нежный взгляд, но с оттенком ожидания: казалось, она ясно его прочитала, словно в книге. Риккардо спросил: «Почему бы тебе не выйти со мной в Неаполе?» Девушка покачала головой. Он посмотрел на нее, улыбнулся, и она тоже выглядела так, будто ломает голову, ищет ответ, который не может понять. Она по-детски укусила палец, затем, торжественно взмахнув им, произнесла: « Quanto piacce al mondo è breve soghno ». 3 «Произносится как сон-йо », — сказал он. Риккардо направился в коридор, чтобы выйти из поезда.


1. «Пиза, соблазн народа прекрасной земли, где слышится «да»»: Ад, Песнь XXXIII:79.

2. «где она, одна явившаяся мне женщиной, покоилась своими прекрасными конечностями»: Петрарка, Сонет 126.

3. «Все мирские удовольствия — лишь мимолетный сон»: Петрарка, Сонет 1.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


1

Июль 1943 г.

« в моем В деревне часы были редкостью. На колокольне были часы, но они не показывали время уже, не знаю сколько лет, может быть, со времен революции. Я никогда не видел, чтобы они работали, и мой отец говорил, что он тоже их не видел. Даже у звонаря не было часов.

«Так откуда же он знал, когда пришло время звонить в колокола?»

«Он слышал время по радио, а затем отсчитывал по солнцу и луне. Впрочем, он не звонил в колокола каждый час; он звонил только в самые важные часы. За два года до начала войны оборвалась веревка колокола. Она порвалась высоко, деревянная лестница сгнила, звонарь был стар, и он боялся подняться и привязать новую веревку. С тех пор он отсчитывал часы, стреляя из охотничьего ружья в воздух: один, два, три, четыре выстрела. Так продолжалось до прихода немцев. Они забрали у него ружье, и деревня осталась без связи со временем».

«Ваш звонарь тоже стрелял из винтовки по ночам?»

«Нет, но он никогда не звонил в колокола по ночам. Мы спали по ночам, и никому не нужно было знать время. Единственным, кого это действительно волновало, был раввин. Ему нужно было знать точное время, чтобы быть уверенным, когда начинается и заканчивается суббота. Но колокола ему не были нужны. У него были маятниковые часы и будильник; когда часы показывали время одинаково, он был добр, но когда они не совпадали, это было сразу заметно, потому что он начинал спорить и шлёпал детей по пальцам линейкой. Когда я подрос, он попросил меня привести часы в соответствие. Да, я Я был часовщиком, причем с лицензией. Поэтому вербовочная комиссия и направила меня в артиллерию. Обхват моей груди был вполне достаточным, ни сантиметра не хватило. У меня была своя мастерская; она была небольшая, но в ней было все необходимое. Я ремонтировал не только часы, но и все остальное, даже радио и тракторы, если они не были слишком сильно сломаны. Я был механиком колхоза, и мне нравилась моя работа. В свободное время я сам ремонтировал часы. В этом не было особой необходимости, но у всех были винтовки, и я чинил и винтовки. А если вам интересно, как называется эта деревня, то она называется Стрелка, как и многие другие деревни; а если вы хотите узнать, где она находится, то я могу сказать, что она недалеко отсюда, или, по крайней мере, раньше была, потому что этой Стрелки больше не существует. Половина жителей деревни бежала в сельскую местность и лес, а другая половина лежит в братской могиле, и они не так уж плотно сложены, потому что многие из них уже умерли. Да, именно в братской могиле, могиле, которую евреи Стрелки были вынуждены вырыть сами; но в этой могиле есть и христиане, и сейчас между ними нет большой разницы. И вы должны знать, что я, Мендель, часовщик, ремонтировавший тракторы колхоза, имел жену, и она тоже в этой могиле; и что я считаю себя счастливчиком, что у меня никогда не было детей. Вы должны знать, что я много раз проклинал эту деревню, которой больше не существует, потому что это была деревня уток и коз, и потому что там была синагога и церковь, но не было кинотеатра; а теперь, когда я думаю о ней, она кажется мне райским садом, и я бы отрубил руку, если бы это могло повернуть время вспять и вернуть все на круги своя.

Леонид слушал, не смея перебивать. Он снял ботинки и бинты и разложил их на солнце просушить. Он скрутил две сигареты, одну для себя, другую для Менделя, затем полез в карман за спичками. Они были влажными, и ему пришлось зажечь три, прежде чем четвертая вспыхнула пламенем. Мендель спокойно наблюдал за ним. Он был среднего роста, конечности подтянутые и жилистые, но не сильные; у него были гладкие темные волосы, загорелое овальное лицо, приятное, несмотря на жесткую бороду, прямой короткий нос и пронзительные, темные, выпуклые глаза. Мендель не мог оторвать от них взгляд. Они были беспокойны, теперь смотрели на него… Теперь уклончивые, полные требований. Глаза кредитора: или, по крайней мере, того, кто чувствует, что ему что-то должны. А кто не чувствует, что ему что-то должны?

Мендель спросил его: «Почему вы остановились именно здесь?»

«Совершенно случайно: я увидела сарай. А потом — из-за твоего лица».

«Чем моё лицо отличается от лиц других людей?»

«Ну, в этом-то и дело, ничего особенного». Молодой человек неловко рассмеялся. «Это лицо, как и многие другие, оно внушает доверие. Вы не москвич, но если бы вы гуляли по Москве, приезжие останавливали бы вас, чтобы спросить дорогу».

«Им бы не повезло, если бы они так поступили: если бы я так хорошо ориентировался на местности, меня бы здесь уже не было. Знайте, что мне нечего вам предложить ни для желудка, ни для души. Меня зовут Мендель, а Мендель — это Менахем, что означает «утешитель», но я никогда никого не утешал».

Они несколько минут молча курили. Мендель достал из кармана складной нож и поднял с земли небольшой плоский камень. Время от времени он плевал на него, затачивая лезвие; периодически проверял остроту лезвия большим пальцем. Убедившись в остроте, он начал подстригать остальные ногти, управляя ножом, как пилой. Когда он подстриг все десять ногтей, Леонид предложил ему еще одну сигарету. Мендель отказался.

«Нет, спасибо. Честно говоря, мне не следует курить, но когда я нахожу табак, я курю. Что может сделать человек, когда он живёт как волк?»

«Почему вам нельзя курить?»

«Из-за моих лёгких. Или из-за моих бронхов, я не уверен. Как будто имеет значение, куришь ты или нет, когда весь мир рушится вокруг тебя. Ну же, дай мне сигарету; я здесь с прошлой осени, и это, наверное, уже третий раз, когда мне нужно что-нибудь покурить. Примерно в четырёх километрах отсюда есть деревня. Она называется Валуэ, она окружена лесом, и крестьяне там хорошие люди, но у них нет табака; у них также нет соли. За сто граммов соли они дадут тебе дюжину яиц или даже курицу».

Леонид несколько мгновений молчал, словно колеблясь, затем встал и, босиком, вошел в сарай, откуда вышел с Он взял свой рюкзак и начал в нём рыться. «Вот», — коротко сказал он, показывая Менделю два пакета нерафинированной соли. «Двадцать цыплят, если ваш обменный курс верен».

Мендель протянул руку, взял два пакета и одобрительно поднял их. «Откуда вы их взяли?»

«Издалека. Наступило лето, и мне больше не нужен был мой армейский пояс с инструментами, вот где я их взял. Торговля никогда не умирает, даже когда умирают трава и люди. Есть места, где есть соль, места, где есть табак, а есть и такие, где ничего нет. Я тоже издалека. Я живу сегодняшним днем уже шесть месяцев, иду, не зная, куда направляюсь; я иду просто для того, чтобы идти, я иду, потому что иду».

«Значит, вы из Москвы?» — спросил Мендель.

«Я родом из Москвы и из сотни других мест. Я из школы, где учился бухгалтерскому учету, и тут же его забыл. Я из Лубянки, потому что в шестнадцать лет я украл, и меня посадили в тюрьму на восемь месяцев. На самом деле, я украл часы, так что в каком-то смысле мы практически коллеги. Я из Владимира, из школы десантников, потому что, когда ты бухгалтер, тебя отправляют в десант. Я из Лаптево, под Смоленском, где я десантировался с парашютом в самую гуще немцев. И я из Смоленского концлагеря, потому что я сбежал: сбежал в январе, и с тех пор только и делаю, что иду пешком. Прости меня, брат, но я устал, у меня болят ноги, мне жарко, и я хочу спать. Но сначала я хочу знать, где мы находимся».

«Как я и говорил, мы недалеко от Валуэца: это деревня в трех днях ходьбы от Брянска. Тихое место, железная дорога в тридцати километрах, лес густой, а дороги грязные, пыльные или заснеженные, в зависимости от времени года. Немцам такие места не нравятся, они приезжают только конфисковать скот, и то нечасто. Пойдем, примем ванну».

Леонид встал и начал надевать сапоги, но Мендель остановил его. «Нет, не в реке. Никогда не знаешь, куда идти, да и это слишком далеко. Здесь, прямо за сараем». Он показал Леониду все удобства: дощатую хижину, жестяной бак на крыше, где вода могла нагреваться на солнце, и небольшую печь для использования зимой, сделанную из закаленной огнеупором стали. глина. Там даже была душевая лейка, которую Мендель смастерил из пустой жестяной банки с проделанными в дне отверстиями, соединенной с резервуаром для воды металлической трубой. «Все сделано своими руками. Не потратив ни рубля и без чьей-либо помощи».

«Жители деревни знают, что вы здесь?»

«Они знают и не знают. Я стараюсь как можно реже бывать в деревне, а когда бываю, всегда приезжаю с другой стороны. Я ремонтирую их технику, стараюсь говорить как можно меньше, беру плату хлебом и яйцами и ухожу. Я ухожу после наступления темноты: думаю, никто меня никогда не преследовал. Давай, раздевайся. У меня нет мыла, по крайней мере, пока. Я обходюсь золой, прямо в той банке, смешанной с речным песком. Это лучше, чем ничего, и я слышал, что она убивает вшей лучше, чем лечебное мыло, которое дают в армии. Раз уж я об этом заговорил…»

«Нет, у меня нет вшей, не волнуйтесь. Я путешествую одна уже несколько месяцев».

«Хорошо, сними одежду и отдай мне рубашку. Нет причин обижаться. Ты, должно быть, спал в стоге сена или в сарае, а вошь — терпеливое животное, она умеет ждать. Прямо как мы, если подумать, со всеми различиями между людьми и вшами».

Мендель внимательно, стежок за стежком, с экспертным видом осмотрел рубашку. «Хорошо, она кошерная, вы чистые, без сомнений. Вас бы все равно приветствовали, но без вшей вы тем более желанны. Можете принимать первый душ: я уже принял душ сегодня утром».

Он внимательнее рассмотрел худощавое тело своего гостя: «Почему вы не обрезаны?»

Леонид уклонился от ответа на вопрос:

«А как вы догадались, что я еврей, как и вы?»

«„Идишский акцент не смоешь десятью ваннами“, — цитировал Мендель. — В любом случае, добро пожаловать, потому что мне надоело быть одному. Оставайтесь, если хотите, даже если вы из Москвы, учились, украли часы и не хотите рассказывать мне свою историю. Вы мой гость. И вам повезло, что вы меня нашли. Мне следовало поставить в своем доме четыре двери, по одной на каждую стену, как это сделал Авраам».

«Почему четыре двери?»

"Так чтобы путники без труда нашли туда дорогу.

«Откуда вы узнали эти истории?»

«Это есть в Талмуде, где-то в Мишне».

«Значит, вы тоже учились!»

«В детстве я был учеником раввина, о котором я тебе рассказывал. Но теперь он в братской могиле вместе с остальными, и я почти всё забыл. Всё, что я помню, — это пословицы и басни».

Леонид помолчал некоторое время, а затем сказал: «Я не говорил, что не хочу рассказывать вам свою историю. Я лишь сказал, что устал и голоден». Он зевнул и направился к душевой.

В четыре часа утра уже рассвело, но ни один из мужчин не проснулся до двух-трех часов спустя. Ночью небо затянулось тучами, моросил дождь; с запада дули длинные порывы ветра, похожие на океанские волны, о которых издалека доносился шелест листьев и скрип ветвей. Они проснулись отдохнувшими и полными сил. Менделю больше нечего было скрывать:

«Конечно. Я отделился от своего подразделения, я не дезертир. Я пропал без вести в июле 1942 года. Один из ста тысяч, двухсот тысяч пропавших без вести солдат: разве в этом есть что-то постыдное? Можно ли подсчитать тех, кто пропал без вести? Если бы у них был выбор, они бы никогда не пропали; можно сосчитать живых и мертвых, но пропавшие без вести — ни живые, ни мертвые, и их нельзя сосчитать. Они как призраки».

«Не знаю, проходили ли вы, десантники, подготовку по прыжкам с парашютом. Нас учили всему, каждой артиллерийской установке Красной Армии, от самой большой до самой маленькой, начиная с диаграмм и фотографий, как будто мы вернулись в школу, а потом уже в реальной жизни – огромным чудовищам, которые вселяли ужас. Когда меня отправили на фронт с ротой, всё изменилось, ничего не имело смысла: не было двух одинаковых орудий. Были русские орудия времён Первой мировой войны, немецкие, австрийские, даже турецкие, и можете себе представить путаницу со снарядами. Это было ровно год назад: моя позиция находилась в горах, посередине между Курском и…» Харьков. Я был главным наводчиком, хотя и был евреем и часовщиком, и это орудие было не времен Первой мировой войны, а Второй, и оно было не русским, а немецким; да, это была нацистская 150/27, которая простояла там, кто знает почему, может, сломалась — с октября 1941 года, когда немцы начали свое крупное наступление. Знаете, когда она занимает позицию, такого монстра трудно сдвинуть с места. Меня назначили командиром в последнюю минуту, когда вокруг нас земля уже начала трястись, а дым закрывал солнце, и потребовалась смелость — я даже не говорю, чтобы стрелять метко, просто чтобы оставаться на месте. И как можно метко стрелять, если никто не дает координаты прицеливания, и ты не можешь их запросить, потому что твой полевой телефон не работает? Да и вообще, к кому обратиться, когда видишь, что все вокруг в хаосе, небо такое темное, что не можешь понять, день сейчас или ночь, земля вокруг взрывается, и кажется, будто тебя вот-вот засыплет лавина, но никто не скажет, откуда она идет, так что ты даже не знаешь, куда бежать.

«Трое артиллеристов убежали, и, может быть, они поступили правильно, я не могу сказать наверняка, потому что больше их не видел. Я остался: я не хотел попасть в плен, но есть правило, что артиллерист никогда не должен бросать свою пушку на произвол судьбы; поэтому, вместо того чтобы убегать, я остался у своей пушки, пытаясь придумать лучший способ её вывести из строя. Конечно, сломать машину проще, чем починить, но чтобы сломать пушку так, чтобы её нельзя было починить, нужна смекалка, потому что у каждого артиллерийского орудия есть своё слабое место. Мне просто не нравилась идея убегать. Дело не в том, что я герой — мысль о героизме мне никогда не приходила в голову, — но вы же знаете, как это бывает: еврей среди русских должен быть вдвое храбрее русских, иначе его сразу же назовут трусом. И я также думал, что если я не смогу вывести орудие из строя, немцы снова развернут его и начнут стрелять по нам».

«К счастью, они всё уладили за меня. Пока я работал над орудием, думая о саботаже, а ноги сопротивлялись желанию убежать, прилетел немецкий снаряд, упал в мягкую землю прямо под стволом и взорвался. Орудие подпрыгнуло в воздух и упало набок, и я не могу представить, чтобы кто-нибудь когда-нибудь поставил его на место. И я верю, что орудие спасло мне жизнь, потому что оно заблокировало все снаряды». Осколки снаряда. Каким-то чудом один осколок задел меня, вот здесь, видите? На лбу и прямо посередине волос. Было сильное кровотечение, но я не потерял сознание, и рана в конце концов зажила сама собой.

«Поэтому я начал идти…»

— В каком направлении? — вмешался Леонид. Мендель раздраженно ответил: — Что значит «в каком направлении»? Я пытался снова присоединиться к нашей стороне; и вы, в любом случае, не военный трибунал. Я уже говорил вам, небо было черным от дыма, и невозможно было понять, куда вы идете. Война — это прежде всего хаос, и на поле боя, и в голове человека. Чаще всего даже нельзя сказать, кто победил, а кто проиграл — это решают позже генералы и те, кто пишет исторические книги. Вот так все и было, сплошной хаос. Я тоже был в замешательстве. Обстрел продолжался, а потом стемнело. Я был почти глухим и весь в крови, и мне казалось, что моя травма намного серьезнее, чем на самом деле.

«Я пошёл, думая, что иду в правильном направлении, то есть удаляюсь от фронта и иду к нашим позициям. И действительно, чем дальше я шёл, тем тише становилось. Я шёл всю ночь напролёт, сначала видел других солдат, а потом перестал видеть. Время от времени слышался свист приближающегося снаряда, и я падал на землю, в колею, за камень. На фронте быстро учишься, можно различить впадину там, где мирный житель видит только поле, плоское, как замерзшее озеро. Наступал рассвет, и тут я услышал новый шум, и земля начала трястись. Я не мог понять, что это — это была вибрация, непрерывный гул. Я огляделся в поисках укрытия, но там не было ничего, кроме убранных полей и бесплодной земли, ни куста, ни стены. Вместо места, где можно было бы укрыться, я увидел нечто, чего никогда раньше не видел, хотя воевал уже год. Параллельно тому, как я шёл, шло…» Железная дорога, я раньше её не замечал, и вдоль путей сначала шла вереница барж, как на реке. Потом я понял, я пошёл не в ту сторону, я был за немецкими линиями, и это был немецкий бронепоезд. Он направлялся на фронт, и вместо поезда, состоящего из железнодорожных вагонов, это был... Мне это показалось похожим на горный строй; и вы можете посчитать это странным, глупым или даже непристойным, я не знаю, как вы относитесь к подобным вещам, но мне сразу вспомнилось благословение, которое мой дед произносил всякий раз, когда слышал гром: «Сила Твоя и могущество наполнят мир». Эх, такие вещи невозможно понять: почему немцы создали бронепоезда, а Бог создал немцев; и почему Он их создал? Или почему Он позволил Сатане создать их? За наши грехи? А если мужчина не согрешил? Или женщина? И какие грехи совершила моя жена? Или женщина, подобная моей жене, должна умереть и лежать в могиле вместе с сотней других женщин и детей за грехи кого-то другого, может быть, даже за грехи тех самых немцев, которые расстреляли их из пулеметов на краю могилы?

«Простите, простите, я немного увлекся, но, видите ли, я обдумываю это уже почти год, и никак не могу это пережить; прошло почти год с тех пор, как я разговаривал с другим человеком, потому что, если ты пропавший без вести солдат, лучше ничего не говорить. Разговаривать можно только с другим пропавшим без вести солдатом».

Моросящий дождь прекратился, и из незасеянной земли поднялся слабый аромат грибов и мха. Музыка мира разносилась в каплях дождя, падающих с листа на лист, а затем с листьев на землю, словно войны не было и никогда не было. Внезапно поверх музыки падающих капель раздался другой звук: человеческий голос, сладкий детский голос, голос маленькой девочки, поющей. Они спрятались за кустами и увидели её: она лениво гнала перед собой небольшое стадо коз, босая и худая, одетая в полевую тунику, свисающую до колен. Платок был завязан узлом под подбородком, а истощённое, доброе личико было загорелым от солнца. В её пении, в гнусавом и нарочито натянутом стиле крестьянской песни, звучала нотка грусти, и она бесцельно шла к ним, следуя за козами, а не ведя их.

Двое солдат обменялись взглядами: другого выхода не было, если они покинут свое укрытие, девушка их увидит; да и вообще, она их увидит, потому что направлялась прямо к ним. Мендель поднялся на ноги, Леонид последовал его примеру; девушка остановилась, пораженная еще больше Испугавшись, она бросилась бежать, догнала своих коз, сбила их в кучу и погнала обратно к деревне. Она не произнесла ни слова.

Мендель несколько мгновений молчал. «Вот и всё; ничего не поделаешь. Вот что значит жить как волки. Жаль, что ты только приехал; а теперь ещё хуже, потому что нас двое. Ничего подобного не случалось уже несколько месяцев. Ребёнок, и всё кончено. Может, она испугалась при виде нас, хотя мы ей и не представляем угрозы. На самом деле, она представляет для нас опасность: она ребёнок, и она будет говорить. Даже если мы пригрозим ей и велем молчать, она всё равно будет говорить. Она будет говорить, и она скажет, что видела нас, и немцы из гарнизона придут нас искать: через час, день или десять дней, но они придут. А если немцы так и не придут — или прежде чем немцы доберутся сюда — придут крестьяне, или бандиты. Жаль, товарищ. Ты появился не вовремя. Давай, помоги, нам нужно кое-что упаковать. Это…» Жаль, я так много поработал, чтобы обустроить это место. Придётся начинать всё сначала. Хорошо, что сейчас лето.

Собирать было не так уж много; все вещи Менделя, включая провизию, удобно поместились в его армейский рюкзак. Но когда сборы были закончены, Леонид заметил, что Мендель, казалось, не хотел отправляться в путь: он медлил, словно колебался между двумя вариантами.

«Что случилось? Ты что-то забыл?»

Мендель не ответил: он снова сел на пень и почесал затылок. Затем он решительно поднялся, вытащил из рюкзака небольшую лопатку и сказал Леониду: «Пойдем, следуй за мной. Нет, мы оставим здесь наши рюкзаки, они тяжелые, мы вернемся за ними».

Они двинулись через лес, сначала следуя по хорошо обозначенной тропе, а затем пробираясь сквозь густой подлесок. Мендель, казалось, ориентировался по известным только ему ориентирам, разговаривая на ходу, не оглядываясь назад и не проверяя, следует ли за ним Леонид или слушает его.

«Видите ли, отсутствие альтернативы может быть и к лучшему. У меня нет альтернативы: я должна вам доверять, хочу я этого или нет, и к тому же я устала жить одна. Я рассказала вам свою историю, а вам не хочется рассказывать свою». Мне ваш. Хорошо, у вас могут быть очень веские причины. Вы сбежали из концлагеря: я могу представить, что вам не хочется об этом говорить. Для немцев вы беглец, к тому же русский и еврей. Для русских вы дезертир, и вас также подозревают в шпионаже. Может быть, вы и шпион. Вы не похожи на шпиона, но если бы все шпионы выглядели как шпионы, они не могли бы быть шпионами, не так ли? У меня нет выбора, я должен вам доверять, поэтому я скажу вам, что вон там, слева, растет большой дуб, тот, который вы едва видите вдали; рядом с дубом — береза, выдолбленная молнией; а среди корней березы зарыты пулемет и пистолет. Это не чудо: я их там зарыл. Солдат, который позволяет отобрать у него оружие, — трус, но солдат, который носит оружие с собой за немецкие линии фронта, — кретин. Ладно, вот здесь ты можешь копать, раз уж ты моложе меня. Ах да, и извини за слово «трус», оно не тебе было адресовано; я сам могу представить, что значит быть десантированным с парашютом в тыл врага.

Леонид несколько минут молча копал, и из земли показалось оружие, завернутое в кусок пропитанной маслом ткани от палатки.

«Может, подождем здесь, пока не стемнеет?» — спросил он.

«Думаю, нам не стоит рисковать, кто-нибудь может прийти и забрать наши рюкзаки».

Они вернулись в сарай, и Мендель разобрал пулемет, чтобы тот поместился в рюкзак. Они вздремнули до наступления ночи, а затем отправились на запад.

они остановились на отдых.

«Устал, не так ли, москвич?» — спросил Мендель. Леонид ответил неуверенно, но без особого энтузиазма. «Дело не в том, что я устал, просто я не привык к вашему темпу. В учебном лагере мы ходили пешком, и нам рассказывали, как выживать в лесу, как ориентироваться, как выглядит мох на стволах деревьев, Полярная звезда, как рыть окоп: но это была всего лишь теория, инструкторы тоже были москвичами. А я не привык ходить по пересеченной местности».

«Ну, вот тут ты и научишься. Я тоже не родился в лесу, но мне удалось научиться. Единственный лес в истории Израиля — это Эдемский сад, и ты знаешь, чем это закончилось. Вот и всё, на шесть лет». Тысяча лет. Да, во время войны всё по-другому, мы должны смириться с тем, что и мы тоже изменимся, и это может нам не навредить. И, в конце концов, летом лес — наш друг, в нём есть листья, чтобы спрятать нас, и он даже может дать нам что-нибудь поесть».

Они продолжили свой путь на запад. Таков был приказ Москвы, и оба знали об этом: солдаты, заблудившиеся в тылу врага, должны были избегать плена, продвигаться глубже на оккупированную немцами территорию и прятаться. Они шли и шли, сначала в тусклом свете звезд, после полуночи — при свете луны. Земля была одновременно твердой и податливой; их шаги не издавали ни звука, но опора была прочной. Ветер стих, ни один лист не шевелился, и царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь изредка шелестом крыльев птицы или меланхоличным пением далекой ночной птицы. С приближением рассвета воздух освежился, пропитанный влажным дыханием спящего леса. Они перешли два ручья и пересекли третий по чудесному, но необъяснимому пешеходному мостику: всю ночь они не видели никаких следов человеческого присутствия. Они нашли его, как только рассвело. Поднялся низкий, молочно-белый, почти слизистый туман: местами он едва доходил до колен, но был настолько густым, что скрывал землю, и двум мужчинам казалось, будто они идут по болоту; в других местах он поднимался над их головами, заставляя терять ориентацию. Леонид споткнулся о упавшую ветку, поднял её и с удивлением увидел, что она была чисто отрублена, словно топором. Немного дальше они заметили, что земля усеяна обрывками коры, листьями и древесиной. Над головой лес, казалось, был жестоко обрезан: ветви и листва срезаны, словно одним ударом гигантской косы; чем дальше они шли, тем ближе уровень среза был к земле. Они увидели распиленные пополам саженцы, листовой металл и обломки, а затем и само чудовище, упавшее с неба. Это был немецкий бомбардировщик, двухмоторный «Хейнкель», лежащий на боку среди истерзанных деревьев. Самолет потерял оба крыла, но шасси осталось целым, а лопасти двух пропеллеров были искривлены и деформированы, словно сделаны из воска. На хвосте черной краской была изображена гордая и ужасная свастика, а рядом с ней, вертикально расположенные, восемь силуэтов, которые Леонид смог легко различить: три французских истребителя, британский разведывательный самолет и четыре Советские грузовые самолеты — все те враги, которых немцы сбили, прежде чем сами были сбиты. Самолет, должно быть, разбился много месяцев назад, потому что растения и кустарники подлеска уже начали прорастать в бороздах, которые он вспахал в почве.

«Это наша счастливая звезда, — сказал Мендель. — Чего еще можно желать от лагеря? Хотя бы на несколько дней. Когда-то этот самолет был хозяином неба, а теперь мы — его хозяева». Дверь кабины открылась без труда; двое мужчин вошли внутрь и с радостным любопытством принялись за инвентаризацию содержимого. Там был тряпичный щенок, заляпанный жиром и обвисший; кто-то обмотал ему на шее маленький ошейник из темно-коричневого меха — неудачный талисман. Букет искусственных цветов. Четыре или пять фотографий, обычные фотографии, которые носят с собой солдаты всех национальностей: мужчина и женщина в парке, мужчина и женщина на деревенской ярмарке. Карманный немецко-русский словарь: «Интересно, зачем он ему нужен, если он летит, — сказал Мендель. — Может, он догадывался, что произойдет, — ответил Леонид, — парашют пропал, может, он прыгнул, и он где-то поблизости, заблудился, как и мы, и словарь мог бы пригодиться». Но они внимательнее изучили словарь и увидели, что он был напечатан в Ленинграде, а не в Германии: странно.

По мере проведения инвентаризации самолет становился все более странным. На двух фотографиях был изображен худощавый молодой человек в форме Люфтваффе с невысокой, полной молодой женщиной с темными косами; на трех других, напротив, был молодой человек в гражданской одежде, коренастый и мускулистый, с широким лицом и высокими скулами, и он был с другой девушкой; она тоже была темноволосой, но коротко подстриженной и с курносым носом. На одной из этих трех фотографий молодой человек был одет в рубашку, расшитую геометрической вышивкой, а на заднем плане можно было различить городскую площадь и здание с портиком и окнами с остроконечными арками, густо украшенными арабесками: это совсем не напоминало немецкий пейзаж.

Радиосвязь в самолёте была вырвана, и в бомбоотсеке не было бомб. Вместо них там лежали три черствых ржаных хлеба, несколько полных бутылок и листовка на белорусском языке, призывающая мужчин-граждан Белоруссии вступать в организуемые полицейские подразделения. Немцы приказали гражданкам явиться в офисы организации Тодта: они получали бы щедрую зарплату на службе у Великой Германии, врага большевизма и искреннего друга всех русских. Был довольно свежий номер « Новой Белоруссии» , газеты, которую немцы печатали на белорусском языке в Минске, от субботы, 26 июня 1943 года. В газете было расписание месс в соборе и ряд указов о расформировании колхозов и перераспределении земли среди крестьян. Там же была шахматная доска, работа грубых, терпеливых рук, вырезанная из широкого куска березовой коры: темные клетки были сделаны путем соскабливания белого поверхностного слоя коры. Там же была пара сапог, сделанных столь же грубо, которые Леонид и Мендель переворачивали снова и снова, пытаясь понять, из какого материала они сделаны: нет, они были не кожаные; Обитатель разбитого самолета вырезал обивку из искусственной кожи с сидений, а затем сшил их крупными стежками, используя найденную в обломках электрическую проволоку. Работа была хорошая, признал Мендель, но что теперь делать, если их новый дом уже занят? «Мы спрячемся и будем ждать его: посмотрим, что он за человек, а потом решим».

С наступлением темноты арендатор вернулся, осторожно передвигаясь; это был тот мускулистый невысокий мужчина на фотографиях. На нем были военные брюки, овчинная куртка и бело-черная квадратная шапка узбека. На его мощных плечах висел рюкзак, из которого он достал живого кролика. Он убил кролика ударом ладони по затылку, затем выпотрошил его и начал снимать шкуру, насвистывая. Мендель и Леонид были так близко, что боялись говорить, опасаясь, что их услышат. Леонид, сняв рюкзак, открыл клапан и указал на пакеты с солью; Мендель сразу понял и, в свою очередь, указал на пулемет — они могли выдать их присутствие.

Увидев, как они вышли из кустов, узбек не выдал ни малейшего удивления. Он поставил кролика и нож и с церемонной осторожностью приветствовал их. Он был не так молод, как кажется на фотографиях; ему было около сорока лет. У него был приятный басовый голос, мягкий и учтивый, но говорил он сбивчиво и неграмотно. Русский, и говорил он с невероятной медлительностью. Дело было не в том, что он колебался, подбирая нужное слово: он прерывал разговор в конце каждого предложения или половины предложения, без напряжения и нетерпения, как будто сам разговор перестал его интересовать, и он не чувствовал необходимости доводить его до конца; затем, к его удивлению, он снова начинал говорить. Его звали Пейами: Пейами Назимович. Пауза. Странное имя, конечно, но и его страна была странной. Пауза. Странная для русских, а русские были странными для узбеков. Долгая пауза, не показывающая признаков окончания. Пропавший солдат? Конечно, он тоже пропал, солдат Красной Армии. Он пропал больше года назад, почти два года назад. Нет, он не был в самолете все это время: переезжал из одной крестьянской избы в другую, иногда работал в колхозах, иногда с той или иной группой дезертеров, иногда с девушкой. Девушка на фотографии? Нет, это была его жена, очень-очень далеко, в трех тысячах километров, по другую сторону фронта, за Каспийским морем, за Аральским морем.

Было ли в самолёте место? Они могли сами судить: его было немного. На ночь — да, если бы они теснились; может быть, даже на две, из вежливости, из гостеприимства. Но троим там комфортно не суждено было остаться. Леонид быстро заговорил с Менделем на идише: был быстрый способ решить этот вопрос. Нет, ответил Мендель, не поворачивая головы и не меняя выражения лица: он не хотел убивать этого человека, и если его выгонят, он сможет на них пожаловаться. Да и вообще, сбитый самолёт вряд ли был идеальным или долгосрочным местом для ночлега.

«Я уже слишком много убил. Я не собираюсь убивать человека ради места в самолёте, который не летит».

«Убили бы вы его, если бы самолет мог летать? Если бы он мог доставить вас домой?»

«А где ваш дом?» — спросил Мендель. Леонид ничего не ответил.

Узбек не понял разговора, но узнал резкую музыку идиша:

«Евреи, верно? Мне все равно, евреи, русские, турки, немцы». Пауза. «При жизни один человек ест не больше другого, а после смерти от него пахнет не хуже. У меня тоже были евреи, хорошие в бизнесе, но чуть менее хорошие в ведении переговоров». война. То же самое относится и ко мне; так какие же у нас были бы основания воевать друг с другом?

К этому моменту с кролика уже сняли шкуру. Узбек отложил шкуру, расколол тушу штыком, положил на пень, а затем начал обжаривать ее на куске листового металла от самолета, который он грубо соорудил в форме сковороды. Он не добавил ни жира, ни соли.

«Ты собираешься съесть всё это целиком?» — спросил Леонид.

«Это тощий кролик».

«Не могли бы вы добавить соли?»

«Мне бы не помешало немного».

«Вот соль, — сказал Леонид, доставая из рюкзака пакетик, — соль в обмен на кролика: выгодная сделка для всех нас».

Они долго спорили о том, сколько соли можно купить за половину кролика. Пейами, никогда не теряя самообладания, был упорным переговорщиком, всегда готовым привести какой-нибудь новый аргумент: он наслаждался торгом ради самого процесса, и это доставляло ему удовольствие, словно рыцарский поединок. Он указывал на то, что кролик питателен как с солью, так и без нее, в то время как соль без кролика не имеет никакой питательной ценности. Что его кролик постный, а значит, более ценный, потому что кроличий жир вреден для почек. Что у него временно закончилась соль, но цена на соль в регионе низкая, и ее много, потому что русские сбрасывают ее с парашютами партизанским отрядам: что им двоим не следует пытаться воспользоваться дефицитом, который он сейчас испытывает, потому что, если они продолжат движение в направлении Гомеля, то найдут соль во всех избах по катастрофически низким ценам. Наконец, исключительно из культурного интереса и любопытства к тому, как устроены дела у других, он поинтересовался:

«Значит, вы едите кролика? Евреи в Самарканде его не едят — они считают его чем-то вроде свинины».

«Мы особенные евреи; мы голодные евреи», — сказал Леонид.

«Я тоже особенный узбек».

После того как они заключили сделку, из укрытия принесли яблоки, ломтики жареной репы, сыр и землянику. Трое мужчин ели вместе, связанные поверхностной дружбой, которая возникает после торга; когда они закончили, Пейами пошел в самолет за водкой. Это был самогон , объяснил он: Дикая водка, домашнего приготовления, дистиллированная крестьянами; гораздо крепче государственной водки. Пейами особо подчеркивал, что он особенный узбек, потому что, несмотря на то, что он мусульманин, он очень любил водку; а также потому, что, хотя узбеки и очень воинственный народ, у него не было желания воевать.

«Если никто меня не будет искать, я просто останусь здесь, ловлю кроликов, пока война не закончится. Если придут немцы, я пойду с немцами. Если придут русские, я пойду с русскими. Если придут партизаны, я пойду с партизанами».

Менделю хотелось бы узнать больше о партизанах и отрядах, для которых русские сбрасывали соль с воздуха. Он тщетно пытался выведать больше информации у узбека, но к тому времени тот либо слишком много выпил, либо решил, что говорить на эту тему неразумно, либо вообще ничего об этом не знал. Впрочем, самогон был действительно сильным, практически наркотиком. Мендель и Леонид, которые не были большими любителями выпить и давно не употребляли алкоголь, растянулись в салоне самолета и заснули до наступления темноты. Узбек дольше оставался на улице; он мыл посуду (то есть свою нестандартную сковородку) сначала песком, а затем водой, курил трубку, выпил еще немного и, наконец, тоже лег, оттолкнув двух евреев, которые не проснулись. В одиннадцать часов небо на западе все еще слабо светилось.

В три часа утра уже было светло: солнечный свет лился рекой, проникая не только через два иллюминатора, но и сквозь трещины в листовом металле, разбитом от удара самолета о деревья и землю. Мендель мучительно бодрствовал: у него болела голова и пересохло в горле. Виноват мог быть негодяй , подумал он, но дело было не только в негодяе . Он не мог выбросить из головы банды, скрывающиеся в лесу, о которых упоминал узбек. Впрочем, это не было для него новостью: он слышал о них разговоры, и не раз; он видел немецкие плакаты на двух языках, прикрепленные к хижинам в деревнях, предлагавшие денежное вознаграждение любому, кто сдаст бандита, и угрожавшие наказанием любому, кто им потворствует. Он также не раз видел ужасных жертв повешения, молодых мужчин и женщин, чьи головы были жестоко вывернуты рывком петли, глаза стеклянные. Руки у них были связаны за спиной, а на груди висели таблички с надписями по-русски: «Я вернулся в родной город» или другими насмешливыми словами. Он всё это знал, и он также знал, что красноармейский солдат, которым он и был, и которым он гордился, если его отделят от части, обязан уйти в лес и продолжать сражаться. В то же время он устал от войны: усталый, опустошенный, лишенный жены, города и друзей. Он больше не чувствовал в груди сил молодого человека и солдата; вместо этого он чувствовал усталость, пустоту и тоску по пустой, безмятежной пустоте, подобной зимней метели. Он чувствовал жажду мести, он не утолил её, и эта жажда постепенно угасала. Ему надоела война и надоела жизнь, и он чувствовал, как по его венам течет не красная кровь солдата, а бледная кровь людей, от которых он, как он знал, происходил: портных, лавочников, трактирщиков, деревенских скрипачей, кротких и плодовитых патриархов и раввинов-провидцев. Ему также надоело ходить и прятаться, надоело быть Менделем: каким Менделем? Кто такой Мендель, сын Нахмана? Мендель Нахманович, как он был указан по русскому стилю в списке своего взвода, или Мендель бен Нахман, как написал раввин с двумя часами при его рождении в 1915 году в сельском реестре Стрелки?

И всё же он чувствовал, что больше так жить не может. Что-то в словах и жестах узбека заставило Менделя догадаться, что тот знает о партизанах в лесу больше, чем хотел показать. Он действительно что-то знал, и Мендель почувствовал глубоко в душе, в каком-то относительно неизведанном уголке своей души, побуждение, что-то вроде сжатой пружины: что-то, что ему нужно было сделать, и сделать немедленно, до конца того дня, свет которого уже вырвал его из сна, вызванного самогоном . Ему нужно было услышать от узбека, где находятся эти отряды и кто в них состоит, и ему нужно было принять решение. Ему предстоял выбор, и он был непростым: с одной стороны, была его тысячелетняя усталость, его страх, его отвращение к оружию, которое он, по его собственному признанию, закопал и носил с собой; с другой стороны, информации было немного. Была эта маленькая, свернутая пружинка, которую «Правда » могла бы назвать «чувством чести и долга», но которую он, скорее, описал бы как немой инстинктивный инстинкт приличия. Он ничего не обсуждал с Леонидом, который тем временем проснулся. Он дождался, пока узбек проснется, и, когда тот проснулся, задал ему несколько очень конкретных вопросов.

Ответы узбека были не очень конкретными. Конечно, были отряды: или были; отряды партизан или бандитов, он не мог точно сказать, никто не мог. Вооружены, безусловно, но против кого? Отряды-призраки, отряды-облака: сегодня здесь взрывают железнодорожную линию, завтра в сорока километрах отсюда грабят силосы колхоза, и лица всегда разные. Лица русских, украинцев, поляков и монголов неизвестно откуда; даже евреи, да, несколько; и женщины, и целая вереница униформ. Советы, переодетые в немцев, в полицейской форме; советские в лохмотьях, в форме Красной Армии; даже несколько немецких дезертеров… Сколько их? Кто знает! Пятьдесят здесь, триста там, группы формируются и распадаются, союзы, ссоры и случайные перестрелки.

Мендель продолжал настаивать: Пейами все-таки кое-что знал. Он знал и не знал одновременно, ответил Пейами; это были вещи, которые знали все. Несколько месяцев назад у него был лишь один контакт с группой относительно респектабельных людей. В Нивном, в окружении болот, на границе с Белоруссией. Это был деловой контакт: он продал им радиостанцию самолета, и, насколько он понимал, ему повезло, потому что оборудование было разобрано, и он сомневался, что эти люди смогут его починить. Они щедро заплатили двумя головками сыра и четырьмя коробками аспирина, который ему был необходим, потому что была еще зима, и он страдал ревматизмом. Он совершил эту поездку во второй раз в апреле: на этот раз с парашютом погибшего немца. Верно, когда он впервые нашел самолет, пилот все еще был там, кто знает, сколько дней он был мертв, уже изгрызенный воронами и мышами; Привести в порядок кабину и навести хоть какой-то порядок было отвратительной работой. Он взял с собой парашют, но на этот раз в Нивном он столкнулся с другими людьми, другими лицами, другими руководителями, которые не особо интересовались честной сделкой: они забрали парашют и заплатили ему рублями. Это была шутка; что ему делать с горстью рублей? И подумать только: из этого парашюта можно было бы сшить как минимум двадцать рубашек. Короче говоря, катастрофическая сделка, не говоря уже о самой поездке: ведь до Нивного нужно было идти пешком три-четыре дня. Нет, он бы... Он так и не вернулся; отчасти потому, что они сказали ему, что переезжают, а он понятия не имел куда, они сами еще не решили, или предпочли не сообщать ему об этом. Именно они подарили ему немецкий словарь: у них была целая коробка, очевидно, в Москве было напечатано более чем достаточное количество экземпляров.

Вот и всё, что он знал о бандах, а также, конечно, о соли. У них было много соли, соль им сбрасывали с парашютом, и не только соль; собственно, именно поэтому они так мало ценили немецкий парашют, даже если он был сделан из более качественной ткани. Без сомнения, заниматься бизнесом всегда рискованно, но это становится серьёзным риском, когда ты ничего не знаешь о рыночной ситуации; а что такое рынок леса, если ты даже не знаешь, есть ли у тебя соседи, и если есть, то что это за люди и что им нужно?

«В любом случае, вы мои гости. Сомневаюсь, что вы заинтересованы в немедленном продолжении своего похода; оставайтесь здесь, составьте планы, и завтра вы сможете отправиться в путь без спешки. То есть, если у вас нет причин торопиться. Проведите день со мной: вы сможете отдохнуть, и я на один день не буду один».

Он провел их по лесу, по едва обозначенным тропам, чтобы проверить свои ловушки, но кроликов там не было. Зато там была ласка, наполовину задушенная петлей, но еще живая; на самом деле, настолько живая, что ее было трудно удержать от укуса. Узбек снял штаны, закатал их вдвое, просунул руки в штанины, словно в перчатки, и отпустил животное: оно промчалось сквозь заросли, извиваясь, как змея. «Если вы действительно голодны, то можете даже ласок съесть», — печально сказал Пейами. «Там, откуда я родом, таких проблем не было; даже у самых бедных из нас было достаточно сыра, по крайней мере, каждый день недели. Мы никогда не сталкивались с голодом, даже в самые тяжелые годы, когда в городах люди ели крыс. Но здесь все по-другому, трудно найти достаточно, чтобы утолить голод; в зависимости от сезона можно найти грибы, лягушек, улиток, перелетных птиц, но не всегда все сезоны богаты. Конечно, можно пойти в деревню, но не с пустыми руками; и нужно быть осторожным, потому что они быстро реагируют».

А Примерно в ста метрах от самолета он показал им могилу немца. Он хорошо поработал: выкопал яму глубиной чуть больше метра, без камней, потому что в этой части страны их не найти, но покрыл могилу слоем небольших бревен, насыпью утрамбованной земли и даже крестом с вырезанным на нем именем — Баптист Кипп: он скопировал его со своих жетонов.

«Зачем столько усилий, чтобы похоронить неверного? И, что еще хуже, немца?» — спросил Леонид.

«Чтобы он не вернулся, — ответил узбек. — А ещё потому, что дни длинные, и мне нужно чем-то занять время. Я люблю играть в шахматы, и у меня неплохо получается. Дома меня никто не мог обыграть. А здесь я сам вырезал все фигуры из дерева и шахматную доску из березовой коры, но играть самому с собой совсем не весело. Я придумываю шахматные задачи, но это всё равно что заниматься любовью в одиночестве».

Мендель сказал, что он тоже любит играть: впереди еще много светлого времени суток, почему бы не сыграть партию? Узбек согласился, но, вернувшись в самолет, сказал, что хотел бы, чтобы они вдвоем, Мендель и Леонид, сыграли первую партию. Почему? Из любезности хозяина, ответил Пейами, но было очевидно, что он хотел понять, как играют его два будущих противника. Он из тех, кто играет, чтобы победить.

Леонид получил белые фигуры, и они действительно были белыми и благоухали свежим деревом. Черные фигуры, напротив, были разных оттенков коричневого, обгоревшие, потемневшие от дыма; и белые, и черные фигуры неустойчиво стояли на своих основаниях, отчасти потому, что доска была не очень ровной, а фактически волнистой и полной шероховатостей и неровностей. Леонид начал партию с дебюта ферзевой пешкой, но быстро стало ясно, что он понятия не имеет, как этот дебют должен развиваться, и вскоре он зашел в тупик, потеряв одну пешку, а оставшиеся фигуры были плохо расставлены. Он что-то пробормотал себе под нос, и Мендель ответил тем же тихим тоном, но на идише: «Следи за ним тоже, никогда не знаешь, что может случиться. Пистолет-пулемет и пистолет в кабине. Шах». Это был коварный шах, белый король оказался неуклюже зажат между пешками. Леонид пожертвовал слона в тщетной попытке самозащиты, и Мендель всего за три хода объявил мат. Леонид понизил короля в знак капитуляции и почтения. Мендель обратился к победителю, но тот сказал: «Нет, давайте доиграем до конца». Леонид понял: они должны были порадовать Пейами, не было риска, что он покинет игру, он наблюдал за происходящим с кровожадным и профессиональным вниманием ценителя корриды — им лучше не лишать его зрелища убийства. После того, как убийство произошло, узбек бросил вызов Леониду, который принял вызов неохотно.

Узбекский шахматист дерзко начал партию пешкой ферзя. Его глаза, белки которых были настолько белоснежными, что граничили с бледно-голубыми, выражали еще большую дерзость. Он играл показными, гротескными жестами, сутулясь и выгибая руки при каждом ходе, словно поднимаемая им фигура весила не менее десятка килограммов; он с силой бил фигурой по доске, словно пытаясь пробить ею кору дерева, или же скручивал ее, надавливая, как будто вкручивая винт. Леонид сразу же почувствовал себя неловко, как из-за этих жестов, так и из-за своего несомненного превосходства: было ясно, что Пейами больше всего на свете хотел как можно быстрее расправиться с ним, чтобы сразиться с Менделем. Он двигался с презрительной скоростью, не останавливаясь, чтобы обдумать свои ходы, и проявлял грубое нетерпение всякий раз, когда Леонид колебался. Он поставил мат менее чем через десять минут.

«Теперь очередь нас двоих», — тут же сказал он Менделю таким решительным тоном, что его противник был одновременно удивлен и встревожен. На этот раз Мендель тоже играл на победу, словно на кону стояла гора золота, или безопасная жизнь, или вечное счастье. Он смутно чувствовал, что играет не за себя, а как чемпион чего-то или кого-то. Его дебют был осторожным и осмотрительным, и он изо всех сил старался не позволить поведению противника вывести его из равновесия. Впрочем, другой игрок вскоре прекратил свои раздражающие жестикуляции и сосредоточился на шахматной доске. Мендель играл вдумчиво, Пейами же, напротив, склонен был играть безрассудно и молниеносно: Менделю было трудно догадаться, скрывается ли за каждым ходом тщательно продуманный план, или желание удивить, или дерзкая смелость авантюриста. Примерно через двадцать ходов ни один из игроков не потерял ни одной фигуры, ситуация была сбалансированной, шахматная доска пребывала в ужасном беспорядке, и Мендель понял, что получает от игры удовольствие. Он намеренно уступил темп, исключительно для того, чтобы заставить узбека раскрыть свои намерения. И он понял, что вывел противника из равновесия: теперь он сам колебался перед каждым ходом, глядя Менделю в глаза, словно пытаясь разгадать тайну. Узбек сделал ход, который тут же оказался катастрофическим, спросил, может ли он отменить его, и Мендель разрешил ему; затем он поднялся на ноги, отряхнулся, как собака, вылезающая из воды, и, не говоря ни слова, направился внутрь самолета. Мендель жестом показал Леониду, который понял, последовал за ним и вошел в кабину сразу за ним; но узбек не думал об оружии, он пошел только за самагоном .

Все трое пили, небо уже начинало темнеть, и подул прохладный вечерний ветерок. Мендель чувствовал себя странно, вне времени и места. Эта сосредоточенная и серьёзная шахматная партия была связана в его памяти с совершенно другими временами, местами и людьми: с отцом, который научил его правилам, который легко побеждал его в течение двух лет, затем с возрастающими трудностями ещё два года, а после этого легко принимал поражения; с друзьями, как евреями, так и русскими, которые вместе с ним тренировались за шахматной доской, чтобы быть хитрыми и терпеливыми; с тихим теплом его потерянного дома.

Вероятно, узбек слишком много выпил. Снова сев за шахматную доску, он начал бесконечную череду разменов, которые привели к облегченной, успокаивающей ситуации: у него на одну пешку меньше, а Мендель, мастер большой диагонали, надежно защищался. Узбек продолжал пить, затеял для себя катастрофу абсурдной попыткой контратаки и, наконец, признал поражение, заявив, что требует реванша; он был слабаком, он знал, что в шахматы нельзя пить, он поддался искушению, как ребенок. К этому времени уже стемнело, но он хотел реванша: завтра утром, первым делом, как только рассвело. Он пожелал спокойной ночи, спотыкаясь, поднялся по ветхой лестнице, ведущей в хижину, и через пять минут уже храпел.

Двое мужчин несколько мгновений молчали. На фоне шелеста колеблемых ветром ветвей доносились менее знакомые звуки: стрекотание насекомых или мелких существ, потрескивание, отдаленный хор лягушек. Мендель сказал: «Это не совсем тот попутчик, которого мы искали, согласен?»

"Мы «Им не нужен был попутчик», — сказал Леонид, всё ещё переживая поражение.

«Покажет время: в любом случае, пора снова отправляться в путь, пока не наступила середина ночи».

Они дождались, пока храп узбека не станет регулярным, собрали свои рюкзаки в хижине и отправились в путь. В качестве меры предосторожности они сначала двинулись на юг, а затем резко изменили направление и повернулись на северо-запад: но земля была сухой и непроницаемой для следов.

OceanofPDF.com


2

Июль-август 1943 г.

М. Эндел Леонид хотел отправиться в Нивное, чтобы получить те расплывчатые сведения, которые он вытащил из Узбекистана; Леонид же никуда не хотел ехать, или, точнее, не знал, куда хочет ехать, и даже не знал, хочет ли он вообще куда-либо ехать или что-либо делать. Дело не в том, что он отвергал предложения Менделя или бунтовал против его решений, но он оказывал тонкое пассивное сопротивление каждому активному толчку: как пыль в часах, подумал Мендель. Должно быть, он запылился, даже если он молод: глупо говорить, что молодые люди сильны. Многие вещи лучше понимают в тридцать, чем в двадцать, поэтому с ними легче мириться. На самом деле, если бы кто-то спросил самого Менделя, сколько ему лет, и если бы он был готов ответить совершенно честно, как бы он ответил? Двадцать восемь, согласно записям, немного старше, судя по его суставам, легким и сердцу, но на спине он нес гору, больше лет, чем Ной и Мафусаил. Да, старше их, учитывая, что Мафусаилу было ровно сто восемьдесят семь лет, когда он стал отцом Ламеха, а Ною было пятьсот, когда он привёл в мир Сима, Хама и Иафета, шестьсот, когда он построил ковчег, и даже немного старше, когда он впервые напился; и, по мнению раввина с двумя часами, в тот раз Ной собирался стать отцом четвёртого ребёнка, если бы не та досадная случайность с Хамом. Нет, он, Мендель, часовщик, бродивший по лесу, был старше любого из них. Нет У него больше не было желания заводить детей, сажать виноградники или строить ковчеги, даже если бы Господь повелел ему это; но ему казалось, что Господь до сих пор не проявлял особого интереса к спасению его или его семьи. Возможно, потому что он не был таким справедливым человеком, как Ной.

Молчание Леонида начало его угнетать. Инстинктивно Леонид ему нравился: он казался человеком, которому можно доверять, но его пассивность раздражала. Когда часы покрыты пылью, это признак того, что они очень старые или что корпус не герметичен; тогда нужно разобрать все часы и почистить каждую деталь легким маслом. Леонид не был старым; значит, в его корпусе должны быть трещины. Какой бензин понадобится, чтобы почистить шестерни Леонида?

Он не раз пытался заставить его говорить. Ему удавалось выведать обрывки, кусочки мозаики, которые потом терпеливо собирали заново, соединяя, как в некоторых детских играх. Немецкий концлагерь: ладно, это, должно быть, было неприятно, но он пробыл там недолго, и это не подорвало его здоровье; если уж на то пошло, ему повезло, почему бы ему не признать это? Если бы немцы поняли, что схватили еврейского десантника, все сложилось бы иначе. Удача — это хорошо, это гарантия будущего; отвергать собственную удачу — кощунство. Украденные часы и тюрьма: Господи Боже, он согрешил, и он заплатил за свой грех. Если бы только всем грешникам так повезло, чтобы искупить свои грехи, свести счеты. Должно быть что-то еще в Леониде, какой-то внутренний шрам, синяк, возможно, ореол скорби вокруг человеческого лица, портрета. Менделю вспомнились большие овальные фотографии прошлого века, с торжественными изображениями предков в центре размытого серого круга. Мендель был уверен, что это как-то связано с его семьей, не на основании ответов Леонида, которые были лаконичными и раздраженными, а на основании его молчания. На самом деле, мозаика, которую предстояло собрать заново, состояла в основном из черных плиток: уклончивых, несуществующих или даже дерзких ответов. Требовалось терпение; постепенно картина должна была обрести форму. Мендель был терпеливым человеком. Он обдумывал это ночь за ночью, во время прогулки, раздраженный отказами и гневными, судорожными парированиями своего попутчика. Несомненно, Мендель не обладал многими добродетелями, но терпение было тем, чем он обладал; что ж, если у тебя есть терпение, ты им пользуешься.

Путь до болот Нивного занял больше времени, чем те три дня, о которых упоминал узбек. Для Менделя и Леонида поездка длилась шесть дней, или, скорее, шесть ночей, поскольку они предпочитали останавливаться и отдыхать днем. Они пересекали пустынные дороги и тропы, железнодорожную линию (это, должно быть, была ветка Гомель-Брянск, рассчитал Мендель), поляны, неглубокие ручьи с чистой водой, утолявшие жажду и разминая уставшие ноги. Они избегали ферм и деревень: это вынуждало их совершать длительные объезды, но они никуда не спешили.

Путешествуя только в темноте и избегая населенных мест, они встречали мало людей — пастухов, крестьян на полях, неспешно прогуливающихся путников — и никто не обращал на них внимания. Но была одна встреча, которой они не смогли избежать. На четвертый день, на рассвете, следуя по тележной дороге, они спустились в овраг, проходящий через возвышенность; с дальнего конца оврага к ним ехала телега, запряженная усталой старой лошадью, за рулем которой сидел мужчина средних лет. Мендель сжал пистолет. На вознице была светло-голубая нарукавная повязка украинской вспомогательной полиции. Мендель спросил его:

«Что вы перевозите?»

«Мука, разве ты не видишь?»

«Куда ты это везешь?»

«Немцам. На склад в Мглине».

«Спускайся и иди. Правильно, иди, просто продолжай идти».

Украинец пожал плечами; должно быть, подобное с ним случалось не в первый раз. «Что я должен сказать?»

«Как хочешь. Тебя ограбили бандиты».

Украинец уехал. На повозке было шесть мешков муки и связка свежескошенной травы. Мендель убрал пистолет и выглядел озадаченным.

«И что ты теперь собираешься делать?» — спросил Леонид.

«Я не знаю. Я не знаю, что мы будем делать, но я хотел поступить правильно. Я хотел сделать что-то решительное, как когда человек разрушает мост позади себя, и, правильно это или нет, когда он понимает, что моста больше нет и у него нет другого выхода». Выбора у него больше нет, он не может вернуться назад. Давай отпряжем лошадь и посмотрим, сколько мешков она сможет увезти».

«Почему бы нам не оставить и повозку?»

«Потому что отныне они будут нас искать, и нам придётся держаться подальше от дорог».

Лошадь выглядела так, будто от неё мало пользы. Она опустила голову и уши, а на спине у неё были открытые язвы, покрытые мухами и слепнями. С помощью найденных в телеге отрезков верёвки им удалось повесить на неё два мешка с мукой: больше было бы неразумно. На мешки, опасно свисавшие на безжизненные рёбра животного, они разложили пучок травы.

«А что насчёт тележки? И остальных мешков?»

«Мы спрячем их, как сможем».

Это было нелегко, но им наконец удалось это сделать, ещё до рассвета: телега стояла в ущелье, заросшем колючими кустарниками, а под ней лежали мешки с мукой. Затем они снова отправились в путь, держась подальше от дороги, ведя за собой лошадь, которая была ленивой и непокорной, и ещё больше мешала им из-за неуклюже нагруженных мешков, постоянно цеплявшихся за низко висящие ветви. Долго они шли молча, затем Леонид сказал: «Я не знаю, чего хочу, но знаю, что не знаю. Ты знаешь не больше, чем я, но ты убеждён, что знаешь».

Мендель, шедший впереди и тянувший за уздечку коня, не обернулся и ничего не сказал, но вскоре Леонид снова набросился на него: «В вашем городе не было кинотеатра. А лошадей у вас тоже не было?»

«Там были лошади, но мне никогда не приходилось за ними ухаживать. Я занимался другой работой».

«Я сам работал в другой сфере, но такая лошадь не может нести такой груз, или не может нести его долго. Это видно каждому».

Спорить было не с чем, да и к тому же было слишком светло, чтобы ехать дальше. Они остановились в густом лесу у ручья, дали лошади напиться, привязали её к стволу дерева, дали поесть травы и заснули. Когда они проснулись в середине дня, сноп травы был съеден, лошадь пощипала несколько кустов, до которых могла дотянуться, и тянула за верёвку, чтобы достать те, что были дальше; должно быть, ей было так плохо. Они действительно были голодны. Жаль, что в мешках была мука, а не зерно: они попытались дать лошади немного муки, но животное испачкало морду мукой до самых глаз, а затем начало кашлять так сильно, что казалось, будто оно может задохнуться. Им пришлось промыть ему рот и ноздри в ручье, а затем они снова отправились в путь. В воздухе появился новый, сладковатый, свежий запах: болота, должно быть, уже недалеко.

В получасе ходьбы от Нивного они встретили пожилую крестьянку и решили завязать разговор. А что насчет лошади? Женщина осмотрела ее опытным взглядом:

«Эх, бедное старое животное. Оно, конечно, мало чего стоит, старое, усталое, голодное, и, на мой взгляд, больное. С мукой дело обстоит иначе, но я ничего не могу вам предложить, потому что мне нечего предложить».

Вероятно, она не была глупой. Она оглядела их обоих с ног до головы столь же проницательным взглядом, а затем, словно в ответ на неявный вопрос, добавила:

«Не бойтесь, таких, как вы, здесь предостаточно. Может быть, даже слишком много, но немцев немного, и они не очень опасны. Что касается лошади и муки, я уже говорил вам, мне нечего вам предложить, но я мог бы поговорить об этом со старейшиной деревни, если вы не против».

Мендель спешил избавиться от животного; оно было им практически бесполезно, и, если уж на то пошло, само его присутствие, казалось, омрачало настроение Леонида, его критический настрой и желание поссориться. Он коротко посоветовался с ним. Нет, никаких посредников, было очевидно, что женщина попытается выжать что-нибудь из любой сделки, мелкой или крупной. Но оба они не решались отправиться в деревню.

«Хорошо, — сказал Мендель. — Попробуйте договориться о встрече с этим старейшиной где-нибудь в уединенном месте, на полпути: это возможно?» «Это возможно», — ответила женщина.

Старейшина появился вовремя, на закате, в хижине, о которой им рассказала крестьянка. Ему было около шестидесяти, он был немногословен, седовлас и крепкого телосложения. Да, он, или, вернее, вся деревня, были платежеспособны: у них были яйца, сало, соль и яблоки, но лошадь стоила недорого.

«Есть не только лошадь, — сказал Мендель. — Есть еще телега и шесть мешков муки; два из них здесь, а остальные четыре спрятаны неподалеку, рядом с телегой».

«Сделка неясна», — сказал старейшина: « Лошадь и два мешка муки здесь, чтобы мы могли их увидеть, но чего стоят телега и четыре мешка муки, если они спрятаны в лесу, и ты не знаешь, где, и даже не знаешь, существуют ли они вообще? Чего стоит сокровище, если оно находится на Луне?

Леонид сделал шаг вперед и резко вмешался:

«Они заслуживают нашего слова и самоуважения, а если нет…»

Старейшина посмотрел на него, не теряя самообладания. Мендель положил руку на плечо Леонида и вмешался:

«Разумные люди всегда могут прийти к взаимопониманию. Послушайте, товар находится недалеко от дороги, рано или поздно кто-нибудь его найдет, заберет, не заплатив, и это будет убытком и для нас, и для вас; а если снова пойдет дождь, мука долго не продержится. А мы просто проезжаем мимо; нам нужно спешить».

Старейшина обладал маленькими, проницательными глазами. Он поочередно переводил взгляд с лошади на мешки с мукой и на Менделя, и говорил: «Нехорошо спешить и быть вынужденным ехать медленно. Если ты оставишь лошадь, ты будешь ехать так же медленно, как и она. Если ты продашь её, и не продашь два мешка с мукой, каждый из которых весит по пятьдесят килограммов, ты не поедешь быстро и далеко: в худшем случае тебе придётся торговаться с кем-то другим. Выбора у тебя не так уж много».

Мендель заметил на взгляде Леонида быстрый, но переполненный злобной радостью: это была его месть за поражение в шахматах. Аргументы старшего были убедительны, и ему было бы разумнее не упоминать об их поспешности. У него не оставалось другого выбора, кроме как отступить:

«Хорошо, старик. Давайте перейдем к делу. Сколько вы нам заплатите за то, что видите? За сто килограммов муки и лошадь?»

Старик почесал затылок, поправляя шляпу на глазах:

«Хм, лучше не будем говорить о лошади. Она ничего не стоит, её даже мясом не переработаешь. Разве что шкуру, если её как следует выделаешь. А что касается муки, мы не знаем, откуда она. Вы мне никогда не говорили, хотя могли бы сказать сейчас, и я бы вам поверил, а мог бы и нет; у людей, занимающихся бизнесом, есть право лгать. Она может быть русской или немецкой, купленной или украденной. Я ничего не хочу знать». «Поговорю об этом, и в обмен предлагаю вам восемь килограммов сала и кусок табака, берите или оставляйте; это не очень тяжелый груз, вы сможете его без труда перенести».

«Давайте сделаем десять», — сказал Мендель.

«Десять килограммов, но без табака, значит».

«Десять килограммов и табак для конской шкуры».

«Девять килограммов и табак», — сказал старик.

«Хорошо. А сколько вы нам заплатите за то, чего не видите? Двести килограммов муки и телегу?»

Старик еще сильнее сдвинул свою шляпу вперед:

«Я ничего вам не дам. То, чего вы не видите, можно считать несуществующим. Если оно существует, мы его найдем, даже если вы нам не скажете; и даже если вы скажете нам правду, мы все равно можем обнаружить, что его там больше нет. В лесу бродит много людей, и не только людей, но и лис, мышей и ворон: вы сами сказали, кто-то может его найти. Если бы я сделал вам предложение, в деревне надо мной бы посмеялись».

У Менделя возникла идея:

«Позвольте мне сделать вам предложение: одна информация заменяет другую, то, чего вы не видите, — на то, чего вы тоже не видите. Мы скажем вам, где находится повозка, а вы скажете нам… ну, как бы это сказать, по дороге мы слышали некоторые слухи, что в Нивном, или около Нивного, или в болотах есть или были некие люди…»

Старик приподнял козырек своей шляпы и посмотрел Менделю прямо в глаза, чего тот до этого ни разу не делал. Мендель настаивал:

«Выгодная сделка, не правда ли? Вам это ничего не стоит. Это как если бы мы сразу отдали вам телегу и муку; потому что всё это есть, я не пытаюсь вас обмануть, даю вам слово как солдату».

К удивлению Менделя и Леонида, старейшина деревни расслабился и стал почти разговорчивым. Да, была группа, или была: банда. Пятьдесят человек, а может, даже сто, из окрестностей и из других мест. Некоторые из них, около шести, были молодыми людьми из его деревни — лучше спрятаться, чем оказаться в Германии, верно? Вооружены, да, и довольно умны, иногда даже слишком умны. Но они ушли несколько дней назад, забрав с собой оружие, багаж и несколько голов скота. И для всех было лучше, что они ушли. Куда они делись? Нет, этого он не мог сказать наверняка, ничего не видел; но несколько человек видели, как они уходили, и, похоже, они направлялись в сторону Гомеля или Жлобина. Если бы они вдвоем пошли по дороге в Журбин, это был бы короткий путь; возможно, им удалось бы их догнать. Он ушел и вернулся через полчаса со салом, табаком и весами, чтобы двое мужчин могли убедиться, что вес соответствует действительности. Когда они все проверили, Мендель объяснил, где именно спрятана повозка. Неожиданно старик вытащил из рюкзака дюжину вареных яиц: он сказал, что это был дополнительный подарок, потому что они ему понравились; а также в качестве компенсации за то, что он должен был оказать им гостеприимство и предложить место для ночлега, но сельский совет этому воспротивился. Он вывел их на дорогу и помахал на прощание, уводя лошадь с двумя мешками муки.

«Если бы они не узнали в нас евреев, мы бы сегодня ночью спали в постели», — проворчал Леонид.

«Возможно, да, но даже если бы он сделал предложение, не очевидно, что нам было бы разумно его принять. Мы ничего не знаем об этой деревне, о людях, которые там живут, об их взглядах на вещи, боятся ли они просто или работают на немцев. Не знаю, это всего лишь впечатление, но я бы больше доверяла этой пожилой женщине, чем этому старику: он показался мне скорее наполовину другом, чем другом. Он спешил от нас избавиться; поэтому он дал нам яйца и указал, куда идти. И в любом случае, мы уже приняли решение, не так ли?»

«Какое решение?» — враждебно спросил Леонид.

«Насчет того, чтобы наверстать упущенное и пообщаться с группой, верно?»

«Это ваше решение. Вы меня ни о чём не спрашивали».

«Спрашивать не было необходимости. Мы обсуждали это несколько дней, и ты ни слова не сказал».

«Ну, а теперь я кое-что скажу. Если хочешь присоединиться к отряду, делай это сам. С меня хватит войны. У тебя есть оружие, а у меня — сало, и меня это вполне устраивает. Я вернусь в деревню и найду там ночлег, и не на одну ночь».

Мендель обернулся и резко остановился. Он не был готов к вспышке гнева, тем более к гневу слабака, а в Леониде он был готов. Он почувствовал слабость. И он не был готов к тому потоку слов, который Леонид, до этого молчавший, обрушивал ему в лицо.

«Довольно, довольно! Я, может, и встретила тебя в лесу, но я не замужем за тобой. Я думала, что ты так же устал от войны, как и я. Я ошибалась, очень жаль. Но с меня хватит, я не сделаю ни шага дальше. Ты идёшь в болота: ты боялся спать в деревне, а теперь хочешь увести меня с людьми, хотя не знаешь, на каком языке они говорят, хотят ли они, чтобы мы были рядом, откуда они и куда идут. Я из Москвы, но у меня сильные руки и здравый рассудок; я не собираюсь умирать от голода, сначала пойду работать в колхоз или на немецкие заводы. Я не сделаю ни шага дальше и не сделаю ни одного выстрела, никогда больше. Это неправильно, это неправильно, что кто-то… И в конце концов, даже ты не знаешь, чего хочешь: я уже говорила тебе, ты думаешь, что знаешь, но это не так. Ты ведёшь себя как герой, но хочешь того же, что и я, — дома, Кровать, женщина, осмысленная жизнь, семья, город, в котором можно жить, — это твой город. Ты хочешь пойти с партизанами, или думаешь, что хочешь, но не знаешь, чего хочешь и что делаешь. Я понял это после того, что случилось с лошадью. Ты лжешь себе. Ты такой же, как я. Ты зануда, неудачник и мерзавец ». Леонид медленно согнулся и сел на землю, словно извергнув свою душу и потеряв силы стоять.

Мендель стоял там, скорее любопытный и удивленный, чем рассерженный. Он понял, что ожидал этой вспышки уже довольно давно. Он дал Леониду немного успокоиться, а затем сел рядом с ним. Он коснулся его плеча, но молодой человек отшатнулся, словно ударился о раскаленный металл. «Неббиш» — это никчемный, беспомощный, бесполезный человек, которого следует пожалеть, почти ничтожество, а « мешаггенер» — это сумасшедший, но Мендель не почувствовал себя оскорбленным и не был настроен отвечать на оскорбление. Вместо этого он размышлял, почему Леонид, чей родной язык был русским, в этот раз использовал идиш, которым он почти не владел. Но идиш, конечно, — это огромный кладезь дерзких замечаний, живописных, смешных или кровавых, каждое со своим специфическим нюансом: это могло бы быть объяснением. «Еврей ударит тебя в нос, а потом закричит о помощи», — подумал он, но оставил эту пословицу при себе. Вместо этого он сказал таким спокойным голосом, что даже сам удивился: «Понятно: для меня это тоже было непростым решением, но я думаю, что оно правильное. Человек должен тщательно обдумывать свои решения». И добавил с глубоким смыслом: «…а также свои слова». Леонид ничего не ответил.

Было почти темно; Мендель предпочел бы идти ночью, но эта тропа была неровной и плохо обозначенной. Он предложил разбить лагерь на этом месте, так как вечер был теплым, а ночь короткой; Леонид согласился с предложением. Они завернулись в одеяла, и Мендель почти спал, когда Леонид вдруг заговорил, словно продолжая разговор, начатый некоторое время назад:

«Мой отец был евреем, но не верующим. Он работал на железной дороге, а потом его приняли в партию. Он воевал в войне 1920 года против белогвардейцев. Потом он родил меня, потом его отправили в тюрьму, а оттуда на Соловецкие острова, и он так и не вернулся домой. Вот так всё и обстоят дела. Он уже сидел в царских тюрьмах до моего рождения, но оттуда вернулся домой. Потом его отправили на Соловецкие острова, потому что утверждали, что он саботировал железную дорогу: что это была его вина, что поезда не ходили по расписанию. Вот так вот».

Сказав всё это, Леонид перевернулся на другой бок, повернувшись спиной к Менделю, словно разговор был закончен. Мендель подумал, что это странный способ извиниться, и тут же решил, что всё же это способ извиниться. Он подождал несколько минут, а затем робко спросил Леонида: «А как же твоя мать?» Леонид хмыкнул: «Теперь оставь меня в покое. Пожалуйста, оставь меня в покое. На сегодня достаточно». Он замолчал и лежал неподвижно, но Менделю было ясно, что он не спит; он просто притворяется. Продолжать пытаться заставить его говорить было бы бесполезно и даже вредно, как сорвать только что выросший гриб. Ты не даёшь ему расти, и ничего домой не заберёшь.

Они шли две недели, иногда днем, иногда ночью, под дождем и под солнцем. Леонид совсем замолчал, он не рассказывал историй и не спорил: он мрачно принимал решения Менделя, словно невольный слуга. Они встретили мало людей, видели сожженный Они обнаружили множество следов группы, двигавшейся впереди: пепел костров вдоль дороги, следы на высохшей грязи, остатки готовки, изредка попадались осколки и обрывки тряпок; эти люди не предпринимали особых мер, чтобы остаться незамеченными. На месте одной из остановок они даже заметили дерево, изрешеченное пулями: кто-то, должно быть, тренировался в стрельбе, возможно, даже устраивал соревнования. Лишь изредка им приходилось спрашивать дорогу у местных жителей; да, они проходили здесь, направляясь в ту сторону. Это были отставшие, дезертиры, партизаны или бандиты, в зависимости от точки зрения; в любом случае, и по мнению всех, это были люди, которые шли своим путем, не создавая особых проблем и не требуя слишком многого от крестьян.

Они настигли их однажды ночью: они увидели и услышали их практически одновременно. Мендель и Леонид оказались на вершине холма: они увидели неспешные извилистые русла большой реки, несомненно, Днепра, и недалеко от берега, в трех-четырех километрах, зарево костра. Они двинулись вниз и услышали стрельбу, хаотичные выстрелы из пистолетов и винтовок; они увидели красные вспышки, за которыми последовали более приглушенные удары ручных гранат. Был ли это бой? Если да, то против кого? И тогда зачем стрельба? Или это была драка, вражда между двумя фракциями? Но во время перерыва в стрельбе они смогли разобрать звук аккордеона, радостные крики и возгласы: это был не бой, это был праздник.

Они приблизились осторожно. Часовых не было; никто их не остановил. Вокруг костра стояло около тридцати бородатых мужчин, некоторые молодые, некоторые помоложе, одетые в разную одежду, но безошибочно вооруженные. Аккордеон играл мелодию в бодром ритме, некоторые хлопали в ладоши, а другие яростно танцевали, размахивая всем своим оружием, кружась на пятках, вставая и приседая. Кто-то, должно быть, их видел. Невнятный, но громогласный голос абсурдно выкрикнул: «Вы немцы?»

«Мы русские», — ответили двое мужчин.

«Тогда вперед. Ешьте, пейте и танцуйте! Война окончена!» Затем последовала, словно восклицательный знак, длинная очередь тяжелых выстрелов, растянувшаяся на фоне неба, окрашенного огнем и дымом. Внезапно разгневанный голос обратился в противоположную сторону и продолжил: «Стио-о-опка, идиот, сын ворона, принеси бутылки и котелки, разве ты не видишь, что у нас гости?»

К этому времени уже стемнело, но они смогли разглядеть, что лагерь, хоть и был довольно примитивным, был расположен вокруг трех основных точек: костра, где шумно входили и выходили празднующие мужчины; большой шатер, перед которым дремали две лошади, привязанные к кольям; и, сбоку, трех или четырех молчаливых молодых людей, которые были чем-то заняты.

Мужчина с громогласным голосом подошел к ним с бутылкой водки в одной руке. Это был светловолосый молодой гигант с короткой стрижкой и кудрявой бородой, спускавшейся до середины груди. У него было красивое овальное лицо с симметричными чертами, но глубоко выбритыми отметинами, и он был так пьян, что едва держался на ногах. На его красноармейской форме не было никаких опознавательных знаков.

«За ваше здоровье», — сказал он, отпивая из бутылки. «Доброго здоровья вам, кто бы вы ни были». Затем он передал водку двум мужчинам, которые выпили, по очереди поднимая тост за его здоровье. «Стёпка, дурак, старый слизняк, ты что, с этим супом пойдешь?» Затем он продолжил, повернувшись к ним с искренней и лучезарной улыбкой: «Вы должны простить его, возможно, он немного перебрал с алкоголем, но он хороший товарищ. Он также храбр, учитывая, что он повар; но он не очень сообразителен, нет, совсем не сообразителен. Ах, вот он. Будем надеяться, что суп не остыл по дороге. Пойдемте, поешьте, а потом пойдем выясним, есть ли еще какие-нибудь новости».

В отличие от мнения колосса, Стёпка не казался ни таким уж тупым, ни таким уж глупым. «Нет, Вениамин Иванович, у нас ничего не получается. Почти все пробовали, но голос становится всё тише и тише. Ничего не понимаешь, слышишь только помехи».

«Эти никчемные люди, к черту их всех! Именно сегодня они решили сломать радио! Скажите мне: война заканчивается, и вот-вот Сталин выйдет и скажет, что все могут идти домой, а эти сукины сыны выбирают именно этот момент, чтобы вывести радио из строя…» Что, вы не слышали новостей? Американцы высадились в Италии, мы отбили Курск, и Муссолини в тюрьме. Он в тюрьме, да-да, как дрозд в клетке; король посадил его в тюрьму. Ну, товарищи, выпейте ещё. За мир!

Леонид выпил, Мендель демонстративно пил, затем они последовали за Вениамином к радиоприемнику. «Это точно узбекское радио!» — сказал Мендель Леониду; при свете фонарей он увидел пластины на устройстве. «Но ясно, что с такими батареями оно долго работать не могло. Чудо, что оно до сих пор продержалось». Менделю удалось встать между Вениамином, который продолжал осыпать его оскорблениями и пустыми угрозами, и тремя молодыми людьми, отвечавшими за прием сообщений. Возник хаотичный технический спор, который длился много долгих минут, часто прерываемый яростными выпадами Вениамина и других бородатых мужчин, пришедших посмотреть и высказать свое мнение. «Я мало что знаю о радио, но эти ребята точно ничего не знают», — пробормотал Мендель Леониду. В конце концов, возникла идея заменить электролит батарей водой и солью. Вениамин тут же присвоил себе эту затею, вызвал Стёпку и отдал сумбурные приказы: принесли воду и соль, операцию провели на восторженных лицах и в атмосфере религиозного ожидания, снова подключили батареи, но радио транслировало лишь глупую популярную мелодию в течение нескольких секунд, а затем замолчало навсегда. Вениамин был теперь в плохом настроении и выместил его на всех. Он повернулся к Леониду и обратился к нему так, будто никогда раньше его не видел:

«А вы двое, откуда вы? Русские? Вы едва ли похожи на русских; но сегодня мы можем это проигнорировать, даже если вы сломали радио, потому что сегодня мы празднуем». Мендель сказал Леониду: «Посмотрим, как всё будет завтра, когда он протрезвеет, но сейчас мне это не кажется слишком многообещающим».

На следующее утро их разбудили мирные звуки лагеря. Лошади паслись вдоль берега реки, обнаженные мужчины мылись или плескались в мелководье, другие штопали или стирали одежду, третьи лежали на солнце, и, казалось, никто не обращал на них внимания. По большей части, они Это были русские, но также были слышны крики и песни на языках, которые Мендель не смог определить.

Поздним утром того же дня Стёпка пришёл их искать: «Не могли бы вы мне помочь? Вон там, в палатке, болен человек; он стонет, у него жар, и я не знаю, что делать. Пойдёшь со мной?»

«Но ни один из нас не врач…», — возразил Леонид.

«Я не врач, даже не медсестра, но я самый старший член отряда; а потом я потерял оружие, когда мы атаковали станцию Клинцев, так что теперь мне позволяют делать почти всё, но в бой меня больше не отправляют. Я ещё и проводник, потому что хорошо знаю эту местность, лучше, чем кто-либо другой, даже лучше, чем сам Веня; я был проводником и в 1918 году для красных партизан в этом же районе, и нет ни одной тропы, брода или дороги, по которой я бы не прошёл десятки раз. Короче говоря, мне тоже позволяют ухаживать за больными, и мне нужна ваша помощь: у него жар, и живот твёрдый, как деревянная доска».

Мендель сказал: «Я не понимаю, почему вы продолжаете настаивать на нашей помощи. Я знаю об этом не больше, чем кто-либо другой».

На лице Стёпки появилось смущение.

«Это потому что… говорят, что вы, люди с древних времен, всегда были умны в…»

«Мы, люди, ничем от вас не отличаемся. Наши врачи ничем не хуже ваших, ни лучше, ни хуже, и еврей, не врач по профессии, но поручивший заботиться о больном, с такой же вероятностью может его убить, как и христианин. Могу лишь сказать, что я артиллерист, и я видел немало людей с рассеченными животами после бомбардировок, а человеку с рассеченным животом нельзя ничего пить. Но это уже другой вопрос».

Леонид вмешался:

«Мне кажется, ваш командир — способный человек, почему бы вам не позволить ему позаботиться об этом? Наверняка где-то поблизости есть город или деревня; отведите больного туда, ему там точно будет лучше, чем здесь, в лагере, и в конце концов вы найдете врача».

Стёпка пожал плечами.

«Венямин Иванович способен на многое в других областях. Он...» Храбрый, как демон, он знает множество уловок и может придумать ещё больше своих, он умеет внушать уважение и даже страх, он никогда не теряет мужества и силён, как медведь: но всё, на что он годится, — это битва. К тому же, он любит выпить, и когда он выпивает, его настроение меняется в одно мгновение.

Они последовали за Стёпкой к постели больного, чтобы успокоить его. Мужчина был татарином, дезертировавшим из немецкой полиции, и на нем все еще была форма. Менделю он не показался таким уж больным: у него был слегка подтянутый живот, но при пальпации он не проявлял признаков боли, и температура у него, вероятно, была не очень высокой. Он выглядел сытым; Мендель попытался успокоить Стёпку и порекомендовал ему поститься один день и не давать ему никаких лекарств.

«Никакой опасности нет, — сказал Стёпка. — Никакой. У нас был аспирин, но мы его израсходовали».

Выйдя из палатки, они столкнулись с Веньямином. Он был неузнаваем: он больше не был ни красноречивым хозяином, опьяненным водкой и победой, ни переросшим ребенком, разочарованным сломанным радио. Он был образцом человечества, внушающим страх, молодым воином с быстрыми, точными движениями, умным лицом и напряженным, но непроницаемым взглядом. Острый взгляд, подумал Мендель. Будь начеку.

«Пойдемте со мной», — спокойно и уверенно сказал Вениамин. Он отвел их в угол шатра и спросил, кто они, откуда пришли и куда идут; он говорил мягким, уверенным голосом человека, ожидающего повиновения.

«Я артиллерист, а он десантник. Мы отделились от своих частей и случайно встретились в Брянском лесу. Мы услышали о вашей группе, пришли вас искать и настигли».

«Кто вам о нас рассказал?»

«Узбек, который продал вам радио».

«Почему вы последовали за нами?»

Мендель на мгновение заколебался:

«Потому что мы хотим присоединиться к вашей группе».

«Вы вооружены?»

"Да: «Автомат, немецкий пистолет и немного боеприпасов».

Не меняя тона, Вениамин обратился к Леониду: «А ты почему никогда ничего не говоришь?»

Леонид с некоторым смущением ответил, что предпочитает давать слово Менделю, потому что тот старше, и потому что оружие принадлежит ему.

«Оружие не принадлежит ему, — сказал Вениамин. — Оружие принадлежит всем: оружие принадлежит тем, кто умеет им пользоваться». Он на мгновение замолчал, словно ожидая реакции; но Леонид и Мендель тоже молчали. Затем он продолжил:

«Почему ты хочешь присоединиться к группе? Ответь мне отдельно. А ты?»

Леонид, застигнутый врасплох, потерял дар речи. Он почувствовал себя так, словно внезапно вернулся в школу, где его проверяют на знание предмета; хуже того, он вспомнил унизительный допрос, которому подвергся после ареста и заключения в Лубянке. Он что-то пробормотал о солдатских обязанностях и желании реабилитироваться после разлуки с подразделением.

«Вы были пленником немцев», — сказал Веньямин.

«Откуда вы это знаете?» — удивленно перебил Мендель.

«Я задам вопросы. Но это видно по его лицу. А ты, стрелок: зачем ты хочешь к нам присоединиться?»

Мендель почувствовал, будто его взвешивают на весах, и это его раздражало. Он ответил: «Потому что я скитаюсь уже год. Потому что мне надоело жить как волк. Потому что у меня есть свои счёты. Потому что я верю, что война, которую мы ведём, справедлива».

Голос Вениамина понизился еще ниже:

«Вы видели нас вчера в странный день, одновременно хороший и плохой. Хороший день, потому что новости, которые вы слышали, правдивы, радио повторило их дважды: Муссолини пал. Но это не значит, что война скоро закончится; прошлой ночью мы кричали друг другу в уши об этом, каждый из нас убеждал других, потому что надежда заразна, как холера. Прошлой ночью мы были в отпуске, но мы слишком хорошо знаем немцев: прошлой ночью я все обдумал и верю, что война продлится долго. Кроме того, вчера был плохой день, потому что у нас перестало работать радио. Это гораздо серьезнее, чем вы можете себе представить: партизанский отряд без радио — это осиротевший отряд, глухонемой. Без радио мы ничего не знаем». Там, где фронт, в Москве не знают, где мы находимся, и мы не можем вызвать самолеты для парашютных десантов: все поступает по радио — медикаменты, пшеница, оружие, водка. Радионовости даже придают нам мужества. А поскольку без пшеницы жить нельзя, когда она заканчивается, нам приходится брать ее у крестьян, и поэтому отряд без радио превращается в бандитский отряд. Хорошо, что вы все это знаете и тщательно обдумываете, прежде чем принимать решение. Хорошо, что вы знаете еще кое-что. Что восемь месяцев назад нас было сто человек, а сейчас меньше сорока. Что на нашей войне нет ни одного дня, похожего на другой: мы то богаты, то бедны, сегодня мы сыты, а завтра голодаем. И что это война не для слабонервных: мы пришли издалека и идем издалека, а слабые либо мертвы, либо ушли. «Подумайте об этом: и прежде чем дать вам ответ, я тоже подумаю».

Раздался металлический звук. Полуденный суп был готов, и Стёпка позвонил в колокол, оповещающий о собрании, ударив камнем по куску железнодорожного рельса, свисающему с ветки. Все выстроились перед котлом, включая Веню, Менделя и Леонида, и Стёпка разлил суп. Почти все уже поели, и многие уже лежали на солнце, куря, когда услышали крик с берега реки: «Идут бревна!» И действительно, они шли, медленно плывя по середине реки: большие безветвистые стволы деревьев, разбросанные по несколько штук за раз. Венямин подошел к воде и вдруг насторожился. Он спросил Стёпку: «Откуда они берутся?»

«Обычно они прибывают с пристани в Смоленске, в трехстах километрах вверх по течению; так было всегда, это дешевле, чем по железной дороге. Они отправляются в Украину для укрепления шахт».

«Так всегда и было, но теперь мины работают на немцев», — сказал Вениамин, поглаживая подбородок. В этот момент, на изгибе реки, в поле зрения появилось нечто большее: колонна плотов, связанных веревками в один ряд, возможно, около дюжины, одна за другой появлялись из-за лесистой косы. «Мы должны их захватить», — сказал Вениамин.

«Я сам никогда такой работы не делал, но видел, как это делают», — сказал Стёпка. «Ниже по течению, примерно в километре, лежит мертвая ветка...» Река; если мы будем двигаться быстро, то успеем добраться вовремя. Но нам понадобятся шесты.

В одно мгновение Веня взял ситуацию под контроль. Он оставил десять человек охранять лагерь, послал ещё десять с топорами срубить молодые деревья и ощипать ветки, а затем сам быстро двинулся вниз по течению вдоль берега вместе с остальными, среди которых были Леонид и Мендель. Они достигли засохшего рукава реки раньше лесорубов, и вскоре после них прибыли десять человек с шестами, но конвой уже был

виден. «Быстрее, кто здесь лучше всех плавает? Ты, Володя!» Но

Володя, то ли из-за реального препятствия, то ли из-за недостатка решимости, не смог вовремя снять сапоги: он неуклюже согнулся в грязи, покраснев от напряжения, и Веня потерял терпение. «Ничего не стоящий, ленивый бездельник! Давай, дай мне шест!» В мгновение ока он был босой и голым. Полубродя по воде, полуплыв, держась одной рукой за дно, он перебрался через застоявшуюся воду, но к тому времени, как он добрался до травянистого мыса, разделяющего два рукава реки, мимо уже проплывала вереница плотов. Послышались его ругательства, а затем он бросился обратно в течение; другие мужчины последовали за ним с шестами. Он быстро поплыл к плотам, пропустил первые несколько, сумел забраться на последний и тут же принялся с шестом загонять плот на травянистый мыс, где тот сел на мель в иле, но сразу стало ясно, что долго там он не задержится. Другие плоты, лениво дрейфующие по течению, тащили за собой якорный плот, и ни один человек не мог удержаться. Задыхаясь, Веня крикнул остальным мужчинам, чтобы они забрались на плоты, по одному человеку на каждый плот; Сильно отталкиваясь шестом от илистого русла реки, им удалось оттолкнуть конвой от берега, вверх по течению и вокруг мыса, наконец, триумфально сбросив бревна в спокойную воду пересохшего рукава реки. «Хорошо», — сказал Веньямин, снова одеваясь. «Посмотрим, может быть, вытащим их на берег и подожжем; главное — не допустить их попадания в шахты. Давайте вернемся в лагерь».

Во время короткого обратного пути Мендель шел рядом с ним и поздравил его. «Я прекрасно знаю, что это не причинит большого вреда». «Немцы, — ответил Вениамин. — Но для таких, как я, нет ничего хуже, чем ничего не делать. И нет ничего лучше, чем хороший пример. Вытритесь, вы двое, а потом приходите ко мне в палатку».

В палатке Вениамин сразу перешел к делу: «Я все обдумал, и это непростое дело. Видите ли, мы по-своему специалисты: мы знаем эту местность, мы подготовлены к ней. Ваше присутствие с нами было бы большой ответственностью. Признаю, вы хорошие бойцы; но, видите ли, мы больше, чем бойцы, мы — арьергардные бойцы, мы — диверсанты, мы создаем отвлекающие маневры. У каждого из нас есть свои задачи, и этому не научишься за несколько дней. А потом…»

«Вы говорили сегодня утром совсем другое», — сказал Мендель. Веня опустил глаза.

«Нет, я не это говорил сегодня утром. Послушайте, я ничего не имею против вас; у меня с детства были друзья-евреи, у меня были другие товарищи-евреи в Воронеже, в учебном центре, и я знаю, что вы ничем от других не отличаетесь, ни лучше, ни хуже, на самом деле, если уж на то пошло, немного больше…»

«С меня достаточно», — сказал Леонид. «Если мы вам не нужны, мы с радостью уйдем, и это, возможно, будет лучше для всех. Мы не собираемся вставать на колени и…»

Мендель прервал его:

«Нет, я хочу услышать от вас, что именно изменилось с сегодняшнего утра до настоящего момента».

«Ничего. Ничего не произошло, ничего конкретного. Просто я слышал, как люди говорили, и что…»

«Мы с тобой солдаты. Мы носим одинаковую форму, и я хочу, чтобы ты сказал мне, кто говорил и что было сказано».

«Я не скажу вам, кто именно высказался. И это был не один человек. Если бы это зависело от меня, я бы с удовольствием принял вас обоих, но я не могу помешать своим людям говорить; и я не уверен, что вам не придётся быть начеку. Здесь есть люди с самыми разными идеями, и они быстро принимают решения».

Мендель настаивал. Он хотел узнать слово в слово то, что услышал Вениамин, и Вениамин повторил это с выражением лица... Кто-то выплевывает полный рот испорченной еды. «Говорят, что им не очень нравятся евреи, и ещё меньше они им нравятся, когда те вооружены».

Леонид вмешался: «Мы можем уйти, и ты можешь рассказать своим людям, что в Варшаве в апреле вооруженные евреи держались против немцев дольше, чем Красная Армия в 1941 году. И они были плохо вооружены, голодали, сражались среди своих собственных убитых и не имели союзников».

«Откуда вы это знаете?» — спросил Веньямин.

«Варшава находится не так уж далеко, и новости распространяются даже без радио».

Венямин вышел из палатки, что-то пробормотал Стёпке и Володе, затем вернулся и сказал:

«Мне бы следовало отобрать у вас оружие, но я этого делать не буду. Вы видели, кто мы и где находимся, я бы не позволил вам уйти, но я позволю вам уйти: одного дня с нами было мало, но, возможно, увиденное окажется полезным. Уходите, будьте внимательны и отправляйтесь в Новосельки».

«Почему Новосельки? Где Новосельки?»

«В излучине реки Пцич, в ста двадцати километрах к западу отсюда, посреди болот Припета. По-видимому, там находится деревня вооруженных евреев, мужчин и женщин. Лесники рассказали нам о них; они бродят по всей округе, они всё знают, они наш телеграф и наша газета. Возможно, ваше оружие там пригодится. Но вы не можете оставаться с нами».

Мендель и Леонид попрощались, переправились через Днепр на плоту, сделанном из нескольких связанных вместе бревен, и продолжили свой путь.

Они шли десять дней. Погода испортилась; часто шли дожди, иногда внезапные ливни, иногда мелкая морось, почти окутанная туманом. Тропы были грязными, а из леса исходил резкий запах грибов, ранний предвестник осени. Запасы провизии начали заканчиваться; им часто приходилось останавливаться на ночь на одной из разбросанных ферм и выкапывать картофель и свеклу. В лесу было много черники и земляники, но после... Спустя час-два сбора ягод они проголодались сильнее, чем прежде — и, в случае Леонида, стали еще более раздраженными.

«Эта штука отлично подойдет школьникам в походе. Она скорее щекочет живот, чем насыщает».

Мендель размышлял над новостью, которую услышал в лагере Вениамина. Какому весу следует ей придать? Информация, без комментариев и всесторонней оценки, была столь же раздражающей, как черника, и вызывала не меньший голод. Муссолини в тюрьме, король вернулся к власти. Что же такое король? Своего рода царь, ограниченный и коррумпированный, словно из давно минувших времен, сказочный персонаж с золотой отделкой, пером в шапке и рапирой, высокомерный и трусливый; вместо этого, этот король Италии должен был быть союзником, другом, если он приказал арестовать Муссолини. Жаль, что в Германии больше нет кайзера, иначе, возможно, война действительно закончилась бы, как утверждал Вениамин в своем пьяном угаре. Падение фашизма в Италии, несомненно, было хорошей новостью, но какое значение это могло иметь? Было трудно составить ясное представление: в статьях «Правды» фашистская Италия описывалась по-разному: как опасный и коварный враг и как презренный шакал в тени немецкого зверя; безусловно, итальянские солдаты на Дону долго не продержались, они были плохо оснащены и плохо вооружены, и у них не было реального интереса к борьбе, это было ясно всем. Возможно, им тоже надоел Муссолини, и король выполнил волю своего народа, но в Германии не было королей, был только Гитлер: лучше не питать надежд.

Если король был сказочным персонажем, то король Италии был сказочным персонажем вдвойне, потому что сама Италия была сказочным королевством. Создать чёткое представление об этом месте было невозможно. Как можно уместить в одном образе Везувий и гондолы, Помпеи и завод Fiat, Ла Скала и карикатуры на Муссолини, опубликованные в «Крокодиле» , этого уличного бандита с вытянутой челюстью гиены, феской с кисточками, животом капиталистического толстосума и кинжалом в руке? И всё же именно этого короля… ну, невозможно было понять. Мендель отдал бы целое состояние за радио, но это было чисто… Иными словами, им нечего было обменивать, кроме его автомата и пистолета, и здравый смысл подсказывал ему оставить их себе.

Он задавался вопросом, есть ли евреи в Италии. Если есть, то это должны быть странные евреи: как можно представить еврея в гондоле или на вершине Везувия? Но они должны быть, евреи были даже в Индии и Китае, и не было причин думать, что они там несчастны. Оставалось выяснить, правы ли были сионисты Киева и Харькова, когда проповедовали, что евреи могут быть счастливы только на земле Израиля, и что им всем следует покинуть Италию, Россию, Индию и Китай и уехать жить туда, выращивать апельсины, изучать иврит и танцевать хору вместе в большом кругу.

То ли от усталости, то ли от влажности, шрам под волосами Менделя начал чесаться. Ботинки Леонида разошлись, и его ноги валялись в воде и грязи. Мендель чувствовал негативное присутствие Леонида позади себя, тяжесть его молчания: это мешало его продвижению больше, чем грязь. Это была уже не просто грязь от дождя, плодородная грязь, которая приходит с неба и которую нужно принимать в своё время; по мере того, как они медленно продвигались на запад, они всё чаще натыкались на другой вид грязи, вечную грязь, которая царила повсюду и которая приходила из земли, а не с неба. Лес поредел, и они встречали обширные поляны, хотя и без каких-либо признаков человеческой деятельности. Земля больше не была чёрной или глинистой, а пепельной, как труп; хотя и влажная, она была также скудной, песчаной и, казалось, сочилась водой из самого своего чрева. Тем не менее, это место не было стерильным: на нем росли заросли тростника, сочные растения, которых Мендель никогда раньше не видел, и огромные кочки кустарников с липкими листьями, растянувшиеся по земле, словно уставшие на небо. Можно было провалиться в землю, или, скорее, в гнилые листья, по щиколотку. Леонид снял свои ботинки, которые к тому времени уже стали бесполезными, и вскоре Мендель сделал то же самое; его ботинки еще были в хорошем состоянии, но было жаль их изнашивать.

К седьмому дню пути стало трудно найти участок сухой земли, где можно было бы переночевать, даже несмотря на то, что дождь прекратился. К восьмому дню стало сложно даже двигаться в правильном направлении: у них не было компаса, небо прояснялось лишь изредка. В целом, путь все чаще прерывался мелкими лужами, которые, тем не менее, вынуждали их совершать утомительные обходные пути. Вода была спокойной, чистой и пахла торфом, а на поверхности плавали толстые круглые листья, мясистые цветы и изредка встречались птичьи гнезда. Они тщетно искали яйца; их не было, только осколки скорлупы и промокшие перья. Зато они нашли лягушек, и в большом количестве: взрослых лягушек размером с ладонь, головастиков и липкие гирлянды из лягушачьей икры. Они легко поймали несколько лягушек, пожарили их на вертеле и съели. Леонид пожирал их с дикой жадностью ненасытного двадцатилетнего юноши, а Мендель с удивлением почувствовал в себе отголоски родового отвращения к запретной плоти.

«Как и в Египте во времена Моисея», — сказал Мендель, просто чтобы начать разговор. «Но я никогда не понимал, как они могли стать причиной эпидемии: египтяне могли их есть, как и мы сейчас».

«Лягушки — это чума?» — спросил Леонид, жуя.

«Вторая казнь: Дам, Цфардейя; цфардейя — это лягушки».

«Тогда что было первым?»

« Черт возьми , кровь», — ответил Мендель.

— Ну, кровь уже пролилась, — задумчиво произнес Леонид. — А как же остальные? Последовавшие за ними эпидемии?

Чтобы освежить память, Мендель начал декламировать детскую песенку, которую использовали на Песах, чтобы развлечь детей: « Дам , Цфардея , Киним , Аров …». Затем он перевел на русский язык: кровь, лягушки, вши, дикие животные, чума, язвы, град, саранча… Но он прервал свой рассказ, не закончив список, и спросил Леонида: «Разве вы не праздновали Песах в детстве?»

Он тут же пожалел, что задал этот вопрос. Хотя он продолжал есть, Леонид отвернулся от него, и его взгляд стал неподвижным и угрюмым. Через несколько минут, словно не по теме, он сказал: «Когда моего отца отправили на Соловецкие острова, мать его не стала ждать. Она, конечно, не стала ждать его долго. Она отдала меня в детский дом, пошла жить к другому мужчине и перестала обо мне заботиться. Приезжала ко мне два-три раза в год с тем другим мужчиной. Он тоже работал на железной дороге и всегда говорил шепотом. Может, он боялся, что его отправят на Соловецкие острова…» И острова тоже; он всего боялся. Насколько я знаю, они до сих пор вместе. И теперь с меня хватит. С меня хватит идти неизвестно куда. С меня хватит крови и лягушек, я хочу остановиться и хочу умереть.

Мендель молчал: он понимал, что его спутник не из тех, кого можно исцелить словами; возможно, никто, обремененный такой историей, как его, не может быть исцелен словами. И все же он чувствовал себя перед ним в долгу, виноватым, потерпевшим неудачу, словно видел тонущего в мелководье человека, который не зовет на помощь, и из-за этого он позволяет ему утонуть. Чтобы помочь ему, ему нужно было понять его, а чтобы понять его, ему нужно было, чтобы он говорил, а Леонид практически никогда не говорил, лишь несколько слов, а затем молчание, его глаза отказывались встречаться с глазами Менделя. Он был быстр на рану и быстр на рану. Что, если Мендель попытается форсировать ситуацию? Это может оказаться опасным: как когда вы вкручиваете винт неровно в болт и чувствуете сопротивление; если вы попытаетесь сделать это отверткой, резьба сорвется, и винт больше не пригоден. Но если вы терпеливы и начнете заново, то сможете легко вкрутить его в болт, и он останется надежно затянутым. Терпение необходимо, даже если его совсем нет. Особенно если его совсем нет. Если оно утрачено. Если его никогда и не было. Если у человека никогда не было ни времени, ни сил, чтобы его развить. Он уже собирался ответить: «Если ты действительно хочешь умереть, у тебя будет много шансов», но вместо этого сказал: «Давай поспим. По крайней мере, сегодня мы сыты».

К девятому дню след почти полностью исчез: его можно было увидеть кое-где на песчаных косах, извивающихся вокруг прудов, которые становились все более обширными и перетекали друг в друга. Лес сократился до отдельных участков, и горизонт, окружавший их, никогда не был таким обширным за все время их путешествия. Обширный и мрачный, пропитанный интенсивным, траурным запахом тростниковых зарослей; круглые, белые, неподвижные облака на небе отчетливо отражались в неподвижной воде. При звуке плещущихся шагов двух мужчин изредка из тростниковых зарослей вылетала крякающая утка, но Мендель отказывался стрелять, не желая тратить патроны или выдавать их местоположение. В поле зрения показалось деревянное здание. Добравшись до него, они увидели, что это была водяная мельница, заброшенная и частично разрушенная; ржавое водяное колесо опускалось в лужу мутной воды, которая извивалась по болотам. Должно быть, это Пцич: Новосельки не мог быть где-то неподалеку.

На другом берегу реки земля была тверже: вдали они различили небольшой холм, покрытый темными деревьями, дубами или ольхой. Они нашли старую лесную тропу, заросшую колючими кустарниками и покрытую опавшими листьями. Мендель снова надел сапоги, Леонид остался босым, лишь с бинтами на ногах, защищающими его от колючек. После еще получаса ходьбы он воскликнул: «Эй! Иди посмотри!» Мендель обернулся и увидел его с куклой в руке: жалкой маленькой розовой куклой, голой, без одной ноги. Он поднес ее к носу и уловил запах детства, запах камфоры, кинопленки; на мгновение это с жестокой силой напомнило ему о сестрах, о подруге сестер, которая однажды станет его женой, о Стрелке, и о братской могиле. Он замолчал, сглотнул и тихо сказал Леониду: «Такого не найдешь в лесу».

Справа от дороги была поляна, и на поляне они увидели человека. Он был высоким, худым, бледным и узкоплечим; заметив их, он неуклюже попытался убежать или спрятаться: они окликнули его, и он позволил им подойти ближе. Он был одет в лохмотья, а на ногах у него были сандалии из автомобильных шин; в одной руке он держал пучок трав. Он не был похож на крестьянина. Они спросили его:

«Это город евреев?»

«Здесь нет города», — ответил мужчина.

«Но разве ты не еврей?»

«Я беженец», — сказал он, но его акцент выдал его.

Леонид показал ему куклу: «А это, откуда это взялось?»

Взгляд мужчины слегка сместился, на минимальный угол: кто-то приближался к ним, из-за спины Леонида. Это была девочка, темноволосая и миниатюрная; она взяла куклу из его рук и очень серьезно сказала: «Она моя. Я рада, что ты ее нашел».

OceanofPDF.com


3

Август-ноябрь 1943 г.

не город, а «республика болот», — объяснил мужчина. Мендель, не без определенной гордости. Это был, скорее, лагерь, убежище и крепость, и их двоих, безусловно, ждали бы с распростертыми объятиями, потому что никогда не хватало сильных рук, готовых работать, и еще меньше было мужчин, умеющих обращаться с оружием. Его звали Адам; поскольку наступала ночь, он позвал детей, которые искали травы на краю поляны, и пригласил Менделя и Леонида пойти с ним. Там было около дюжины детей, мальчиков и девочек, в возрасте от пяти до двенадцати лет, и каждый собрал небольшой пучок трав, разделенный на снопы. «Здесь каждый должен внести свой вклад, даже дети. Есть травы для лечения болезней, есть другие, которые можно есть, сырыми или приготовленными: травы, ягоды и корни. Мы научили их различать; нет, больше ничему мы их здесь не учим».

Они снова пошли. Дети с недоверчивым любопытством наблюдали за двумя солдатами: они не задавали им вопросов и даже не разговаривали между собой. Это были застенчивые, дикие маленькие зверьки с тревожными глазами; без всякого указания Адама они спонтанно выстроились в шеренгу и направились к холму, следуя по тропинке, которую, казалось, хорошо знали. На них тоже были сандалии из автомобильных шин; их одежда состояла из старой военной формы, потрепанной и слишком большой. Маленькая девочка, воссоединившаяся со своей куклой, крепко держала её. Она прижала его к груди, словно защищая, но не произнесла ни слова и даже не посмотрела на него: она оглядывалась по сторонам, нервно, словно птица, дергая головой.

Адам же, напротив, с большим удовольствием говорил и слушал. Ему было пятьдесят пять, он был самым старшим мужчиной в лагере, поэтому его и назначили присматривать за детьми: женщины были, но их было мало, и они были способны на более тяжелую работу; одной из них была его дочь. Прежде чем отвечать на вопросы, он настоял на том, чтобы узнать историю двух новоприбывших. Мендель охотно и подробно его выслушал, а Леонид отделался несколькими словами. Адам приехал издалека: он был текстильщиком в Минске, с шестнадцати лет активно участвовал в Бунде, еврейской рабочей организации. Ему довелось побывать в царских тюрьмах, хотя это не избавило его от фронта во время Первой мировой войны. Но бундист — это меньшевик, и как меньшевик он был предан суду и снова заключен в тюрьму в 1930 году: это было ужасно, его держали в ледяных и перегретых камерах без воды; от него требовали признания в развращении иностранцами. Он выдержал два допроса, а затем перерезал себе вены. Его снова зашили, потому что хотели, чтобы он признался: его держали две недели, не давая ему ни часа поспать, и тогда он признался во всем, что требовали судьи. Он отсидел еще пару лет в тюрьме, а затем еще три года в ссылке, в Вологде, на полпути между Москвой и Архангельском: это было лучше, чем быть в тюрьме, он работал в колхозе, и именно там он научился распознавать съедобные растения. Их гораздо больше, чем обычно знают городские жители: и вы видите, что даже в условиях изоляции может быть что-то хорошее. Летом важно употреблять много зелени, она обладает определенной питательной ценностью, даже если есть ее в чистом виде. Конечно, зима — это совсем другое дело: лучше не думать о зиме.

Когда срок его ссылки истёк, его отправили домой, но затем началась война, и немцы достигли Минска всего за несколько дней. Адам почувствовал тяжесть на совести, потому что он и другие ветераны, знавшие немцев в прошлой войне, изо всех сил старались успокоить остальных: немцы — хорошие солдаты, но при этом цивилизованные люди, зачем им прятаться или бежать? В лучшем случае они бы дали Земля вернулась крестьянам. Но вместо этого в Минске эти немцы сделали то, о чём он не мог говорить. Он не мог, не хотел и не должен был. «Это первое правило нашей республики. Если бы мы продолжали рассказывать друг другу о том, что видели, мы бы сошли с ума, а вместо этого мы все должны быть трезвыми, даже дети. Наряду с распознаванием трав, мы учим их лгать, потому что у нас враги повсюду, не только немцы».

Пока он продолжал так говорить, они добрались до лагеря. На самом деле, описать это место одним словом было бы сложно, потому что оно не было похоже ни на что, что Мендель когда-либо видел, да и он бы не поверил, что такое возможно; в любом случае, это больше напоминало детский сад, чем крепость. На вершине холма, которую они мельком увидели издалека и которая возвышалась не более чем на двадцать метров над окружающей равниной, стоял древний монастырь, скрытый в густой роще. Он представлял собой кирпичное здание, окружавшее квадрат с трех сторон и возвышавшееся на два этажа над землей; по двум углам стояли две короткие башенки, одна из которых поддерживала остатки колокольни, а другая, разрушенная и перестроенная из дерева, должно быть, использовалась как сторожевая башня. Немного дальше, напротив открытой стороны квадрата, находился монастырский сарай, постройка из грубо обработанных бревен с широкими воротами для повозок и крошечными окнами.

Монастырь был не столько скрыт деревьями, сколько, казалось, осажден ими. Из трех его крыльев сохранилось только одно; два других несли на себе следы разрушений, как древних, так и недавних. Крыша, первоначально покрытая терракотовой черепицей, обрушилась в нескольких местах и была грубо отремонтирована камышом и соломой; во внешних стенах также были большие щели, через которые можно было увидеть заваленные обломками внутренние помещения. Должно быть, все это место было заброшено уже десятки лет, возможно, еще со времен гражданской войны, потому что ольха, дубы и ивы разрослись вдоль стен, а некоторые даже росли внутри, пуская корни в груды обломков и ища свет сквозь отверстия в крыше.

К этому времени уже почти стемнело. Адам велел двум мужчинам подождать снаружи, во дворе, заросшем сорняками. Через некоторое время он вернулся и проводил их в общежитие, пол которого был покрыт сорняками. Солома и стебли подсолнечника; множество людей уже ждали, кто-то сидел, кто-то лежал. Пришли и дети, и в полумраке всем подали суп из зелени. Света не было; две женщины уложили детей спать; затем Адам вернулся и сказал двум новоприбывшим, чтобы они помнили, что нельзя зажигать спички. Мендель и Леонид чувствовали себя в безопасности и окруженными заботой. Они устали; лишь несколько минут они слышали тихий шепот соседей, а затем погрузились в сон.

На следующее утро Мендель проснулся с радостно-тревожным ощущением, что оказался в другом мире и в другом времени: возможно, посреди пустыни, идущим сорок лет к земле обетованной, возможно, внутри стен Иерусалима под римской осадой, или, возможно, даже в Ноевом ковчеге. В общежитии никого не осталось, кроме них двоих — двух мужчин и женщины, все трое среднего возраста и, по-видимому, больных: они не говорили ни по-русски, ни по-идишски, а на каком-то диалекте польского. Дети, возможно, те же самые, что и накануне вечером, любопытно, но молча заглянули в дверь; вошла молодая женщина, маленькая и худая, с автоматом на шее, увидела двух незнакомцев и тут же ушла, не сказав ни слова. Вокруг них доносился приглушенный шорох, похожий на мышиный гул на чердаке: короткие крики, стук молотков, скрип цепи в колодце, хриплое пение карликового петуха. Ветер, проникавший через открытые окна, вместе с влажным дыханием болот и леса, приносил с собой другие резкие и непривычные запахи: запах бакалейной лавки, чего-то сгоревшего, кладовых и нищеты.

Вскоре вошел Адам и велел им следовать за ним: их ждал Дов, лидер. Он ждал их в штабе, с гордостью уточнил Адам, то есть в маленькой комнате, стены которой были обшиты еловыми досками, — половина пространства занимала каменная печь, — в самом центре огромного сарая, который когда-то был монастырским амбаром. На печи и рядом с ней стояли три поддона, у двери — стол, сколоченный из грубых досок: больше ничего не было. Даже стул, на котором сидел Дов, выглядел прочным, но грубым, работой умелых рук, которым не хватало подходящих инструментов. Дов был средних лет, невысокого роста, но крепкого телосложения. Широкоплечий: хотя он и не был горбатым, его плечи были согнуты, а голова опущена, словно он нес тяжелую ношу, и поэтому он смотрел на своих посетителей снизу вверх, как будто заглядывая поверх оправы несуществующих очков. Его волосы, которые, должно быть, когда-то были светлыми, были почти белыми, но все еще густыми: он тщательно расчесывал их, делая прямой пробор. Его руки были большими и сильными; когда он говорил, он держал их неподвижно, свисающими с предплечий, и время от времени смотрел на них сверху вниз, как будто они принадлежали кому-то другому. У него было квадратное лицо, непоколебимые глаза и честные, изможденные, энергичные черты, и он говорил медленно. Он пригласил двух мужчин сесть на подстилку рядом с печью и сказал:

«Я бы вас в любом случае приветствовал, но хорошо, что вы солдаты: к нам и так уже слишком много людей, ищущих защиты. Они приезжают издалека, в поисках безопасности. Я не могу их винить, это самое безопасное место, которое еврей может найти на тысячу километров во всех направлениях, но это не значит, что это особенно безопасное место. На самом деле, оно совсем не безопасно: мы слабы, плохо вооружены и не в состоянии оказать сопротивление какому-либо реальному нападению. И нас слишком много; на самом деле, мы даже не знаем, сколько нас в любой момент времени. Каждый день одни приезжают, другие уезжают. Сегодня нас около пятидесяти; не все евреи, есть также две-три семьи польских крестьян — украинские националисты украли их провизию и скот, сожгли их дома. Они были в ужасе и пришли к нам. Евреи приезжают из гетто или бежали из немецких трудовых лагерей. У каждого из них есть…» Ужасающая история; там были старики, женщины, дети и инвалиды. Только дюжина молодых людей умела обращаться с оружием.

«Какое у вас оружие?» — спросил Мендель.

«Ничего особенного. Дюжина ручных гранат, несколько пистолетов и автоматов. Тяжелый пулемет с боеприпасами на пять минут стрельбы. К счастью для нас, немцев здесь пока почти не видно; их лучшие войска отведены на фронт, который находится в сотнях километров. В этом районе лишь несколько разбросанных гарнизонов, реквизирующих провизию и рабочих, патрулирующих дороги и железные дороги. Украинцы гораздо опаснее;» Немцы призвали их в армию, вооружили и подвергли идеологической обработке: как будто им это было не нужно! Они всегда считали поляков и евреев своими естественными врагами.

«Лучшая защита лагеря — это болота. Они простираются на десятки километров во всех направлениях, и чтобы пройти через них, нужно хорошо ориентироваться: в некоторых вода по колено, а в других — по шею, и мелководья мало, и их трудно найти. Немцы их не любят, потому что не могут начать блицкриг в болотах. Даже танки застревают в них; чем тяжелее танк, тем хуже ситуация».

«…Но зимой они замерзнут!»

«Зима — это ужас. Зимой лес и болота становятся нашими врагами, худшими врагами для тех, кто скрывается. Деревья сбрасывают листву, и кажется, будто нас раздели догола: разведывательные самолеты видят все, что происходит. Болота замерзают и перестают служить барьером. Они могут отслеживать наши следы на снегу. И единственное, что может защитить нас от холода, — это огонь, но каждый огонь производит дым, а дым виден за много миль».

«И я еще даже не рассказал вам о еде. Мы живем в условиях неопределенности и в отношении продовольствия. Мы получаем немного от крестьян, выпрашивая с помощью хороших манер или как-то иначе; но деревни бедные и отдаленные, и их грабят как немцы, так и бандиты. Мы получаем немного от партизан, но зимой у них те же проблемы, что и у нас: тем не менее, иногда им сбрасывают припасы с парашютов, а потом что-то приходит к нам. Наконец, мы получаем немного из леса: травы, лягушек, карпов, грибы, ягоды, но только летом; зимой — ничего. Зима — это ужас и голод».

«Неужели нет способа наладить более эффективную связь с партизанами?»

«До сих пор у нас были лишь нерегулярные контакты. Впрочем, что может быть нерегулярнее партизанки ? Я был с ними до прошлой зимы: потом меня сочли непригодным, потому что посчитали слишком старым, к тому же я был ранен и больше не мог бегать. Банды в этом районе подобны каплям ртути: они сливаются, Они разделяются, затем воссоединяются; их уничтожают, и появляются новые. Самые большие и выносливые из них оснащены радиосвязью и поддерживают контакт с Великой Землей…»

«Что такое Великая Земля?»

«Мы тоже так это называем: это вся советская территория по другую сторону фронта, земля, не оккупированная нацистами. Радио — как кровь; по радио они могут получать приказы, подкрепления, инструкторов, оружие и провизию. И не только парашютами; по возможности самолеты из Великой Земли приземляются на территории партизан, выгружают людей и груз, принимают больных и раненых и снова взлетают. Здесь зимой дела обстоят гораздо лучше, потому что для самолетов нужен аэродром или хотя бы полоса чистой ровной земли; но такая земля хорошо видна с воздуха, и как только немцы ее видят, они тут же сбрасывают бомбы, делая ее бесполезной для нас. Зимой же, с другой стороны, любое озеро, болото или река послужат той же цели, если лед достаточно толстый».

«Но не думайте, что здесь есть надежная служба. Не все десанты и высадки оказываются успешными, и не все партизанские отряды готовы с нами делиться. Многие партизанские лидеры считают нас бесполезными людьми, которых нужно кормить, потому что мы не воюем. Поэтому мы должны быть полезны, и есть много способов это сделать. Во-первых, здесь любой, кто может ходить и стрелять, должен считаться партизаном, вносить вклад в общую оборону и, если потребуется, идти воевать вместе с партизанами. На самом деле, между отрядами и монастырем происходит постоянный обмен, и сам монастырь, пока его не найдут немцы, также является хорошим убежищем для раненых или уставших партизан. Но можно сделать больше, и мы это делаем. Мы ремонтируем их одежду, стираем их белье, дубим шкуры дубильной корой и используем кожу для изготовления сапог. Да, этот запах исходит от дубильных чанов. И мы делаем березовый деготь, чтобы кожа сапог сохраняла свои свойства». «Мягкий и водонепроницаемый». Он повернулся к Менделю. «У вас есть профессия?» — спросил он.

«Я получил образование часовщика, но работал механиком в колхозе».

«Хорошо, мы можем немедленно найти вам работу. А как насчет вас, москвич?»

«Я изучал бухгалтерский учет».

«Это нам мало чем поможет», — рассмеялся Дов. «Жаль, что мы не можем оставить Здесь есть записи, но об этом и речи быть не может. Мы даже не можем сосчитать тех, кто приезжает и уезжает. Сюда приезжают евреи, чудом пережившие расправы СС; крестьяне, ищущие защиты; сомнительные личности, за которыми нужно следить. Они даже могут быть шпионами, но что мы можем с этим поделать? Мы не можем полагаться на их лица, как я сейчас доверяю вашему: у нас нет собственной разведывательной службы. Многие приезжают сюда, другие уезжают или умирают. Молодые уезжают, с моего разрешения или без него: они скорее присоединятся к партизанам, чем будут тратить свои дни в этой республике голода и страха. Умирают старики и больные; но и здоровые молодые умирают от отчаяния. Отчаяние хуже любой болезни: оно обрушивается на тебя в дни ожидания, когда нет новостей, нет контактов, когда ты слышишь о передвижениях немецких войск или украинских и венгерских наемников. Ожидание может быть таким же смертельным, как дизентерия. Есть только две защиты от отчаяния: работа и борьба, но их не всегда достаточно. Есть и третья – лгать друг другу: все мы в конце концов впадаем в это. Что ж, моя небольшая речь закончена; хорошо, что вы пришли вооруженными, но если бы вы принесли работающую рацию, было бы еще лучше. Жаль, всего не получишь, даже в Новоселках.

Их немедленно назначили на смены для несения караула; это была самая важная обязанность в общине, и две старые башни монастыря хорошо служили этой цели. Как правило, каждый трудоспособный беженец должен был отработать двенадцать часов, отдохнуть восемь часов и понести караульную службу четыре часа, разделенные на две двухчасовые смены; это приводило к осложнениям, но у Дова был строгий график, и он ожидал, что его будут соблюдать. В ту же ночь Мендель стоял на страже вместе с хрупкой молодой женщиной, которую он мельком увидел в общежитии, каждый из них в одной из башен; она сказала ему, что ее зовут Лине, но больше ничего не сказала. В конце смены он спросил ее: «У меня порвалась рубашка на брюках. Не могли бы вы, пожалуйста, зашить ее?» Лине сухо ответила: «Я дам вам иголку и нитку, и вы можете сделать это сами: у меня нет времени». Она подняла голову Лине, держа фонарь, вгляделся в лицо Менделя с вниманием, граничащим с дерзостью: «Откуда у тебя этот шрам?» Мендель ответил: «С фронта». Лине больше ничего не спросил и пошел спать. Леонид же, напротив, делил смену с Бером, в очках, все еще по-детски наивный, столь же скупой на слова.

Работа на кожевенном заводе, куда их обоих направили, проходила в атмосфере отвратительных испарений и тишины, нарушаемой лишь плеском воды в тазах и короткими шепотами. С мрачными лицами мужчины и женщины очищали шкуры от остатков мяса и шерсти: это были шкуры кроликов, собак, кошек и коз. Ничего нельзя было выбрасывать, мясистые остатки от самых свежих шкур тщательно откладывались для использования в качестве смазки. Другие рабочие варили кору деревьев или растягивали шкуры на деревянных рамах.

Вскоре они приспособились к такому образу жизни и к навязчивой, парадоксальной аккуратности, которую каждый поддерживал с усилием и решимостью каждую минуту. Совместных трапез не было: в полдень и вечером они выстраивались перед кухонными котлами, а затем каждый уходил в уединенный уголок, чтобы молча съесть то, что им подали: обычно это был скудный травяной суп с редким кусочком картофеля, еще реже — кусочек мяса или сыра, ложка черники и стакан молока.

Адам, возможно, потому что он был старшим, был единственным, кто не забыл удовольствие от рассказывания историй:

«Дов? Он из тех, кто никогда не уклоняется от своего долга. У нас были бы проблемы, если бы его не было рядом, чтобы разрешать споры и разногласия. Дов многое повидал, и он родом издалека. Он из деревни посреди глуши в высокогорье Центральной Сибири, я никогда не помню названия: его дед-нигилист был депортирован туда во времена царей, и его отец родился там, как и он сам. Когда началась война, его призвали в военно-воздушные силы. Он сразу же попал в плен в июле 1941 года; немцы заключили их в лагерь для военнопленных, который представлял собой всего лишь пару гектаров голой земли, окруженной колючей проволокой, и ничего больше, ни казарм, ни укрытий, только десять тысяч измученных, раненых солдат, голодающих и испытывающих жажду. В этом хаосе никто не заметил, что он еврей, поэтому его не убили. Через несколько дней его вместе с тысячей других погрузили на товарный поезд; он понял, что доски…» который составлял пол его товарного вагона Они были прогнившие, он пробил их ногой и вывалился из движущегося поезда: он был единственным, никто из остальных восьмидесяти мужчин в его вагоне не осмелился последовать за ним. Он сломал ногу, но все же сумел уйти с рельсов и добраться до фермы, где крестьяне прятали его несколько месяцев, не сообщая о нем, и даже наложили ему шину на ногу. Как только он смог ходить, он пошел в партизаны, но прошлой зимой был ранен в колено, и с тех пор хромает. Партизаны помогли ему, и он приехал сюда с горсткой других евреев. Он упрямый сибиряк, и всего за несколько месяцев он и другие превратили этот монастырь, который был просто грудой обломков, в пригодное для жизни место.

Весь август в республике болот ничего примечательного не происходило. Из Озаричей прибыли девять красноармейцев, отделившихся от своих частей; по собственной инициативе они сожгли и разграбили немецкий склад. Они вели двух мулов, нагруженных мешками картофеля, четырьмя итальянскими винтовками, двадцатью ручными гранатами и новостью, которая стоила всего остального: русские отбили Харьков. Жители Новоселков тут же разгорелись ожесточенные споры о том, как далеко они находятся от Харькова: одни говорили пятьсот километров, другие — шестьсот, третьи — восемьсот. Последние обвиняли первых в наивности; первые же считали пораженцев, по сути, предателями.

Мужчины из Озаричей даже взяли с собой врача, а врач для Новоселского был бы бесценен; но этот, еврейский капитан лет сорока, был очень болен. У него была высокая температура, и последние несколько отрезков пути он едва мог ползти, и время от времени им приходилось пускать его на мула. Как только он добрался до монастыря, ему пришлось лечь, потому что он больше не мог стоять на ногах; на его лице появились фиолетовые пятна, и он едва мог говорить, он мог только шевелить губами, как будто его язык был парализован. Он сам поставил себе диагноз: сказал, что у него эпидемический тиф, что он вот-вот умрет и что единственное, чего он хочет, это никого не заразить и умереть спокойно. Дов спросил его, какое лечение ему могут дать, и тот ответил, что никакого лечения нет; он попросил немного воды, а затем замолчал. Его растянули. Его похоронили на земле, снаружи здания, и накрыли одеялом. На следующее утро он был мертв. Его похоронили, стараясь избегать всякого контакта; Бер, молодой человек в очках, бывший студент раввинской академии, пришел прочитать Каддиш над его могилой. Что можно было сделать, чтобы предотвратить распространение болезни? Или, может быть, тиф передается только через вшей? Никто не знал; чтобы избежать всякого риска, Дов приказал сжечь все предметы, которые соприкасались с больным, включая драгоценное одеяло.

Наступил сентябрь, пошли первые дожди, первые листья начали желтеть. Мендель понял, что в Леониде что-то меняется. В начале их пребывания в Новоселках он не отступал от своего обычного поведения, которое состояло из долгих мрачных молчаний и вспышек гнева, направленных исключительно против него: как будто это Мендель подписал пакт с немцами, начал войну, развязал террор по всей стране. Как будто Мендель, и никто другой, записал его в парашютный корпус, а затем бросил посреди болот. Но теперь Леонид все реже и реже искал Менделя; казалось, он вообще избегал его, а когда не мог избежать, старался не смотреть ему в глаза. Настал день, когда Мендель больше не видел его работающим возле дубильных чанов: ему сказали, что Леонид больше не выносит запаха и попросил Дова перевести его в здание, где Лине и две другие девушки перегоняли березовую древесину, чтобы превратить ее в смолу. В другой день Дов пожаловался Менделю, что его друг не явился на работу, и это было серьезным проступком, которого Дов не мог понять. Мендель ответил, что он не несет ответственности за то, что Леонид делал или не делал, но, говоря это, он почувствовал что-то вроде зуда в сердце, потому что понял, что слова, вылетевшие из его уст, были теми же словами, которые Каин сказал Господу, когда тот спросил его об Авеле. Какая глупость! Был ли Леонид его братом? Нет, он не был братом: он был таким же несчастным, как и он, и, как и все они, подкидышем, подобранным на улице. Конечно, нет, Мендель не был его опекуном, тем более не проливал его кровь. Он не убивал его в поле. И всё же зуд не проходил: может быть, так оно и есть на самом деле, может быть, каждый из нас — Каин для какого-то Авеля, и убивает его в поле, даже не задумываясь. Понимая это, мы поступаем по отношению к нему, говорим ему и должны говорить ему, но не говорим.

Мендель сказал Дову, что у Леонида была тяжёлая жизнь, но Дов ответил одним слогом, глядя ему прямо в глаза: « Ну ?» Для Новоселского это не было оправданием. У кого не было тяжёлой жизни за плечами? «Для партизанщины нет оправданий », — резко сказал Дов. Что такое партизанщина ? «Партизанский анархизм», — объяснил Дов: отсутствие дисциплины. Серьёзная опасность. Быть вне закона не означает, что у тебя нет законов. Чтобы спастись от смерти от фашизма, необходимо было принять дисциплину ещё более строгую, чем та, которую навязывали сами фашисты: более строгую, но и более справедливую, потому что она была добровольной. Любой, кто не желает её принять, может уйти. Менделю и Леониду следует всё обдумать. На самом деле, им нужно было обдумать это немедленно, потому что у них была работа: срочная, важная работа, и она даже не была такой уж опасной. Приказ был отдан на саботаж железнодорожной линии. Что ж, это была идеальная работа для них, способ получить гражданство республики; более того, это был партийный способ — попросить новоприбывших пройти пробную работу, как при поступлении на работу на завод.

На следующий день Дов вызвал и Леонида, и они подробно всё обсудили:

«Брест-Ровно-Киевская линия, снабжавшая немецкий фронт на юге Украины, нарушена. Отныне все военные перевозки будут проходить через Брест-Гомель: сейчас эта линия проходит к югу от Новоселков, примерно в тридцати километрах отсюда; она однопутная. Нам нужно как можно быстрее нарушить эту линию. Это ваша задача: есть ли у вас какие-нибудь идеи?»

«У вас есть взрывчатка?» — спросил Мендель.

«Да, у нас есть, но в небольшом количестве и не особенно подходит: мы извлекли его из нескольких минометных снарядов, которые упали в болота, не взорвавшись».

Леонид прервал его, бросив на Менделя дерзкий взгляд:

«Простите, начальник: для такого рода работы взрывчатка приносит больше вреда, чем пользы. Саботаж железных дорог — это работа, с которой я знаком: все методы мне объяснили во время подготовки десантников. Гаечный ключ гораздо лучше подходит для этой работы — он безопаснее, не издает шума и не оставляет следов».

«Во время обучения, — с некоторым раздражением спросил Мендель, — вас учили практике или только теории?»

«Я возьму полный «Ответственность за эту операцию лежит на вас. Почему бы вам хоть раз не заняться своими делами?»

«Хорошо», — ответил Мендель, тщательно произнося слова, — «я ничего против этого не имею. Я лучше умею чинить вещи, чем взрывать их».

Дов слушал, словно забавляясь происходящей перепалкой.

«Подождите минутку, — сказал он, — было бы неплохо не только саботировать пути, но и свести поезд с рельсов; поврежденные пути можно отремонтировать за несколько часов, в то время как перевернувшийся поезд не только полностью уничтожен, но и блокирует линию на несколько дней. Конечно, немцы это тоже знают: уже некоторое время, если это важный поезд, они ставят перед ним локомотив-поводырь».

Затем последовало короткое техническое обсуждение между Довом и Леонидом, результатом которого стал окончательный план. Было бы безрассудно саботировать железнодорожную линию возле Копцевичей, то есть участок непосредственно к югу от Новоселков: это было бы все равно что дать гестапо полезную подсказку о местонахождении лагеря. Лучше работать подальше; недалеко от Житковичей, которые находились в пятидесяти километрах к западу, железная дорога проходит по мосту через канал: там было бы лучшее место.

«Готовьтесь, — сказал Дов, — вы отправитесь через два часа. У вас будет проводник, хорошо знакомый с этим районом. Не берите с собой оружие. Что касается того, как вы будете саботировать линию, вам придётся договориться самим; Леонид, если вы освоили какой-нибудь особый вид проказы, тем лучше. Но я предупреждаю вас, никаких споров по поводу этой миссии. Гаечные ключи делают в кузнице: два, как раз нужного размера».

Мендель с удовольствием обошелся бы без такого проводника, но сомнений не было: этот человек действительно знал местность, особенно броды. Его звали Карлис, он был латышом, ему было двадцать два года, он был высоким, худым, светловолосым и передвигался бесшумно и ловко. Откуда же ему, родившемуся так далеко, так хорошо знать болота Припета? Он познакомился с ними при немцах, ответил Карлис; он довольно плохо говорил по-русски. В его стране немцев предпочитали русским, и он чувствовал то же самое, по крайней мере, вначале. Он перешел на немецкую сторону, и там его научили охотиться. Партизаны. Именно здесь, на этой территории: он был здесь почти год и знал каждый клочок земли. Но он не был глупцом, после Сталинграда он понял, что немцы обречены на поражение в войне, и дезертировал во второй раз: он слегка улыбнулся, ища соучастия. Всегда лучше быть на стороне победителей, не так ли? Но теперь ему нужно было остерегаться попасть в руки Гитлера или Сталина. Поэтому он и укрылся у Новоселков? — спросил Леонид. Конечно, поэтому: лично он ничего не имел против евреев.

«Нам самим нужно быть осторожными, — прошептал Мендель Леониду, — на руках у этого парня кровь Израиля» .

Карлис снова улыбнулся своей странной улыбкой: «Тебе ничем не поможет знание идиша: я его понимаю, и немецкий тоже понимаю».

«Значит, вы думаете, что евреи Новосельского одержат победу?» — спросил Мендель.

«Я этого не говорил», — ответил латыш. «Осторожно, там очень глубоко. Давайте держаться правее».

На рассвете они вышли из болот и несколько часов шли через пастбища и бесплодные земли. Они отдыхали до раннего послеполудня и добрались до железной дороги посреди ночи. По словам Карлиса, им предстояло пройти по рельсам на запад восемь или десять километров, прежде чем добраться до канала; благоразумие подсказывало им не идти по полотну, а двигаться параллельно рельсам на расстоянии нескольких сотен метров, не спуская их с глаз. Светила луна: она облегчала переход, но и без неё трое мужчин были бы менее обеспокоены. К этому времени они устали; тем не менее, Леонид ускорил шаг и стремился идти впереди. В отличие от него, латыш старался идти последним; это раздражало Менделя, который наконец коротко сказал ему: «Ты иди, я буду последним».

Леонид увидел мост на рассвете. Время для начала работ было не самым удачным, но вокруг не было ни души, а мост — всего несколько метров в длину — не охранялся. Было ясно, что Леонид жаждет руководить операцией: он отдавал приказы тихим, но в то же время взволнованным и тревожным голосом. С помощью Менделя он открутил накладки прямо на стыке двух участков пути, практически в начале моста, а затем все винты, которые его крепили. К шпалам были прикреплены пластины; деревянные шпалы сгнили, а винты легко откручивались. Карлис не слишком охотно предложил помощь, но был рад просто стоять на страже и следить, чтобы никто не приближался. Как только два рельса были отсоединены, Леонид, вместо того чтобы сдвинуть их, связал их веревкой, проложенной вбок, длиной около тридцати метров: к сожалению, это была самая длинная веревка, которую можно было найти в Новоселках. Свободный конец веревки был зарыт под комьями земли и кустарником. «Готово», — гордо объявил Леонид; теперь им оставалось только ждать следующего поезда. «Пусть проедет передний локомотив, а затем, прямо перед тем, как он переедет через рельсы, сильно потяните за веревку и резко сдвиньте рельсы с места. Не слишком рано, иначе машинист обязательно заметит саботаж».

Остаток дня они провели, по очереди засыпая: ближе к вечеру в тишине окрестностей послышался звук поезда. Все трое крепко ухватились за конец веревки и легли под кусты, чтобы их не заметили. Локомотивной поддержки не было; поезд состоял примерно из тридцати закрытых товарных вагонов и двигался быстро, но, приблизившись к мосту, начал замедляться. Мендель внезапно почувствовал сильное желание помолиться, но подавил его, потому что ни одна из молитв его детства не подходила к ситуации, да и вообще, он не мог быть уверен, что Всевышний, благословенный Он, имеет власть над железнодорожными путями. Поезд двигался медленно, когда сравнялся с демонтированным участком пути. «Сейчас», — приказал Леонид. Трое мужчин вскочили на ноги и резко дернули за веревку. Они столкнулись с гораздо более сильным сопротивлением, чем ожидали, затем что-то поддалось, и веревка повиновалась их неистовым усилиям: но ненамного, не больше ширины ладони.

Локомотив с визгом завелся, когда машинист резко затормозил, и из колес полетели искры: должно быть, он что-то увидел и включил реверс, но было уже поздно. Передняя тележка сошла с рельсов на гравийное полотно, локомотив и вагоны продвинулись еще метров на десяток, подгоняемые инерцией, с оглушительным грохотом и облаком пыли, а затем все затихло. Только передняя тележка локомотива застряла на мосту, а локомотив слегка наклонился; должно быть, он ударился о парапет, и из какой-то сломанной трубы вырвалась струя пара с оглушительным шипением, настолько громким, что Трое мужчин не смогли обменяться ни словом. Леонид, бледный как труп, жестом пригласил двух других следовать за ним к первому вагону: возможно, в поисках добычи. Это было безумие! Вдоль всего поезда они видели, как туда-сюда снуют человеческие фигуры. Мендель вмешался; с помощью Карлиса он оттащил Леонида к ближайшей роще. Они смотрели друг на друга, тяжело дыша: частичное схождение с рельсов, частичное успешное завершение. Локомотив был поврежден, но не уничтожен; линия была перерезана, но ее починят через несколько дней; мост и вагоны практически не пострадали. Леонид выругался про себя: ему следовало предвидеть, что поезд замедлится, когда доберется до моста. Если бы они саботировали линию на километр дальше, ущерб был бы в десять раз больше.

Охрана, состоявшая не более чем из полудюжины человек, суетилась вокруг локомотива, не удосуживаясь отправиться на поиски диверсантов. Трое мужчин дождались наступления темноты, а затем не спеша отправились обратно. Леонид выглядел подавленным, и Мендель изо всех сил старался подбодрить его: это не его вина, заверил он, у них не было надлежащего оборудования, и в какой-то степени они фактически остановили поезд. Леонид долго молчал, повернувшись спиной; затем он сказал:

«Вы не понимаете. Это должен был быть подарок».

«Подарок? Кому?»

«Для Лайн: та девушка с автоматом, да, та, которая стоит на страже рядом с тобой. Она моя женщина, и так было с того самого вечера. Поезд должен был стать для нее подарком».

Менделю хотелось одновременно смеяться и плакать. Он уже собирался сказать Леониду, что Новоселкий — не место для любовной истории, но сдержался. Они продолжили путь молча; посреди ночи они поняли, что Карлис отстал, и остановились, чтобы подождать его. Прошёл час, а Карлис так и не появился: он ушёл. Двое мужчин продолжили обратный путь сквозь сгущающиеся тени.

Когда они добрались до лагеря, они сделали свой доклад, и Дов выслушал его, не комментируя и не вынося суждений: он знал, как проходят такие операции. Уход Карлиса был проблемой, но предсказать или предотвратить его было невозможно, да и, в конце концов, это был бы не первый раз; Новосельский не был концлагерем, и любой, кто хотел... У них был свободный отпуск. Расскажет ли Карлис? Предложенное полицией вознаграждение было заманчивым: десять рублей за каждого еврея, на которого донесли: немцы — щедрые люди. С другой стороны, Карлису нужно было самому рассчитаться с немцами, к тому же в монастыре к нему всегда хорошо относились, и у него были другие способы заработка. Как бы то ни было, ничего нельзя было поделать: они могли только сохранять бдительность, особенно в ближайшие дни, и в случае нападения защищаться.

Но нападения не произошло; вместо этого, примерно в середине сентября, через таинственных информаторов Дова, пришло известие о капитуляции Италии, и в лагере быстро поднялся шум. Военные новости, неизменно триумфальные по своей природе, были неотъемлемой частью жизни в Новосельском. Не проходило и недели без высадки союзников в Греции, или убийства Гитлера убийцами, или разгрома японцев американцами с помощью какого-нибудь ужасающего нового оружия. Каждый новый слух распространялся в лихорадочном возбуждении, приукрашивался, дополнялся новыми деталями и служил в течение нескольких дней барьером против страха; тех немногих, кто отказывался в него верить, презирали. Затем он исчезал, забывался без следа, так что следующую новость можно было принять без критики.

Но на этот раз все было иначе, и объявление о капитуляции Италии было подтверждено двумя разными источниками. Об этом сообщили по Радио Москвы, и лично подтвердил это Дов, обычно настроенный скептически. Комментарии были лихорадочными, и никто больше ни о чем не говорил. Это означало, что силы Оси были разделены пополам. Теперь война, несомненно, закончится в течение месяца, максимум двух. Союзники не могли не воспользоваться ситуацией: разве они уже не высадились в Италии? Для их армий Италия будет не более чем шагом на пути, через три дня они достигнут границы, а затем двинутся прямо в сердце Германии. Но какой границы? География Европы была с увлечением воссоздана по смутным школьным воспоминаниям и легендарным стычкам. Павел, единственный житель болот, действительно побывавший в Италии, сидел, словно оракул, в центре постоянно меняющегося круга слушателей.

Павел Юревич Левинский очень гордился своим отчеством, а вот еще меньше — Из-за своей неудобной и красноречивой фамилии: он был русским евреем, а не русским евреем. В тридцать пять лет у него уже была разнообразная карьера: он был тяжелоатлетом, затем актером, как любителем, так и профессионалом, певцом и даже несколько месяцев диктором на Ленинградском радио. Он любил играть в карты и кости, любил вино и, когда нужно было, мог ругаться как казак. В истощенном районе Новоселки он выделялся своей атлетической фигурой: никто не мог понять, как Павел, питаясь на голодный паек, находил пищу для своих мышц. Он был среднего роста, крепкий, румяный. Он регулярно брился, и сине-черная тень от его бороды тянулась по щекам почти до глаз. Всего через несколько часов после бритья она снова темнела на его лице. Его волосы и брови были черными и густыми. У него был настоящий русский голос, мягкий, глубокий и звучный, но как только он заканчивал говорить или петь, его рот захлопывался, словно стальная ловушка. Его лицо состояло из резких контрастов, множества гор и долин; скулы были выразительными, борозда, идущая от центра носа до верхней губы, была глубокой, а два мясистых выступа отмечали ее соединение с самой губой. У него были крепкие зубы и глаза гипнотизера. Этими глазами и своими короткими, массивными руками он мог избавить от различных болей в суставах, спине, а иногда, на несколько часов, даже от голода и страха. Он не был склонен к дисциплине, но наслаждался негласной снисходительностью в монастыре.

Слушатели засыпали его вопросами об Италии.

«Конечно, я там был. Много лет назад, во время знаменитого турне Еврейского театра в Москве. Я играл Иеремию, пророка несчастья: я вышел на сцену с ярмом на плечах, пророчествуя о депортации евреев в Вавилон, мыча, как вол. На мне был фиолетовый парик, много подкладок, чтобы казаться еще крупнее, чем я есть на самом деле, и пара туфель с подошвами высотой в ладонь, потому что пророки высокие. Мы выступали на иврите и идише: итальянцы в Милане, Венеции, Риме и Неаполе не понимали ни слова из того, что мы говорили, и аплодировали как сумасшедшие».

«Значит, ты своими глазами видел Италию?» — спросил его Бер, студент-раввин.

«Конечно: из поезда. Вся протяженность Италии — это расстояние». От Ленинграда до Киева можно за день добраться из Альп на Сицилию: теперь, когда итальянская армия капитулировала, союзники окажутся у немецкой границы в мгновение ока. Впрочем, даже до капитуляции итальянцы никогда не воспринимали себя всерьез как фашисты; более того, сам Муссолини пригласил театр Москвы в Рим, а на Украине итальянские солдаты не оказали особого сопротивления. Италия — прекрасная страна, с морями, озерами и горами, все зеленое и цветущее. Люди вежливые и дружелюбные, хорошо одетые, но склонные к воровству: короче говоря, это странная страна, очень непохожая на Россию.

Но что насчет границ? Насколько далеко на север продвинутся союзники? Здесь стало ясно, что Павел Юревич находится в шатком положении; он смутно помнил место под названием Тарвизио, но уже не знал, граничит ли оно с Германией, Югославией или Венгрией. Он вспомнил о темноволосой девушке, с которой провел ночь в Милане, но этот эпизод не заинтересовал его аудиторию.

Прошёл октябрь; чувствовалось приближение холодов, и дух общины начал угасать. Поступали противоречивые сообщения: русские отбили Смоленск, но немецкий фронт не рухнул. Бои шли в Италии, но не на границе, не вдоль Альп: ходили разговоры о высадке союзников в странах, о которых никто никогда не слышал. Неужели британцы и американцы, со всей своей нефтью и золотом, не смогли окончательно разгромить немцев? И Вечный, благословенный Он, почему Он оставался скрытым за серыми облаками Припетра, вместо того чтобы прийти на помощь Своему народу? «Ты избрал нас из всех народов»: почему именно нас? Почему процветают нечестивые, почему убивают беззащитных, почему голод, братские могилы, тиф, огнемёты СС в логовах, полных испуганных детей? И почему венгры, поляки, украинцы, литовцы и татары должны грабить и убивать евреев, вырывать у них последнее оружие, вместо того чтобы объединиться с ними в борьбе с общим врагом?

Наступила зима, друг и союзник российских вооруженных сил, но жестокий враг для оказавшихся в ловушке жителей Новоселков. Порывистый сибирский ветер уже накрыл черную поверхность болот прозрачным слоем льда; вскоре этот лед станет толще, чем сможет выдержать вес охотников за людьми. Следы ног на снегу будут... Дым должен был быть различим с воздуха или даже с земли так же ясно, как можно читать свитки Священного Писания. Дрова было предостаточно, но каждый очаг выдавал его с потрохом; столбы дыма, поднимающиеся из монастырских дымоходов, были видны на десятки километров во всех направлениях, словно указательный палец, указывающий на землю: «Здесь жертвы». Дов приказал, чтобы днем все граждане, освобожденные от работы, жили вместе в одной комнате, а ночью спали в одном общежитии. Это означало разжигание только одного огня; дымоходная труба должна была быть протянута в ветви большого дуба, растущего близко к стене, чтобы сажа прилипала к ветвям, а не чернила снег вокруг. Будет ли все это иметь какой-либо смысл? Будет ли этого достаточно? Возможно, да, а может быть, и нет, но важно было убедиться, что каждый делает что-то на благо общества, что у каждого должно быть ощущение, что что-то решается и делается. Кожевники и сапожники начали изготавливать сапоги всех размеров, используя все шкуры, которые крестьяне были готовы отдать, даже собачью и кошачью: грубые, варварские сапоги, сшитые бечевкой, меховой стороной внутрь. Они не ограничивались местным потреблением; Дов отправил миссию в Ровное, деревню, населенную украинцами баптистской веры, чтобы обменять различные сапоги на провизию и шерсть. Баптисты тоже подвергались презрению и преследованиям как со стороны немцев, так и со стороны русских; с евреями они были в хороших отношениях.

Через несколько дней посланники вернулись из Ровного с внушительным грузом товаров и посланием для Дова. Оно было подписано Гедале, легендарным командиром партизан, тем самым, кто возглавлял восстание в Косавском гетто и чья жизнь была спасена скрипкой. Дов, который к тому времени считал Менделя своим лейтенантом, зачитал ему послание и обсудил его с ним. В нем содержалось два пункта: во-первых, Гедале сообщил Дову, что в Салыгорском гетто, к тому времени уже уничтоженном, немцы вывесили указ об «амнистии», составленный на их цинично-эвфемистическом жаргоне: « принудительные переселения» (они называли их переселениями!) были приостановлены на неопределенный срок; евреям, скрывавшимся в этом районе, и особенно ремесленникам, было предложено вернуться в гетто, их не будут наказывать за побег, и получат продуктовые карточки. И поэтому Дов, с наступлением зимы, должен поступить так, как посчитает нужным.

Во-вторых, Гедале пригласил Дова на охоту. Они собирались охотиться на самих охотников: это была уникальная возможность. Граф Дараганов, бывший крупный землевладелец, вернулся в свои владения после немецкого вторжения и устроил охоту для немцев в своем имении, на берегу озера Червоное, всего в дне ходьбы от Новоселков. На охоте должны были присутствовать около дюжины высокопоставленных офицеров вермахта; сообщение было достоверным — оно поступило от украинца, сотрудничавшего с партизанами и выбранного в качестве загонщика. Отряд, к которому Гедале временно принадлежал, был сильным и хорошо организованным, состоял в основном из добровольцев зимы 1941 года, то есть из аристократии советских партизан. Гедале считал, что участие еврея в охоте будет приветствоваться, выгодно и, возможно, вознаграждено оружием или чем-то еще.

Что касается первого пункта, Дов решил отложить решение на потом; что касается второго, его решение было принято незамедлительно. Важно было показать русским, что евреи тоже умеют воевать и стремятся к этому. Мендель вызвался пойти: он был солдатом, он умел стрелять. Дов немного подумал; нет, ни Мендель, ни Леонид, именно потому, что они были опытными бойцами. Операция, которую предлагал Гедале, могла быть важна с точки зрения пропаганды и на самом деле была розыгрышем, но с военной точки зрения она была относительно бессмысленной и опасной. Партизанская логика была безжалостна и требовала держать лучших бойцов в резерве для более серьезных операций, для отвлекающих маневров, для наступления и обороны. Вместо этого он отправил Бера и Вадима, двух зануд, двух новичков: именно потому, что они были новичками. «Думаешь, я пачкаю руки? Да, как и все, кому приходится принимать решения».

Бер, молодой человек в очках, стоявший на страже с Леонидом, и Вадим отправились в путь в приподнятом настроении; Вадим, безрассудный молодой человек, болтливый и легкомысленный, даже радостно хвастался: «Мы пробьем дыры в этих расшитых медалями грудях!» С собой они взяли только пистолет и по две ручные гранаты. Вадим вернулся один два дня спустя, бледный и изможденный, с пулевым ранением в плечо, чтобы рассказать эту историю. Это была вовсе не игра, это была бойня, чистый хаос. Все стреляли во всех. В остальном же пули свистели со всех сторон. Русские партизаны, хорошо спрятавшиеся в кустах, первыми открыли огонь; одним залпом они убили четырех немецких офицеров, он не мог сказать, полковников или генералов. Затем он увидел, как украинская вспомогательная полиция вышла на открытое место и открыла огонь по партизанам, стреляла в воздух и даже стреляла друг в друга; один из них прямо у него на глазах убил немецкого офицера прикладом винтовки. Бер был убит мгновенно, невозможно сказать, кем именно, возможно, просто случайно: он стоял на ногах, оглядываясь по сторонам; зрение у него было не очень хорошее. Он, Вадим, бросил гранаты в группу немцев, но вместо того, чтобы разбежаться, они сплотились и сомкнули ряды; одна граната взорвалась, а другая — нет.

Дов послал Вадима отдохнуть, но юноша не получил никакого отдыха. Его мучили сильные приступы кашля, и он сплевывал кровавую пену. Ночью у него поднялась температура, и он потерял сознание; к утру он умер. Почему умер? Ему было двадцать два года, сказал Мендель Дову, и в его голосе не ускользнула нотка упрека. «Нельзя сказать, что мы не будем завидовать ему позже за то, как он умер», — ответил Дов.

Вадима похоронили у подножия ольхи, посреди неожиданной метели. Дов установил на его могиле крест, потому что Вадим был обращенным евреем; и поскольку никто не знал правильных православных молитв, Дов сам читал Каддиш. «Это лучше, чем ничего», — сказал он Менделю. «Это не для мертвеца, а для живых, которые верят в это». Небо было таким темным, что снег, как сугробы на земле, так и кружащиеся в воздухе хлопья, казались серыми.

Дов послал гонца в Ровное, чтобы тот нашел Гедале и его отряд и попросил немедленно прислать подкрепление, но гонец вернулся без ответа. Он никого не нашел; вместо этого он увидел крестьян Ровного, мужчин и женщин, со связанными руками, на городской площади. Он видел взвод СС, нацеливший оружие, приказывающий им сесть в повозку. Он видел, как солдаты вспомогательной полиции, украинцы или литовцы, брали охапки лопат из хижины и загружали их в повозку, и он видел, как повозка отправилась в долину к югу от города, за ней следовали солдаты СС, которые шутили и курили. Больше рассказывать нечего.

В Новоселки, да и на всех оккупированных территориях, не было ни души, которая бы не знала значения этих лопат. Дов сказал Менделю, что сожалеет о том, что отправил Бера в бой:

«Если бы миссия прошла успешно, с явной победой, тогда я был бы прав, рискуя жизнями двух человек. Вместо этого все обернулось очень плохо, и теперь я неправ. Бер — еврей, даже мертвый: это видно каждому. Я ошибся, выбрав его. Конечно, его труп попадет в руки гестапо. Наше участие в охоте, возможно, улучшит наше положение в глазах русских Гедале, но также навлечет на нас немецкую месть. Убегающий Карлис, лопаты Ровного, Бер: три угрожающих сигнала. Немцы быстро нас найдут. Чудо нашей неприкосновенности закончилось».

Наверное, так думали старики лагеря, когда Дов рассказал им об обещанной немцами «амнистии». Они хотели вернуться в Солигорск: просили отпустить их, вернуть в гетто. Они предпочитали цепляться за нацистские обещания, чем столкнуться со снегом и неминуемой смертью Новоселков. Они были ремесленниками, в гетто у них была бы работа, а в Солигорске были их дома, и рядом с их домами находилось кладбище. Они предпочитали рабство и скудный хлеб, предлагаемый врагом: и как их можно было винить? В голове Менделя возник ужасный голос трехтысячелетней давности, плач евреев, преследуемых колесницами фараона, над Моисеем: «Потому что не было могил в Египте, ты увел нас умирать в пустыне? Ибо лучше было нам служить египтянам, чем умереть в пустыне». Господь Бог наш, Владыка мира, разделил воды Красного моря, и колесницы опрокинулись. Кто разделит воды пред иудеями Новосельскими? Кто утолит их голод перепелами и манной? Падающее с темного неба было не манной, а жестоким снегом.

Пусть каждый сам выбирает свою судьбу. Дов приготовил три саней, чтобы отвезти обратно в Солигорск двадцать семь горожан, не имевших воинской службы и выбравших путь гетто; среди них были все дети, но Адам решил остаться. Было всего два мула, привезенных людьми из Озарихи: поэтому одному мулу пришлось тянуть две сани. Они уехали молча, не сказав ни слова на прощание. Закутанные в лохмотья, солому и одеяла, они питали жалкие надежды на еще несколько недель жизни. И вот, мгновенно скрывшись из виду за завесой снега, они исчезают из этой истории.

Дов приказал вырыть три бункера, или, точнее, три норы в голой земле, которая, несмотря на холод, еще не промерзла насквозь. Они располагались примерно в двухстах метрах от монастыря, в направлении, откуда, как ожидалось, должны были прибыть немцы. Немцы разместили гарнизон в частично разрушенном селе Ровное. Каждая нора могла вместить двух человек и была замаскирована кустарником, который быстро засыпало снегом. «Мы тоже умеем пользоваться лопатами», — сказал он и послал еще одну команду вырыть квадратную яму глубиной два метра поперек самой широкой дороги, ведущей из Ровного к монастырю. Он приказал им накрыть ее легкими досками, а поверх этих досок — уложить кустарник до уровня снега на окружающей местности: после одной ночи непрерывного снегопада углубление стало почти незаметным. Вдоль дороги и над устроенной ими ловушкой он приказал двум мужчинам ходить взад и вперед, каждый из которых тащил за собой лопату, утяжеленную камнями, чтобы создать видимость двух свежих следов от колес. Он раздал всем оружие и установил тяжелый пулемет на неповрежденной башне.

Охотники за головами появились два дня спустя. Их было больше пятидесяти, так что кто-то, должно быть, переоценил силу защитников. Они услышали грохот гусениц еще до того, как что-либо стало видно сквозь завесу снега, который продолжал сильно падать. Легкий полугусеничный бронетранспортер возглавлял колонну, следуя по подготовленной Довом колее: он медленно продвигался, достиг края ловушки, покачнулся на краю обрыва и упал, раздавив доски, которые громко треснули. Дов забрался в башню, где Мендель был готов с пулеметом. Он велел ему ждать: «Экономь боеприпасы, стреляй только тогда, когда увидишь, что кто-то пытается выбраться из ямы». Но никто не вышел; возможно, машина перевернулась.

Позади лёгкого полугусеничного бронетранспортёра шёл ещё один, более тяжёлый, а за ним отряд пеших солдат рассредоточился по дороге и среди деревьев. Тяжелый полугусеничный бронетранспортер объехал окоп и открыл огонь; в тот же миг Мендель, охваченный боевым лихорадком, тоже начал вести короткие очереди. Он увидел, как упали несколько немцев, и одновременно услышал два мощных взрыва под собой: пара противотанковых ракет попала в крышу монастыря, которая обрушилась и загорелась. Другие прямые попадания разрушили внешние стены здания в нескольких местах. В разгар шума и дыма Дов крикнул ему в ухо: «Огонь на полную мощность! Не пытайся экономить боеприпасы! Мы сражаемся за три линии, которые войдут в историю!» Дов тоже стрелял вниз из одной из итальянских винтовок. Внезапно Мендель увидел, как он споткнулся; он упал назад, но тут же поднялся. В то же время он услышал еще один огонь из легкого оружия, доносившийся из бункеров: по приказу Дова, бойцы в бункерах атаковали немцев с тыла. Немцы, застигнутые врасплох, бросились бежать, повернувшись спиной к монастырю. Мендель вместе с Довом бросился вниз по ступеням среди пылающих обломков. Он увидел движущихся людей и крикнул им, чтобы они следовали за ним; они вышли на открытое пространство на противоположной стороне здания и оказались среди деревьев. В безопасности, подумал он, как ни парадоксально. На другой стороне возобновились бои. Они слышали звуки минометных снарядов и команды, выкрикиваемые через громкоговоритель, они видели, как мужчины и женщины выходят из проломов в стенах с поднятыми руками. Они видели, как охотники за людьми смеялись, обыскивая их, допрашивая, а затем выстраивая у стены; но то, что произошло во дворе Новосельского монастыря, не будет рассказано. Эта история рассказывается не для того, чтобы описать массовые убийства.

Они пересчитали их число. Их было одиннадцать: сам Мендель, Дов, Леонид, Лине, Павел, Адам, ещё одна женщина, имени которой Мендель не знал, и четверо мужчин из Озарихи. Адам терял кровь из раны на верхней части бедра, расположенной так высоко, что перевязать её было невозможно; он растянулся на снегу и умер в тишине. Дов не был ранен, только оглушён. У него был ушиб виска, возможно, от рикошетящей пули или камня, брошенного одним из взрывов. Немцы задержались до наступления ночи, взорвав остатки монастыря; они не стали идти по следам беглецов, уже засыпанных падающим снегом, и ушли, забрав с собой убитых и пулемёт.

OceanofPDF.com


4

Ноябрь 1943 г. – январь 1944 г.

Они У них было мало оружия, мало боеприпасов и нечего было есть. Они были ошеломлены и апатичны, охваченные свинцовой пассивностью, которая следует за действием, которая сковывает и дух, и конечности. Война будет продолжаться вечно; смерть, охота, бегство никогда не закончатся, снег никогда не перестанет падать, день никогда не наступит. Клякса красной крови вокруг тела Адама никогда не смоется, никто больше никогда не увидит мира, нежного счастливого времени года, творений человеческих. Женщина, имени которой Мендель не знал, со сладким светлым лицом и крепким крестьянским телом, сидела на снегу и тихо плакала. Мендель узнал, что её звали Сисл и что она была дочерью Адама.

Первым пришел в себя Павел. « Ну , значит, мы живы, и немцы ушли. Ночевать здесь не получится. Давайте спустимся в подвалы: они же не могли все взорвать». Дов тоже начал приходить в себя; конечно же, под монастырем находилась сеть подземных коридоров длиной в несколько сотен метров. Там были кое-какие запасы провизии, и в любом случае эти туннели могли послужить временным убежищем. Вниз вели два люка, но больший был завален внушительной грудой обломков. Меньший, на полу кухни, был почти свободен. Они на ощупь спустились по лестнице, нашли солому и дрова и разожгли огонь. Они также нашли связки еловых веток; при свете самодельных фонарей они увидели, что запасы картофеля и кукурузы остались целы, как и склад боеприпасов. Они провели собрание.

"Мы можем «Останься здесь на несколько дней, отдохни и поешь: а потом посмотрим», — сказал Павел, но Дов и Мендель были против. Дов сказал:

«Немцы разместили гарнизон в Ровном и потеряли здесь несколько человек убитыми. Они вернутся, в этом нет никаких сомнений. Они никогда не делают ничего наполовину. А у нас нет тяжелого вооружения, нас мало, и мы истощены, и мы не можем жить в таком подвале; мы умрем либо от холода, либо от дыма».

«Нам нужно объединить усилия с Гедейлом», — сказал Мендель. «А где Гедейл?»

«Я не знаю, — ответил Дов. — Судя по последним сообщениям, он работал в хорошо организованной группе, состоящей из более опытных партизан: он был заместителем командира. И именно потому, что они опытные, они не оставят никаких следов, и их будет трудно найти».

«Но у них наверняка есть информаторы в Ровном; они наверняка слышали о немецком нападении на монастырь и пошлют кого-нибудь, чтобы выяснить, что произошло», — сказала Лине, которая до этого момента молчала. Мендель повернулся, чтобы посмотреть на нее в мерцающем свете фонаря. Она сидела на земле рядом с Леонидом, невысокая и худая, с темными глазами, коротко подстриженными черными волосами и обгрызенными школьными ногтями. Она говорила тихим, но твердым голосом. Нелегко понять эту женщину, подумал он про себя: ни простая, ни прямолинейная. Для Леонида это была неожиданная спутница; они могли либо черпать силу друг от друга, либо уничтожить друг друга. Затем он посмотрел на Сиссл и вдруг почувствовал безмолвное бремя одиночества: жаль этого одинокого человека. С женщиной рядом, любой женщиной, путь впереди был бы другим.

Павел согласился с замечанием Лине и добавил: «А если они и пришлют кого-нибудь, то сделают это быстро».

На следующее утро они услышали лай собаки. Павел выскользнул на улицу и сквозь щель в стене увидел Олега, старого лесника, бродящего по руинам монастыря. Он был надежным человеком; он уже неоднократно доказывал это, используя свои инспекционные поездки для поддержания контактов между отрядами и передачи информации. Да, его послал Улыбин, командир отряда Гедале: отряд зимовал в лагере недалеко от Турова, в семидесяти километрах к западу оттуда. Улыбин был готов принять его. подготовленных людей в хорошей форме, но никого больше; догнать его не составит труда.

«Выбирайте лесные тропы и избегайте дорог. Путь будет сложнее, но зато вы не рискуете столкнуться с патрулем».

Они последовали совету лесника, но поход был ужасным. Снег был глубоким и мягким. Первый в колонне проваливался по колено, время от времени спотыкаясь, попадал в снег, который ветер ещё сильнее нагромождал, а затем проваливался по пояс; они шли по очереди, но даже так не могли преодолеть больше двух-трёх километров в час, отчасти потому, что были обременены найденными в подвалах припасами и боеприпасами, а также потому, что Дову приходилось часто останавливаться.

Снега уже не было, но небо все еще было темным и зловещим, настолько непрозрачным, что определить направление было невозможно: с наступлением ночи на востоке и западе снова появился тусклый серый свет. Они изо всех сил старались двигаться в направлении, указанном Олегом, рассматривая мох на стволах деревьев, но лес состоял в основном из берез, а мох не растет на белой березовой коре. На самом деле, деревья любого вида становились все реже; пологие поляны чередовались с все более обширными равнинами, очевидно, замерзшими прудами или озерами. Никто из них не был хорошо знаком с местностью, и вскоре им пришлось полагаться на Павла. Павел оказался сильным и уверенным в себе. Он оберегал Дова, измученного долгим маршем с раненым коленом и все еще ослабленного ударом, полученным во время немецкой атаки. Павел помогал ему идти, поддерживал его, брал на себя большую часть его ноши. В то же время он имел обыкновение заменять его в принятии решений и отдаче приказов: «Сюда, Дов?»

Павел утверждал, что может чувствовать север, сам не зная как, подобно тому, как лозоходец чувствует воду. Остальные проявляли недоверие и даже раздражение, но на самом деле в те редкие случаи, когда они натыкались на дуб, мох рос на той стороне, которую предсказал Павел: каким бы приблизительным ни было его указание, выбранное им направление оказалось точным. Они были не только усталыми, но и испытывали жажду. Все они были достаточно хорошо знакомы с русской зимой, чтобы знать, что есть снег бесполезно и опасно: задолго до того, как утолишь жажду, у тебя будет раздраженный рот и распухший язык. Чтобы утолить жажду, нужна вода, а не снег или лед; но чтобы добыть воду, нужен огонь, а для огня нужны дрова. Они обнаружили Дрова встречались довольно часто, целые кучи, брошенные крестьянами, но Павел не позволял им к ним прикасаться; или, точнее, он изложил в форме приказа обмен мнениями, который состоялся между Менделем, Довым и им самим.

«Днём разводить костры нельзя, — говорит Дов. — Перетерпи, потерпи жажду, от жажды за один день не умрёшь. Днём дым виден издалека. Мы разведём костёр, когда наступит ночь; огонь тоже виден издалека, но мы построим вокруг него укрытие, насыпав снег или используя собственные тела, чтобы тоже согреться. Но я думаю, мы скоро найдём укрытие. В такой местности нам бы следовало найти избу » .

То ли это была интуиция, то ли второе зрение, то ли уловка какого-то шарлатана, то ли Павел угадал правильно. Вечером они увидели холм на пустынной равнине; из снега, черного и блестящего от асфальта, показались шипы ограждения, а также крыша хижины. Они расчистили снег от двери и вошли внутрь, все втиснувшись в небольшое пространство. Внутри не было ничего, кроме глиняной печи и цинкового ведра; под снегом лежал большой запас дров, сложенных у задней стены. Они смогли пожарить картошку в углях печи и растопить снег в ведре. Они разожгли костер за хижиной, в вырытой в снегу яме, и сварили кукурузу в своих походных тарелках; у них получилась неприятная, безвкусная каша, но она согрела их и утолила голод и жажду. Затем они легли спать: мужчины на полу, женщины на подстилке на печи; Все мгновенно уснули, кроме Дова, у которого начала болеть старая рана на колене и раздробленные кости. Он стонал, то засыпая, то просыпаясь, ворочаясь в поисках позы, которая не усилила бы боль.

Среди ночи Мендель тоже резко проснулся: не было слышно ни звука, но через маленькое окно проник интенсивный луч света, перемещаясь из одного угла избы в другой, словно исследуя её. Мендель подошёл ближе к окну: луч света на мгновение осветил его лицо, а затем погас. Оправившись от ослепления, он различил три фигуры в бледном свете снега: это были мужчины в белых комбинезонах, на лыжах, вооружённые. Один из них держал в руках пистолет-пулемет с прикрепленным к стволу фонариком: в этот момент и ствол, и фонарик были направлены на снег. Трое мужчин тихо разговаривали, но изнутри избы не было слышно ни звука . Затем луч света снова проник в маленькое окно, послышался выстрел из пистолета и голос, крикнувший по-русски:

«Мы вас прикроем. Не двигайтесь; руки на голове. Один из вас выходит с поднятыми руками и без оружия». Затем тот же голос повторил предупреждение на плохом немецком. Дов попытался встать и направиться к двери, но Павел опередил его: прежде чем Дов успел подняться на ноги, Павел открыл дверь и вышел с поднятыми руками.

«Кто ты? Откуда ты пришел и куда идешь?»

«Мы солдаты, партизаны и евреи. Мы не местные, мы из Новоселков».

«Я также спросил вас, куда вы направляетесь».

Павел колебался; Мендель вышел вперед, подняв руки вверх, и встал рядом с ним.

«Товарищ, нас было пятьдесят, и теперь в живых осталось десять. Мы сражались, и наш лагерь был разрушен. Мы потеряны и устали, но пригодны к службе; мы ищем группу, которая возьмет нас под свою опеку. Мы хотим продолжить нашу войну, которая также является и вашей войной».

Мужчина в белой одежде ответил: «Посмотрим позже, годны ли вы к службе. Мы не можем брать на службу бесполезных людей; в нашей группе, если не сражаешься, не ешь. Это наша зона, и вам повезло: мы увидели ваших женщин на плите, поэтому не стали стрелять. Обычно мы так не поступаем. Стрелять на поражение почти никогда не бывает ошибкой». Мужчина коротко рассмеялся и добавил: «Почти!»

Мендель почувствовал, как его сердце наполнилось радостью.

Наступил рассвет. Двое мужчин сняли лыжи и вошли в избу ; третий, тот, кто говорил, остался снаружи, направив оружие на лоб. Он был высоким и очень молодым, с короткой черной бородой; все трое были одеты в стеганую одежду под камуфляжными комбинезонами, что придавало им тучность, которая казалась неуместной на фоне плавных движений. Двое мужчин с пистолетами в руках приказали находящимся в хижине не двигаться и быстрыми, умелыми движениями обыскали всех, даже двух женщин, предложив им несколько вариантов. Полушутливые извинения. Они спросили их имена и откуда они, сложили найденное оружие и боеприпасы в угол, а затем вышли наружу и быстро доложили своему командиру, которого изнутри невозможно было подслушать. Бородатый молодой человек опустил оружие, снял лыжи, вошел внутрь и по-товарищески сел на пол.

«Насколько нам известно, вы не представляете опасности. Меня зовут Пётр. А кто ваш лидер?»

Дов сказал: «Вы сами можете убедиться, что мы не единый отряд. Мы — выжившие из лагеря, состоящего из семей; среди нас были старики, дети и проезжавшие мимо люди. Я был их старейшиной, или их лидером, если хотите так меня называть. Я воевал с Мануилом (Эрроу) и с дядей Ванкой, и был ранен в Бобруйске в феврале прошлого года. Я служил в ВВС. Гедале тоже воевал с дядей Ванкой. Мы были друзьями. Вы знаете Гедале?»

Пётр вытащил из кармана трубку и закурил. «Насколько нам известно, вы не опасны, но можете стать опасными. У вас седые волосы, босс; вы были партизаном — разве вы не знаете, что партизанам не задают вопросов?»

Дов замолчал, униженный: да, во время войны люди быстро стареют. Он остался стоять, опустив голову, и смотреть на большие руки, неподвижно свисающие с его запястий и время от времени массирующие его колено.

Пётр продолжил: «…Но мы не собираемся вас бросать, бойцы вы или нет. По крайней мере, не сразу — что может произойти позже, мы не можем сказать, наши командиры не могут сказать, никто не может сказать. Наше время летит, как кролик, быстро и зигзагообразно. Если вы составите план на следующий день и сможете его придерживаться, поздравляю; если же вы составите планы на следующую неделю, вы сумасшедший. Или же вы немецкий шпион».

Он спокойно покурил еще несколько минут, а затем сказал: «Наш лагерь недалеко, мы сможем добраться туда до наступления темноты завтра. Можете оставить оружие, но незаряженным: патроны, простите, но мы оставим их себе. Пока что. А потом, когда познакомимся поближе, посмотрим».

Они отправились в путь, трое лыжников шли впереди группы, остальные следовали за ними. Снег был глубоким и рыхлым, и вес этих троих мужчин был очевиден. Этого было недостаточно, чтобы утрамбовать снег; десяти пешим людям было трудно передвигаться по нему, они проваливались с каждым шагом, замедляя свое продвижение. Самым медленным был Дов; он никогда не жаловался, но ему явно было тяжело. Пётр дал ему свои лыжные палки, но они мало помогли: он задыхался, был бледен, весь в поту, и ему приходилось часто останавливаться. Пётр, который шел первым, время от времени оглядывался назад и чувствовал себя неспокойно: местность была открытой, без деревьев и укрытий; замерзшие болота чередовались с небольшими бесплодными возвышенностями, и с высоты одной из них, если обернуться, можно было увидеть их следы, глубокие, как расщелина, и прямые, как меридиан. В конце их следов были тринадцать человек, столько муравьев: если бы над ними пролетел немецкий разведывательный самолет, спасения не было бы. К счастью, небо оставалось пасмурным, но это продлится недолго. Пётр, словно ищейка, обнюхал воздух: подул лёгкий северный ветер; со временем он поднимет снег и засыплет их след, но до этого небо прояснится. Он спешил вернуться в лагерь.

Он сошёл с тропы и пропустил остальных. Оказавшись рядом с Довом, он сказал: «Ты устал, дядя: позволь мне сказать это без обид. Иди сюда, заберись на заднюю часть моих лыж и обними меня; тебе будет легче». Дов послушался без слов, и вскоре они снова оказались во главе колонны. Так было лучше для всех: под двойным весом снег уплотнялся сильнее, и те, кто шёл пешком, почти не проваливались. Лине, самая лёгкая из них, была в огромных армейских ботинках и скользила по поверхности снега, словно на снегоступах; Леонид всегда был от неё на расстоянии вытянутой руки. Они шли до наступления темноты, провели ночь в биваке, знакомом Петру, и возобновили свой поход на следующее утро. Они приблизились к лагерю раньше, чем ожидали, в середине дня, под ярким и неестественно тёплым солнцем. «Приблизительно», конечно, только для того, кто знал, где и как расположен лагерь. Пётр показал им обширный участок леса на юго-западе, который, подобно линии горизонта, начерченной тонкой кистью, отделял белизну снега от светло-голубого зимнего неба. Там, где-то посреди деревьев, находился лагерь отряда Улыбина; они доберутся туда той ночью, но не по прямой линии. Это был урок, который преподал Пётр. Опыт, за который они дорого заплатили: никогда не сходить с тропы, которую слишком легко проследить в ясную безветренную погоду. Им пришлось сделать крюк; они вернутся в правильном направлении, спрятавшись под сенью деревьев.

Новосельки был хрупким спасением и умелой импровизацией: лагерь, в который они сейчас попали, был профессиональным сооружением, результатом трехлетнего опыта. Мендель и Леонид смогли противопоставить организаторскую силу отряда Улыбина безрассудным и высокомерным начинаниям странствующей группы Вениамина.

В глубине леса, едва различимые невнимательным глазом, они обнаружили группу из трех деревянных бараков, почти полностью засыпанных землей, расположенных вдоль трех сторон равностороннего треугольника. В центре треугольника, столь же трудноразличимые, находились кухня и колодец. Дымоход, рассеивавший дым по переплетенным ветвям деревьев, не был уникальным изобретением Новоселков: они придумали то же самое решение и здесь. Когда приходит время, определенные идеи зарождаются в разных местах, и бывают обстоятельства, когда у проблем есть только одно решение.

В Новоселках Дов шутил над профессией Леонида: ему не нужен был бухгалтер. В Турове же нашли бухгалтера, или, вернее, квартирмейстера, в полной мере исполняющего свои обязанности. В то же время он был представителем НКВД и политическим комиссаром, и с новоприбывшими он обращался быстро и эффективно. Имя, отчество, принадлежность к роду войск для военнослужащих, возраст, профессия, регистрация документов, удостоверяющих личность (хотя у немногих они были); затем спать, обо всем остальном позаботятся утром. Да, именно спать: в каждой казарме стояла печь и доска, покрытая чистой соломой, а воздух был теплым и сухим, хотя пол находился почти на два метра ниже уровня земли. Мендель заснул в вихре запутанных впечатлений: он чувствовал себя измученным, не на своем месте, и в то же время защищенным, меньше отцом и больше ребенком, в большей безопасности и меньше свободным, дома и в казарме; Но сон наступил мгновенно, словно милосердный удар по голове.

На следующее утро в лагере беженцам предложили лишь горячую ванну в отдельной ванне, прилично разделенной для женщин и мужчин. Разместили в кухонной зоне. Затем последовала дезинфекция, или, скорее, приглашение к добросовестному самоосмотру, и раздача грубого, не нового, но чистого белья. И наконец, огромная каша , сытная и горячая, съеденная всем вместе, настоящими ложками на настоящих алюминиевых тарелках, после чего — много сладкого чая. Обещал быть прекрасный день, с необычайно мягкой погодой для этого времени года: там, где снег был открыт солнцу, он показывал признаки таяния, что вызывало некоторое беспокойство. «Нам лучше, когда замерзает», — сказал Пётр Менделю, показывая ему окрестности. «Когда растает, если мы не будем осторожны, в казармах будет наводнение, и мы утонем в грязи». Он с гордостью показал им электропроводку. Талантливый механик переделал конические шестерни со старой мельницы под трансмиссию немецкого грузовика: лошадь с завязанными глазами медленно ходила по кругу и, через систему шестерен, приводила в действие динамо-машину, которая, в свою очередь, заряжала группу батарей. Когда все работало, батареи питали электрическое освещение и рацию. «Вместо лошади осенью мы использовали четырех венгерских пленных на семь дней».

«И вы их потом убили?» — спросил Мендель.

«Мы убиваем только немцев, и даже их не всегда. Мы не такие, как они; мы не получаем удовольствия от убийства. С завязанными глазами мы отвели их на другой берег реки и отпустили куда хотели. У них немного кружилась голова».

Пётр предупредил новоприбывших, чтобы они не пытались покинуть лагерь — более того, чтобы не отходить дальше тридцати метров от бараков. «Вокруг лес заминирован. Там есть мины, зарытые на глубину семи сантиметров, и мины-растяжки с натянутыми под снегом веревками. Мы хорошо поработали: тайно, ночь за ночью, мы разминировали немецкое минное поле, извлекали мины и устанавливали их здесь. В процессе мы не потеряли ни одного человека, и с тех пор немцы нас не трогают. Но мы их на самом деле не оставляем в покое».

Петра, казалось, привлекала и заинтриговала группа из десяти человек, которых он обнаружил в избе и которых чуть не убил; он был особенно дружен с Менделем. Он показал ему проект, идею, которую придумал и полностью реализовал Михаил, радист. В углу его казармы стоял старинный педальный... Михаил работал в типографии, имея в наличии небольшой запас кириллицы и латыни. Он не был наборщиком, но справился. Он создал двуязычный пропагандистский плакат на двух страницах, во всех деталях похожий на те, которыми немцы заполонили все города и деревни оккупированной России. Немецкий текст был скопирован с оригинальных немецких плакатов: он обещал восстановление частной собственности и открытие церквей, призывал молодежь вступать в Трудовую организацию и угрожал серьезными наказаниями партизанам и диверсантам. Русский текст на соседней странице не был переводом немецкого текста; скорее, он был полной противоположностью. В нем говорилось:

Молодые советские люди! Не верьте немцам, вторгшимся на нашу родину и истребляющим наш народ. Не работайте на них; если вы поедете в Германию, вас будут бить и клеймить, как скот; когда вы вернетесь домой (если вернетесь домой!), вам придется столкнуться с социалистическим правосудием. Ни человека, ни килограмма пшеницы, ни крупицы информации для палачей Гитлера! Идите с нами, вступайте в партизанскую армию!

В обеих версиях было много орфографических ошибок, но это не вина радиотелеграфиста: в лотке для шрифтов не хватало букв « s» и «e », поэтому он заменил их на те, которые показались ему наиболее подходящими. Он напечатал несколько сотен экземпляров, и они были распространены и отправлены по почте в Барановичи, Ровно и Минск.

Турове было множество лёгкого оружия, нуждающегося в ремонте и смазке: Мендель сразу же нашёл себе работу. В свободные от обязанностей часы Петр ни на минуту не отходил от него.

«Все вы десять — евреи?»

«Нет, всего шестеро: я, две женщины, молодой человек, который всегда с маленькой девочкой, пожилой мужчина, которого вы везли на лыжах, и Павел Юревич, самый сильный из всех. Остальные четверо — это заблудившиеся партизаны, которые добрались до нас как раз перед тем, как немцы разрушили наш лагерь».

«Почему немцы хотят вас всех убить?»

«Это сложно объяснить, — ответил Мендель. — Вам нужно понять немцев, а я их знаю». Никогда не могли этого сделать. Немцы считают, что еврей стоит меньше русского, а русский — меньше англичанина, и что немец стоит больше всех них; и они думают, что если один человек стоит больше другого, то имеет право делать с ним все, что захочет, даже поработить или убить. Возможно, не все из них действительно в это верят, но этому их учат в школе, и это то, что говорится в их пропаганде.

«Я считаю, что русский стоит больше, чем китаец, — задумчиво сказал Пётр, — но если Китай не причинил России никакого вреда, я бы никогда не подумал об убийстве всех китайцев».

Мендель сказал: «Я не думаю, что имеет смысл утверждать, что один человек ценнее другого. Один человек может быть сильнее другого, но не таким мудрым. Или лучше образованным, но менее смелым. Или более щедрым, но и глупее. Поэтому его ценность зависит от того, чего вы от него хотите; кто-то может быть очень хорош в своей работе, но бесполезен, если поручить ему другой вид работы».

«Всё как ты и говоришь, — сказал Пётр, и его лицо просветлело. — Я был казначеем комсомола, но не мог сосредоточиться, ошибался в бухгалтерии, и все смеялись надо мной и говорили, что я ни на что не гожусь. Потом началась война, я сразу же пошёл добровольцем, и с тех пор у меня ощущение, что я более ценен. Странно: я не люблю убивать, но люблю стрелять, поэтому убийства меня не особо беспокоят. Сначала всё было иначе, я сдерживался, и у меня было довольно глупое представление о вещах. Я думал, что немцы, вместо того чтобы иметь плоть, как у нас, были обёрнуты сталью, и пули отскакивали от них. Теперь я так не думаю; я убил много немцев и увидел, что они такие же мягкие, как и мы, если не мягче. А ты, еврей: сколько немцев ты убил?»

«Не знаю, — ответил Мендель. — Я служил в артиллерии. Понимаешь, это не как с винтовкой: ты наводишь оружие, целишься, стреляешь и ничего не видишь; если повезет, увидишь взрыв снаряда, когда он попадет в цель, в пяти-десяти километрах от тебя. Кто знает, сколько человек погибло от моей руки? Может быть, тысяча, а может, и ни одного. Приказы получаешь по телефону или по рации, в гарнитуре: три уровня сложности». Слева, угол возвышения минус один градус, делаешь, как тебе говорят, и на этом всё. Это как лететь на бомбардировщике или когда вы заливаете кислотой муравейник, чтобы убить муравьев: сто тысяч муравьев могут погибнуть, но вы ничего не почувствуете, даже не заметите. Но в моем родном городе немцы приказали евреям вырыть траншею, затем выстроили их вдоль края и расстреляли всех, даже детей, и даже нескольких христиан, которые прятали евреев, и среди убитых была моя жена. С тех пор я верю, что убийство — это плохо, но у нас нет альтернативы убийству немцев. Издалека или вблизи, как вы или как мы. Потому что убийство — это единственный язык, который они понимают, единственная логика, которая их убеждает. Если я стреляю в немца, он вынужден признать, что я, еврей, ничем не хуже его: это его логика, понимаете, а не моя. Они понимают только силу. Конечно, убеждать кого-то перед смертью может быть не очень полезно, но в долгосрочной перспективе его товарищи тоже начнут кое-что понимать. Немцы начали понимать это только после Сталинграда. Вот почему важно, чтобы в Красной Армии были еврейские партизаны и евреи. Это важно, но это также ужасно; только убив немца, я смогу убедить других немцев, что я мужчина. И все же у нас есть закон, который гласит: «Не убий».

«…И всё же вы странные. Вы странные люди. Одно дело стрелять, другое — обдумывать всё. Если слишком много думать, то и стрелять не получится, а вы, люди, всегда слишком много думаете. Может, поэтому вас и убивают немцы. Возьмём меня, к примеру, я был в комсомоле с детства, я бы отдал жизнь за Сталина, как и мой отец, я верю в Христа как в спасителя мира, как и моя мать, я люблю водку, люблю девушек, даже люблю стрелять, и я счастлив жить здесь, в степи, охотясь на фашистов, и я не трачу много времени на размышления. Если одна из моих идей не идеально сочетается с другой, мне, честно говоря, всё равно».

Мендель слушал ушами и половиной мозга, а другой половиной, руками, очищал маслом винты и пружины разобранной им автоматической винтовки. Он воспользовался этим доверительным моментом, чтобы задать Петру вопрос, который был очень важен как для него самого, так и для Дова.

«Что стало «Ваш заместитель командира? Разве здесь с вами не был некий Гедейл, Гедейл Скидлер, еврей, наполовину русский, наполовину поляк, который воевал в Косаве? Высокий парень с крючковатым носом и широким ртом?»

Пётр долго не решался ответить: он поднял взгляд и почесал бороду, словно вспоминая давно стертые воспоминания. Затем он сказал: «Конечно, конечно. Гедале, разумеется. Но он никогда не был заместителем командира; иногда он просто отдавал приказы, когда Улыбина не было. Он на задании, Гедале. Он вернется, конечно: через неделю, а может быть, через две или даже три недели. А может быть, его даже перевели: в партизанке ничто никогда не бывает наверняка».

«Этот Пётр гораздо лучше умеет передвигаться на лыжах, чем лгать», — подумал про себя Мендель. Затем, смеясь, он спросил:

«Он был из тех, кто слишком много думает?»

«Дело не в том, что он слишком много думал: нет, конечно, не в этом, это не было его проблемой, но он, безусловно, был странным. Я уже говорил вам, вы, евреи, действительно немного странные, так или иначе, и я говорю это не в качестве критики. Этот Гедейл стрелял почти так же хорошо, как и я, я не знаю, кто его учил; но он писал стихи и всегда носил с собой скрипку».

«Он сочинял песни и играл их на скрипке?»

«Нет, стихи были одним, а скрипка — другим. Он играл на ней по ночам; она была с ним в августе, когда немцы начали масштабную облаву вокруг Лунинеца. Нам удалось пробраться сквозь окружение, но снайпер выстрелил в него: пуля прошла сквозь скрипку с одного края до другого, что смягчило удар, так что он совсем не пострадал. Он заделал отверстия сосновой смолой и бинтами из лазарета, и с тех пор всегда носит скрипку с собой. Он сказал, что она звучит лучше, чем когда-либо, и даже прикрепил к ней бронзовую медаль, которую мы нашли на трупе венгра. Видно, каким странным человеком он был».

«Если бы мы все были одинаковыми, каким бы скучным был этот мир. У нас есть особое благословение, которое мы произносим перед Богом, когда видим человека, отличающегося от других: карлика, великана, чернокожего, человека, покрытого бородавками. Мы говорим: «Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь вселенной!» «Кто создает таких разнообразных существ?» Если мы благословляем его за недостатки, то тем более есть основания хвалить его за то, что он — сторонник, играющий на скрипке.

«Вы правы, и в то же время вы сводите меня с ума. Гедале тоже был таким. Он всегда хотел высказать свое мнение и никогда не ладил ни с Улыбиным, ни, если уж на то пошло, с Максимом; Максим — это интендант, то есть тот, кто ведет бухгалтерию, и он из НКВД. Его прислали сюда из Москвы и сбросили с парашютом, чтобы поддерживать дисциплину: как будто дисциплина — это самое важное. Впрочем, я и с Максимом не очень-то лажу».

Мендель был полон решимости действовать, пока есть возможность.

«Так расскажите мне, что произошло между Гедейлом и командиром?»

«Ну, в начале зимы произошла ссора. Улыбин и Гедале уже давно не ладили. Нет, не из-за скрипки, были более серьезные проблемы. Гедале хотел бродить по лесам и болотам и собрать отряд еврейских партизан. Улыбин же утверждал, что Москва отдала другие приказы; еврейских бойцов нужно было брать по несколько человек и включать в русские части. Настоящий разрыв произошел, когда Гедале написал письмо Новоселкому без разрешения Улыбина; я не знаю, что было в этом письме, и не смог бы сказать, кто из них прав. Факт остается фактом: Улыбин был в ярости, он кричал так громко, что его было слышно по всему лагерю, и бил кулаками по столу».

«Что он кричал?»

«Я почти ничего не слышал», — ответил Пётр, покраснев.

«Что он кричал?» — настаивал Мендель.

«Он кричал, что в его подразделении им надоело слушать про поэтов».

«Держу пари, он не совсем имел в виду „поэтов“», — сказал Мендель.

«Вы правы. Он не говорил „поэты“». Пётр помолчал немного, а затем добавил: «Но скажите мне кое-что: правда ли, что это вы распяли Иисуса?»

• • •

В Турове В лагере Новоселки беженцы нашли безопасность и определенное материальное благополучие, но им не было совсем комфортно. Четверо мужчин из Озарихи были приняты в качестве штатных членов; шестеро других, включая двух женщин, получили различные служебные обязанности. Улыбин, через несколько дней после их прибытия, принял их с отстраненной учтивостью, но затем исчез.

Температура постепенно падала; примерно в середине января она составляла -15 градусов Цельсия, а к концу января опустилась до 30 градусов ниже нуля. Небольшие лыжные патрули отправлялись из лагеря в экспедиции за припасами или на операции по преследованию и саботажу, о которых Мендель получал отрывочные сведения от Петра.

Однажды Улыбин послал узнать, говорит ли кто-нибудь из них по-немецки. Все шестеро евреев говорили по-немецки, более или менее бегло, с более или менее выраженным идишским акцентом: но зачем он спрашивал? О чём идёт речь? Улыбин через Максима дал понять, что хочет поговорить с человеком, у которого самый хороший акцент, а не с женщинами, они не пригодятся для решения этого вопроса.

В ту ночь в хорошо отапливаемых казармах раздали особый ужин. Вскоре после захода солнца в лагерь прибыла сани, выгрузила ящик и тут же уехала; за ужином квартирмейстер раздал всем жестяную банку необычной формы. Мендель долго и упорно держал её в руках, недоумевая: она была тяжёлой, на ней не было этикетки, а крышка, припаянная для герметичности, была меньше внешнего диаметра самой банки. Он заметил, что другие обедающие кончиком ножа проделали два отверстия в круглой области вокруг крышки: маленькое и большее, налили немного воды в большее отверстие, а затем заткнули его куском хлеба. Всё больше заинтригованный, он сделал то же самое, и почувствовал, как банка нагревается у него в руке до обжигающей температуры, а из открытого отверстия доносился знакомый запах ацетилена. Как и остальные, он поднес зажженную спичку к отверстию, и вскоре стол окутал веселый круг мерцающих языков пламени, словно в сказке. Внутри банки были мясо и горох; во внешней оболочке находился карбид, который нагревал содержимое при взаимодействии с водой.

Пока за окном бушевала буря, Павел устроил представление в мерцающем свете маленьких огоньков. Он изобразил комическое негодование:

«Что это? Вы забыли обо мне? Или притворяетесь, что не знаете? В этом нет никаких сомнений, но, конечно же, я абсолютно уверен ! Я говорю по-немецки как немец, если захочу; лучше, чем Гитлер, который австриец. Я могу говорить с гамбургским акцентом, или со штутгартским акцентом, или с берлинским акцентом, как предпочитает клиент. Или без акцента, как по радио. Я также говорю по-русски с немецким акцентом, или по-немецки с русским акцентом. Скажите ему, скажите вашему командиру. Скажите ему, что я был актером и объездил весь мир. И что я был радиоведущим, и что я также делал комические номера на радио; кстати, вы знаете историю о еврее, который ел головы сельди?»

Он рассказал эту историю на русском языке, щедро приправленном нелепыми идишскими интонациями, затем рассказал другую, и еще одну, опираясь на обширный пласт еврейской самоиронии, тонкой и сюрреалистической, справедливого противовеса ритуалу, столь же тонкому и сюрреалистичному: возможно, самому утонченному продукту цивилизации, который на протяжении веков был выведен из безумного мира ашкеназского иудаизма. Его товарищи смущенно улыбались, русские держались за животы и разражались оглушительным смехом. Они громко хлопали его по крепкой спине и подбадривали, но ободрение было не нужно: сколько лет прошло с тех пор, как у него была аудитория?

«…и история о бохерах из ешивы, о студентах раввинской школы, призванных в армию, вы же её знаете, правда? Это было во времена царей, и тогда существовало множество раввинских школ, от Литвы до Украины. Чтобы стать раввином, требовалось не менее семи лет, и почти все студенты были бедны; но даже те, кто не был беден, всё равно были бледными и худыми, потому что бохер из ешивы должен есть только хлеб, приправленный солью, пить воду и спать на скамейках в школе, и на самом деле мы до сих пор говорим: «Бедняжка, он такой же худой, как бохер из ешивы ». Итак, вербовщики врываются в раввинскую школу, и всех учеников призывают в пехоту. Проходит месяц, и инструкторы понимают, что у всех этих мальчиков безупречная меткость: они становятся меткими стрелками. Почему? Я не могу вам сказать, в рассказе об этом ничего не говорится. Может быть, потому что изучение Талмуда помогает им метко стрелять. Завораживает. Начинается война, и полк талмудистов отправляется на фронт, прямо на передовую. Они стоят в окопе, с винтовками наготове, и тут приближается враг, неуклонно наступая. Командир кричит: «Огонь!». Ничего, никто не стреляет. Враг приближается все ближе и ближе. Командир снова кричит: «Огонь!». И снова никто не подчиняется: враг находится всего в двух шагах. «Огонь, я сказал, проклятые сукины сыны! Почему вы не стреляете?» — кричит офицер…

Павел прервал разговор: Улыбин вошел и сел за стол, и оживленная беседа среди слушателей тут же прекратилась. Улыбину было около тридцати лет, среднего роста, смуглый и мускулистый; у него было овальное лицо, бесстрастное, и он всегда был чисто выбрит.

«Ну, почему бы вам не продолжить? Давайте послушаем, чем всё закончится», — сказал Улыбин. Павел продолжил, менее уверенно и без особого энтузиазма. «Тогда один из студентов говорит: „Разве вы не видите, капитан, сэр? Это не картонные фигуры, это люди, такие же, как мы. Если мы будем стрелять в них, мы можем им навредить“».

Сторонники за столом осмелились тихо, нерешительно рассмеяться, попеременно бросая взгляды на Павла и Улыбина. Улыбин сказал: «Я не слышал начала. Кто же тогда не хотел стрелять?»

Павел несколько сумбурно пересказал начало шутки, после чего Улыбин ледяным голосом спросил:

«А вы бы что сделали?»

Наступила короткая тишина, затем послышался приглушенный голос Менделя:

«Мы не ешива бохерим ».

Улыбин ничего не сказал, но после короткой паузы спросил Павла:

«Это вы говорите по-немецки?»

"Это я."

«Завтра ты пойдешь со мной. Есть ли здесь кто-нибудь, кто хоть что-то понимает в электротехнике?»

Мендель поднял руку: «У себя дома я чинил радиоприёмники».

«Хорошо, ты тоже пойдешь».

У Либин разбудил Менделя и Павла в четыре часа следующего утра, глубокой ночью. Во время быстрого завтрака он объяснил цель экспедиции. Один из партизан, в то время как Осматривая лес, он заметил, что немцы проложили телефонную линию между деревней Туров и станцией Житковичи: они не установили столбы, а просто прибили провод к деревьям. Партизан забрался на дерево и перерезал провод. Затем он поспешил обратно в лагерь, гордясь своим поступком, и Улыбин назвал его идиотом: «Мы не перерезаем телефонные линии, мы прослушиваем телефонные линии». В лагере в Турове был полевой телефон, который никогда не использовался. Можно ли восстановить линию и подключиться к ней, чтобы они могли слышать, о чем говорят немцы? «Да, — сказал Мендель, — это возможно, если есть микрофон». «Им следует немедленно уйти, — сказал Улыбин, — прежде чем немцы поймут, что линия перерезана, и заподозрят неладное».

Четверо отправились в путь — Улыбин, Мендель, Павел и Федя, молодой человек, который нашел проволоку и перерезал ее. Феде еще не исполнилось семнадцать, он родился прямо здесь, в Турове, менее чем в часе ходьбы от лагеря, и знал эти леса с детства, когда искал птичьи гнезда. Он мчался на лыжах, молча и уверенно в темноте, как рысь, время от времени останавливаясь, чтобы подождать остальных троих. Улыбин двигался довольно быстро; Мендель трудился, измученный, не в форме и скованный ослабленными креплениями; Павел же никогда в жизни не надевал лыжи, потел, несмотря на пронизывающий холод, часто спотыкался и ругался себе под нос. Улыбин был нетерпелив; было бы разумно починить трос до рассвета. К счастью, по словам Феди, это место было недалеко.

Они добрались туда через час пути. Мендель принёс несколько метров проволоки; он снял лыжи и забрался на плечи Павла, потратив всего несколько минут на соединение двух концов провода, лежавшего в снегу; но для работы ему пришлось снять перчатки, и он чувствовал, как пальцы быстро немеют от холода. Ему пришлось долго стоять и растирать руки в снегу, пока Улыбин смотрел на светлеющее небо, топая ногами от холода и нетерпения. Затем он подсоединил один из проводов микрофона к проводу, идущему от дерева к дереву, спустился вниз, вбил кол в землю и подсоединил к нему другой провод. Улыбин выхватил микрофон из его руки и поднёс его к уху.

«Что ты слышишь?» — тихо спросил Мендель.

«Ничего. Просто легкое покалывание».

«Всё в порядке», — прошептал Мендель. «Это Это означает, что контакты работают.

Улыбин передал микрофон Павлу. «Продолжай слушать, ты понимаешь немецкий. Если услышишь, как кто-то говорит, подашь мне знак». Затем он спросил Менделя: «Если бы мы заговорили, нас бы услышали?»

«Не обязательно, если вы будете говорить тихо и накроете микрофон перчаткой. Но если понадобится, я могу отсоединить провод от колышка: это займет всего секунду».

«Хорошо. Подождём здесь до рассвета, потом уйдём. Вернёмся завтра вечером. Павел, если тебе будет холодно, я могу тебя заменить».

На самом деле, все четверо слушали по очереди; когда одному из них стало холодно, он отошел куда-то подальше от микрофона и начал бить себя по рукам и ногам. Около семи Федя резко кивнул головой и передал микрофон Павлу. Улыбин отвел его в сторону:

«Что ты услышал?»

«Я услышал, как немец зовет: „Туров, Туров“; но от Турова ответа не последовало». В этот момент Павел махнул рукой в перчатке и несколько раз кивнул головой в знак согласия: кто-то ответил. Он постоял несколько минут, прислушиваясь, а затем сказал:

«Они повесили трубку. Очень жаль!»

«Что они говорили?» — спросил Улыбин.

«Ничего важного, но меня это позабавило. Один немец жаловался, что не спал из-за болей в животе, и спрашивал у другого немца, есть ли у него какое-то лекарство. Того, у кого болел живот, зовут Герман, а другого — Сиги. У Сиги лекарства не было, он постоянно зевал и выглядел раздраженным. Он повесил трубку. Я уже собирался сказать им, что у нас есть очень хорошее лекарство — услышали бы они меня?»

«Мы здесь не для того, чтобы разыгрывать шутки», — сказал Улыбин. Затем он добавил, что, несмотря на риск, решил остаться здесь еще на несколько часов: заманчивая возможность была слишком велика.

На самом деле, вскоре после этого они подслушали более интересный разговор. На этот раз это Сиги звонил Герману с поста в Турове: он сообщил, что неоднократно пытался связаться с ним. С гарнизоном Медведки связывались, но никто из Медведки не отвечал. Герман, всё ещё страдающий, ответил, что четверо мужчин в Медведке, возможно, пошли на прогулку, и что Сиги не стоит о них беспокоиться. Но Сиги был полон решимости выяснить, что происходит: он слышал разговоры о бандитах в этом районе. Герман, который был либо выше по званию, либо просто старше, дал ему совет: почему бы ему не взять одного из своих людей, не переодеть его в дровосека с верёвками и топором и не отправить из Турова в Медведку, чтобы тот сам увидел, что происходит.

«Как далеко находится Медведка?» — спросил Улыбин у Федии.

«Это примерно в шести-семи километрах отсюда».

«А насколько далеко Туров от Медведки?»

«Примерно вдвое большее расстояние».

«Насколько велика компания Medvedka?»

«Медведка — это не деревня, а всего лишь колхоз. Когда-то там работало около тридцати крестьян, но сейчас, насколько я понимаю, он заброшен».

«Вы двое, идите, — сказал Улыбин Федии и Менделю, — и приведите ко мне лесника живым. Мы будем ждать вас здесь или неподалеку».

Мендель и Федия вернулись около полудня со своим пленником, который был невредим, но напуган; они связали ему руки за спиной телефонным проводом. Они застали Улыбина вне себя от нетерпения. Сиги позвал Германа обратно; тот был встревожен, дровосек не вернулся. Герман что-то проворчал о снеге и лесу, затем велел Сиги послать другого человека, на этот раз одетого как крестьянин, и пусть он пойдет по речной тропе. Чтобы быть более убедительным, он должен взять с собой пару цыплят. Улыбин велел Менделю и Федии немедленно отправиться к излучине реки и ждать там крестьянина.

На этот раз ожидание затянулось: двое мужчин, второй пленный и две курицы прибыли только на закате. Двое пленных были не немцами, а украинцами из вспомогательной полиции, и заставить их говорить было несложно. В Турове было всего семь или восемь немцев; это были солдаты территориальной обороны, уже немолодые, не особо желавшие покидать город и уж тем более не стремившиеся ввязываться в какие-либо авантюры с партизанами. В Житковиче все было иначе; в сентябре кто-то саботировал железнодорожные пути недалеко от городка, товарный поезд сошел с рельсов, повредив мост, и с тех пор там Ранее здесь располагался более крупный и воинственный гарнизон, который следил за станцией и железнодорожной линией. Там находился взвод вермахта с небольшим арсеналом и около двадцати украинских и литовских полицейских вспомогательного состава. Была также кладовая, полная провизии и корма для скота, и отделение гестапо.

Перед возвращением в лагерь Улыбин решил передать немцам сообщение. Он дал указания Павлу, на что тот ответил: «Позвольте мне позаботиться об этом». Он взял микрофон и периодически вызывал Турова и Житковичей, пока не раздался ответ. Затем Павел сказал:

«Говорю полковник граф Генрих фон Нойдек унд Лангенау, командир Третьего полка Тринадцатой дивизии Красной Армии, участка Внутреннего фронта и оккупированных зон. Я хочу поговорить с самым высокопоставленным офицером гарнизона». Павел с энтузиазмом вживался в роль. Стоя по колено в снегу, в темном лесу, обдуваемом пронизывающим холодным ветром, с нелепой телефонной трубкой в руке, провода которой тянулись к ветвям, покрытым тяжелым снегом, он выдал звучный и властный немецкий язык, столь же воинственный, сколь и гортанный, с характерными звуками «р » и « ч », резонирующими в горле: мысленно он аплодировал себе: браво, Павел Юревич, ей-богу, ты больше пруссак, чем пруссак!

Испуганный, недоуменный голос ответил, требуя объяснений: он доносился из гарнизона Давид-Городока.

«Никаких объяснений, — прогремел Павел в ответ, — никаких возражений. Завтра мы намерены атаковать ваши позиции пятьюстами людьми: у вас есть четыре часа на эвакуацию, вы и ваши предательские приспешники. Никого из вас там быть не должно: мы повесим всех, кого встретим. Конец связи». По жесту Улыбина Мендель дернул за провода, и четверо мужчин с двумя пленниками отправились в лагерь. Даже мрачный Улыбин, столь скупой на слова и особенно на похвалы, не смог сдержать сухую, кривую улыбку, которая не доходила до глаз, а искривляла губы, бледные от холода. Не обращаясь ни к кому конкретно, словно просто размышляя вслух, он сказал: «Хорошо. Сегодня вечером у них будет о чем поговорить в гестапо. Они позвонят в Берлин, чтобы узнать, кто этот граф-дезертир». Мендель спросил Павла:

«Полковник был вашей идеей?»

«Нет, полковник был сыном Улыбина». Идея была моя, но граф был мой. И разве я не придумал великолепное имя?

«Очень хорошо. Что это было, кстати?»

«Э-э, а как мне это запомнить? Если хочешь, я придумаю другое».

Улыбин, равнодушный к присутствию заключенных, сказал:

«Мы не собираемся атаковать Давид-Городок пятьюстами людьми. Мы собираемся атаковать Житковичи пятьюдесятью людьми. Я не верю, что немцы с этим смирились, но поскольку они не могут быть уверены, они отправят подкрепления из Житковичей в Давид-Городок, и поэтому мы встретим меньше сопротивления».

К этому времени уже совсем стемнело; Улыбин вытащил из рюкзака фонарик и привязал его к стволу пистолета-пулемета, но оставил выключенным. Они двинулись в путь: Федя на лыжах шел впереди, затем двое украинцев, а замыкали колонну Павел, Мендель и Улыбин. Когда они пересекали участок густого леса, украинец, переодетый лесником, внезапно свернул с тропы и рванул налево, пробираясь сквозь глубокий снег и пытаясь ускользнуть за стволы деревьев. Улыбин включил фонарик, направил узкий конус света на беглеца и выстрелил один раз. Украинец кувыркнулся вперед, сделал еще несколько шагов, затем упал на руки; в этом положении, на четвереньках, как животное, он продвинулся на несколько метров, прокладывая окровавленный туннель в снегу, а затем остановился. Остальные догнали его: он был ранен в голень, и казалось, что пуля прошла прямо сквозь ногу, раздробив большеберцовую кость.

Улыбин без единого слова передал винтовку Менделю.

«Ты хочешь, чтобы я…?» — пробормотал Мендель.

«Давай, ешива бохер , — сказал Улыбин. — Он не может ходить, и если его найдут, он заговорит. Шпион никогда не меняется: он всегда останется шпионом».

Мендель почувствовал, как горькая слюна наполнила его рот. Он сделал несколько шагов назад, тщательно прицелился и выстрелил. «Пошли, — сказал Улыбин, — лисы с этим разберутся». Затем он снова повернулся к Менделю, осветив его фонариком: «Это твой первый раз? Не думай об этом: станет легче».

OceanofPDF.com


5

Январь-май 1944 г.

Он Нападение на Житковичи так и не состоялось. В ночь возвращения небольшой группы Улыбина лагерное радио, которое много недель передавало только информацию о передвижениях немцев и донесения с фронта, начало неоднократно транслировать кодовую фразу, означающую «готовность». Между Улыбиным и Максимом разгорелась жаркая дискуссия, и возобладало мнение Максима. Он считался в группе представителем правительства и партии: его точка зрения заключалась в том, чтобы не проявлять инициативу, ждать, и, возможно, поступят приказы о какой-нибудь специальной операции.

Улыбин ушёл в себя. Его видели лишь изредка, и то только для того, чтобы критиковать и давать советы. Повару сказали, что каша слишком солёная: неужели он думает, что соль падает с неба бесплатно и её так же много, как снега? Записи радиста были неразборчивы. Павел слишком много ел и слишком много говорил. Все были виноваты, потому что, по его мнению, лагерь был недостаточно чистым и опрятным. К двум женщинам, которых отправили на кухню, он относился с подозрением; то ли из-за стеснения, то ли из-за презрения, он никогда не разговаривал с ними напрямую, за исключением сугубо практических соображений.

По отношению к Дову Улыбин проявил то неохотное уважение, которое обычно оказывают старшим, даже если занимают более высокое положение, уважение, которое легко может перейти в раздражение и грубость. Дов еще не полностью оправился от изнеможения последнего марша. Раненое колено доставляло ему немало хлопот. Непрекращающаяся боль; ночью она лишала его сна, а днем мешала двигаться. В Новоселках, в общине, занимавшей оборонительную позицию, его ограниченные физические возможности можно было терпеть, поскольку их компенсировал его опыт. В лагере в Турове, населенном только молодежью, Дов понимал, что стал обузой, и не питал иллюзий. Он пытался быть полезным на кухне, помогал с уборкой или мелкими ремонтными работами: никто не отказывался от его помощи, но он знал, что в нем нет необходимости. Он стал молчаливым, и поскольку все знали, насколько заразны депрессия и деморализация, мало кто с ним разговаривал. Павел, который приобрел определенную популярность благодаря своим прослушкам, обращался к нему с шумной, традиционной сердечностью: совершенно понятно, от холода и сырости болят кости, такое бывает даже в Москве, так что, конечно, и здесь, посреди болот, в этих бараках, наполовину зарытых в землю, наполовину покрытых снегом. Но весна уже не за горами, и кто знает, может быть, вместе с ней придет и мир: ходили слухи, что русские переправились через Днепр и что в районе Кривого Рога идут бои…

Дов чувствовал себя комфортно только в окружении Менделя и Сиссл. Мендель изо всех сил старался подбодрить его, но с инстинктивной осмотрительностью избегал любых упоминаний о ранении Дова и его истощении; он пытался отвлечься от своих проблем, просил у него совета и комментариев о ходе войны, как будто Дов знал больше, чем то, что они слышали по радио. Еще больше успокаивало Дова присутствие Сиссл. Спокойная в речи и движениях, Сиссл садилась рядом с ним и ловкими, но большими, как у мужчины, руками чистила картошку или чинила брюки и куртки, которые уже были залатаны до предела. Они вдвоем долго сидели молча, наслаждаясь расслабленной и естественной тишиной, которая возникает из взаимного доверия: когда два человека переживают тяжелые события, им не нужно говорить. Мендель с удовольствием задерживался, наблюдая за лицом Сиссл, пока она сосредоточенно работала при теплом свете слабой электрической лампочки. Это лицо резко контрастировало с сильным, зрелым телом женщины и свидетельствовало о сложном переплетении родословных. У Сиссл была светлая кожа и гладкие светлые волосы, которые она носила с пробором посередине, собранными в пучок на затылке. Даже брови у нее были светлые; она У нее были раскосые глаза, соединенные с переносицей едва заметной монгольской складкой кожи, но сами глаза были серого цвета, характерного для балтийских народов. Ее рот был широким и мягким, скулы высокими, подбородок и линия челюсти выступающими, но аристократичными на вид. Уже не молодая женщина, Сиссл излучала уверенность и спокойствие, хотя и не жизнерадостность, словно ее широкие плечи могли служить щитом от любого неблагоприятного события.

Она никогда не говорила о своем отце. Она просила Дова рассказывать ей истории об охоте в лесу, о хитрости рысей, о стратегии волчьих стай, о засадах сибирских тигров. В городе, откуда родом был Дов, Муторай, на реке Тунгуска, в трех тысячах километров отсюда, зима длилась девять месяцев, и земля никогда не оттаивала ниже метра, но Дов с ностальгией вспоминал это место. Там, если ты не охотник, ты не мужчина. Муторай был городом, не похожим ни на один другой на земле. В 1908 году, когда ему было десять лет, в восьмидесяти километрах отсюда упала звезда, или метеор, или комета; ученые со всего мира приехали, но никто не мог разгадать тайну. Он до сих пор отчетливо помнил тот день: небо было голубым, но произошел взрыв, подобный сотне молний, и лес загорелся, горел так яростно, что дым заслонил солнце. В результате образовался огромный кратер, и на протяжении шестидесяти километров во всех направлениях деревья были либо сожжены, либо повалены. Было лето, и пожар наконец-то погас, прямо на окраине деревни.

Мендель, Павел, Леонид, Лине и жители Озарихи принимали участие в маршевых учениях и стрельбе, а также в экспедициях по снабжению окрестных ферм и деревень. В большинстве своем эти экспедиции проходили без сопротивления или трений со стороны крестьян; бремя снабжения партизан продовольствием представляло собой налог, уплачиваемый натурой, некогда обременительный, а теперь принятый. Крестьяне, даже те, кто все еще был недоволен коллективизацией, теперь понимали, какая сторона победила; кроме того, партизаны Улыбина защищали их от немецких облав, рейдов, призванных удовлетворить ненасытную потребность немцев в рабочей силе для трудовых лагерей.

Павел вернулся из одной из таких экспедиций верхом на лошади, хвастаясь и накинув меховую шапку набок. Это была не верховая езда. Однако, речь шла о рабочей лошади, величественной и старой; Павел говорил, что нашел ее заблудившейся в лесу и умирающей от голода, но никто ему не поверил: животное было не таким уж и худым. Павел считал ее своей по праву. Он привязался к ней, и лошадь привязалась к нему; когда ее звали, она бежала, как собака, тяжело дышащей, задыхающейся рысью. Павел никогда в жизни не ездил верхом, и на самом деле спина лошади была настолько широкой, что заставляла всадника принимать неестественную позу, но в свободное время Павла часто можно было увидеть, как он тренирует свои навыки верховой езды вокруг казарм. Улыбин сказал, что лошадь Павла должна по очереди крутить динамо с другой лошадью, но Павел возразил, немалое число партизан встало на его сторону, и Улыбин, проявлявший необъяснимую симпатию к Павлу, отпустил его.

Командир оказался менее снисходителен к Леониду. Он неодобрительно относился к его отношениям с Линией, которые, кстати, были предметом многочисленных комментариев и подколок со стороны всех без исключения: доброжелательных или злонамеренных, в зависимости от обстоятельств. Леонид цеплялся за молодую женщину с безумной силой потерпевшего кораблекрушение моряка, обнаружившего плавающую доску. Казалось, он хотел окутать ее всепоглощающими объятиями, словно защищая от всякого человеческого контакта, изолируя от мира. Он больше ни с кем не разговаривал, даже с Менделем.

Однажды Улыбин остановил Менделя. «Я ничего не имею против женщин, и меня это не касается; но боюсь, что ваш друг навлечёт на себя неприятности и, возможно, ещё навредит кому-то другому. Моногамные пары хороши в мирное время, но здесь всё иначе. У нас две женщины и пятьдесят мужчин».

Мендель собирался ответить ему так же, как и Дову в сентябре в Новоселки, то есть, что он не несет ответственности за действия Леонида, но чувствовал, что Улыбин — человек более стойкий, чем Дов: он сдержался и уклончиво ответил, что поговорит с ним, но знал, что лжет. Он никогда не осмелится сказать Леониду ни слова; его переполняли противоречивые чувства по поводу отношений Леонида с Лине, которые он тщетно пытался распутать с тех пор, как оказался в Турове.

Он завидовал: в этом у него не было сомнений, и, по сути, он действительно завидовал. Немного стыдно. Это была зависть, с оттенком ревности, к молодости Леонида, к его девятнадцати годам, к той поспешной и врожденной любви, которая так болезненно напоминала ему о его собственном романе шестилетней давности (или, может быть, шестидесяти, или шестисот?), романе, который порывисто бросил его в объятия Ривки, как стрела летит к цели: Ривке! Была также зависть к удаче, которая привела Леонида в силовое поле, исходящее от Лины: такой юноша, как он, мог попасть в любую ловушку, но Лина не казалась ловушкой для женщин. Что же Лина могла увидеть в Леониде? — спрашивал себя Мендель. Возможно, ничего, кроме потерпевшего кораблекрушение моряка: есть женщины, рожденные спасать других, и, возможно, Лина была одной из них. Я сам спаситель, — подумал Мендель, — утешитель. Прекрасное призвание — утешать страждущих посреди снега, грязи и с оружием наготове. Или, может быть, что-то другое; Лине не нужен потерпевший кораблекрушение моряк, чтобы его спасти, а наоборот: она ищет униженного мужчину, чтобы еще больше его унизить, забраться ему на плечи, как на пьедестал, чтобы казаться выше и видеть дальше. Есть такие люди: они причиняют вред другим, даже не осознавая этого. Леониду следует быть осторожным. Я ему завидую, но и боюсь за него.

В Турове дни затишья сменяли друг друга, и Мендель и Сисл стали любовниками. Слова были излишни; это было так же естественно и неизбежно, как в Эдемском саду, и в то же время поспешно и неудобно. Светило солнце, и все мужчины были на улице, выбивая одеяла и смазывая оружие. Мендель пошел искать Сисл на кухню, спросил ее: «Пойдешь со мной?», и Сисл встала и сказала: «Иду». Мендель повел ее в сарай, который также служил конюшней для двух лошадей, а оттуда по лестнице, прикрепленной к стене, на сеновал. Было холодно, они разделись лишь частично, и Мендель был ошеломлен женским запахом Сисл и блеском ее кожи. Сисл раскрылась, как цветок, покорная и теплая; Мендель почувствовал, как его пах взорвался силой и желанием, которые молчали два года. Он погрузился в нее, но без остатка, на самом деле, полностью сосредоточенный и бдительный: он хотел насладиться всем этим, ничего не упустить, запечатлеть это глубоко в себе. Сиссл приняла его, слегка дрожа, с закрытыми глазами, словно во сне, и все тут же закончилось: они услышали Неподалеку послышались голоса и шаги, Мендель и Сиссль выскользнули из объятий, отряхнули солому и снова оделись.

После этого у них было мало возможностей снова быть вместе. Им удавалось сохранять осмотрительность, но не секретность; когда партизаны говорили Менделю о Сисл, они называли её «твоей женщиной», и Мендель был доволен. В Сисл он находил покой и утешение, но не был уверен, что любит её, потому что его душа была перегружена, потому что он чувствовал себя словно прижжённым, и потому что присутствие Лины тревожило его. С Линой Мендель не мог избавиться от впечатления редкой и драгоценной человеческой сущности, которая одновременно была тревожной и вызывающей беспокойство. Сисл была подобна пальме на солнце, Лина — запутанному ночному плющу. Она была не более чем на несколько лет старше Леонида, но лишения, пережитые ею в гетто, стерли с её лица всю молодость, кожа казалась мутной и усталой, испещрённой преждевременными морщинами. У нее были большие, широко расставленные глаза с пепельными тенями под ними, маленький и прямой нос, а черты лица, словно на камее, придавали ей одновременно печальное и решительное выражение. Она двигалась быстро и уверенно, временами с грубой поспешностью.

Лине настояла на том, чтобы ей разрешили участвовать в тренировках: она была партизанкой, а не беженкой. Мендель восхищался её мастерством владения оружием в Новоселках, а также её выносливостью, по меньшей мере, равной выносливости Леонида, во время марша по снегу. Это не врождённое качество, подумал он: это запас мужества и сил, который нужно восстанавливать каждый день, и мы все должны поступать так же, как она. Эта девушка умеет навязывать свою волю; она может не всегда знать, чего хочет, но когда знает, то добивается этого. Он завидовал Леониду и одновременно беспокоился за него. Казалось, Лине утащила его за собой, и буксировочный трос натягивался. Натянутый трос может оборваться, и что тогда?

Лине говорила мало и никогда не говорила бессмыслицы: несколько невыразительных, тщательно продуманных слов, произнесенных тихим, слегка хриплым голосом, с пристальным взглядом на лице собеседника. В ней было что-то непохожее на манеру поведения женщин, еврейок и неевреек, которых Мендель встречал в своей жизни. Она не проявляла ни робости, ни ложной скромности, она никогда не была... Она была театральна или капризна, но когда разговаривала с людьми, подходила к ним лицом к лицу, словно наблюдая за их реакциями с близкого расстояния; часто она также клала свою маленькую сильную руку с обгрызенными ногтями им на плечо или руку. Осознавала ли она женскую энергию, передаваемую этим жестом? Мендель чувствовал её интенсивность и ничуть не удивлялся, что Леонид следовал за Лине, как собака за своим хозяином. Возможно, это был результат долгого воздержания, но, глядя на Лине, Мендель вспоминал Раав, соблазнительницу Иерихона, и всех других искусительниц талмудических легенд. Он находил свидетельства о них в старой книге, принадлежавшей его учителю, раввину: запретной книге, но Мендель знал, где она спрятана, и не раз украдкой пролистывал её с любопытством тринадцатилетнего мальчика, всякий раз, когда раввин дремал в жаркий полдень в своём кресле с высокой спинкой. Михаль, очаровывавшая каждого, кто её видел. Яэль, кровожадная сторонница прошлых времён, вонзившая гвоздь в висок вражеского генерала, но соблазнявшая всех мужчин одним лишь звуком своего голоса. Абигайль, мудрая царица, соблазнявшая каждого, кто о ней думал. Но Раав превосходила их всех; любой мужчина, произнесший её имя, мгновенно изливал своё семя.

Нет, имя Лине не обладало ни одним из этих достоинств. Все в Новоселках знали историю Лине и её имени, которое не было ни русским, ни идишем, ни ивритом. Родители Лине, оба русские евреи и студенты-философы, родили её, не особо задумываясь об этом в разгар революции и гражданской войны. Её отец добровольно пошёл в армию и пропал без вести в Волыни, сражаясь против поляков. Её мать нашла работу на текстильной фабрике. Ранее она принимала участие в Октябрьской революции, поскольку видела в ней путь к собственному освобождению, как еврейки и как женщины; Она организовывала демонстрации на площадях и выступала в советах: она была последовательницей и поклонницей Эммелин Панкхёрст, доброй и неукротимой женщины, которая в 1918 году добилась для английских женщин права голоса, и она была рада, что всего несколько месяцев спустя родила девочку, потому что это позволило ей назвать ребенка Эммелин, именем, которое все, начиная с детского сада, сокращали до Лине. Но бабушка Лине по материнской линии, Анна, Каминская не была женщиной, посвятившей свою жизнь кулинарии, детям и церкви. Она родилась в 1858 году, в том же году и в тот же день, что и Эммелин Панкхёрст; она сбежала из дома, чтобы изучать экономику в Цюрихе, а после окончания учебы вернулась в Россию, где проповедовала отказ от всех мирских благ и брака, а также равенство всех трудящихся, будь то христиане или евреи, женщины или мужчины. За это она была сослана в Омск, где родилась мать Лине. В крошечной комнате в Чернигове, где жили Лайн и ее мать, Лайн вспомнила фотографию госпожи Панкхёрст, которую ее мать вырезала из журнала, вставила в рамку и повесила на стену за плитой: арестованная в 1914 году, эта миниатюрная революционерка в длинной юбке и шляпе со страусиными перьями висела в воздухе, на высоте нескольких футов над блестящим от дождя лондонским тротуаром, с достоинством и бесстрастным видом, в лапах британского полицейского, который прижимал ее стройную спину к своему огромному животу.

В Чернигове, а позже в Киеве, куда она переехала учиться на школьную учительницу, Лине часто посещала сионистские организации и одновременно местный комсомол: она не видела противоречия между советским коммунизмом и колхозом, проповедуемым сионистами; но с 1932 года сионистским организациям становилось все труднее, пока они не были официально распущены. Тем евреям, которые хотели иметь свою собственную землю, где они могли бы поселиться и жить в соответствии со своими традициями, Сталин предложил мрачный клочок земли в Восточной Сибири, Биробиджан: берите или отказывайтесь, те, кто хочет жить как евреи, могут ехать в Сибирь; если они отвергнут Сибирь, это будет означать, что они предпочитают быть русскими. Третьего варианта не было. Но что должен и может делать еврей, желающий быть русским, если русские запрещают ему учиться в университете, называют его «жидом» , устраивают против него погромы и заключают союзы с Гитлером? Он ничего не может сделать, особенно если этот еврей — женщина. Лине осталась в Чернигове, пришли немцы и заперли всех евреев в гетто: в гетто она снова встретилась с некоторыми из своих друзей-сионистов из Киева. С ними, и на этот раз с помощью советских партизан, она приобрела оружие, немногочисленное и ненадлежащее, и научилась им пользоваться. У Лине не было склонности к теории; в гетто она страдала от голода, холода и истощения, но она... Она почувствовала, как множество ее душ слились в одну. Женщина, еврейка, сионистка и коммунистка — все они слились в одну линию, и у нее остался лишь один враг.

В конце февраля они получили долгожданное радиосообщение, и в лагере тут же поднялась суматоха. Недалеко от Давид-Городока, на болотах Ствиги, которые были замерзшими четыре месяца, немцы оборудовали поле для ночных парашютных десантов: на самом деле это было не что иное, как снежное поле, ограниченное тремя кострами на вершинах вытянутого треугольника; костры, простые стопки веток, зажигались всякий раз, когда радио передавало заранее определенный сигнал. Людям Улыбина было поручено подготовить такое же поле для десантирования, недалеко от лагеря Туров и в десяти километрах от немецкого лагеря; Улыбин должен был решить, где именно оно будет находиться. Когда по радио поступал предупредительный сигнал, одна группа должна была зажечь костры на ложном поле для десантирования; другая группа должна была отвлечь немцев и потушить костры на настоящем поле. На однородных просторах степи немецкие самолеты ориентировались бы только по огням на подготовленном партизанами плацдарме, и сбрасывали бы парашюты именно туда. Предполагалось сбрасывать провизию, зимнюю одежду и легкое вооружение.

Улыбин ночью отправил двух человек на лыжах, чтобы они оценили размеры и ориентацию немецкого треугольника. Они пробыли там недолго: всё идеально соответствовало тому, что им передали по радио. Арена для десантирования уже была подготовлена: три штабеля дров находились на каждой вершине треугольника, ориентированные с запада на восток; мимо проходила проселочная дорога, расчищенная снегоуборочной машиной. На дороге были видны следы, как свежие, так и старые, от лошадей, колес повозок и шин. Между дорогой и ареной находилась небольшая деревянная казарма с дымящейся печью: в ней могло поместиться не более десяти-двенадцати человек. Вероятнее всего, сбрасываемое снаряжение предназначалось не только для гарнизона Давид-Городок, но и для всех немецких гарнизонов, разбросанных по Полесью и болотам Припета: в этих районах партизанское присутствие давало о себе знать. А сброс грузов с воздуха был одновременно самым быстрым и самым безопасным способом доставки провизии.

Найти поле, похожее на подготовленное немцами, было несложно: трудно было бы найти что-то отличное. Улыбин выбрал большое болото примерно в двадцати минутах ходьбы от поля; оно тоже проходило параллельно проходимой дороге, и он построил дощатую хижину примерно в том же месте, что и немецкая: у немцев не было шансов сбросить бомбы днем, но они вполне могли отправить разведывательный самолет, чтобы сфотографировать местность. После этого, ожидая немецкого радиосигнала, он назначил две группы. Первая группа, которой было поручено спровоцировать немцев и потушить пожары на их поле для сброса бомб, состояла из девяти человек, среди которых были Леонид, Пётр и Павел. Вторая группа, которой было поручено поджечь пожары на ложном поле для сброса бомб, состояла из шести человек, включая Менделя. Всем остальным было приказано оставаться наготове. Когда работа была завершена, доклад был отправлен по радио в оперативное командование партизан.

Погода оставалась холодной. Примерно 5 марта снова выпал снег, сухой, пушистый, мелкими, прерывистыми порывами; между снегопадами небо оставалось окутанным туманом. Для парашютных десантов немцы, конечно же, будут ждать, пока небо полностью прояснится. Тем не менее, однажды утром послышался рёв самолёта: он прилетал и улетал, летя не очень высоко, но всё же выше облаков, словно в поисках посадочной площадки. Казалось, он летит слишком низко, чтобы совершить десант, да и никакого предупреждения по радио не было. Улыбин отдал приказ установить тяжёлый пулемёт: он был установлен на санях, но солдаты открутили болты и навели его в небо вручную. Самолёт продолжал летать взад и вперёд, но шум становился всё тише. Партизаны вышли из казарм, чтобы посмотреть на светящееся, но непроницаемое небо; время от времени можно было увидеть солнце, окружённое ореолом, но оно тут же исчезало.

«Все в хижины, глупые никчёмные вы!» — крикнул Улыбин. «Если он опустится ниже облаков, он нас всех обстреляет». И действительно, самолёт внезапно появился, едва пролетев над верхушками деревьев: он направлялся прямо к ним. Двое мужчин с пулемётами попытались навести на самолёт прицел, но раздались голоса, кричащие: «Это один!» «Наши, не стреляйте!» И действительно, это был небольшой истребитель с эмблемой советских ВВС под крыльями; он пролетел над хижинами, и показалась рука, приветственно взмахнув ею. Все наземные солдаты замахали руками, направляя самолет к месту высадки, и он взлетел в этом направлении, исчезнув за завесой деревьев.

«Сможет ли он приземлиться?»

«У него полозья, а не шасси; если он поедет в нужном направлении, то так и будет».

«Пошли, следуйте по нему». Но Улыбин настаивал на своем: только он, Максим и еще двое надели лыжи и отправились в путь, сначала осторожно следуя зигзагообразной тропе, огибавшей минные поля, а затем прямо, с длинным, ловким шагом лыжников-бегунов.

Они вернулись через час, и были не одни. С ними были лейтенант и капитан Красной Армии, молодые, чисто выбритые, улыбающиеся, облаченные в великолепные стеганые комбинезоны и блестящие кожаные армейские ботинки. Они сердечно поприветствовали всех, но тут же удалились с Улыбиным в небольшую комнату, которую он использовал в качестве штаба. Они оставались на совещании много часов; время от времени Улыбин посылал за хлебом, сыром и водкой.

В лагере прибытие двух неожиданных гонцов вызвало множество комментариев, смешанных с дружелюбием, надеждой, страхом и щепоткой насмешек. Что они привезли из Великой Земли? Информацию, несомненно; новые инструкции; приказы. И почему они прибыли так внезапно, без предупреждения по радио? «Как в армии», — ответил кто-то: проверки никогда не объявляют заранее, иначе это были бы не проверки. «Они живут припеваючи, господа из Великой Земли», — сказал третий. «Спорю, они провели ночь в своих постелях, с подушками и простынями, а может быть, даже со своими жёнами. Интересно, привезли ли они вместе с пропагандой ещё и мыло для бритья!» Потому что у партизан всех времён и мест много общего: они уважают центральные власти, но с удовольствием обошлись бы и без них. Что касается мыла для бритья, этот предмет был на первом месте в общем списке лагерных шуток. В Турове носить бороду было нежелательно; В других группах это было категорически запрещено, потому что молодого человека с бородой слишком легко можно было принять за партизана. Тем не менее, вопреки запретам и опасности, многие мужчины в лесах и болотах носили густые бороды. Борода стала символом партизанства , свободы леса, жизни вне закона и триумфа независимости над дисциплиной. На более или менее сознательном уровне длина бороды считалась пропорциональной старшинству партизана, как если бы это был дворянский титул или иерархический ранг. «Москва не хочет, чтобы мы носили бороды, но Москва не присылает нам мыло для бритья и бритвы. Чем же нам бриться? Топорами, штыками? Нет мыла — нет бритья — мы оставим свои бороды».

«Всё это не причинит никому вреда», — объявил Пётр, которому было поручено разобрать привезённые офицерами материалы. «Никакого оружия, никаких боеприпасов, только печатная бумага и мазь от чесотки. Нет, нет и мыла для бритья. Нет и стирального порошка». По собственной инициативе он пошёл сообщить эту новость двум женщинам, занятым в прачечной: «Вам просто нужно набраться терпения, дамы. Продолжайте использовать золу и щелочь, как делали наши бабушки. Главное — убить вшей. В любом случае, война скоро закончится».

Офицеры ушли тем же вечером. Пока двое мужчин, уже одетые в летные костюмы, с показным терпением смотрели в маленькое окно, Улыбин отвел Дова в сторону и что-то пробормотал ему вслед. Затем Дов начал складывать свои немногочисленные вещи в рюкзак. Он мрачно попрощался со всеми; слезы навернулись на его глаза только тогда, когда он попрощался с Сисслем, коротко обняв его. Хромая, он вышел из комнаты с двумя гонцами и партизаном, страдавшим от лихорадки, и вместе с ними исчез в бледном свете заката. Пётр сказал: «Не беспокойтесь. Их отвезут в госпиталь в Великой Земле: там им будет лучше, чем здесь, и у них будет шанс выздороветь». Мендель хлопнул его по плечу, но ничего не сказал.

После этого визита Улыбин стал ещё более немногословным и раздражительным, чем прежде. Словно пытаясь свести все контакты к минимуму, он выбрал себе в партизаны лейтенанта по имени Захар, высокого и худого, как жердь, и ещё менее разговорчивого, чем он сам. Захар передавал приказы в одном направлении, жалобы — в другом, выступая в качестве посредника в обоих направлениях. Уже немолодой, Практически неграмотный, он был казаком с Кубани, зарабатывавшим на жизнь разведением баранов. Захар был прирожденным дипломатом, и с самого начала проявил себя как искусный уладчик споров, смягчитель конфликтов и человек, способный поддерживать как дисциплину, так и боевой дух. Пошли слухи, что Улыбин напивается в своей маленькой штабной комнате; Захар отрицал это, но постоянный поток полных и пустых бутылок было трудно скрыть.

Ложная зона десантирования была готова, все солдаты были готовы, но приказа к действию не последовало. Весь март прошел практически без боевых действий, что было плохо для всех, а не только для командира, которому больше нечего было командовать. Голод давал о себе знать: не тот пронзительный голод, который Леонид и другие испытывали в немецких лагерях для военнопленных в тылу, а своего рода сентиментальный голод, приглушенное стремление к свежим овощам, свежеиспеченному хлебу, к простой, но выбранной по прихоти момента евреям. Также ощущалась тоска по дому, болезненная для всех, душераздирающая для группы евреев. Для русских тоска по дому была разумной надеждой, даже вероятной: желание вернуться, зов. Для евреев тоска по дому была не надеждой, а отчаянием, до сих пор погребенным под более тяжелыми и неотложными печалями, но все еще таящимся. Их домов не стало: их сметли, сожгли войной или резней, окровавили отряды охотников за людьми; дома-могилы, лучше не думать о них, дома из пепла. Зачем жить, зачем сражаться? За какой дом, за какую родину, за какое будущее?

С другой стороны, дом Феди был слишком близко. 30 марта Феде исполнялось семнадцать лет, и он получил разрешение от Улыбина провести свой день рождения дома, в деревне Туров, но не вернулся. Через три дня Улыбин передал через Захара, что Федя дезертировал: двое мужчин должны были найти его и вернуть в отряд. Найти его не составило труда; он был дома, и ему никогда не приходило в голову, что трехдневное отсутствие во время простоя — это такое серьезное нарушение. Но это было не самое худшее: Федя публично признался, что, находясь дома, он напился с другими молодыми людьми и что в пьяном виде он разговаривал. О чем? О казармах? О ложном плацдарме? С бледным лицом Федя сказал, что даже не знает; что он не помнит; что Скорее всего, нет, он не говорил о секретных делах; он абсолютно точно о них не говорил.

Улыбин держал Федю взаперти в сарае. Он послал Захара принести ему еды и чая, но на рассвете все увидели Захара, идущего босиком обратно в сарай, и все услышали выстрел. Сисслу и Лине пришлось раздеть тело мальчика и забрать его одежду и сапоги; Павлу и Леониду же пришлось выкопать могилу в земле, пропитанной водой после оттепели. Почему именно Павел и Леонид?

Несколько дней спустя Мендель заметил, что Сиссл встревожена. Он спросил её: нет, дело не в Феде. Захар отвёл её в сторону и сказал: «Товарищ, береги себя. Если забеременеешь, это будет проблемой; это не клиника, и самолёты из Великой Земли прилетают не каждый день. Скажи своему мужчине». Захар читал ту же лекцию Лине, но Лине лишь пожал плечами. В тот же период на доске объявлений появилось распоряжение, написанное тонким почерком карандашом и подписанное Улыбиным: скоро начнётся оттепель, необходимо срочно вырыть водоотводный канал вокруг казарм, чтобы предотвратить их затопление. Это была важная работа, требующая первоочередного выполнения, поэтому состав двух групп, которые в течение последнего месяца были готовы к высадке десанта, был изменён. Леонида и Менделя сняли с групп, им пришлось отложить винтовки и взять в руки кирку и лопату. Павел оставался полноправным членом первой команды, той, которая должна была потушить немецкие пожары. Мендель, Леонид и еще четверо мужчин начали раскопки. Снег и земля замерзали ночью, а в самые жаркие часы дня оттаивали, превращаясь в липкую красноватую грязь. Словно разбуженное любопытство, на ветви елей садились большие вороны, чтобы наблюдать за работой; их число постоянно росло, они прижимались друг к другу; внезапно их вес сгибал ветку, и все они взлетали, каркая и хохочя, чтобы сесть на другую ветку.

Приказ поступил тогда, когда его уже никто не ожидал: были перехвачены немецкие радиосигналы, указывающие на скорый сброс парашютов. Очевидно, это будет важный сброс. Потому что сигналы повторялись не один раз. Затем, 12 апреля, прозвучало окончательное объявление: сброс груза был запланирован на эту ночь. Обе команды немедленно отправились в путь; Павел, помня о ожидающих его рисках, попросил Леонида присмотреть за его лошадью, которую он почему-то назвал Дрождом, или Дроздом.

Остальные обитатели лагеря готовились к наступающей ночи; никаких специальных приказов не было, но все были начеку, особенно Михаил, радист, и Мендель, который менялся с ним сменами, чтобы у него было несколько часов отдыха. Приём был ужасный, прерываемый гудением и помехами; те немногие сообщения, которые им удалось перехватить, были прерывистыми и повторялись несколько раз, но были почти неразборчивыми, хотя и Михаил, и Мендель довольно хорошо понимали немецкий язык.

В два часа ночи с запада послышался рев двигателей, и все встали на ноги. Ночь была ясной и безлунной; рев становился все громче и интенсивнее, модулированный ровным ритмом, словно разные музыкальные аккорды вибрируют вместе, но не синхронно. Это определенно был не один самолет; их должно было быть как минимум два, а может быть, и три. Они пролетели над головой, невидимые, к северу от казарм, затем рев затих и исчез.

Час спустя прибыл один из партизан из второй группы, запыхавшийся. Всё прошло идеально: костры были зажжены в нужный момент, было четыре самолёта, тридцать, сорок или даже больше парашютов, многие из которых приземлились на плацдарме, другие — среди деревьев, некоторые застряли в ветвях. Необходимо было немедленно прислать подкрепление и сани, материалов было предостаточно. Все хотели ехать, но Улыбин был равнодушен к их просьбам. Он поехал сам, с Максимом и Захаром; он даже отказался отпустить гонца, привезшего весть, обратно. Впервые за свою карьеру партизанского коня Дрозд оказался полезен: Улыбин запряг его в сани, которые отправились по снегу, уплотнённому оттепелью и покрытому хрупкой коркой ночного льда.

Тем временем первая группа тоже вернулась, все были на месте, только один человек получил ранение в руку. В целом, миссия прошла очень хорошо, рассказали им Пётр и Павел. Они заняли позиции возле казармы, слышали рёв самолётов и видели... Трое немцев вышли с канистрами, полными бензина, чтобы полить ими штабеля дров. Они убили их, прежде чем те успели разжечь огонь, и в то же время партизан, забравшийся на крышу барака, бросил ручную гранату в дымоход. Некоторые немцы, должно быть, погибли, но другие вышли из разрушенных бараков и открыли огонь. Один партизан был ранен, а один немец убит; двум или трем другим удалось завести мотоцикл с коляской, но и они погибли при попытке к бегству. В бараке, помимо легкого оружия и консервов, они не нашли ничего интересного. Там был радиоприемник, но он был уничтожен взрывом. Они заняли позиции вдоль обочины дороги, ожидая прибытия грузовика из города за сброшенными материалами, но к середине утра ничего не было замечено, и поэтому они вернулись в лагерь.

Сани вернулись полностью загруженными, хотя посыльный, должно быть, преувеличил: было сброшено не более двадцати пакетов. Улыбин никому не позволял к ним прикасаться. Все они были сложены в его комнате, и он сам, с помощью Захара, открыл их, позволив остальным составить опись содержимого только после того, как он сам осмотрится. Там было всего понемногу, как в благотворительной лотерее: драгоценности, бесполезные вещи, загадочные вещи и нелепые вещи. Роскошь, которую Мендель и его друзья никогда раньше не видели: шоколадные яйца российского производства к предстоящей Пасхе, еще несколько больших конфет в форме овец, скарабеев и мышек. Сигары и сигареты, бренди и коньяк в банках: неужели это специальная упаковка, разработанная немецкими техниками, чтобы выдерживать удар о землю? Терракотовые грелки для ног, очевидно, предназначенные для часовых, несущих караульную службу. Коробка, полная боевых медалей и различных наград, а также соответствующих им сертификатов. Там были пачки газет и журналов, пачка портретов фюрера, пачка частной переписки, предназначенной для различных гарнизонов округа, и еще одна пачка официальной переписки, которую Улыбин приказал отложить. Два ящика были полны боеприпасов для пулеметов Вермахта, в двух других ящиках находились обоймы для пулемета, который никто не смог идентифицировать. В одном ящике была пишущая машинка и различные канцелярские принадлежности. В других ящиках находилось шесть экземпляров устройства, которое никто не смог идентифицировать. Это был самый необычный предмет, который когда-либо видел Туров, и назначение которого никому не было известно: сплющенный цилиндр размером со сковороду, снабженный длинной ручкой и разобранный на секции. «Это для тебя, часовщик, — сказал Улыбин Менделю. — Изучи его и скажи нам, для чего он нужен».

В тот вечер Улыбин позволил им отпраздновать свое достижение скромным застольем. Затем он уединился с Павлом, чтобы изучить найденные документы: они не были зашифрованы, ни один из материалов не был сенсационным, это были лишь подробные списки, счета-фактуры в нескольких экземплярах, бухгалтерские документы интенданта. Вскоре Улыбин устал и начал просить Павла переводить ему частные письма, поскольку они были интереснее; они были написаны языком, который должен был быть непонятным и двусмысленным, но настолько простым, что даже посторонний, как Павел, без труда мог их расшифровать; было ясно, что плохая погода, на которую жаловались все отцы и матери, была «непрерывным наступлением» союзнических бомбардировок, а засуха — голодом. Это была непреднамеренная пораженческая пропаганда: Улыбин поручил Павлу публично перевести ряд отрывков.

Павел читал по-русски с намеренно преувеличенным немецким акцентом, что всех рассмешило. Внезапно из темного неба донесся тот же музыкальный гул, что и прошлой ночью, нарастающий волнами.

«Быстрее!» — крикнул Улыбин. «Вторая команда, надевайте лыжи и вперед, разжигайте костры: эти идиоты собираются устроить нам второй сброс!» Шесть членов команды выбежали наружу, и Улыбин посмотрел на часы: если они будут достаточно быстры, то смогут оказаться на месте через пятнадцать минут, прежде чем самолеты устанут искать аэродром в темноте. На самом деле, они искали: рев двигателей приближался, а затем удалялся; в какой-то момент эскадрилья пролетела прямо над ними, а затем снова улетела. Ровно через двадцать минут, по часам Улыбина, они услышали залп взрывов. Все выбежали наружу, озадаченные: взрывы были слишком далеко и слишком глубоко, чтобы исходить от минных полей вокруг казарм. Они видели вспышки на северо-востоке: после каждой вспышки они слышали донос с задержкой в шесть секунд. Несомненно, это были бомбы, упавшие на ложный пункт сброса. Немцы поняли и мстили.

Команда вернулась: всего четверо человек. Руководитель команды рассказал, что произошло. — Произнеслось дрожащим голосом. — Они прибыли в рекордно короткие сроки, как раз когда над ними пролетали самолеты. Они подожгли первую кучу дров, и тут же посыпались бомбы: огромные, не менее 200 килограммов. Если бы лед был таким же толстым, как в январе, возможно, он выдержал бы удар; но он был ослаблен оттепелью, бомбы пробили его насквозь и взорвались снизу, разбрасывая глыбы льда в воздух. Двое пропавших без вести исчезли, поглощенные болотами: искать их было бессмысленно.

Для жителей Турова это стало началом тяжелых времен. Началась оттепель, и она была хуже зимы. Улыбин послал людей проверить состояние ложного аэродрома: он был непригоден для использования; ни один самолет не мог там приземлиться, и даже запросить дополнительные сбросы было бы невозможно. Толстый зимний лед был разрушен взрывами: он образовался снова ночью, но был настолько тонким, что не выдержал бы веса человека. На других болотах лед был в лучшем состоянии, потому что снег защищал его от прямых солнечных лучей, но сам снег был изменен оттепелью и ветром: он превратился в жесткую, гофрированную корку, на которой обычный самолет, даже оборудованный полозьями, не смог бы приземлиться, не перевернувшись.

Улыбин был вынужден объявить радиомолчание, поскольку, как казалось, неожиданный сброс парашютов пробудил немецкие ВВС к действию. Всю зиму их операции были минимальными и, по-видимому, проводились случайно. Теперь же редко проходил ясный день без того, чтобы в этом районе не видели разведывательный самолет, а таких дней было немало. Добыча провизии, полученная в результате сброса парашютов, быстро закончилась, и мука, сало и консервы начали иссякать. Улыбин ввел систему нормирования, и моральный дух начал падать. Голод, призрак предыдущих зим, вот-вот должен был вернуться, словно время отступило к ужасным месяцам начала партизанской войны, когда все — еда, оружие, казармы, планы действий и даже мужество сражаться и жить — было результатом отчаянной инициативы лишь немногих. Солдаты настаивали на возобновлении экспедиций по снабжению деревень; они предпочитали тяжелый труд и риск голоду, но Улыбин не позволил им этого сделать. Снега все еще было слишком много; Было трудно даже представить, что разведывательные самолеты еще не обнаружили хижины. Было очевидно, что они их ищут; хижины были хорошо замаскированы, и все еще существовала вероятность, что их не найдут, но немцы наверняка заметят свежие следы.

Что же делать? Ждать, дать времени пройти: единственное возможное решение, но ужасное. Ждать, пока растает снег, потому что на голой земле, какой бы грязной она ни была, следы будут менее заметны. Ждать, пока разведывательные самолеты отправятся на поиски в другое место. Ждать в тишине новостей по радио: немцы эвакуировались из Одессы, но Одесса была далеко. Радиомолчание так же тяжело, как потеря конечности, как если бы человека заткнули рот в тот самый момент, когда он хотел позвать на помощь: вместе с голодом в бараках Турова воцарилось осадное настроение. Эти люди не понаслышке знали о лишениях, истощении, дискомфорте и опасности, но изоляция и уединение застали их врасплох. Привыкшие к открытым пространствам и мимолетной свободе лесных животных, они терпели изнурительную боль ловушки и клетки.

Улыбин продолжал пить: это был общеизвестный факт, который все, кроме Захара, критиковали шепотом, а иногда и не всегда шепотом. Он пил в одиночестве, но не утратил ни ясности ума, ни своего сварливого авторитета. Мендель попросил его объяснить поспешный уход Дова, и Улыбин ответил:

«Раненым или больным комбатантам оказывается медицинская помощь в максимально возможной степени. Вашему другу тоже окажут медицинскую помощь, но больше я ничего сказать не могу. Возможно, вы узнаете что-нибудь о нем после окончания войны, но судьба отдельных людей не имеет значения».

Улыбин был слишком умён и слишком опытен в партизанской жизни, чтобы не понимать, что нужно что-то предпринять; что, хотя тропы могут быть опасны, отчаяние ещё опаснее. Единственная тропа, ведущая от казарм, безусловно, привела бы немцев прямо к ним, но если бы тропа проходила через небольшой лес, скрывавший казармы, местоположение лагеря было бы менее очевидным. Поэтому Улыбин с неохотой санкционировал не одну, а две экспедиции по снабжению, которые должны были отправиться в одну и ту же ночь в противоположных направлениях к разным деревням.

Команды только что ушли, и уже начинался рассвет, когда они услышали звук, новый и тревожный для евреев, но обнадеживающий и безошибочно узнаваемый для ветеранов Турова. Он звучал как дребезжание мотоциклетного двигателя, слабый, отдаленный, но приближающийся. Звук становился громче и глубже, словно замедленная грампластинка, он чихнул, а затем затих. Люди Улыбина тут же вскочили на ноги: «P-2! Он приземлился здесь, на поляне! Пойдем посмотрим!»

«Возможно, нам и не стоило отправлять команды», — сказал Пётр.

«Что такое P-2?» — спросил Мендель.

«Самолеты П-2 — это партизанские самолеты. Они сделаны из дерева, летают медленно, но могут взлетать и садиться где угодно. Летают ночью, без света; сбрасывают гранаты на немцев и доставляют провизию». Вскоре в казарму вошел пилот, коренастый и бесформенный в своем летном костюме из овечьей шкуры. Он снял летный костюм, убрал очки со лба, и стало ясно, что пилот — девушка, маленькая, пухленькая, с широким спокойным лицом и домашним нравом. Ее волосы были разделены пробором посередине и заплетены в две короткие косички, перевязанные черной бечевкой. Двое мужчин, пришедших ее встретить, несли большие сумки, словно возвращаясь с рынка. Партизаны окружили ее, обнимали и целовали ее круглые щеки, горячо от холода: «Полина! Молодец, Полина! Добро пожаловать, дорогая, так давно не виделись! Что ты нам принесла?»

Молодая женщина, выглядевшая не старше двадцати, оттолкнула их, смеясь с очаровательной застенчивой грацией крестьянки: «Довольно, товарищи! Меня послали узнать, как здесь дела, и поскольку ваше радио молчит, отпустите меня, я должна немедленно уйти. Можете мне немного водки? Где ваш командир?» Она вошла с Улыбиным в его небольшой штаб.

«Это она, это Полина Михайловна, — радостно и гордо сказал Пётр. — Это Полина Гельман из Женского полка. Разве ты не знаешь? Все они женщины, они летают на П-2. Все они замечательные девушки, но Полина — лучшая из них. Она родом из Гомеля, её отец был раввином, а дед — сапожником. Она совершила более семисот боевых вылетов, но сюда прилетала всего один раз, шесть лет назад». Несколько месяцев назад она побывала у нас на день-два, и мы подружились, но, судя по всему, на этот раз она очень спешит. Жаль.

Полина попрощалась и улетела на своем хрупком самолете. Она привезла им немного еды и медикаментов, а также плохие новости. Идет передвижение войск и бронетехники; в различных деревнях вокруг Турова собираются подразделения немецкого и украинского корпусов, специализирующиеся на борьбе с партизанами. Они готовятся к концентрической облаве, располагая ресурсами, значительно превосходящими возможности лагеря в Турове по самообороне; других партизанских отрядов в этом районе не было. По какой-то причине немцы переоценили численность партизан; или, возможно, это была крупномасштабная операция по всей территории Припетских болот или по всему Полесью. Солигорское гетто, где искали убежища старики и инвалиды Новоселков, было окружено, и все жители были расстреляны; гарнизон Солигорска был усилен подразделением СС, специализирующимся на поиске скрывающихся людей, и оснащен дрессированными собаками. Многие из солдат Турова знали этих собак и боялись их больше, чем танков. Короче говоря, им пришлось бы эвакуироваться из лагеря.

Улыбин вызвал Менделя и спросил, удалось ли ему выяснить, что это за устройства были найдены среди сброшенного с парашютом снаряжения.

«Это миноискатели, — ответил Мендель. — Или, точнее, металлоискатели: они могут находить закопанные металлические предметы».

«Значит, вы хотите сказать, что если немцы оснащены этими устройствами, они смогут обнаружить наши минные поля?»

«Да, они могут их найти; может быть, не сразу, но рано или поздно найдут».

Улыбин мрачно посмотрел на него: «Но я всё равно собираюсь заминировать казармы, независимо от того, есть у немцев твои миноискатели или нет. Они найдут заложенные мины, но не те, которые мы здесь прячем. Вот увидишь, я взорву одну-две из этих ублюдков».

Мендель был напуган. Было очевидно, что командир выпил, и, возможно, немного больше обычного, но все же его тон его пугал.

«Что ты говоришь, Осип Иванович? Почему ты так со мной разговариваешь? Ты думаешь...» «Я изобрел миноискатели? Думаете, я отдал их немцам?»

«Мне плевать, кто их придумал. Дело в том, что мы уходим. Вы же не хотите, чтобы мы оставались здесь, ждали танков и позволили себя уничтожить в пух и прах».

Мендель был расстроен, когда тот уходил, но вскоре Улыбин окликнул его: «Эти устройства работают?»

«Да, они работают».

«Возьмите Дмитрия и Владимира и покажите им, как ими пользоваться».

«Вы хотите заминировать казармы минами, которые заложены здесь повсюду?»

«Какой же вы умный человек, вы угадали. У нас больше нет никаких шахт».

«Вы понимаете, что это работа не для детей. Специалисты боятся шахт больше, чем новички. К тому же, чем дольше они находятся под землей, тем опаснее становятся».

«Ты считаешь себя важным, да? Прекрати, просто иди и делай, как я тебе сказал. Я командир, и меня не интересует твоя критика. Вы все равно все одинаковые. Вы все умеете спорить; и вы все наполовину немцы, Розенфельд, Мандельштамм… А ты, как тебя зовут? Дейхер, верно? Мендель Нахманович Дейхер: ты немец, вплоть до имени».

Мендель преподал урок настолько усердно, насколько мог, отправил двух юношей за указаниями к Улыбину и удалился, исполненный горечи. Однажды, в день прощения, иудеи брали козла; первосвященник возлагал руки на голову козла, перечисляя все грехи, совершенные его народом, и возлагал их на него — виновным был только козел. Затем, обремененный грехами, которых он не совершал, козел изгонялся в пустыню. Язычники думают так же: у них тоже есть агнец, который берет на себя грехи мира. Я в это не верю. Если я согрешил, я несу бремя своих собственных грехов, но только этих грехов, и у меня их более чем достаточно. Я не несу грехов никого другого. Я не посылал отряд под бомбардировку. Я не стрелял в Федью, пока он спал. Если нам придётся уйти в пустыню, мы пойдём, но не возьмём с собой грехи, которых не совершали. И если Димитрий и Владимир погибают от мин в своих руках. Несу ли я, часовщик Мендель, ответственность за это?

Как оказалось, двум молодым людям повезло: восемь заложенных мин были обнаружены и установлены в разных местах казармы. В конце апреля расцвела весна, ознаменованная тремя днями жаркого сухого ветра. Снег на ветвях деревьев растаял под непрерывным дождем, ритм которого замедлялся только ночью; снег на земле тоже быстро таял, и сразу же первые, робкие и нелепые, цветы пробились сквозь промокшую землю среди согнутых стеблей желтоватой травы, сгнившей от долгой оттепели. Немецкие разведывательные самолеты все чаще пролетали над головой, и один из них, возможно, случайно, или, возможно, заподозрив неладное из-за какого-то движения, ненадолго обстрелял казарму, не причинив ущерба и жертв. Улыбин отдал приказ готовиться к эвакуации из лагеря. Сани, теперь уже бесполезные, были сожжены; повозок не было, да и времени на их приобретение тоже не было. Для перевозки всего багажа у них было всего две лошади и плечи людей: караван носильщиков, а не колонна марширующих солдат. Многие из солдат жаловались; они предпочли бы остаться в лагере и противостоять немцам, но Улыбин заставил их замолчать — оставаться было невозможно, да и вообще, по радио поступил приказ об эвакуации. Радио также указывало наилучшее направление для преодоления окружения антипартизанских сил: двигаться на юго-запад, вдоль реки Ствига, держась зоны болот. С оттепелью и с их лабиринтом перешейков, узких местностей и мелководья болота снова стали дружелюбной территорией.

Они должны были отправиться в путь в ночь на 2 мая, но в тот вечер часовые подняли тревогу: они услышали шум с севера, человеческие голоса и лай собак. Многие из мужчин потянулись за оружием, не зная, готовиться ли к сопротивлению или начать отступление пораньше, но Улыбин вмешался:

«Возвращайтесь к своим постам, идиоты, детишки! Продолжайте упаковывать вещи!» Завяжите мешки, закройте ящики. Вы что, вчера родились? Немецкие собаки не лают — если бы лаяли, то какими бы они были боевыми собаками?

Он обратился к часовым:

«Будьте начеку, но не стреляйте. Эти люди, вероятно, дружелюбны: они послали собак вперед, чтобы те нашли путь через минное поле».

И, по сути, сначала появились собаки: их было всего две, и это были не боевые псы, а, скорее, скромные дворовые собаки, возбужденные и растерянные. Они тревожно лаяли, сначала на казармы, затем на незнакомцев, которые медленно следовали за ними, гордясь выполненным долгом, неуверенные в появлении новых людей; они попеременно виляли хвостами и рычали, а иногда и то, и другое одновременно; они прыгали взад и вперед, танцуя на месте, вытянув передние лапы, и лаяли до изнеможения, время от времени с судорожным хрипом заглатывая воздух. Затем показались две коровы, которых гнали вперед оборванные молодые люди: они следили за тем, чтобы скот оставался на тропах, проложенных собаками.

Последней шла основная часть оркестра, около тридцати человек, мужчины и женщины, вооруженные и невооруженные, усталые, изможденные и смелые. Среди них был мужчина с орлиным носом и загорелым лицом: на ремнях через плечи у него висели автомат и скрипка. Замыкал колонну Дов. Мендель пробормотал себе под нос: «Блажен тот, кто оживляет мертвых».

Начался шум: все задавали вопросы, но никто на них не отвечал. В конце концов, возобладали два голоса: голос Узбина и голос высокого мужчины, которым оказался Гедале. Все могли замолчать и ждать приказов; Узбин и Гедале удалились в тесную комнату, служившую штабом. Многие из туровцев помнили ссору, которая вспыхнула между ними в начале зимы; что произойдет теперь, на этой новой встрече? Примирятся ли они перед лицом надвигающейся угрозы? Достигнут ли они соглашения?

Пока все ждали результатов, новоприбывшие спрашивали, можно ли им войти в теперь уже пустые бараки; некоторые из них садились на пол, другие растянулись и тут же засыпали, третьи просили табак или горячую воду, чтобы помыть ноги. Они спрашивали смирение нуждающихся, но с достоинством тех, кто знает, что имеет на это право. Они не были ни нищими, ни скитальцами, это был еврейский партизанский отряд, собранный Гедале из выживших из общин Полесья, Волыни и Белоруссии, жалкой аристократии, самых сильных, самых хитрых, самых удачливых. Но некоторые из них пришли издалека, по залитым кровью дорогам; они бежали от погромов литовских грабителей, готовых убить еврея ради простыни, от огнеметчиков айнзацкоманд, от массовых захоронений в Ковно и Риге. Среди них были немногие выжившие после резни в Ружанах: они месяцами жили в вырытых в лесу логовах, как волки, и, как волки, бесшумно охотились стаями. Были и еврейские крестьяне Близны, их руки были огрубевшими от мотыги и топора. Среди рабочих лесопильных и текстильных фабрик Слонима были те, кто еще до столкновения с гитлеровской жестокостью бастовал против своих польских хозяев, подвергался репрессиям и тюремному заключению.

Каждый из них, мужчина или женщина, нес свою собственную историю, тяжелую и обжигающую, как расплавленный свинец; каждый оплакивал бы сотню погибших, если бы война и три ужасные зимы оставили ему время и возможность это сделать. Они были усталыми, без гроша в кармане и Грязные, но не избитые; дети купцов, портных, раввинов и канторов, они вооружились оружием, отнятым у немцев, они завоевали право носить эти изорванные мундиры без знаков отличия и званий, и не раз вкусили горькую пищу убийства.

Русские из Турова смотрели на них с тревогой, как это всегда бывает в присутствии неожиданного. Они не узнали в этих изможденных, но решительных лицах жида своей традиции, иностранца в их доме, который говорит по-русски, чтобы обмануть, но мыслит на своем странном языке, не знает Христа, а следует своим нелепым и непонятным заповедям, который богат и труслив, и его единственная сила — это его хитрость. Мир перевернулся с ног на голову: эти евреи были вооруженными союзниками, как британцы, как американцы, точно так же, как Гитлер был союзником три года назад. Идеи, которым они учат, просты, а мир сложен. Хорошо, тогда: союзники; товарищи по оружию. Им нужно было принять их, пожать им руки, выпить водки. с ними. Несколько человек попытались неловко улыбнуться, робко приблизиться к растрепанным женщинам, закутанным в слишком большую военную форму, с лицами, серыми от усталости и пыли. Искоренить предрассудки так же больно, как и задеть за живое.

Непонимание — это стена с двумя сторонами, как и любая стена, и непонимание может порождать неловкость, дискомфорт и враждебность; но евреи Гедале в тот момент не чувствовали ни неловкости, ни враждебности. Наоборот, они были жизнерадостны: в каждом новом приключении на партизанке , в заснеженной степи, в снегу и в грязи, они обретали новую свободу, неизвестную их отцам и дедам, общение с другими людьми, как друзьями, так и врагами, с природой и с действиями, которые опьяняли их, как вино на Пурим, когда принято отказываться от обычной трезвости и пить до тех пор, пока не перестанешь различать благословение и проклятие. Они были жизнерадостны и свирепы, как животные, выпущенные из клетки, как рабы, восставшие, чтобы отомстить. И они наслаждались своей местью, дорого за нее платя: не раз — в саботаже, в атаках и столкновениях в тылу; совсем недавно, всего несколько дней назад и неподалеку. Это был их звездный час. В одиночку они атаковали гарнизон Любана, расположенного в восьмидесяти километрах к северу, где немецкие и украинские войска собирались провести облаву; в деревне также находилось небольшое гетто ремесленников. Немцы были изгнаны из Любана: они были не из стали, они были смертны, и, поняв, что им не удаётся противостоять, они в беспорядке бежали, даже от евреев. Некоторые из них бросили оружие и бросились в оттаявшие воды реки; это было зрелище, достойное радости, картина, которую они унесут с собой в могилу. Евреи с изумлением рассказали об этом русским. Верно, светловолосые солдаты вермахта в зелёной форме бежали перед ними, бросаясь в воду и пытаясь взобраться на глыбы льда, которые несло вниз по течению, а евреи продолжали стрелять, и они видели, как трупы немцев тонут под водой или плывут к устью реки на своих ледяных катафалках. Их триумф, конечно, был недолгим: триумфы всегда недолговечны, и, как написано, радость еврея заканчивается страхом. Они отступили в лес, взяв с собой тех евреев из Любанского гетто, которые, казалось, были способны сражаться. Но немцы вернулись и убили всех, кто остался в гетто. Вот такой была их война, война, в которой не оглядываешься назад, не считаешь потери, война тысячи немцев против одного еврея и тысячи мертвых евреев против одного мертвого немца. Они были счастливы, потому что у них не было завтра, и им было все равно на завтра, и потому что они видели, как сверхлюди барахтались в ледяной воде, как лягушки: дар, который никто никогда не сможет у них отнять.

Они также принесли другую, более полезную информацию. Зачистка уже началась, и их вытеснили из лагеря, который, в любом случае, представлял собой жалкое скопление нор, временное, уж точно не сравнимое с лагерем в Турове. Но это была не масштабная облава: там не было ни танков, ни тяжелой артиллерии, а один немецкий пленный, которого они допросили, сказал им, что слабое место в окружении должно находиться именно там, где думал Улыбин: на юго-западе, вдоль реки Ствига.

Дов чувствовал себя лучше, он почти совсем не хромал, но стал более сутулым. Его волосы, снова аккуратно причесанные, поредели и поседели. Сиссл спросил, хочет ли он что-нибудь поесть, и тот со смехом ответил: «Больного просишь — здорового даешь», но ему больше хотелось рассказывать истории, чем есть. Вокруг него образовался круг слушателей, как евреев, так и русских: немногие возвращались из Великой Земли на территорию партизан.

«Как долго они разговаривают? Час? Это хороший знак: чем дольше они разговаривают, тем лучше у них получается; это также означает, что немцы всё ещё далеко или что они изменили направление. Конечно, они позаботились обо мне: как вы думали, что произошло? В больнице в Киеве. У неё уже не было крыши, вернее, её ещё не было, потому что её перестраивают, и знаете, кто работает? Немецкие пленные, те, кто сдался под Сталинградом».

«Крыши не было, еды не было, и анестезии тоже не было, но были женщины-врачи, и они сразу же сделали мне операцию: они что-то удалили из моего колена, кость, и даже показали...» Позже мне об этом рассказали. В подвале меня оперировали при свете ацетиленовой горелки, а затем поместили в палату, огромную палату, с более чем сотней коек по обе стороны, и в них находились живые, умирающие и мертвые. В больнице не весело, но именно в этой палате мне улыбнулась удача: с удачей даже бык может родить. Был официальный визит, важного члена Политбюро, украинца: невысокого, толстого, лысого мужчину, похожего на крестьянина, с грудью, увешанной медалями. В разгар всей этой суматохи с носильщиками, которые приходили и уходили, он остановился прямо передо мной. Он спросил меня, кто я, откуда я и где я был ранен; С ним была радиосъёмочная группа, и он импровизировал речь, в которой сказал, что все мы, русские, грузины, якуты и евреи, — сыны нашей великой матери России, и что все споры должны быть прекращены…»

Голос Петра прервал его: «Если бы он был украинцем и важным человеком, вы бы посоветовали ему немного навести порядок дома! Украинцы — жалкие люди: когда немцы вторглись, они распахнули свои двери и предложили им хлеб и соль. Их бандеристы хуже немцев». Другие голоса заставили Петра замолчать и призвали Дова продолжить.

«…и когда мне стало лучше, он спросил меня, куда я хочу быть отправлен. Я сказал ему, что мой дом слишком далеко, что у меня есть друзья среди партизан, и что я хочу вернуться к ним. Ну, как только меня объявили выздоровевшим, он принялся за дело. Возможно, он хотел показать пример, разыскал Гедейла и его отряд и приказал сбросить меня на парашюте недалеко от своего лагеря вместе с ящиком, в котором находились четыре автомата, в качестве личного подарка. Прыгать с парашютом из самолета довольно страшно, но я оказался в грязи и ничуть не пострадал».

Дову еще было бы что рассказать о том, что он видел и слышал во время своего выздоровления в Великой Земле, но дверь штаб-квартиры открылась, вышли Гедейл и Улибин, и все замолчали.

OceanofPDF.com


6

Май 1944 года

У либин Заговорил первым, официальным тоном:

«Моя информация и информация, которую принес этот товарищ, полностью совпадают. Немцы идут со стороны польской границы, и их силы невелики: они отправляют на фронт лучшие войска, а когда те возвращаются, то уже не лучшие. Итальянцы и венгры их бросили; они больше не доверяют словакам и белопольцам. Они пытаются окружить эти болота и постепенно сузить круг; слабое место круга находится на юге, в сторону Речицы и украинской границы. Мы попытаемся прорваться, а затем продолжим свой путь по отдельности; если бы мы объединили две группы, у нас уже не было бы никакого преимущества, и мы были бы слишком заметны. К тому же, подразделение товарища Гедале получило признание и поддержку из Москвы…»

«Много признания и мало поддержки!» — вмешался кто-то, говоря на идише.

«Заткнись, Йозек!» — ровным голосом произнес Гедейл.

«…и могут свободно передвигаться. Евреи в лагере могут сделать свой выбор: остаться с нами, прорвать окружение и направиться на восток, чтобы добраться до фронта, или же…»

«Или же идите с нами», — вмешался Гедейл. «У нас другие приказы. Мы не спешим домой. Если нам удастся выбраться, мы направимся на запад, чтобы освободить пленных, посеять хаос в тылу немцев и...» Свести счёты. Все желающие, переходите на эту сторону. Каждый может оставить себе личное оружие, которое у него было, когда он приехал из Новоселков.

Хижина была переполнена, и распределение групп происходило в шуме и суматохе. Мендель, Сиссль, Лине и Леонид без колебаний встали на сторону Гедале; вокруг Павла же разгорелись споры. Павел тоже хотел пойти с Гедале, но хотел оставить себе коня; если Улыбин останется с конем, он тоже пойдет с ним. Гедале не понял и попросил объяснений. Сквозь шум послышался низкий голос Павла:

«Я вам пригодна, потому что знаю немецкий, а моя лошадь — нет. Что бы вы с ней сделали?»

Улыбин не рассмеялся, а вместо этого скривил лицо, которое было трудно прочитать, и сказал: «Хорошо, можете забрать себе коня и его хозяина». Он стал менее снисходителен, когда увидел, что Пётр тоже перешёл на сторону Гедале.

«Какое отношение ты к ним имеешь? О чём ты думаешь? Что ты там делаешь, вон там?»

«Все они пришли издалека, — ответил Пётр, — никто из них не знает местности здесь. После получасового перехода все они утонут».

«Это всего лишь слова. Никто из них не просил вас быть их проводником. Они прекрасно справятся и сами. Будьте осторожны в своих действиях: вы же не хотите оказаться в положении Федии».

«Это он попросил меня быть проводником», — сказал Пётр, указывая на Дова. Но было ясно, что он импровизировал на ходу. Затем он добавил: «И это не дезертирство, товарищ командир. Это группа, и это группа». Тем не менее, пока они разговаривали, он покинул группу Гедале и вернулся к Улыбину, с лицом ребёнка, которого отправили стоять в углу.

Они задержались слишком долго, наступила ночь; пора было уходить. Улыбин приказал привести в боевую готовность мины, спрятанные в казармах, и собрал всех впереди. Им было приказано молчать, но послышался возбужденный ропот, гул диссонирующих голосов, словно музыканты настраивали свои инструменты перед увертюрой. Диссонирующие, но внимательный слух мог различить единый мотив, повторяющийся в разных тональностях русскими и евреями: Пётр, чистый и смелый Пётр, Влюблённый без памяти в глаза иностранки, как и Стенка Разин. Теперь, будь то серые глаза Сиссл или карие глаза Лине, мнения расходились. Сплетни — это сила природы; они делают сложные ситуации терпимыми и процветают даже в болотах, на войне и среди тающего снега.

Они шли всю ночь, шествуя друг за другом, не заметив никаких следов немцев. На рассвете они остановились отдохнуть на заброшенном складе на польской границе. Около полудня люди, стоявшие на посту, увидели, как по главной дороге проходят немецкие войска; все приготовились защищать свои позиции, но колонна продолжила движение, не потрудившись осмотреть склад. С наступлением ночи они возобновили свой марш, и на пустоши два отряда разделились; Улыбин и его люди свернули налево, чтобы вернуться на советскую территорию, а отряд Гедале направился через залежные поля к Рехице. Гедале заверил их: «Худшее позади. Еще одна ночная прогулка, и мы выберемся отсюда».

Но Мендель и его друзья раньше чувствовали себя в большей безопасности, в лагере Туров, где они не страдали ни от голода, ни от холода, и где над головой возвышалась крыша из прочных деревянных балок и единая власть: сам Улыбин, или посланники, спустившиеся с неба, или далёкая сила. Эти гедалисты (как они себя называли) были безрассудными людьми, бедными и бездомными. Йозек, правая рука Гедале, свернул себе травяную сигарету в клочке газеты, попросил Леонида спичку, разрезал её вдоль пополам, прикурил сигарету одной половинкой и сунул другую в карман. Две коровы, сказал он, были военной добычей; их захватили несколькими днями ранее, во время нападения на Любана, «потому что на войне нужно думать и о припасах». Они были тощими и упрямыми, и если находили хоть клочок травы, то отказывались идти дальше, упрямо паслись, равнодушные к тягачам, замедляющим движение. Там, где в тени деревьев еще оставались снежные пятна, они копытами вспахивали землю в поисках лишайников. «При первой же возможности мы их продадим», — прагматично произнес Йозек.

Йозек был не русским, а поляком из Белостока, профессиональным фальшивомонетчиком. Он рассказал свою историю Менделю на первом этапе путешествия после расставания; раньше он этого не делал, потому что не знал, как воспримут это русские.

«Это приятная работа, но нелегкая. Я начал еще мальчиком, в 1928 году: я был...» Я, ученик литографа, печатал поддельные марки. У польской полиции в те дни были другие заботы, и это не представляло особой опасности. Тем не менее, я зарабатывал немного денег. В 1937 году я начал заниматься удостоверениями личности, особенно хорошо у меня получались паспорта. Потом началась война, сначала русские пришли в Белосток, а в 1941 году – немцы. Мне пришлось скрываться, но я неплохо зарабатывал: был большой спрос на документы, особенно на продуктовые карточки для поляков и арийские удостоверения личности для евреев.

«Я мог бы так продолжать до конца войны, но конкурент меня выдал, потому что мои расценки были слишком низкими. Я провел три недели в тюрьме; конечно, мои личные документы были поддельными, я якобы был христианином два поколения, но меня раздели догола, выяснили, что я еврей, и отправили в концлагерь в Заксенхаузене дробить камни».

Йозек сделал паузу и закурил еще одну сигарету оставшейся спичкой. У него были светлые блондинистые волосы, он был худощавого телосложения, среднего роста, с длинным, лисьим лицом и зелеными глазами почти без ресниц, которые он держал полузакрытыми, словно чтобы лучше видеть. Группа остановилась на поляне; Йозек лежал на влажной от росы траве, курил и с удовольствием разговаривал. Многие мужчины окружили его, слушая: они уже знали эту историю, но им нравилось слушать ее снова; другие спали. Леонид уединился с Лине, а Сиссл слушала в стороне: она достала иголку и нитки и штопала носок в неопределенном свете рассвета.

«Мир — странное место, — продолжил Йозек. — Еврей умирает, но еврей-фальшивомонетчик выживает. В конце 1942 года в концентрационном лагере повесили объявление: немцы ищут наборщиков и литографов. Я подал заявку, и меня отправили в небольшое здание на дальнем конце лагеря. Когда я вошел, мне показалось, что я сплю. Это была мастерская, гораздо лучше оборудованная, чем та, в которой я работал, и группа польских, чешских, немецких и еврейских заключенных подделывала доллары и фунты стерлингов, а также удостоверения личности для шпионов. Не хвастаюсь, но я был лучшим там, и мне давали самые ответственные задания; тем не менее, мне быстро стало ясно, что это срочная операция, очевидно, что никто из нас не выберется оттуда живым. И поэтому я «Я принялся собирать золото, которое всегда можно найти в концлагерях, и подделывать себе ордер на перевод».

«А почему бы не выдать приказ об освобождении?» — спросил Мендель.

«Вижу, вы не знаете, что такое концлагерь. Никто никогда не слышал об освобождении еврея, особенно такого, как я. Я сфабриковал ордер на перевод в концлагерь Брест-Литовск, потому что лучшее, что может случиться с поляком, — это бежать в Польшу: стандартный ордер на перевод, на бланке СС, с печатями и подписями, на имя Юзефа Трейстмана, № 67703, Funktionshäftling, или функционер заключенных. Я сильно рисковал, но отсутствие выбора само по себе уже выбор. Меня посадили в поезд с двумя сопровождающими, парой пожилых солдат из Территориальной армии. Я подкупил их золотом, и они ухватились за эту возможность; я сбежал как раз перед тем, как мы добрались до Бреста, и жил в бегах две недели, пока не нашел Гедале».

По мере того как проходили дни и они лучше узнавали друг друга, Менделю становилось все более понятно, почему Гедале и Улыбин не могли прийти к соглашению. Помимо давнего раскола между русскими и евреями, трудно было бы найти двух более разных людей: единственное, что их объединяло, — это храбрость, и это неудивительно, ведь командир без храбрости долго не продержится. Но у них даже была разная храбрость: храбрость Улыбина была упрямой и неясной, храбростью, продиктованной чувством долга, которая, казалось, была продуктом планирования и дисциплины, а не врожденным качеством. Каждое его решение и каждый отданный им приказ звучали как с небес на землю, полные авторитета и невысказанной угрозы; часто приказы были разумными, потому что Улыбин был проницательным человеком, но даже когда они были таковыми, они звучали безапелляционно, и было трудно им не подчиняться. Храбрость Гедале была спонтанной и разнообразной, проистекающей не из какой-либо школы, а из темперамента, нетерпимого к цепям и мало заинтересованного в размышлениях о будущем; Там, где Улыбин производил расчеты, Гедале бросился вперед, словно в игре. Мендель уловил в нем, словно в драгоценном сплаве, совершенно разные металлы: логику и бурное воображение талмудиста; чувствительность музыканта или ребенка; комическую силу странствующего актера; жизненную силу, впитанную в себя русской землей.

Гедейл был высоким и худым, широкоплечим, но с тонкими конечностями. У него была неглубокая грудная клетка. Нос острый и выгнутый, как нос корабля, лоб низкий, ниже линии черных волос, щеки впалые и морщинистые, кожа загорелая от ветра и солнца, рот широкий и полный зубов. Он двигался быстро, но ходил с неуклюжестью, которая казалась намеренной, как у циркового клоуна. Он говорил громким, звонким голосом, даже когда это было не нужно, словно его грудь служила звукоотводом; он часто смеялся, иногда в неподходящие моменты.

Мендель и Леонид, привыкшие к жесткой иерархии Красной Армии, были одновременно озадачены и встревожены методами работы гедалистов. Решения принимались небрежно, на шумных собраниях: иногда безрассудные планы, выдвинутые Гедалом, Йозеком или другими, принимались без раздумий; в других случаях вспыхивали ссоры, хотя вскоре мир восстанавливался. Напряжение или вражда внутри группы, казалось, никогда не длились долго. Члены группы провозглашали себя сионистами, но из разных течений, со всеми их нюансами, начиная от еврейского национализма, марксистской ортодоксии и религиозной ортодоксии до анархического эгалитаризма и даже толстовского возвращения к земле — земле, которая искупит тебя, если ты только искупи ее. Гедал тоже объявил себя сионистом. Несколько дней подряд Мендель пытался понять, к какому направлению он принадлежит, но в конце концов сдался: этот человек одновременно придерживался множества идей, или не придерживался ни одной, или часто менял свое мнение. Безусловно, Гедейл был больше склонен к действиям, чем к теории, и его цели были просты: выжить, нанести немцам как можно больший ущерб и попасть в Палестину.

Гедале был любопытен до такой степени, что это доходило до нескромности. Он никогда не спрашивал у новоприбывших их имени, места или даты рождения, и не принимал их официально в отряд; вместо этого он настаивал на том, чтобы выслушать историю каждого, слушая с искренним вниманием ребенка. Казалось, он испытывал привязанность ко всем, ценил их достоинства и закрывал глаза на их недостатки. « Л’хаим », — сказал он Павлу, выслушав его историю. «К жизни. Добро пожаловать в наши ряды, да будет благословенна твоя спина. Нам нужны такие спины, как твоя. Ты — еврейский бизон: редкое животное, мы будем тебя беречь. Возможно, ты и не хочешь им быть, но если ты родился евреем, ты останешься евреем, а если ты родился бизоном, ты останешься бизоном. Благословен грядущий».

Это была первая мирная остановка, которую группа позволила себе после того, как вырвалась из окружения. Они провели ночь на сеновале заброшенного фермерского дома, нашли чистую воду в колодце, воздух был мягким и благоухающим, лица у всех были расслаблены, и Гедейл наслаждался моментом.

Леонид сжал свой рассказ до двух-трех минут, но Гедале, похоже, не возражал и больше ничего не спрашивал. Все, что он сказал, было: «Вы очень молоды. Это болезнь, которая быстро излечивается даже без лекарств, но все же может быть опасной. Пока вы от нее не избавитесь, берегите себя».

Леонид посмотрел на него с подозрительным удивлением: «Что ты имеешь в виду?»

«Не стоит воспринимать мои слова буквально. В моих жилах течет кровь пророка, как и у всех сынов Израилевых, и время от времени я притворяюсь пророком».

С Лине и Сиссл он отказался от своей роли прорицательницы и принял манеры, более подходящие для легкой оперы. Он обратился к ним как к «моим благородным дамам», но настоял на том, чтобы узнать их возраст, девственность ли они еще и с какими мужчинами были. Сиссл ответила робко, Лине — с мрачной гордостью, и обе женщины явно стремились положить конец его расспросам. Гедале не стал настаивать и повернулся к Менделю. Он внимательно выслушал его рассказ, а затем сказал ему: «Вы не притворяетесь. Вы все еще часовщик, вы не надели ни павлиньего, ни ястребиного пера. Вам тоже рады, вы будете нам полезны, потому что вы осторожны, вы послужите противовесом. Здесь, среди нас, осторожность в некоторой степени отошла на второй план. У нас тоже не очень хорошая память, за исключением одного».

«Что это?» — спросил Мендель.

Гедейл торжественно приложил указательный палец к носу:

«Вспомните, что сделал вам Амалек в пути, когда вы вышли из Египта; как он встретил вас в пути и поразил последних из вас, всех слабых позади вас, когда вы были изнеможены и усталы; и он не устрашился Бога. Поэтому будет так, когда Господь, Бог ваш, даст вам покой от всех врагов ваших, окружающих вас, в земле, которую Господь, Бог ваш, дает вам в наследие». «Познайте это, чтобы вы стёрли память об Амалеке с лица земли; вы не забудете этого». Вот что мы не забудем. Я цитирую по памяти, но на этот раз это совершенно уместно».

В середине мая отряд Гедале расположился лагерем на берегу реки Горин, покрытой белыми ландышами и нетерпеливыми маргаритками. Мужчины и женщины, обнаженные или полуобнаженные, с радостью мылись в медленно текущих водах реки. Йозек с двумя вооруженными товарищами отправился в Речицу с двумя коровами и лошадью Павла: в Речице, недалеко от украинской границы, был рынок. Он вернулся через несколько часов; он обменял коров на хлеб, сыр, сало, соленое мясо и мыло; остальная часть оплаты была в оккупационных немецких марках. Дрозд шагал, величественный и вспотевший под тяжестью груза. Казалось, война закончилась; во всяком случае, зима закончилась. В маленьком городке Йозек не видел никаких признаков немцев: если они и были, то держались подальше от глаз. От него не требовалось никаких объяснений или торга; Крестьяне давно усвоили, что когда дело касается партизан (независимо от их принадлежности к той или иной группе), важно не проявлять ни любопытства, ни скупости.

Вернувшись, Йозек увидел, что по меньшей мере половина оркестра выстроилась вдоль берега реки в молчании; Гедале сидел на бревне, опустив ноги в воду и высоко подняв скрипку, а Изу, один из мужчин из Близны, волосатый как медведь и совершенно голый, очень медленно, шаг за шагом, шел к скальному выступу посреди реки. Все смотрели на него, и он жестом показал им не двигаться и не говорить. Дойдя до подножия выступа, он с предельной осторожностью полностью погрузился в воду; на мгновение вода забурлила, а затем Изу вынырнул с большой рыбой, барахтающейся в руках. Он укусил ее прямо за голову, и рыба обмякла: ее длина составляла две ладони, а бронзовая чешуя блестела на солнце.

«Что ты поймал, Изу?» — спросил Гедале.

«Я думал, это форель, а это сазан !» — гордо ответил Изу, взбираясь на берег. «Забавно, на такой мелководье». Он присел на корточки возле плоского камня, выпотрошил рыбу и промыл её в речном течении. Он разрезал его ножом вдоль спины, а затем начал отрывать мясо от боков и есть его.

«Что, ты не собираешься это приготовить?»

«В приготовленной рыбе все витамины теряются», — ответил Изу и продолжил жевать.

«Тем не менее, на вкус она лучше. К тому же в ней есть фосфор, а фосфор делает вас умнее. Очевидно, вы, жители Близны, всегда едите рыбу сырой».

Гедале издалека помахал Йозеку, приветствуя его: «Хорошая работа, Йозек, с этим мы обеспечены на неделю». Затем он вернулся к игре на скрипке: он разделся до пояса, и на его лице было восторженное выражение, хотя было непонятно, было ли это из-за музыки или из-за того, что его ноги были в воде. И все же Белла не давала ему покоя. Из трех женщин, прибывших в Туров с оркестром, казалось, что Белла была ближе всего к Гедале, что она считала себя его законной и единственной спутницей, а у Гедале были другие взгляды, или, по крайней мере, что ему было все равно, чтобы решить этот вопрос. Белла вместе с несколькими другими женщинами ставила военную палатку, но постоянно прерывала свою работу, а также Гедале, крича ему в ухо, как будто он был глухим; Гедале терпеливо отвечал ей и продолжал играть, и снова Белла прерывала его своими жалобами:

«Прекрати играть на скрипке. Почему бы тебе не подойти и не помочь нам!»

«Повесь это на иву, Гедейл!» — крикнул Дов издалека.

«Мы, может, и не в Иерусалиме, но мы уже не в Вавилоне», — ответил Гедейл и продолжил играть. Белла была невысокой стройной блондинкой с длинным, надутым лицом. На вид ей было около сорока, в то время как Гедейлу было не больше тридцати; она часто критиковала и упрекала, отдавала приказы, которым никто не подчинялся, хотя и не выдавала никаких признаков недовольства. Гедейл относился к ней с нежностью, лишь слегка приправленной иронией.

Поздним утром того же дня часовые заметили человека, совершенно одного, кричащего издалека: «Не стреляйте!»; они позволили ему подойти ближе, и это оказался Пётр. Гедале приветствовал его без всякого удивления:

«Отличная работа, я рад, что вы пришли с нами. Садитесь, мы сейчас будем есть».

«Товарищ командир, — сказал Пётр, — я «У меня только револьвер, а пистолет-пулемет я оставил у людей Улыбина».

«Если бы ты взял его с собой, было бы лучше, но это не имеет значения».

«Видите ли, я знаю, что поступил неправильно, но я поссорился с Улыбиным. Он был слишком суров не только со мной, но и со всеми. И однажды вечером у нас состоялся очень серьезный разговор… политический разговор».

«А вы ведь говорили о гедалистах, не так ли?»

«Как ты догадался?»

Гедейл ничего не ответил, но в свою очередь спросил: «Он не придет тебя искать? Потому что, поверь мне, мы не хотим никаких проблем с Улыбиным».

«Он не будет меня искать. Это он велел мне уйти. Он велел мне положить оружие и уйти. Он велел мне пойти сюда с тобой».

«Вероятно, он говорил в гневе. Или в состоянии алкогольного опьянения — может, потом передумает».

«Он был зол, но не пьян, — сказал Пётр. — И в любом случае, до них ещё четыре-пять дней пути. И я не дезертир. Я пришёл к вам не из страха, а чтобы сражаться».

В ту ночь, без особой причины, они праздновали в лагере Гедале: возможно, потому что это был их первый день вне болот и вне опасности, и первый день настоящей весны; возможно, потому что прибытие Петра всех подбодрило; или, возможно, просто потому, что среди прочих припасов, наваленных на спину Дрозда, Йозек привез также небольшую бочку польской водки. Они развели костер между двумя песчаными дюнами и сидели вокруг него кругом; Дов сказал Гедале, что это может быть рискованно, поэтому Гедале потушил костер, но тлеющие угли все равно согревали их сердца.

Первым выступил Павел. Никто его не вызывал, но он гордо поднялся на ноги, встал у тлеющих углей, взял кусок угля, нарисовал усы на верхней губе, откинул на лоб прядь мокрых волос, поприветствовал толпу, вытянув руку прямо перед собой на уровне глаз, и начал говорить. Сначала он говорил по-немецки, с нарастающей волной гнева: это была импровизированная речь, и тон был... Это было важнее содержания, но все рассмеялись, услышав, как он обращается к немецким солдатам, призывая их сражаться до последнего человека и называя их, по-разному: героями Великой Германии, сукин сынами, псами небесными, защитниками нашей крови и земли и ублюдками. Постепенно его ярость стала невыносимой, пока его слова не захлебнулись собачьим рычанием, прерываемым время от времени приступами судорожного кашля. Внезапно, словно лопнул нарыв, он перестал говорить по-немецки и перешел на идиш, и все согнулись пополам от смеха: было невероятно слышать, как Гитлер в пылу своей тирады использует язык изгоев, чтобы подстрекать кого-то к убийству другого; было непонятно, призывал ли он немцев убивать евреев или наоборот. Они неистово хлопали, требовали выхода на бис, и Павел, с большим достоинством, вместо того, чтобы повторить свой номер (который он...), Он объяснил, что впервые попробовал себя в кабаре в Варшаве в 1937 году, и спел " O sole mio " на языке, которого никто не понимал и который, по его словам, был итальянским.

Затем на сцену вышел Моттель-Головорез. Моттель был невысоким человеком с короткими ногами и невероятно длинными руками, ловким, как обезьяна. Он схватил сначала три, потом четыре, потом пять раскаленных факелов и разбросал их во все стороны, над головой, под ногами; на фоне фиолетового неба они описывали постоянно меняющийся клубок мерцающих траекторий. Его встретили аплодисментами, и он поблагодарил публику, поклонившись каждой из четырех сторон света, после чего удалился, имитируя неровную походку орангутана. Почему именно Головорез? Менделю объяснили, что Моттель — не просто какой-то ничтожество. Он был из Минска, ему было тридцать шесть лет, и он дважды был головорезом. В первой половине своей карьеры он был уважаемым головорезом: четыре года он был шохетом , ритуальным мясником еврейской общины. Он сдал необходимый экзамен, получил лицензию и считался экспертом в искусстве заточки ножа и нанесения одного удара по трахее, пищеводу и сонным артериям животного. Но затем (по слухам, из-за женщины) он свернул на путь зла: бросил жену и дом, связался с местным преступным миром и, не забывая о своей прежней профессии и теоретической подготовке, стал также искусен в краже кошельков и взбирании на балконы. Он сохранил свой длинный ритуальный нож с тупым концом; однако, в качестве символа своего нового направления, он отломил конец под косым углом, придав ножу острый кончик. В таком модифицированном виде он пригоден для других целей.

«Женщина! Дайте женщине!» — крикнул кто-то хриплым от водки голосом. Белла шагнула вперед, приглаживая свои светло-русые волосы, но Павел, шатаясь, как медведь, толкнул ее бедром и отбросил обратно в круг зрителей, вернувшись на свое место. Он еще не закончил, и было непонятно, пьян он или просто притворяется. На этот раз он был хасидским раввином; пьяным, конечно же, изливающим субботние молитвы на притворном иврите, который на самом деле был русским языком, используемым в борделях. Он молился до изнеможения, с головокружительной скоростью, потому что (как он объяснил в сторону) маленький поросенок не должен проскальзывать между одним столбом и другим: кощунственная мысль не должна иметь возможности пробраться между одним священным словом и следующим. На этот раз аплодисменты были более сдержанными.

Белла не сдавалась. Она подошла к тлеющим углям, изящно подняла левую руку, положила правую на сердце и начала петь арию « Sì me ne andrò lontana » («Я уйду далеко»), но далеко не ушла, потому что после нескольких тактов её голос дрогнул, и она разрыдалась. Гедал подошёл, взял её за руку и отвёл в сторону.

Со всех сторон раздавались голоса, выкрикивавшие имя Дова. «Выходи, сибиряк, — позвал его Пётр, — и расскажи нам, что ты видел в Великой Земле». Павел последовал за ним, взяв на себя роль церемониймейстера: «А теперь, для твоего удовольствия, Давид Явор, самый мудрый из нас всех, самый старый и самый любимый. Выходи, Дов, все хотят тебя видеть и слышать». Луна взошла и была почти полной; она освещала седые волосы Дова, когда он неохотно направился к центру арены. Он застенчиво рассмеялся и сказал:

«Что вам от меня нужно? Я не умею ни петь, ни танцевать, а о том, что я видела в Киеве, я вам уже слишком много раз рассказывала».

«Расскажите нам о вашем деде-нигилисте». «Расскажите нам об охоте на медведей в ваших краях». «Расскажите нам о том, как вы сбежали из немецкого поезда». «Расскажите нам о комете». Но Дов отверг эти просьбы: «Я уже всё это вам рассказывал, и нет ничего скучнее, чем повторяться. Давайте лучше сыграем в игру или устроим соревнование».

«Борьба!» — воскликнул Пётр. «Кто хочет со мной сразиться?»

Несколько мгновений никто не двигался; затем между Линей и Леонидом завязалась короткая перепалка. Леонид намеревался принять вызов, а Линя почему-то энергично пыталась переубедить его. В конце концов Леонид вырвался из её объятий; оба претендента сняли куртки и ботинки и с опаской стали ждать начала поединка. Они схватили друг друга за плечи, каждый пытаясь перевернуть другого с помощью движений ног; они несколько раз кружили, затем Леонид попытался обхватить руками талию Петра, но безуспешно. Две собаки из оркестра беспокойно залаяли, рыча и ощетиниваясь. Пётр был не только сильнее Леонида, но и имел преимущество в длине рук. После сумбурной и несколько несправедливой стычки Леонид споткнулся и упал, и Пётр тут же набросился на него, прижав его плечи к земле. Пётр поднял обе руки, приняв аплодисменты зрителей, и обернулся, чтобы увидеть Дова.

«Что тебе нужно, дядя?» — спросил Пётр. Он был практически на целую голову выше Дова.

— Чтобы бороться с тобой, — ответил Дов и лениво принял боевую стойку, руки свободно свисали с запястий, в той позе, которую он обычно принимал, когда отдыхал. Пётр ждал в недоумении. — А теперь позволь мне кое-чему тебя научить, — сказал Дов и присел на корточки. Пётр отступил назад, осторожно наблюдая за ним. Движения Дова в бледном свете луны были совершенно неразборчивы; они увидели, как он вытянул одну руку и колено, слегка опустившись, а затем Пётр потерял равновесие и упал на спину. Он поднялся и отряхнул пыль. — Где ты научился этим приёмам? — спросил он обиженным тоном. — Тебя учили в армии? — Нет, — ответил Дов, — меня научил отец. Гедале сказал, что Дов должен научить весь отряд так сражаться, и Дов ответил, что с удовольствием это сделает, особенно женщин. Все рассмеялись, и Дов добавил, что это была борьба самоедов: несколько семей самоедов были депортированы в город, где он родился.

«Это русские придумали такое название, потому что думали, что едят человеческое мясо. «Самоед» означает «самопоедание», но им это название не нравится. Это хорошие люди, и у них можно многому научиться: как разжечь костер, когда дует ветер, как укрыться от бури под грудой хвороста. И как управлять собачьей упряжкой».

«Вероятно, это так». «Это нам ничем не пригодится», — отметил Пётр.

«Но вот что может вам пригодиться», — сказал Дов. Из пояса, который Пётр положил на землю рядом со своей курткой, он вытащил нож; держа его за кончик между двумя пальцами, он на мгновение замер, словно прицеливаясь, а затем метнул его в ствол клёна, находившегося примерно в восьми-десяти метрах от него. Нож, вращаясь в воздухе, глубоко вонзился в древесину. Другие пытались, Пётр, изумлённый и завистливый, был первым среди них, но никому это не удалось, даже когда они стояли всего в половине расстояния от дерева: в лучших случаях нож попадал в дерево рукояткой или плашмя и падал на землю. Гедале и Мендель даже не смогли попасть в ствол.

«Жаль, что это был не клен, а доктор Геббельс», — сказал Йозек, который не принимал участия ни в представлениях, ни в играх. Дов объяснил, что если хочешь убить человека, обычный нож не подойдёт; нужно использовать специальный нож, тонкий, но тяжёлый и хорошо сбалансированный. «Понял, Йозек?» — спросил Гедале. «Запомни это на тот случай, когда пойдёшь на рынок».

Некоторые из мужчин уже спали, когда Гедале взял скрипку и начал петь; но он пел не для аплодисментов. Он пел тихо, этот человек, который всегда говорил громко; другие Гедале подпевали, некоторые голоса в хоре звучали гармонично, другие — менее, но все они были полны убежденности и негодования. Мендель и его люди с изумлением слушали ритм, который был энергичным, практически маршевым, и слова, которые звучали следующим образом:

Вы нас знаете? Мы — овцы гетто.

Остриженные на тысячу лет, смирившиеся с травмами.

Мы — портные, переписчики и канторы.

Усохший в тени Креста.

Теперь мы изучили тропинки в лесу,

Мы научились стрелять, и наша цель — меткая стрельба.

Если я не за себя, то кто будет за меня?

Если не так, то как? И если не сейчас, то когда?

Наши братья вознеслись на небеса.

Через дымоходы Собибора и Треблинки,

Они сами себе вырыли могилу в воздухе.

Лишь немногие остались в живых.

В память о наших утонувших людях

Месть и свидетельство.

Если я не за себя, то кто будет за меня?

Если не так, то как? И если не сейчас, то когда?

Мы — сыны Давида и непримиримые жители Масады.

В каждом его кармане лежит камень.

Это сломало Голиафу лоб.

Братья, прочь от Европы могил:

Давайте вместе поднимемся на землю.

Там мы будем мужчинами среди мужчин.

Если я не за себя, то кто будет за меня?

Если не так, то как? И если не сейчас, то когда?

Когда они перестали петь, все уснули, завернувшись в одеяла; бодрствовали только часовые, расположившиеся высоко на ветвях деревьев по четырем углам лагеря. Утром Мендель спросил Гедале:

«Что вы пели вчера вечером? Это ваш гимн?»

«Можете называть это так, если хотите; но это не гимн, это всего лишь песня».

«Вы это сочинили?»

«Музыка моя, но она постоянно меняется, понемногу, месяц за месяцем, потому что нигде не записана. Но слова не мои. Вот они, смотрите, они написаны прямо здесь».

Из внутреннего кармана куртки Гедейл вытащил пакет из клеенки, перевязанный бечевкой. Он развернул его и достал мятый лист миллиметровой бумаги с датой 13. «Июнь, суббота». Записка была грубо вырвана из блокнота и густо исчерчена карандашом буквами идиша. Мендель взял её, внимательно изучил и вернул Гедале.

«Я с трудом могу читать печатные буквы, а рукописный текст вообще не умею. Я забыл, как это делать».

Гедейл сказал: «Я узнал Читать это в конце 1942 года, в Косавском гетто: однажды мы использовали это как тайный язык. Мартин Фонташ был с нами в Косаве. По профессии он был плотником и зарабатывал на жизнь этим до самого конца, но он страстно любил писать песни. Он делал все сам, слова и музыку, и был известен по всей Галиции; он аккомпанировал себе на гитаре и пел свои песни на свадьбах и сельских ярмарках; иногда он даже играл в кафе -певцах . Он был мирным человеком, у него было четверо детей, но он был с нами во время восстания в гетто, он бежал с нами и пришел в лес совсем один, уже немолодой: вся его семья была убита. В прошлом году, весной, мы были в районе Новогрудока, и там произошла жестокая облава; половина наших людей погибла в бою, Мартин был ранен и попал в плен. Обыскав его, немец обнаружил в кармане флейту: на самом деле это была не флейта, а свирель, дешёвая игрушка, которую Мартин сделал сам, вырезав что-то из ветки бузины. Немец играл на флейте: он сказал Мартину, что партизан вешают и расстреливают евреев, он сам еврей и партизан, так что может выбирать. Но он также был музыкантом, и, поскольку он был немцем, любящим музыку, он решил исполнить его последнее желание: если это будет разумное желание.

«Мартин попросил разрешения сочинить последнюю песню, и немец дал ему полчаса, вручил этот лист бумаги и запер в камере. Когда время истекло, он вернулся, забрал песню и убил его. Эту историю нам рассказал русский; сначала он сотрудничал с немцами, затем немцы заподозрили его в двойном агенте и заперли в камере рядом с камерой Мартина, но ему удалось сбежать и провести с нами несколько месяцев. По-видимому, немец гордился песней Мартина; он показывал её всем как диковинку и сказал, что переведёт её при первой же возможности. Но ему так и не представилась такая возможность. Мы следили за ним, проследили за ним, выяснили, где он живёт, и однажды ночью босиком прокрались в реквизированную избу, где он остановился. У меня есть вкус к правосудию, и я хотел бы спросить его, есть ли у него последнее желание, но Моттель торопил меня, поэтому я задушил его в постели. Среди его личных вещей мы нашли Флейта Мартина и песня: это не принесло ему особой удачи, но зато... Это для нас талисман. Вот, посмотрите: до этого места — текст песни, которую вы слышали в нашем исполнении, а внизу написано: «Написано мной, Мартином Фонташем, который скоро умрёт. Суббота, 13 июня 1943 года». Последняя строка не на идише, а на иврите; это слова, которые вы хорошо знаете: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един».

«Он сочинил множество других песен, как радостных, так и грустных; свою самую известную песню он написал за много лет до прихода немцев в Польшу, после погрома. В те дни погромы организовывали крестьяне. Её знают почти все в Польше, не только евреи, но никто не знает, что её сочинил плотник Мартин».

Гедейл сложил пакет и положил его обратно в карман.

«На сегодня достаточно, такие мысли не для повседневной жизни. Время от времени они уместны, но если жить ими, они будут отравлять тебя до тех пор, пока ты не перестанешь быть сторонником какой-либо партии. И помни: я верю только в три вещи: водку, женщин и автомат. Было время, когда я верил и в разум, но сейчас уже нет».

Несколько дней спустя Гедейл решил, что они достаточно отдохнули и пора снова идти в поход:

«…но это открытый оркестр, и любой, кто предпочитает остаться в России, может уйти — без оружия, конечно. Вы можете ждать, пока до вас доберутся передовые силы, или идти куда хотите». Никто не захотел уйти, и Гедале спросил Петра:

«Вы знаете эту страну?»

«Довольно хорошо», — ответил Пётр.

«Как далеко находится железная дорога?»

«Примерно двенадцать километров».

«Отлично, — сказал Гедейл. — Следующий отрезок пути мы проедем на поезде».

«На поезде? Но ведь во всех поездах есть охранники!» — воскликнул Мендель.

«Ну что ж, всегда можно попробовать. Можно вразумить охранников». Но Гедале воспринял возражение Павла всерьез:

«А как же лошадь? Нельзя же думать о том, чтобы бросить её. В конце концов, она нам нужна, она везёт половину нашего багажа».

Гедале снова обратился к Петру:

«Какие поезда ходят по этой линии?»

«Почти все они — грузовые поезда; иногда на борту несколько пассажиров, люди, работающие на чёрном рынке. Если поезд перевозит припасы для немцев, то там есть охранники, но их никогда не бывает много: двое в локомотиве и двое в конце состава. Военно-транспортные поезда здесь никогда не проходят».

«Какая станция находится ближе всего?»

«Это Колки, в сорока километрах к югу отсюда: это небольшая станция».

«Есть ли погрузочная площадка?»

«Я не знаю. Я не помню».

Дов вмешался:

«Но зачем вам нужно, чтобы мы поехали на поезде?»

Гедале нетерпеливо ответил: «Ну, почему бы нам не поехать на поезде? Мы прошли пешком больше тысячи километров; железная дорога рядом; и, по сути, я хочу попасть на польскую территорию так, чтобы люди нас запомнили».

Он немного подумал и добавил: «Сажать в поезд на вокзале слишком опасно. Нам придётся остановить его в открытой местности, но тогда мы не сможем посадить лошадь. Ладно, большую часть багажа мы заберём, всё-таки это недалеко; ты, Павел, иди вперёд с лошадью и жди нас в Колках».

У Павла были сомнения:

«А что, если ты туда не доберешься?»

«Если мы не доберемся, просто приезжайте навстречу нам с лошадью».

«А что, если погрузочной площадки нет?»

Гедале пожал плечами: «А что, если, что, если! Только немцы всё предугадывают, и поэтому проигрывают войны. Если не будет погрузочной платформы, мы что-нибудь придумаем. Посмотрим на месте, найдётся выход. Вперёд, Павел; помни, что ты крестьянин, и не позволяй людям видеть тебя в городах и деревнях. Здесь немцы реквизируют лошадей».

Павел двинулся рысью, но он все еще был в поле зрения, когда дрозд вернулся к своей обычной торжественной походке. Гедейл и его люди начали марш, и чуть более чем через два часа они были у железной дороги. Единственная тропа, пересекающая равнину от одного горизонта до другого, прямая, как луч света.

Легко принять надежду за вероятность. Все ожидали, что поезд прибудет с севера и направится к польской границе; однако после пары часов ожидания они увидели, что он прибывает с юга. Это был товарный поезд, и он двигался медленно. Гедале расположил вооруженных людей за живой изгородью по обе стороны путей, а затем, разоруженный и в рубашке с короткими рукавами, встал между рельсами, размахивая красной тряпкой. Поезд замедлил ход и остановился, и из кабины машиниста тут же раздались выстрелы. Гедале бросился прочь и спрятался за ореховым деревом; все остальные начали стрелять в ответ. Мендель, даже стреляя, пытаясь попасть в узкие окна локомотива, восхищался военной подготовкой гедалистов. Судя по всему, что он видел до этого момента, он ожидал от них безрассудства, каким они, собственно, и были; однако он не ожидал точности и экономии их выстрелов, а также безупречной техники их применения. Портные, переписчики и канторы, говорилось в их песне: но они быстро и хорошо освоили своё новое ремесло. Неопытных и испуганных легко узнать по тому, что они ищут массивное укрытие, валун или огромный ствол дерева, который, безусловно, защитит, но также помешает двигаться или стрелять, не подставив голову. Вместо этого они все прятались за густыми кустами и стреляли сквозь листву, часто меняя направление, чтобы дезориентировать своих противников.

Охранники поезда, находясь в безопасности за металлическими пластинами, открыли быстрый и точный огонь: их было как минимум четверо, и они не экономили на боеприпасах. Однако последний вагон поезда был беззащитен. Мендель увидел, как Моттель внезапно выскочил и бросился на поезд. В одно мгновение он забрался на крышу последнего вагона: там он был в безопасности, и, кроме того, его не видели из кабины. К его поясу была прикреплена немецкая ручная граната, похожая на небольшую дубинку, с замедленным взрывом, и он бежал к локомотиву из вагона в вагон, перепрыгивая через щели. Когда он оказался на крыше первого вагона, они увидели, как он выдернул чеку из гранаты и подождал несколько секунд; затем он использовал саму гранату, чтобы разбить заднее окно кабины, и бросил ее внутрь.

Произошёл взрыв, и стрельба прекратилась. В кабине обнаружили, что там было всего три немецких охранника; один из них был ещё жив, и Гедейл без колебаний добил его. Кочегар и машинист тоже погибли; жаль, сказал Гедейл, они не виноваты и могли бы нам пригодиться: ну что ж, если служишь немцам, то рискуешь, и ты это знаешь. Он надулся, как ребёнок. Инициатива Моттеля была блестящей, но она испортила его планы:

«Теперь кто будет управлять этой штукой? Кто знает, насколько сильно ваша бомба повредила систему управления; и самое главное, мы должны включить задний ход».

«Командир, у вас упрямый характер, и вы никогда не бываете довольны», — сказал Моттель, ожидавший высокой похвалы. «Я привожу вам поезд, а вы меня критикуете. В следующий раз я позволю вам атаковать, а сам буду сидеть и курить трубку».

Гедейл не обратил на него внимания и велел Менделю забраться в кабину и посмотреть, сможет ли он сдвинуть поезд с места. Тем временем другие мужчины осматривали остальную часть поезда. Они вернулись разочарованными: поезд перевозил не ценные товары, а только мешки с цементом, известью и углем. Гедейл приказал им выбросить весь цемент из двух товарных вагонов, чтобы освободить место для мужчин и для лошади: он все еще не отказался от своей идеи железнодорожной экскурсии. Он был очень взволнован; он приказал им разрезать все мешки ножом, затем передумал и приказал им сложить значительное количество мешков между рельсами перед локомотивом.

«Если бы мы так не спешили, мы бы справились лучше; но даже так, с небольшим дождем и немного удачи, получится довольно внушительная блокада». Затем он забрался в кабину рядом с Менделем:

«Ну что? Что вы можете мне сказать?»

«Локомотив — это не часы», — с некоторым раздражением ответил Мендель.

« Ну , они оба — механизмы, и вы не ответили на мой вопрос. Локомотив — это не часы, часовщик — не инженер, вол — не свинья, и такой, как я, не является вождем партизанского отряда, но он пытается им быть и делает все, что в его силах; фактически, он становится вождем отряда партизанских бандитов». Тут Гедейл рассмеялся своим легким смехом, который мгновенно прояснил ситуацию. Мендель тоже рассмеялся:

«Хорошо, уходите, и мы попробуем».

Гедейл спустился вниз, а Мендель повозился с органами управления. «Осторожно, я сейчас дам ему немного пара». Дымовая труба пыхтела, сцепные устройства заскрипели, и поезд откатился назад на несколько метров; все закричали: «Ура!», но Мендель сказал: «В котле еще есть некоторое давление, но оно ненадолго. Машиниста недостаточно, нужен еще и кочегар».

Гедалисты были эффективны в бою, но в мирное время вели себя крайне хаотично. Никто не хотел быть пожарным; после долгих обсуждений Менделю назначили помощницу, хотя она была так же сильна, как и любой мужчина: Рохеле Чёрную, которую наказывали за то, что несколько дней назад, во время чистки оружия, у неё отвалилась пружина винтовки. Её называли Рохеле Чёрной, чтобы отличать от Рохеле Белой: её лицо было тёмным, как у цыганки, она была худой и ловкой. У неё были невероятно длинные ноги и длинная шея, на которой располагалось маленькое треугольное лицо, освещённое смеющимися раскосыми глазами. Она носила свои чёрные волосы, собранные в пучок. Она тоже была ветераном Косавы, хотя ей едва исполнилось двадцать. Рохеле Белая, напротив, была простым, кротким существом, которое почти никогда не говорило, а когда говорило, то настолько тихо, что её было почти невозможно услышать. По этим причинам никто ничего о ней не знал, да и, похоже, ей не хотелось, чтобы кто-то что-либо знал: она пассивно следовала за марширующим оркестром, подчинялась всем и никогда не жаловалась. Она была родом из отдаленной деревни в украинской Галиции.

Мендель показал Блэк, что ей нужно сделать, чтобы подать топливо в котёл, все остальные забрались в два свободных вагона, и поезд тронулся, толкая, а не тяня. Мендель установил паровой дроссель на очень низкую скорость, потому что из кабины он не видел дороги. Йозек занял позицию со своим автоматом в будке тормозника, в последнем вагоне, который теперь стал первым, и выполнял функции наблюдателя; время от времени они оба высовывались, и Йозек подавал Менделю сигнал, свободны ли пути впереди. Кочегарша смеялась, словно играла в игру, и с детской радостью насыпала уголь; вскоре она вся в поту с головы до ног и почернела. Теперь уже совсем другая история, настолько черная, что ее глаза и зубы сверкали, как фары в темноте. Мендель же, напротив, совсем не получал удовольствия. Его удовлетворение от того, что он укротил этого огромного механического зверя, вскоре угасло; кровь на металлическом полу вызывала у него беспокойство, ему не нравилось ехать практически вслепую, и все это предприятие казалось ему бессмысленной глупостью и крайне безрассудным. Он не мог понять, какие дальновидные намерения могли быть у Гедейла.

На полпути ему пришлось признать, что Гедейл редко имел какие-либо скрытые намерения и предпочитал импровизировать: он высунулся из товарного вагона и помахал ему рукой, чтобы тот остановил поезд. Гедейл остановил, и они оба выбрались наружу.

«Послушайте, часовщик, мне кажется, лучше всего было бы повредить этот поезд как можно сильнее. Что вы посоветуете?»

«Здесь вообще ничего не получится», — ответил Мендель. «Если бы мы двигались вперед, а не назад, мы могли бы отцепить вагоны и что-нибудь сделать, чтобы они не двигались. Но здесь все совсем по-другому. В нынешнем виде единственное, что мы можем сделать, это опустить борта платформ; таким образом, из-за тряски и толчков, известь и уголь окажутся разбросанными по насыпи».

«А что насчет самих вагонов и локомотива?»

«Мы подумаем об этом позже, — сказал Мендель. — Когда вы достаточно повеселитесь».

Гедале проигнорировал его насмешливый тон, послал троих опустить борта платформ, и поезд тронулся, весело разбрасывая строительные материалы по обеим сторонам путей. Они прибыли в Колки ранним днем, и вагоны были почти пусты: Павел ждал со своей лошадью на погрузочной площадке. На крошечной станции никого не было, кроме начальника станции, и, увидев пулемет в руках Йозека, он отдал что-то вроде военного приветствия и отступил. Мендель резко затормозил поезд, мгновенно погрузил Павла и Дрозда и снова тронулся. Гедале был доволен и махал Менделю рукой, чтобы тот ехал дальше и быстрее: «В Сарны! В Сарны!» Сквозь рев паровоза Мендель слышал крики и пение из двух товарных вагонов, а также испуганное ржание Дрозда.

Вскоре после этого Мендель по собственной инициативе остановил поезд у небольшой речки, протекающей по необитаемой степи. Это было сделано лишь для того, чтобы он мог отдохнуть, а Рохеле — немного умыться, но также и для того, чтобы сообщить остальным, что в котле вот-вот закончится вода. Все принялись за дело, сформировав из реки целую эстафету из нескольких имеющихся емкостей: нескольких кастрюль и ведра, найденного в локомотиве. Операция затянулась, и Мендель воспользовался случаем, чтобы послушать Павла, который рассказывал о том, что видел в Колках.

«Нам ничего не угрожало, ни лошади, ни мне. Никто не обращал на нас внимания, никто с нами не разговаривал, и всё же я сомневаюсь, что кто-то принял меня за крестьянина. Я не видел немцев; и всё же они, должно быть, были там, потому что у здания ратуши висели пропагандистские плакаты. И всё же я никого не видел на улицах. Люди больше не боятся говорить, или, по крайней мере, меньше, чем раньше. Я зашёл в таверну, играло радио, и я узнал голос Радио Москвы: там говорили, что русские отвоевали Крым, что все немецкие города бомбят днём и ночью, и что в Италии союзники стоят у ворот Рима. О, как чудесно гулять по улицам города, видеть балконы с цветами в горшках, вывески магазинов, окна с занавесками! Смотри, что я тебе принёс: я снял это со стены, такое есть на каждом углу».

Павел показал всем плакат, напечатанный крупными буквами на некрасивой желтоватой бумаге на русском и польском языках.

Там было написано: «Не работайте на немцев, не давайте им информацию. Любой, кто снабжает немцев пшеницей, будет убит. Читатель, мы следим за тобой; если ты сорвешь этот плакат со стены, мы тебя застрелим».

«И вы сорвали его со стены?» — спросил Моттель.

«Я не сорвал его со стены, я снял его со стены: это совсем другое дело. Я снял его аккуратно, любой мог видеть, что я уношу его, чтобы показать кому-то; и, по правде говоря, меня не застрелили. Видите? На нем подпись: «Полк Красной Звезды»: вот кто там командует».

— Мы тоже здесь главные, — импульсивно перебил Гедейл. — Мы сами организуем свой въезд в Сарни: въезд, который они не скоро забудут. Кто здесь знает Сарни?

Йозек знал это место, он проходил там военную службу в польской армии: скромный городок с населением, может быть, двадцать человек. Тысяча. Несколько заводов, прядильная фабрика и мастерская по ремонту железнодорожного подвижного состава. А станция? Йозек знал её очень хорошо, потому что дежурил там незадолго до начала войны; Сарны были последним польским городом перед границей, русские вошли в Сарны без боя сразу после начала боевых действий. Это была довольно важная станция, потому что через неё проходила линия на Люблин и Варшаву, а также из-за ремонтной мастерской. Там был большой железнодорожный ангар и поворотный круг, который, собственно, использовался для отправки локомотивов в ремонтную мастерскую. Лицо Гедале озарилось, и он сказал Менделю: «Твой локомотив умрёт славной смертью». Мендель ответил, что надеется, что и он не умрёт.

Гедале приказал поезду остановиться на ночь у въезда на сортировочную станцию и высадить всех из вагонов. Лошадь, испуганная темнотой, сопротивлялась: она отказывалась выходить, пыталась встать на дыбы, судорожно ржала и лягала копытами дальнюю стену товарного вагона. Её тянули и толкали сзади, и в конце концов она решила прыгнуть, но неудачно приземлилась и сломала переднюю ногу; Павел ушёл, не сказав ни слова, а Гедале добил лошадь выстрелом в затылок. Станция Сарны тоже казалась пустынной: никто не отреагировал на выстрел. Гедале велел Менделю перегнать остальные вагоны на боковой путь, а Йозеку и Павлу осторожно ехать вперёд и перевести стрелки в сторону поворотного круга; они вернулись, когда закончили, и сообщили, что пути поворотного круга установлены боком относительно главной линии: отлично, сказал Гедале. Он собирался сбросить локомотив в яму под поворотным кругом, и ремонтная мастерская будет выведена из строя как минимум на месяц.

«У вас есть сомнения, часовщик? Вы привязались к своей машине, да? Я тоже немного, но я не чувствую себя в безопасности, продолжая в том же духе, и не хочу отдавать локомотив немцам. И скажу вам одну вещь, которую я усвоил в лесу: самые удачные подвиги — это те, в которые ваш враг никогда бы не поверил, что вы способны. Давай, оттолкни машины, заведи двигатель и спрыгни».

Мендель подчинился. Паровоз без экипажа исчез в темноте, его было видно только по искрам, вырывающимся из дымовой трубы. Они ждали, затаив дыхание; несколько минут спустя услышали грохот смятого металла, оглушительный рев и пронзительный визг. Шипение постепенно затихло. В ночи завыла сирена тревоги, послышались возбужденные голоса, и гедалисты бесшумно бежали в сельскую местность. Пока Мендель пробирался сквозь темноту отключения электричества, спотыкаясь о рельсы и кабели, в его голове, как ни странно, звучали слова благословения чудес: «Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь вселенной, сотворивший для меня чудо в этом месте».

Именно так группа Гедейла заявила о своем появлении в обитаемом мире.

OceanofPDF.com


7

Июнь-июль 1944 г.

«Мне вас жаль». Павел, но на несколько недель нам лучше держаться подальше от окон с занавесками и балконов, уставленных цветами; и особенно от железных дорог». Так сказал Гедале, ведя отряд к укрытию в густом лесу. Тем не менее, всего через три дня после того, как они разбили лагерь, Гедале надел костюм, приблизительно похожий на гражданскую одежду, сложил оружие, велел им ждать его, ничего не предпринимая по собственной инициативе, и ушел один. Остальные принялись выдвигать гипотезы, от самых абсурдных до самых сложных, пока Дов не велел им остановиться:

«Гедейл любит играть, но он хороший игрок. Если он ушел, ничего не сказав, значит, у него были на то свои причины. А теперь давайте действовать; в тренировочном лагере всегда есть над чем работать».

Они провели несколько дней в состоянии лени, тревоги и обычных лагерных занятий, которые, хоть и скучны, помогают скоротать время. Гедейл вернулся 10 июня спокойным, словно совершил приятную прогулку в мирное время. Он попросил что-нибудь поесть, лег поспать полчаса, проснулся, потянулся и отошел немного, чтобы поиграть на скрипке. Но было ясно, что он очень хотел им рассказать: он просто ждал, когда кто-нибудь даст ему повод. Белла его предоставила; хотя она не получила официального назначения, она чувствовала себя ответственной за провизию. Когда Белла говорила, это звучало так, словно Она клевала, нанося резкие, но не болезненные удары, словно маленький воробей:

«Ты просто берёшь и уходишь, не сказав ни слова, занимаясь своими делами или кем-то ещё, и оставляешь нас здесь, как кучку дураков. Послушай, у нас скоро закончатся припасы».

Гедейл отложил скрипку и вытащил из кармана пачку денег: «Вот, женщина. Мы не собираемся умирать от голода прямо сейчас. Давайте созовем всех; соберемся собрание. С момента последнего собрания прошло слишком много времени, но и хороших новостей у нас тоже было слишком много; теперь они есть».

Все собрались вокруг Гедейла, и Гедейл сказал:

«Не ждите от меня речи, речи — не в моём стиле. Не задавайте мне вопросов, по крайней мере, пока. Я расскажу вам всё, что смогу, а это немного, но важно. Мы больше не сироты и не бездомные собаки. Я поговорил с одним человеком, и он знал, кто мы и откуда. То, что мы сделали с локомотивом, оказалось полезным, больше, чем я предполагал. Мне дали деньги, нам дадут ещё, а может быть, и оружие, и униформу. Я узнал, что мы не одни. Среди отрядов, входящих в Красную Армию, таких как отряд Улыбина, есть также спонтанные крестьянские отряды, отряды украинских и татарских диссидентов, бандитские отряды, а также другие еврейские отряды, подобные нашему — другие гедалисты и другие гедалисты. О них мало говорят, потому что русские не любят сепаратистов, но они там, более или менее вооруженные, большие и маленькие, в движении или действуют в Место. Существуют даже русские отряды, которыми командуют еврейские вожди.

«Я изложил наши цели, и они были одобрены; мы можем продолжать свой путь, их это устраивает. Нам не нужно ждать фронта: мы авангард, мы должны идти вперед. Они ожидают от нас того, что мы всегда делали: партизанской войны, саботажа, отвлекающих маневров, но и чего-то большего: они хотят, чтобы мы продвинулись в Польшу и атаковали концлагеря, где содержатся военнопленные и евреи, если таковые еще остались. Мы должны собрать разрозненных и очистить страну от шпионов и коллаборационистов. Мы должны двигаться на запад. Русские хотят, чтобы мы присутствовали на Западе как русские; мы Мы хотим быть частью еврейской общины, и, впервые в нашей истории, эти два понятия не исключают друг друга. Нам дана полная свобода действий, мы можем пересекать границы и вершить собственное правосудие».

«Пересечь все границы?» — спросила Лайн.

Гедейл ответил: «Я же говорил, чтобы вы не задавали вопросов».

Они шли много дней подряд, под солнцем и дождем, через поля и леса унылой Волыни. Они избегали оживленных дорог, но не могли не пройти через некоторые деревни, и на главной площади одной из них увидели плакат, отличающийся от того, который снял Павел, плакат, который их больше беспокоил. На нем было написано:

Тот, кто убьет еврея Гедейла Скидлера, опасного бандита, будет вознагражден 2 килограммами соли. Тот, кто предоставит этому штабу информацию, которая приведет к его поимке, будет вознагражден 1 килограммом соли. Тот, кто захватит его и передаст живым, будет вознагражден 5 килограммами соли.

Гедейл радостно хлопнул себя по бедрам, потому что на плакате была напечатана не его фотография: это был снимок украинского коллаборациониста, хорошо известного в этом районе. Гедейл никак не мог оторваться: «Фантастическая идея, жаль, что я сам ее придумал. Было бы еще лучше, если бы нам удалось запечатлеть этого Гедейла». Потребовалось много времени, чтобы отговорить его от этой идеи и убедить продолжить путь.

В середине июня начались сильные дожди, уровень воды во всех реках и ручьях поднялся, и переходить их вброд стало невозможно. Даже болота углубились. Они заметили ветряную мельницу, осмотрели её и обнаружили, что она заброшена и пуста. Пуста, конечно: не было ни муки, ни мешка, ни горсти, но кислый запах забродившей муки пронизывал каждый уголок здания, смешиваясь с запахом плесени и грибка от пропитанной дождём древесины. Тем не менее, крыша была водонепроницаемой, а мельничное помещение было относительно сухим; вдоль стен тянулись прочные полки, возможно, предназначенные для хранения мешков с пшеницей. Гедалисты На ночь все устроились, кто на полу, кто на полках: при свечах место приобрело живописный вид, наполовину театр, наполовину закулисье. Комфортного места не было, но всем хватало, даже чтобы полностью вытянуться, а стук дождя по деревянной крыше создавал веселую и уютную атмосферу.

Исидор, один из выживших в Близне, раздобыл свечу и кусок листового металла: лежа на животе, он скреб каждый сантиметр пола. Он был самым молодым членом отряда; ему еще не исполнилось семнадцати. До того, как присоединиться к Гедале, он почти четыре года скрывался вместе с отцом, матерью и младшей сестрой в яме, вырытой под полом конюшни. Крестьянин, владевший конюшней, вымогал у семьи все деньги и ценности, а затем доносил на них в польскую полицию. Исидору повезло; время от времени кто-то из четверых выбирался в лес подышать свежим воздухом, и когда приходили немцы, он уже выходил. Он возвращался, спрятался и из своего укрытия наблюдал, как эсэсовцы, сами еще совсем юные, всего на несколько лет старше его, забивают до смерти его отца, мать и сестру. Их лица не были свирепыми; на самом деле, казалось, они получали от этого удовольствие. Позади них Исидор увидел крестьянина и его жену, бледных как снег. С тех пор Исидор был не совсем в себе. Это был мальчик с рассеянным видом, слегка сутулый, с длинными руками и ногами; он всегда носил нож за поясом и часто твердил о том, как вернется в свою деревню, чтобы убить того крестьянина.

«Что ты делаешь, Исидор? Убираешься в доме к Песаху?» — спросил Моттель со своей высокой полки. Исидор ничего не ответил и продолжил счищать пыль: время от времени, собрав щепотку бледно-белой пыли, он подносил ее ко рту, разжевывал, а затем выплевывал.

«Прекрати, тебя стошнит, — сказал Моттель, — ты ешь больше гнилой древесины, чем муки». Исидор часто попадал в неприятности, и за ним старались присматривать; тем не менее, он изо всех сил старался помочь, и все его любили. У него был неутолимый голод, и он засовывал в рот всё, что находил.

«Вот, съешь это», — сказала ему Рохеле Чёрная, протягивая горсть собранных ею в лесу ягод крыжовника. «Скоро Йозек вернётся — он, наверное, что-нибудь нашёл».

В На самом деле, Йозек вернулся с небольшим количеством припасов и скудным ассортиментом. Местные крестьяне были бедны и к тому же недоверчивы; они не сочувствовали ни русским, ни евреям, ни партизанам. Они согласились иметь с ним дело только потому, что он говорил по-польски, но всё, что они ему дали, — это виноград и хлеб, причём по непомерно высокой цене. «На сегодня и на завтра нам хватит, а потом посмотрим», — сказал Гедале. «Посмотрим, какую стратегию выберем».

Поднялся ветер, и им показалось, будто они находятся внутри корабля. Конструкция, сделанная из колоссальных грубо обработанных деревянных балок, скрипела, вибрировала и качалась. Четыре лопасти, лишённые ткани и застрявшие неизвестно на сколько времени, подпрыгивали с каждым порывом ветра, а затем мгновенно останавливались с глухим стуком. Их бесполезные усилия передавались в толчки и сокрушительные удары по валам и шестерням; вся конструкция, казалось, напрягалась, как гигантский раб, пытающийся освободиться. Только Павлу удалось заснуть, и он храпел, лежа на спине с открытым ртом.

«Эй, здесь повсюду черви!» — внезапно воскликнул Исидор, засовывая палку в щели между досками пола.

«Оставьте их в покое», — встревоженно сказала Белла. «Ешьте хлеб и ложитесь спать».

Исидор, глупо рассмеявшись, повернулся к Белле: «Конечно, я оставлю их в покое. Я бы никогда не стал есть червей — они некошерные».

«Глупышка, мы не едим червей потому, что они грязные, а не потому, что они некошерные», — сказала Белла, подстригая ногти маленькими ножницами. Это были единственные ножницы, которые были у группы: Белла утверждала, что они принадлежат ей лично, и любой, кто захочет ими воспользоваться, должен попросить ее одолжить их и обязательно вернуть. С каждым подстриженным ногтем она с заботливым спокойствием рассматривала тыльную сторону ладони, словно художник после мазка кисти.

Рохеле Белый вмешался слабым голосом: «Черви — это треф именно потому, что они грязные. Свиньи тоже грязные, поэтому они и треф . Как можно не верить в кашрут ? С таким же успехом можно перестать быть евреем».

«На мой взгляд, — сказал Йозек, — все эти истории — из...» Прошли те времена. Свиньи могут быть грязными, но кролики и лошади чистые, и все же они не кошерные. Почему?

— Невозможно знать всё, — с некоторым раздражением ответил Белый. — Возможно, во времена Моисея они были нечистыми или переносили какие-то болезни.

«Совершенно верно: всё именно так, как вы сказали, это вещи из давно минувших времён. Если бы Моисей был здесь с нами, в этой ветряной мельнице, он бы ни секунды не колебался, чтобы изменить законы. Он бы разбил скрижали, как это сделал тогда, когда пришёл в ярость из-за золотого тельца, и сделал бы новые. Особенно если бы он видел то, что видим мы».

«Кошер-шмошер», — зевнул Моттель, прибегнув к остроумному еврейскому способу отмахнуться от чего-либо, повторив это в искаженном виде. «Кошер-шмошер, если бы у меня был кролик, я бы его съел. На самом деле, завтра я собираюсь расставить ловушки. В детстве я хорошо делал ловушки; мне нужно снова научиться этому».

Пётр сидел и слушал с изумлением. Он повернулся к Леониду, сидевшему рядом с ним: «Почему ты не можешь есть кролика?»

«Понятия не имею. Я знаю, что этого делать нельзя, но не могу сказать почему. Это запретное существо, так написано в Торе».

Дов вмешался: «Это запрещено, потому что у него нет раздвоенного копыта».

Исидор сказал: «Но в таком случае, если бы у моих червей были раздвоенные копыта, смогли бы мы их есть?»

Гедале заметил изумленное лицо Петра:

«Не обращай на это внимания, русский. Если останешься с нами, тебе придётся к этому привыкнуть. Все евреи сумасшедшие, но мы немного сумасшедшее остальных. Вот почему нам до сих пор везло, нам везёт как сумасшедшим . На самом деле, если подумать, у нас есть гимн, но нет флага. Тебе бы следовало сделать нам его, Белла, вместо того, чтобы тратить время на прихорашивание. Флаг всех цветов, а посередине, вместо серпа, молота, двуглавого орла или звезды Давида, можно было бы поместить сумасшедшего в шутовском колпаке с колокольчиками и сачком для бабочек».

Затем он снова обратился к Петру: «В конце концов, тот факт, что ты решил поехать с нами, должно означать, что ты сам немного сумасшедший — другого объяснения нет. В конце концов, русские либо сумасшедшие, либо скучные, и ты явно из сумасшедшей части семьи. Ты отлично впишешься, даже если это будет так. Если наши законы немного сложны, не беспокойтесь, мы соблюдаем их только тогда, когда они никак не мешают партизанке , но нам нравится спорить о них. Мы очень хорошо умеем проводить различия между чистыми и нечистыми, мужчинами и женщинами, евреями и неевреями, а также различаем законы мира и законы войны. Например: закон мира гласит, что нельзя желать жены ближнего своего…»

Пётр, лежавший рядом с Рохеле Чёрной, слегка отодвинулся от неё, возможно, неосознанно.

«Нет, на самом деле вам не о чем беспокоиться. Здесь все мужчины желают всех женщин».

«Командир, вы никогда не говорите серьезно», — вмешалась Лайн, которая, напротив, всегда была серьезной. Ее слегка хриплый контральто-голос был негромким, но его было слышно сквозь все остальные голоса. «Что касается вопроса о жене вашего соседа, нам есть что сказать».

«Мы кто?» — спросил Гедейл.

«Мы, женщины. Прежде всего: почему женщина может принадлежать мужчине, независимо от того, сосед он или нет, а мужчина не может принадлежать одной женщине? Разве это справедливо? Нам это кажется несправедливым, это неприемлемо. Это больше неприемлемо; в наши дни женщин отправляют в ссылку так же, как и мужчин, их вешают так же, как и мужчин, и они стреляют лучше мужчин. Одного этого было бы достаточно, чтобы показать, насколько реакционен Моисеев закон».

Павел проснулся и теперь хихикал, что-то бормоча себе под нос Петру. Леонид молчал, но искоса смотрел на Лине с обеспокоенным выражением лица. Подул сильный порыв ветра, дождь, смешанный с градом, хлестал по стене; мельница заскрипела, а затем медленно повернулась, как карусель, на гигантской оси, вбитой в ее зарытый фундамент. Исидор обнял Белого и утешал его, поглаживая его щетинистую голову.

«Давай, давай, Лайн, — сказал Гедейл. — Не могу поверить, что тебя может напугать небольшой ветерок. Скажи нам, какой у тебя закон; если он не слишком суровый, мы постараемся его соблюдать».

«Меня пугает не ветер, а вы, люди. Вы — кучка циничных примитивов. Наш закон прост: пока они не женаты, мужчины и женщины могут желать друг друга и заниматься любовью столько, сколько им угодно». Желание. Любовь, до брака, должна быть свободной, и на самом деле она уже таковой является и всегда была, и нет закона, который мог бы её заточить. Даже Библия не говорит ничего другого; наши родители были такими же, они занимались любовью так же, как и мы, тогда и сейчас».

«Тогда это было даже более актуально, чем сейчас, — сказал Павел. — Не случайно Библия начинается с того, что двое людей занимаются сексом».

«…но после свадьбы все меняется», — продолжала Лайн, игнорируя его. «Мы верим в брак, потому что это договор, а договоры нужно соблюдать. Жена принадлежит мужу, но муж тоже принадлежит жене».

«Тогда нам не стоит жениться», — сказала Гедейл. «Верно, Белла?»

«Заткнись, послушай», — ответила Белла. «В конце концов, все здесь знают, что ты грязная свинья. И я никогда не просила тебя выйти за меня замуж. Как командир, я полагаю, ты ничего, но как муж, чем меньше о тебе говорить, тем лучше».

«Хорошо, — сказал Гедале. — Видишь, мы всегда во всем согласны. У нас предостаточно времени, чтобы все обдумать: во-первых, нам нужно, чтобы война закончилась». Затем он повернулся к Леониду, который свернулся калачиком рядом с Лине, его лицо потемнело от гнева. «А ты, москвич, что думаешь о теориях своей женщины?»

«Я ни о чём не думаю. Оставьте меня в покое.»

«…и я никому не принадлежу», — добавила Лайн.

«Столько разговоров!» — воскликнул Йозек из своего угла, обращаясь к одному из мужчин из Слонима. «Например, у нашего отца Иакова было четыре жены, и все они прекрасно ладили друг с другом».

В отель Mottel проникли злоумышленники:

«Но они не были жёнами его соседа. Иаков имел на них полное право, потому что на одной из них он женился случайно, фактически, благодаря хитрости Лавана, а две другие были рабынями. У него была только одна настоящая жена: всё было честно и открыто».

«Отличная работа, Моттель!» — сказал Гедейл. «Я не знал, что ты такой учёный. Ты учился в ешиве, прежде чем начал резать глотки?»

«Я изучал много разных вещей, — высокомерно ответил Моттель. — Я также изучал Талмуд, и знаете ли вы, что Талмуд говорит о женщинах? Там говорится, что нельзя разговаривать с женщиной, которая не является вашей женой, и что нельзя даже подавать ей знаки руками, ногами или глазами. Что нельзя смотреть на ее одежду, даже когда «Она его не носит». Что слушать, как поет женщина, — это все равно что смотреть на нее обнаженной. Что объятия двух помолвленных — это тяжкий грех, что женщина становится нечистой, как будто у нее месячные, и ее нужно очистить в ритуальной ванне».

«Всё это написано в Талмуде?» — спросил Мендель, который до этого момента молчал.

«В Талмуде и в других источниках», — сказал Моттель.

«Что такое Талмуд?» — спросил Пётр. «Это твоя книга Евангелий?»

«Талмуд подобен супу, содержащему все, что может съесть человек, — сказал Дов. — Но там есть пшеница с мякиной, плоды с косточками и мясо с костями. Это не очень вкусно, но питательно. Он полон ошибок и противоречий, но именно поэтому он учит думать, и любой, кто прочитал его целиком…»

Павел прервал его: «Я могу объяснить вам, что такое Талмуд, на примере. А теперь внимательно послушайте. Два трубочиста падают в дымоход; один выходит весь покрытый сажей, другой — совершенно чистым. Теперь я спрашиваю вас: кто из них двоих пойдет умыться?»

Заподозрив ловушку, Пётр огляделся, словно в поисках помощи. Затем, собравшись с духом, ответил: «Грязный идёт умыться».

«Неправильно, — сказал Павел. — Тот, кто нечист, видит лицо другого человека, чистое, и думает, что и он чист. А тот, кто чист, видит сажу на лице другого человека, думает, что он нечист, и идёт умыться. Понимаешь?»

«Да, я понимаю. Всё хорошо продумано».

«Но подождите, пример ещё не закончен. Сейчас я задам вам второй вопрос. Эти два трубочиста снова падают в одну и ту же дымоходную трубу, и снова один из них грязный, а другой нет. Кто из них пойдёт умыться?»

«Я же говорил, что понимаю. Чистоплотный трубочист идёт умыться».

«Неправильно, — безжалостно заявил Павел. — Мывшись после первого падения, чистильщик увидел, что вода в тазу не загрязнилась, а грязный понял, почему чистильщик пошел умыться. Поэтому на этот раз умыться пойдет грязный трубочист».

Пётр сидел, прислушиваясь, с открытым ртом, одновременно ужаснувшись и заинтригованный.

«А теперь третий вопрос. Двое мужчин в третий раз падают в дымоход. Кто из них пойдет умыться?»

«Отныне грязный идёт умываться».

«Опять ошибка. Вы когда-нибудь слышали о двух мужчинах, упавших в одну и ту же дымоходную трубу, и один вышел чистым, а другой — грязным? Вот на что похож Талмуд».

Пётр несколько секунд сидел в изумлении, затем отряхнулся, как собака, только что вылезшая из воды, застенчиво рассмеялся и сказал: «Вы заставили меня почувствовать себя мокрой курицей. Как новобранца, только что вошедшего в казарму. Хорошо, я понимаю, что такое ваш Талмуд, но если вы устроите мне второй допрос, я тут же развернусь и пойду обратно к Улыбину. Это не в моём стиле, я предпочитаю лобовую атаку».

«Не принимай это близко к сердцу, русский, — сказал Гедале. — Павел не хотел тебе навредить, он не пытался над тобой посмеяться».

Лейн прервал: «Он всего лишь пытался дать вам представление о том, каково это — быть евреем; я имею в виду, каково это — иметь определённую структуру головы и быть окружённым людьми, у которых структура головы другая. Теперь вы — еврей, совсем один, окружённый гоями, которые смеются над вами».

«…и тебе бы не помешало сменить имя, — сказал Гедале, — потому что твоё имя слишком христианское: вместо Петра Фомича возьми имя вроде Иеремия, Аввакум или какое-нибудь другое, которое останется незамеченным. И выучи идиш и забудь о русском; и ты мог бы даже сделать себе обрезание — если нет, то рано или поздно мы решим устроить небольшой погром». Сказав это, Гедале с удовольствием зевнул, задул свечу, пожелал всем спокойной ночи и удалился вместе с Беллой. Две или три другие свечи были задуты. В темноте послышался голос, хриплый от сна, возможно, голос одного из мужчин из Ружан:

«…в моей деревне жил еврей, который съел колбасу из мяса дикого кабана. Раввин отругал его, но сказал, что этот кабан жует жвачку, и поэтому колбаса кошерная. „Чепуха, дикие кабаны не жуют жвачку“, — сказал раввин. „Они вообще не жуют жвачку, но этот жовал, как бык“, — сказал еврей; Поскольку дикого кабана уже не было, раввин ничего не мог сказать.

«В моей деревне, — сказал другой голос, — жил еврей, который крестился четырнадцать раз».

«Почему? Разве одного раза было недостаточно?»

«Конечно, одного раза было достаточно, но ему понравилась церемония».

Послышалось, как кто-то откашливается и сплевывает, а затем раздался третий голос:

«В моей деревне жил еврей, который напился».

«Что же в этом такого странного?» — ответил другой голос.

«Ничего. Я никогда не говорил, что в этом есть что-то странное, но сегодня вечером странно рассказывать истории, которые не являются странными, поскольку все рассказывают странные истории».

«В моей деревне…» — начал Исидор. Женский голос прервал его: «Довольно; ложись спать, уже поздно». Но Исидор продолжил:

«В моей деревне жила женщина, которая видела дьявола. Его звали Андушас, у него было тело единорога, и он играл музыку».

«Что он играл?»

«Он играл на валторне».

«Как он мог это сделать, если рог был у него на лбу?»

«Я не знаю», — сказал Исидор. «Я её не спрашивал».

Сверху раздался низкий голос: «Теперь помолчите. Пора спать, мы весь день шли. Нам нужно отдохнуть. Даже Всемогущий потратил шесть дней на сотворение мира, а на седьмой день Он отдыхал».

Гедейл ответил: «Он отдохнул и сказал: „Будем надеяться, что это сработает“».

В темноте еще доносился слабый голос Рохеле Белой, которая шептала вечернюю молитву: «В руки Твои предаю дух мой» и благословение: «Да снизойдёт с нас иго изгнания, и да приведёт нас праведно в землю нашу»; затем наступила тишина.

Вечерний ливень сменился легкой, размеренной моросью, и ветер тоже стих. Каркас старой мельницы больше не скрипел, а лишь тихо потрескивал, словно сотни древесных жуков. Они грызли его, и Мендель, растянувшись на жестком деревянном полу, не мог уснуть. Из чердака доносились другие невнятные звуки: быстрые легкие шаги, возможно, мышей или ласок, на фоне дыхания и стонов спящих товарищей. Воздух был теплым, тяжелым от ночной жидкости и горьковато-сладкого запаха пыльцы, и Мендель почувствовал, как волна желания прокатилась по нему. Это было подростковое желание, бесформенное, мягкое, горячее и белое: он пытался описать его себе, но не мог. Желание постели и женского тела в этой постели; желание раствориться внутри женщины, стать с ней единой плотью, двойной плотью, изолированной в мире, отрезанной от дорог, оружия, страхов и воспоминаний о бойне.

Рядом с ним тихо дышала Сисл. Мендель протянул руку в темноте и коснулся ее бедра, прикрытого шершавым одеялом. Он надавил, попытался притянуть ее к себе, но Сисл сопротивлялась, застыв во сне. На мерцающем экране полусна имена и лица, присутствующие и далекие, сменяли друг друга. Сисл — блондинка, усталая. Ривка с печальными черными глазами, но Мендель тут же прогнал ее, он не хотел, он не мог думать о ней. Ривка, Стрелка, братская могила: уходи, Ривка, пожалуйста. Возвращайся туда, откуда пришла, дай мне жить. Мендель упрямо пытался заснуть и понял, что именно это усилие причиняло ему боль и не давало уснуть. Его разум не был настолько смущен, чтобы не замечать, что к его двери стучится другое лицо и другое имя. Имя без лица, имя Раав, блудницы с извращенной властью; Да, странный рассказ был правдой, Менделю было достаточно произнести это имя, пусть даже только про себя, и его тело наполнилось эмоциями. И лицо без имени, впалое лицо, молодое и изможденное, с большими, отрешенными глазами. Мендель вздрогнул: это лицо не было безымянным. У него было имя, и это имя было Лина.

Он увидел её такой же, какой видел её несколько часов назад: убедительно спорящей, свободной от лени и сомнений, серьёзной до смешного, живой, как натянутый кабель. Он отбросил одеяло, снял обувь и на ощупь направился к ней, спотыкаясь о спящие тела. Он видел, где она уснула, и легко нашёл её под лестницей, ведущей на чердак: в темноте он коснулся её волос, и от прикосновения кровь забурлила в его жилах. Рядом с Леонид спал, оба были укутаны одним одеялом; образ Леонида и образ Сиссл вместе на мгновение тяготили совесть Менделя, затем они исчезли в темноте, становясь все меньше и прозрачнее, растворяясь вдали, и, наконец, исчезли, как и ужасное лицо Ривки.

Мендель коснулся плеча Лины, затем ее лба. Маленькая, но сильная рука девочки освободилась от одеяла, нашла руку Менделя и скользнула вверх, исследуя ее. Она скользнула в разрез его рубашки, коснулась грубо выбритых щек; пальцы нашли шрам на лбу и, осторожно и чутко, проследовали по нему до того места, где он исчез в волосах. Другая рука высунулась и надавила на затылок Менделя, притягивая его голову к себе. Мендель помог Лине освободиться от одеяла, не разбудив Леонида. Вместе они поднялись на чердак: лестница скрипела под их тяжестью, но шум заглушался шелестом ветра и дождя.

Чердак был захламлен. Мендель на ощупь узнал зерновой бункер, коснулся зубчатого колеса, покрытого смазкой; он с отвращением отдернул руку и вытер ее о штанины. Он на ощупь нашел свободное место, потянув за собой Лину; она послушно последовала за ним. Они легли, и Мендель снял с Лины военную форму. Появившееся тело было худым и напряженным, почти мужским; живот был плоским, руки и бедра мускулистыми и стройными. Колени были квадратными, твердыми и шершавыми, как детские колени; рука Менделя жадно исследовала две ямочки по обе стороны сухожилий, под коленной чашечкой, затем скользнула вверх по ее бедрам, но ее грудь, хотя и маленькая, была иссохшей, печальной маленькой мешочком пустой кожи, под которой он чувствовал ее ребра. Мендель разделся, и Лина тут же крепко схватила его, словно они собирались бороться. Под тяжестью мужского тела Лайн извивалась, цепкая и стойкая противница, возбуждающая и бросающая ему вызов. Это был язык, и даже в красном тумане желания Мендель понимал его: я хочу тебя, но буду сопротивляться. Я сопротивляюсь, потому что хочу тебя. Я меньше тебя и лежу под тобой, но я не принадлежу тебе. Я ничья женщина, и, сопротивляясь тебе, я привязываю тебя к себе. Мендель чувствовал, что она вооружена, даже будучи обнаженной, вооружена так же, как и в тот момент, когда он впервые увидел ее в общежитии у Новоселков. Она принадлежала никому и всем одновременно, как Раав из Иерихона: Мендель почувствовал это, и это пронзило его насквозь, как раз в тот момент, когда он отстранился от нее в последний миг. Это усилие было настолько мучительным, что Мендель громко зарыдал в темной тишине мельницы.

Когда жар спал, и его тело успокоилось, словно после выздоровления, и наступила тишина, Мендель внимательно прислушался: тишина была неполной, он слышал другие приглушенные голоса, которые было трудно распознать. Он уснул рядом с Лине; она уже мирно спала.

Он проснулся вскоре после этого, в лучах рассвета, когда остальные еще спали, и увидел Гедале, лежащего рядом с Беллой, Павла — рядом с Рокелем Черным, а Рокеля Белого — рядом с Исидором. Острое бледное лицо Лине лежало в углублении его руки. Зачем я это сделал? Что я ищу в ней? Любовь и наслаждение. Нет, это еще не все. Я ищу в ней другую женщину, и это ужасно и несправедливо. Я искал ее в Сиссле и не нашел. Я ищу то, чего больше не существует, и никогда этого не найду. И теперь я связан с этой: теперь я связан этой, связан плющом. Навсегда или не навсегда, я не могу сказать: ничто не вечно. И она не связана со мной: она связывает тебя, а сама не связана, ты, должно быть, уже это заметил, Мендель, ты уже не ребенок, развяжи себя, пока можешь, сейчас не время для установления связей. Освободись, иначе всё будет плохо: ты окажешься в положении Леонида. Он огляделся, но Леонида нигде не было видно. Ничего странного, он мог просто выйти. Он продолжал по-братски убеждать себя освободиться от Лине, отдавать себе приказы, требовать от себя, и прекрасно понимал, что если бы кто-то другой так с ним заговорил, он, Мендель, кроткий часовщик, избил бы его. Через полчаса все проснулись, и Леонида не стало; вместе с ним исчезли его рюкзак и оружие.

Гедале пробормотал по-польски, словно приглашая дьявола разобраться с Леонидом; затем продолжил на идише: « Ну , мы не Красная Армия, и я не Улыбин, и как партизан он мало чего стоил. Он не из тех, кто предаст нас, но если он наткнется на немцев, это уже совсем другое дело. Будем надеяться, что он не доставит никаких проблем. Он не сможет далеко уйти один: через три дня мы его снова найдем, вот увидите».

«Тем не менее, он мог бы…» «Он оставил нам автомат», — сказал Йозек.

«Да, и в этом-то и проблема. Если он это взял, то планирует этим воспользоваться».

Мендель предложил отправиться за ним. Дов добавил, что они могли бы попробовать использовать собак, а Гедале сказал им делать так, как они считают лучшим, но не тратить на это слишком много времени. Дов подвел собаку понюхать одеяло Леонида, а затем вывел ее на улицу; животное апатично обнюхало землю, подняло морду и понюхало воздух, затем несколько раз погонялось за своим хвостом; наконец, опустив хвост и уши, оно направило морду в сторону Дова и Менделя, как бы говоря: «Что вам от меня нужно?»

«Пора уходить, — сказал Гедале. — Готовьтесь к отъезду. Идея искать его исключена. Если он будет искать нас, он будет знать, как нас найти». Мендель подумал: он пошел стрелять по немцам, но, может быть, на самом деле он хотел стрелять в меня.

Они возобновили свой поход под прекрасным ясным небом и размокшей от дождя землей. Они обошли несколько, казалось бы, безлюдных деревень; колонна во главе с Йозеком медленно продвигалась через участки густого леса и поля, заросшие сорняками. Местность была равнинной, но на западе они могли различить на заднем плане холмы. Мендель шел молча и не слишком радовался тому, что он Мендель. За одну ночь он дважды стал предателем: или даже трижды, если считать и Сисл. Но Сисл ему не нужно было считать, она была совсем рядом, в строю, идя позади Петра своей обычной спокойной походкой. Не нужно было считать и мертвых, они остаются в своем мире мертвых и почти никогда из него не выходят. Нельзя позволять им выходить, это как вспышка тифа, нужно укреплять ограждение, держать их взаперти в карантине. Живые имеют полное право защищаться. Но с Леонидом все было иначе, Леонид не умер… И знаете ли вы, в конце концов, мертв он или нет? Убили ли вы его, кто был его братом, и кто, когда вас спросили, где он, ответил с дерзостью Каина? Насколько вам известно, вы отняли у него единственное, что у него было; вы перерезали буксировочный трос, и теперь он тонет, или уже тонет. На самом деле, вы сделали еще хуже: вы отцепили его от троса и заняли его место. Теперь вас буксируют. Буксируют она… Упрямая юная девушка с обгрызенными ногтями. Будь осторожен в своих поступках, Мендель, сын Нахмана!

Утром третьего дня похода они оказались на краю ущелья. Оно обрывалось прямо вниз, отвесная стена из неприятной глины, ставшей скользкой после дождей; дальняя стена была такой же крутой, а по дну ущелья, примерно в тридцати метрах ниже, протекал бурный грязный поток, застрявший между двумя берегами.

«Может, Йозек, и умеет печатать фальшивые доллары, но в качестве гида ты мало чего стоишь», — сказал Гедейл. «Мы не можем пройти сюда: ты сбил нас с пути».

У Йозека было множество веских оправданий. Троп было много, и вряд ли можно было ожидать, что после стольких лет он вспомнит их все. Он списывал все на дождь; в сухой сезон, в чем он был уверен, можно было довольно легко спуститься вниз и подняться обратно, а поток стихал до ручейка, который никого не пугал. В любом случае, возвращаться назад не было необходимости. Они могли просто направиться на север, вдоль края ущелья; рано или поздно они найдут путь на другую сторону.

Они снова двинулись в путь, следуя по едва заметным тропам, заросшим колючими кустарниками. Вскоре стало ясно, что поток течет не на север, а на северо-восток, который практически являлся востоком, и популярность Йозека начала падать: никто никогда не слышал о походе на восток, чтобы добраться до запада. Гедейл указал, что именно так поступил Христофор Колумб, или, вернее, наоборот, и Белла, смертельно уставшая, велела ему перестать дурачиться. Йозек настаивал, что путь должен быть, и что он не может быть далеко; действительно, около полудня они нашли хорошо обозначенную тропу, которая шла вдоль края ущелья. Они шли по ней полчаса и увидели, что Йозек, должно быть, прав: ущелье резко изгибалось влево, то есть на запад, и все более протоптанная тропа спускалась по диагонали ко дну. Несмотря на дождь, прошедший несколькими днями ранее, можно было различить следы копыт, оставленные скотом: возможно, тропа вела к броду, мосту или водопою. Они спустились вниз и увидели, что тропа выходит к ручью прямо на вершине поворота, а за поворотом... Ущелье расширялось, переходя в широкое русло; поток разделялся на множество ручьев, которые плавно текли по камням. На коротком участке равнины виднелись руины каменной хижины; у двери стояли шесть человек, одним из которых был Леонид. Из остальных четверо были вооружены и одеты в потрепанную и выцветшую форму старой польской армии; шестой, безоружный и без рубашки, стоял в стороне и загорал на солнце.

Один из вооруженных мужчин двинулся к гедалистам. Он скинул ремень пулемета, который нес на плече, через голову; он не целился в новоприбывших, а небрежно нес его за дуло, позволив ему болтаться у бока, и обратился к ним по-польски: «Стой». Гедале, родившийся и выросший в Польше и говоривший по-польски лучше, чем по-русски, остановился, махнул рукой шеренге позади себя, чтобы они тоже остановились, и обратился к Йозеку по-русски:

«Почему ты не видишь, чего хочет сковорода ?»

То есть джентльмен понял (и, кстати, Гедейл сделал все возможное, чтобы убедиться, что он понял), и с холодной яростью сказал:

«Я хочу, чтобы вы ушли. Это наша земля, и вы уже достаточно навредили нам».

Столкнувшись с перспективой ссоры, Гедале принял выражение восторга, что лишь ещё больше разозлило поляка. Гедале сказал Йозеку: «Передай этому господину, что, если мы причинили ему какое-либо неудобство, это, безусловно, не было нашим намерением, или, по крайней мере, мы никогда не хотели причинить ему вред лично. Спроси его, имеет ли он в виду то, что произошло с локомотивом в Сарны, и если да, то скажи ему, что мы больше никогда этого не повторим. Скажи ему, что всё, чего мы хотим, это уехать, и нам, конечно же, не нужно его побуждение. Спроси его…»

Оказалось, что этот джентльмен довольно неплохо говорил по-русски, потому что, вместо того чтобы ждать перевода от Йозека, он сердито перебил Гедале:

«Конечно, я говорю о локомотиве. Это тоже наша территория, она принадлежит Национальным Вооруженным Силам, и нам самим пришлось столкнуться с немецкими репрессиями. Но я также говорю и о вашем человеке» — и тут он презрительно дернул большим пальцем, указывая на Леонида, — «этом» Безрассудный идиот, этот безумный дурак с Красной Звездой, который ходит в одиночку, изображая героя, не задумываясь о том, что…»

На этот раз прервал разговор Гедале, который, не стесняясь в выражениях, покинул представление с переводчиком, выразив свое удивление:

«Что? Что он сделал? Где вы его схватили?»

«Мы его не захватили, — прорычал поляк, — мы его спасли. И не надо разглашать: это первый раз, черт возьми, когда Национальные вооруженные силы спасли еврея, да еще и русского, и коммуниста, от немецких пуль. Но он, должно быть, немного слабоумный: вооруженный, средь бела дня, не глядя ни налево, ни направо, он шел прямо к немецкому блокпосту…»

«Какой контрольный пункт?»

«Контрольный пункт у Зелёнки. Если бы мы его не остановили, начался бы настоящий ад, не говоря уже о том, насколько важна для нас электроэнергия с Зелёнки. Если хочешь саботировать дела, убирайся куда-нибудь подальше, подальше отсюда, и пусть тебя заберет дьявол. И узнай о политической ситуации. И самое главное, не присылай нам больше таких сумасшедших, как этот».

«Мы его не посылали: он сделал это по собственной инициативе, — сказал Гедейл. — Мы его допросим и накажем».

«Он нам так и сказал, что это была его собственная идея: мы уже сами его допросили. Но не принимайте нас за идиотов. Или за детей. Мы воюем на два фронта с 1939 года, и, поверьте, мы кое-чему научились. И это те самые уловки, которые вы переняли у нацистов: как, например, когда они подожгли Рейхстаг: вы берете умственно отсталого, отправляете его в бой, а затем расплата обрушивается, как молния, на ту сторону, которая вам наиболее удобна».

Поляк остановился, чтобы перевести дыхание. Он был высоким, худым, уже немолодым, а его седые усы дрожали от ярости. Гедале бросил взгляд на Леонида: тот сидел на каменном пороге хижины, руки его были связаны, а плечи опирались на колени. Он был всего в десяти шагах от него, в пределах слышимости, но, похоже, не слушал. Поляк внимательно наблюдал за Йозеком:

«Если подумать, вы тоже выглядите как еврей. Мы видели много странных вещей, но это превосходит все: группа евреев, бродящих по Польше». с оружием, украденным у поляков, выдавая себя за партизан, эти сукины сыны!»

Гедейл тут же бросился в бой. Левой рукой он выхватил пулемет из рук поляка, а правой нанес ему сильный удар по уху. Поляк пошатнулся, сделал несколько неуверенных шагов, но удержался на ногах. Трое других приблизились с угрожающим видом, но их лидер что-то им сказал, и они отступили на несколько шагов, но оружие по-прежнему было нацелено.

«Я тоже еврей, Пани Кондотьерзе», — спокойно произнес Гедале. «Мы не крали это оружие и умеем им неплохо пользоваться. Вы воюете пять лет, мы — три тысячи. Вы воюете на двух фронтах, а мы и сосчитать не можем. Постарайтесь быть благоразумными, господин капитан. У нас один и тот же враг: давайте не будем растрачивать наши силы». Затем он добавил с учтивой улыбкой: «…и наши оскорбления, если уж на то пошло». Возможно, «капитан» был бы менее любезен, если бы не оказался в окружении примерно двадцати решительно выглядящих гедалистов. Он пробормотал какое-то таинственное проклятие, связанное с громом и холерой, а затем нахмурился. «Мы ничего не хотим о вас знать и не хотим иметь с вами ничего общего. Заберите своего человека обратно. И этого тоже, он утверждает, что он один из ваших людей: мы не знаем, что с ним делать».

По его жесту люди схватили Леонида за руки, подняли на ноги и толкнули к Гедале, который тут же перерезал веревку, связывавшую его запястья. Леонид не произнес ни слова, смотрел в землю и проскользнул в толпу гедалистов, стоявших на тропе. Другой мужчина, упомянутый поляком, тот, что стоял в стороне, загорая без рубашки, спонтанно шагнул вперед. Он был ростом с Гедале, у него был свирепый, ястребиный нос и величественные черные усы, но ему было не больше двадцати. Его тело, ловкое и мускулистое, стало бы идеальной моделью для скульптуры атлета, если бы не косолапость, деформировавшая одну из его ног. Он поднял с земли сверток и, казалось, был рад сменить хозяина. Пришло время идти; Гедале вернул поляку оружие и сказал:

«Добрый сэр капитан, я полагаю?» Есть один момент, в котором мы можем сойтись во мнении: мы тоже не хотим иметь с вами ничего общего. Скажите, в каком направлении нам следует двигаться».

Поляк ответил: «Держись подальше от Ковела, Лукова и железной дороги. Не провоцируй немцев в нашем районе и иди прямиком в ад».

«Какой замечательный парень!» — сказал Гедейл Менделю, когда они возобновили свой марш, без тени обиды или презрения. «Просто фантастический, как голливудский индеец. Если спросите меня, он родился не в том веке».

«Но ты же его отшлёпала!»

«Мне пришлось. Но какое это имеет отношение к делу? Я все равно им восхищался: как восхищаюсь водопадом или необычным животным. Он глуп, и, возможно, даже опасен, но он устроил нам настоящее представление».

В любом случае, Гедейл, казалось, влюблялся в каждого нового прибывшего, независимо от каких-либо моральных или утилитарных соображений. Он кружил вокруг Ари, косолапого юноши, словно хотел обнюхать его и рассмотреть со всех сторон. Несмотря на свой недостаток, Ари без труда не отставал от остальных, напротив, его походка была свободной и гибкой, и он сразу же завоевал популярность, убив перепела, бросив в него камень, и преподнеся его в дар Рохеле Белому. Он не говорил и не понимал идиш, а русский произносил очень странным образом: Ари был грузином и гордился этим. Его родным языком был грузинский, русский он выучил в школе, но его имя, которым он также гордился, было чисто еврейским: Ари означает Лев.

Немногие из гедалистов когда-либо встречали грузинских евреев, и Йозек, полушутя, полусерьезно, даже усомнился в том, действительно ли Ари был евреем; если ты не говоришь на идише, ты не еврей, это почти аксиома, и есть даже пословица: « Redest kain Yiddish, bist nit kain yid ».

«Если вы еврей, говорите с нами на иврите: дайте нам услышать благословение на иврите».

Молодой человек принял вызов и произнес благословение вина с сефардским произношением, округлым и торжественным, вместо ашкеназского акцента, синкопированного и напряженного. Многие из мужчин рассмеялись.

«Эй, ты говоришь на иврите как христианин!»

«Нет», Ари ответил он с видом обиженного благородства: «Мы говорим так, как говорил наш отец Авраам. Это вы говорите неправильно».

Удивительно, как быстро Ари влился в группу. Он был сильным и энергичным, и с радостью брался за любую работу; он даже принял ту небольшую партизанскую дисциплину, которая еще оставалась в группе. Хотя все им интересовались, он мало интересовался целями группы: «Если вы собираетесь убивать немцев, я пойду с вами. Если вы собираетесь в землю Израиля, я пойду с вами». Он был умным, жизнерадостным, гордым и обидчивым. Гордился многими вещами: тем, что он грузин (потомок македонцев Александра Великого, как он утверждал, хотя и не мог предоставить никаких доказательств этого факта); тем, что он не русский, но в то же время соотечественник Сталина; и своей фамилией, Хазаншвили.

«Конечно! Ты даже на него похож», — засмеялся Моттель. «Не только усы, но и имя».

«Сталин — великий человек, и не стоит над ним насмехаться. Хотелось бы, чтобы моё имя было похоже на его, но это не так. Он — Джугашвили, что означает «сын Джуги», а я всего лишь Хазаншвили, что означает «сын Хазана», кантора синагоги».

Он очень болезненно относился к теме своего физического недостатка и не любил говорить об этом, но, по всей вероятности, это спасло ему жизнь.

«Меня не призвали в армию, и дома надо мной смеялись, потому что для нас служба в армии – это честь. Но потом, в 1942 году, когда призывали всех, меня тоже призвали, и отправили за линию фронта в Минск печь хлеб в военной пекарне. Немцы взяли меня в плен, но как гражданского рабочего, и это было моей удачей. Они не заметили, что я еврей…»

«Поверьте, все дело в усах», — сказал Йозек. «Жаль, что так мало людей додумались до этого, отрастив усы».

«Усы и мой рост. А ещё потому, что я объявил себя фермером и специалистом по прививке виноградных лоз».

«Как умно с вашей стороны!»

«Нет, совсем нет, это вообще-то моя профессия, мы с дедушкой и отцом всегда прививали виноградные лозы. И вот меня отправили на ферму прививать деревья, которых я никогда раньше не видел. Мы были практически свободны, и в апреле я сбежал. Я хотел воевать на стороне партизан, и я бежал». «В тех, что вы видели; но они мне не очень нравились — они называли меня «евреем» и заставляли нести их грузы, как будто я был их мулом».

Гедейл , как правило, принимал импровизированные решения, но когда дело касалось Леонида, ему совсем не хотелось импровизировать. Он отвел в сторону Йозека, Дова и Менделя, и это был не тот Гедейл, к которому они привыкли: он не отвлекался на посторонние темы, обдумывал свои слова и говорил сдержанным тоном.

«Я не люблю наказания: я не люблю их ни давать, ни получать. Это чисто пруссаки, а для таких, как мы, они бесполезны. Но этот парень действительно натворил дел: он сбежал с нашим оружием, без приказа и разрешения, и делал все возможное, чтобы втянуть нас всех в неприятности. Хорошо, что большая часть сил НСЗ была далеко, иначе все закончилось бы плохо. Он вел себя как дурак и выставил нас всех дураками: неумелыми захватчиками, некомпетентными неуклюжими людьми. Нас здесь уже недолюбливают; после того, что случилось, мы будем любить еще меньше, а нам предстоит долгий путь, и нам нужна поддержка населения. Или хотя бы их молчаливый нейтралитет. Леонид должен это понять: мы должны заставить его понять».

Йозек поднял руку, чтобы попросить разрешения говорить. «Если бы это был другой человек, я думаю, лучшим решением было бы немного его избить, а затем попросить заняться самокритикой, как это делают русские. Но Леонид — странный парень, и трудно понять, почему он делает то, что делает. Вы правы, командир, мы должны заставить его понять некоторые вещи; тем не менее, если вы спросите меня, по крайней мере, на данный момент, этот парень не способен ничего понять. С тех пор, как мы его вернули, он не сказал ни слова: ни единого слова. Он ни разу не посмотрел мне в глаза, и каждый раз, когда я приносил ему еду, он делал вид, что ест, а потом, как только я уходил, он все выбрасывал: я видел его совершенно ясно. Если бы сейчас было мирное время, я бы знал, что ему нужно».

«Врач?» — спросил Гедейл.

«Верно, это главный врач».

«Вы двое знаете его дольше», — сказал Гедале Менделю и Дову. «Что вы об этом думаете?»

Дов заговорил первым, к облегчению Менделя. «В Новоселке он доставил мне немало проблем, потому что не был пунктуален на работе. Я отправил его на диверсионную миссию, чтобы проверить его и дать ему возможность хорошо выглядеть перед другими: мне казалось, что ему это было необходимо. Он справился не плохо и не хорошо, он был смелым и безрассудным. Его подвели нервы. Если спросите меня, он хороший парень с скверным характером, но я не думаю, что можно судить о человеке по тому, что он сделал в Новоселке; или, если уж на то пошло, по тому, что он делает здесь».

«Меня не интересует его судить, — сказал Гедейл. — Меня интересует, что нам с ним делать. Что скажете, часовщик?»

Мендель был на нервах. Знал ли Гедале или догадался о настоящей причине самоубийственной миссии Леонида? Если знал, то молчать об этом было бы по-детски и нечестно. Если же не знал, если не догадался, Мендель предпочел бы не давать повода для любопытства и сплетен. Короче говоря, это никого не касалось, кроме него самого, верно? Его дело и личные дела Лине. Он не хотел усугублять положение Леонида, а объяснять, что Леонид дезертировал из-за женщины, означало бы усугубить и его положение. И это означало бы усугубить и ваше положение. Да, конечно: это усугубило бы и мое положение. Он говорил уклончиво, чувствуя себя внутри лжецом, презренным, как червь:

«Мы вместе уже год. Мы познакомились в июле прошлого года в лесах Брянска. Я согласен с Довом, он хороший парень, хотя и с колючим характером. Он рассказал мне свою историю, его жизнь никогда не была легкой, он начал страдать задолго до нас. Если спросите меня, было бы жестоко наказывать его, да и бессмысленно: он и так уже наказывает себя. И я согласен с Йозеком; этому человеку нужно лечение».

Гедейл вскочил и начал расхаживать взад-вперед. «Вы, безусловно, отличные советники. Лечите его, но мы не можем. Наказывайте его, но не стоит. Лучше сразу сказать: ваш совет — оставьте все как есть и позвольте делу само собой уладиться. Вы напоминаете мне утешителей Иова. Хорошо, пока оставим все как есть; я посмотрю, сможет ли девушка дать мне более конкретный совет. Она знает его лучше, чем вы, или, по крайней мере, видит его в другом свете».

Значит, он не знает, — с облегчением подумал Мендель, — и в то же время В какой-то момент он почувствовал стыд за то облегчение, которое испытал. Но Мендель так и не узнал, о чем говорили Гедале и Лайн; либо они не разговаривали, либо (что более вероятно) Лайн не сказал ничего важного. Плохое настроение Гедале длилось недолго; в последующие дни к нему вернулось обычное поведение, но, как и в Сарни, он снова исчез в начале июля, когда колонна расположилась лагерем недалеко от Аннополя, неподалеку от Вислы. Он появился на следующий день в новом бархатном пиджаке и крестьянской соломенной шляпе, с флаконом искусственных духов для Беллы и небольшими подарками для четырех других женщин. Но он не пошел в город за покупками; после этого многое изменилось. Они стали осторожнее. Снова, как и весной, они шли ночью, а днем разбивали лагерь, стараясь оставаться незамеченными, что становилось все труднее, потому что вся местность была испещрена дорогами и усеяна деревнями и фермерскими домами. Гедале, казалось, торопился; он требовал всё более длительных переходов, до двадцати километров в сутки, и направлялся в определённом направлении, к Опатову и Кельце. Он напомнил всем не отходить далеко от группы и не разговаривать с крестьянами, которых они могли встретить: общаться с местными жителями могли только те, кто говорил по-польски, но даже им следовало делать это как можно реже.

Будь то в походе или в лагере, присутствие Леонида стало тягостным для всех, и особенно для Менделя. Мендель был вынужден признать, что боялся Леонида. Он избегал его; когда они шли друг за другом, он шел в начало колонны, если Леонид был позади, или наоборот, но на самом деле, как заметил Мендель, к своему огорчению, Леонид, намеренно или нет, всегда старался быть рядом с ним, хотя никогда не говорил ни слова. Он просто смотрел на него своими темными глазами, полными печали и мольбы, словно желая поразить его своим присутствием, не желая быть забытым и мстя ему. Или он просто следил за ним? Возможно: некоторые его жесты заставляли Менделя думать, что Леонид подозревает его. Он резко поворачивал голову и смотрел назад. Во время остановок, которые случались в течение дня и в основном в заброшенных крестьянских хижинах, когда он ложился спать, он выбирал место поближе к двери, и даже тогда спал он беспокойно; он просыпался. Резко дерните головой, тревожно оглядитесь и выгляните в дверь или в одно из окон.

В пасмурное серое утро, после изнурительного ночного перехода, Мендель собирал хворост в лесу и заметил неподалеку Леонида, тоже собиравшего хворост, хотя никто ему этого не приказывал. Леонид похудел, выглядел напряженным, а глаза его блестели. Он повернулся к Менделю с выражением сочувствия: «Ты тоже это понимаешь, не так ли?»

«Что вы понимаете?»

«Нас предали. Больше не может быть никаких иллюзий. Нас предали, и это он нас предал».

«Кто это?» — с изумлением спросил Мендель.

Леонид понизил голос: «Его, Гедале. Но у него не было другого выбора, его шантажировали, он был марионеткой в их руках». Затем он поднёс палец к губам, призывая к молчанию, и вернулся к сбору дров. Мендель никому об этом не рассказал, но несколько дней спустя Дов сказал ему:

«У твоего друга какие-то странные идеи. Он говорит, что Гедейл работает на НКВД или, кто знает, на какое еще подразделение тайной полиции, что его шантажируют и что мы все у него в заложниках».

«Он и мне что-то подобное сказал», — заявил Мендель. «Что нам делать?»

«Ничего», — сказал Дов.

Мендель вспоминал, как сравнивал Леонида с часами, забитыми пылью, но теперь Леонид напомнил ему о других часах, которые ему приносили на ремонт: возможно, они ударились обо что-то, и витки главной пружины запутались; какое-то время они шли медленно, какое-то — бешено, и в конце концов ломались, и починить их было невозможно.

Лето было ясным и ветреным, и гедалисты поняли, что забрели в страну голода. Инструкции Гедала избегать контактов с местным населением оказались излишними, если не сказать фактическими. Ирония судьбы. В той сельской местности было не так уж много людей, которых следовало избегать: ни мужчин, ни женщин; в дверях разрушенных фермерских домов стояли только старики и дети. Им не следовало бояться этих людей; скорее, страх был присущ им самим. Всего несколько месяцев назад партизаны польской Армии Крайовой начали наступление на немецкие гарнизоны по всей округе, а к югу от Люблина подразделения советских десантников перекрывали немецкие линии связи, по которым на фронт доставлялись боеприпасы и провизия. Другие польские боевые части взрывали мосты и виадуки, а также атаковали деревню, из которой немцы силой вытеснили крестьян в 1942 году и заселили ее колонистами Тысячелетнего Рейха. Немецкие репрессии были широкомасштабными, охватили весь район, и были жестокими. Они были направлены не против бандитских группировок, которые бежали в леса и которых было практически невозможно поймать, а, скорее, против гражданского населения. Немцы перебросили подкрепления из отдаленных районов за линией фронта; по ночам они окружали польские деревни и поджигали их, или же депортировали всех мужчин и женщин трудоспособного возраста: им давали полчаса на подготовку к поездке, затем сажали в грузовики и увозили. В некоторых городах они сосредоточили свое внимание на детях: депортировали в Германию детей с «арийской» внешностью, а всех остальных убивали. Деревни, которые всегда были бедными, превратились в дымящиеся груды руин и обломков, но поля остались неповрежденными, а созревшая рожь тщетно ждала, когда ее соберут.

Идея пришла от Моттеля. Он отправился за водой в уединенный фермерский дом, примерно в километре от деревни Зборж, и там обнаружил старуху, совсем одну, лежащую на соломе в стойле, но в стойле не было скота. Старуха едва могла двигаться, у нее была сломана нога, которую никто не лечил. Она велела Моттелю сходить к колодцу и набрать столько воды, сколько ему нужно, и попросить немного воды и для нее. Но она также попросила его принести ей что-нибудь поесть: хоть что-нибудь. Она не ела три дня; время от времени кто-нибудь из деревни вспоминал о ней и приносил немного хлеба. И все же на полях за городом было достаточно ржи, чтобы прокормить семью. Большая семья, но как только начинались первые дожди, всё начинало гнить, потому что собирать урожай было некому.

Моттель доложил Гедейлу, и Гедейл незамедлительно принял решение.

«Мы должны помочь этим людям. Наша война тоже состоит в этом. Это наш шанс дать им понять, что мы пришли как друзья, а не враги».

Йозек скривился. «Нас здесь никогда не любили; до того, как немцы сожгли их дома, они сжигали наши. Им не нравятся евреи, и русским они тоже не нравятся, а многие из нас и евреи, и русские. Они знают, что случилось с русскими крестьянами в двадцатые годы, и боятся коллективизации. Давайте поможем им, но будем осторожны в том, как мы это сделаем».

Но все остальные с готовностью согласились: они устали от разрушений, устали от глупой и отвратительной работы, которую война заставляет людей выполнять. Самыми восторженными были Пётр и Арие, оба опытные фермеры. Моттель рассказал им, что у «его» старухи обвалилась крыша, и Пётр сказал:

«Я починю. Я хорошо умею чинить соломенные крыши, этим я раньше занимался у себя на родине, и мне за это платили. Но теперь за привилегию починить крышу вашей старухи я бы дал столько же рублей, сколько мне раньше давали; то есть, если бы у меня были деньги, конечно, потому что на самом деле их нет».

Старуха приняла предложение. Пётр, с помощью Сиссля, принялся за работу, и несколько дней спустя неподалеку заметили пожилого мужчину с обвисшими усами. Он вел себя так, будто пришел по другим делам: выпрямлял столбы забора, проверял стены оросительных каналов, хотя они были ужасно сухими, но при этом явно наблюдал за работой двоих. Однажды он заговорил с Петром, задав ряд вопросов на польском языке; Пётр сделал вид, что не понимает, и отправился на поиски Гедале.

«Я Бурмистр , мэр деревни», — сказал старик с достоинством, хотя внешне он напоминал нищего. «Кто вы? Куда вы идете? Что вам нужно?»

Гедале явился на встречу безоружным, в рубашке с закатанными рукавами, в выцветших и потрепанных рабочих штанах, с соломенной шляпой, которую он купил себе сам. Он говорил по-польски, совершенно не зная идиша. акцент, и определить его точно было бы сложно. Сначала он был осторожен:

«Мы — группа беженцев, мужчины и женщины. Мы из разных городов, и мы здесь не для того, чтобы причинить вам вред. Мы просто проезжаем мимо, направляемся куда-то далеко, мы не хотим никого беспокоить, но и сами не хотим, чтобы нас беспокоили. Мы устали, но наши руки сильны: возможно, мы сможем чем-то вам помочь».

«В каких именно?» — подозрительно спросил мэр.

«Например, сбор ржи до того, как она начнет гнить».

«Что вы хотите взамен?»

«Часть урожая, столько, сколько вы сочтете справедливым; а затем вода, крыша над головой и ваше согласие почти ничего не говорить о нас».

«Сколько вас здесь?»

«Примерно сорок человек; пять из них — женщины».

«Вы лидер?»

"Я."

«Нас меньше, чем вас: меньше тридцати, если считать детей. Поверьте, у нас никогда не было денег, у нас больше нет скота, и молодых женщин тоже нет».

«Жаль молодых женщин, — сказал Гедейл, смеясь, — но это не главная наша забота. Как я уже говорил, все, чего мы хотим, — это вода, тишина и, если возможно, крыша над головой, чтобы мы могли немного поспать. Мы устали от войны и от ходьбы, мы жаждем мирной оккупации».

«Мы тоже устали от войны», — сказал мэр и поспешил добавить: «Но вы умеете собирать урожай?»

«Мы давно не играли, но всё будет хорошо».

«В Опатове есть мельница, — сказал мэр, — и я слышал, что она работает. У нас много серпов, они нам их оставили. Можете начинать завтра».

Все мужчины из Близны и Ружан отправились на жатву, а вместе с ними Арие, Дов, Лине и Рохеле Чёрный, к которым присоединился Пётр, закончив ремонт крыши: всего около двадцати человек. Арие был самым опытным, и он научил остальных, как ставить снопы зерна и как затачивать серп, сначала молотком, а затем точильным камнем. Пётр тоже оказался умелым и трудолюбивым. Лине Все были поражены: несмотря на свою худобу, она собирала урожай с рассвета до заката, не проявляя ни малейших признаков усталости, и без труда переносила жару, жажду и нашествие слепней и комаров, которые тут же собирались вокруг. Это была не первая ее работа: она делала это тысячу лет назад, близ Киева, на колхозе, где молодые сионисты готовились к переселению в Палестину, в том далеком прошлом, когда быть сионистом и коммунистом еще не стало абсурдным противоречием. Дов был хорошим работником, хотя годы и раны тяготили его. Это был и не совсем новый для него опыт: он собирал подсолнухи, когда был сослан в Вологду, где летние дни длились восемнадцать часов, и им приходилось работать все восемнадцать.

Остальные члены группы, включая Менделя, Леонида, Йозека и Исидора, разбрелись по деревне, чтобы выполнить различные работы, которые определил мэр: нужно было починить курятники, восстановить соломенные крыши, помоть огороды. Преодолев недоверие жителей, они узнали, что нужно еще и картошку выкопать, и именно картошка послужила связующим звеном между странствующими евреями и голодающими польскими крестьянами, которые по ночам, под летними звездами, сидели во дворе на земле, еще теплой от солнца.

OceanofPDF.com


8

Июль-август 1944 г.

в то время как В котле варилась картошка, а на углях жарилась другая картошка. Мэр огляделся, изучая лица незнакомцев в красноватом свете костра. Рядом с ним в кругу сидела его жена, широколицая, с высокими скулами и бесстрастным выражением лица. Она смотрела не на гедалистов; она смотрела на мужа, словно боялась за него, хотела защитить его и одновременно удержать от необдуманных слов.

«Вы евреи», — внезапно спокойно произнес старик. Его жена быстро прошептала ему на ухо, и он ответил ей:

«Успокойся, Северина; ты никогда не даешь мне говорить».

«Этот — русский», — сказал Гедале, указывая на Петра. «Остальные — евреи, русские и польские евреи. Как вы нас узнали?»

«В ваших глазах, — сказал мэр, — жили евреи, и их глаза были точно такими же, как ваши».

«Как выглядят наши глаза?» — спросил Мендель.

«Они встревожены. Как глаза преследуемого животного».

«Мы больше не животные, на которых охотятся», — сказал Лайн. «Многие из наших людей погибли в боях. Наши враги — ваши враги, те самые, которые разрушили ваши дома».

Мэр помолчал несколько минут, пережевывая свою порцию картофеля, а затем сказал:

«Девочка, здесь всё не так просто. В этой деревне, например, Евреи и поляки жили вместе, не знаю сколько веков, но по-настоящему ладили они никогда. Поляки трудились на земле, а евреи были ремесленниками и торговцами, собирая налоги для помещиков, и священник в церкви сказал нам, что именно евреи продали Христа и распяли Его. Мы никогда не проливали их кровь, но когда немцы пришли в 1939 году, и первым делом они начали отбирать у евреев имущество, издеваться над ними, избивать их и запирать в гетто, я должен сказать вам правду…»

Тут Северина снова вмешалась, что-то прошептав мужу на ухо, но он отмахнулся от нее и пошел дальше.

«…Должен сказать вам правду, мы были этому рады, и я тоже. Нам тоже не нравились немцы, но мы предполагали, что они пришли, чтобы восстановить справедливость, или, по крайней мере, чтобы забрать у евреев деньги и отдать их нам».

«Так неужели евреи Зборза действительно были такими богатыми?» — спросил Гедале.

«Все говорили, что это так. Они были неряшливо одеты, но люди говорили, что это просто потому, что они скряги. И говорили другие вещи: что евреи — большевики, что они хотят коллективизировать землю, как в России, и убить всех священников».

«Но это же абсурд!» — вмешался Лайн. — «Как они могут быть одновременно богатыми, скупыми и большевиками?»

«Да, в этом есть смысл. Один поляк сказал, что все евреи богаты, а другой поляк сказал, что все они коммунисты. И ещё один поляк сказал, что один еврей богат, а другой — коммунист. Видите, это непростое дело. Но позже всё ещё больше осложнилось, когда немцы дали украинцам винтовки, чтобы те помогли устроить резню евреев, но вместо этого украинцы расстреляли нас и забрали наш скот, а ещё когда русские партизаны начали разоружать и забирать польских партизан. Я изменил своё мнение о вас, когда своими глазами увидел, что немцы сделали с евреями Опатова».

«Что они сделали?» — спросил Мендель.

«Их вытащили из гетто и заперли всех в кинотеатре: даже детей, стариков и умирающих, более двух тысяч человек в кинотеатре, рассчитанном на пятьсот мест. Семь дней без еды и воды, и они Они стреляли в тех, кто жалел их и пытался что-то передать через окна; они также стреляли в других, кто приносил им воду, но требовал взамен последние копейки. Затем они открыли двери и приказали им выйти. В живых осталось всего около ста человек, и они убили их на площади, а затем приказали нам похоронить всех, и тех, кто был на площади, и тех, кто еще находился в кинотеатре. Когда я увидел детей, умерших таким образом, я начал понимать, что евреи — это люди, похожие на нас, и что немцы в конце концов поступят с нами так же, как и с ними; но я должен сказать вам правду, не все это поняли. И я говорю вам это потому, что когда человек совершает ошибку, ему правильно признать свою ошибку, а также потому, что вы собирали рожь и картофель».

«Мэр, — сказал Гедале, — то, что вы нам рассказали, не ново, но у нас есть что вам рассказать нового. Возможно, мы вам показались странными: вы должны знать, что живой еврей — странный еврей. Вы должны знать, что то, что вы видели в Опатове, происходило везде, где немцы закреплялись: в Польше, России, Франции и Греции. И вы также должны знать, что если немцы убивают каждого пятого поляка оружием или голодом, они не оставляют в живых ни одного еврея».

«Ничего из того, что вы мне рассказываете, не является новостью. У нас нет радио, но новости всё равно до нас доходят. Мы знаем, что немцы сделали и что они продолжают делать здесь и повсюду».

«Вы не всё знаете. Есть и другие ужасные вещи, в которые вы не поверите: и всё же они происходят совсем недалеко отсюда. Выживут только те, кто выбрал свой путь».

«Я тоже это сразу заметил. Что вы вооружены».

«Это тоже от наших глаз?» — спросил Гедейл, смеясь.

«Нет, не от ваших глаз, а от того, что левое плечо всех ваших курток блестит от ремня винтовки. Пожалуйста, позвольте мне попросить вас, ради вашего Бога, ради нашего и всех святых, не нападайте здесь на немцев. Идите дальше, идите, куда хотите, но не создавайте здесь беспорядков, иначе ваши усилия будут напрасны. Почему бы вам просто не спрятаться в лесу и не подождать, пока придут русские? Они не такие уж и большие». Сейчас они, возможно, уже далеко, прямо под Люблином; когда дует подходящий ветер, можно услышать звуки их артиллерии.

«С нами тоже не всё так просто, — сказал Гедейл. — Мы евреи, русские и партизаны. Будучи русскими, мы хотели бы дождаться, пока пройдёт фронт, отдохнуть и попытаться найти свои дома, но наших домов больше нет, как и наших семей; и если бы мы вернулись, возможно, нас бы никто не хотел, как клин, вытащенный из бревна, и щель в дереве затянулась. Будучи партизанами, мы ведём войну иначе, чем солдаты, и вы это знаете; мы не воюем на фронте, мы воюем за спиной врага. А нам, евреям, предстоит долгий путь. Что бы вы сделали, мэр, если бы оказались совсем одни, в тысяче километров от дома, и знали, что вашего города, ваших полей и вашей семьи больше не существует?»

«Я старый человек, и думаю, что повесился бы на стропиле. Но если бы я был моложе, я бы уехал в Америку. Так поступил мой брат, но он смелее меня и более дальновидный».

«Вы правы; есть евреи, у которых есть родственники в Америке, и которые хотят к ним присоединиться. Но ни у кого из нашей группы нет родственников в Америке: наша Америка не так уж далеко. Мы будем сражаться до конца войны, потому что верим, что война — это ужасно, но убийство нацистов — самое справедливое, что человек может сделать в наши дни на земле; а потом мы отправимся в Палестину, попытаемся восстановить дома, которые мы потеряли, и начнем жить заново, как живут другие люди. Поэтому мы не останемся здесь и продолжим двигаться на запад — чтобы остаться позади немцев и найти свой путь к нашей Америке».

Когда картофель был готов, гедалисты и крестьяне легли спать; во дворе остались только Гедал, Мендель, Лайн, мэр и его жена. Мэр сидел, пристально глядя в угли, а затем спросил: «Что вы собираетесь делать в Палестине?»

«Мы будем обрабатывать землю, — сказал Лайн. — В Палестине эта земля будет принадлежать нам».

«Вы собираетесь стать крестьянами?» — спросил мэр. «Это хорошо». Ты уезжаешь далеко отсюда, но становиться крестьянами — плохая идея. Быть крестьянами тяжело.

«Мы будем жить как все остальные», — сказала Лайн, положив руку на руку Менделя. Мендель добавил: «Мы будем делать всю необходимую работу».

«…кроме сбора налогов для помещиков», — добавил Гедейл. Ветер стих, можно было видеть светлячков, порхающих по краям фермерского двора, и в ночной тишине они поняли, что старик говорил правду: издалека, из какой-то неопознанной точки, возможно, из нескольких разных точек, доносился приглушенный грохот фронта, полный надежды и угрозы. Мэр с трудом поднялся на ноги и сказал, что пора ложиться спать:

«Я рад, что познакомился с тобой. Я рад, что ты собрал урожай для нас. Я рад, что мы общались как друзья, но я также рад, что ты уезжаешь».

было проще поддерживать связь и получать новости из остального мира, чем в густонаселенных районах, по которым отряд Гедале передвигался в августе 1944 года. Передвижение только ночью и избегание населенных пунктов стало строгим правилом, но, несмотря на эти очевидные меры предосторожности, каждая улица, которую нужно было пересечь, и особенно каждый мост, представляли собой риск и вызов. Район кишел немцами: уже не только их все более ненадежными и деморализованными коллаборационистами, но и настоящими немцами, из армии и полиции, во всех городах, которые лихорадочно перемещались по улицам и железнодорожным путям. Русские прорвались под Люблином, переправились через Вислу близ Сандомира и создали мощный плацдарм на левом берегу реки, и немцы готовились к контрнаступлению.

Контакты с крестьянами, столь необходимые для получения припасов, были сведены к минимуму; Гедейл не хотел, чтобы о нем говорили, да и крестьяне, напуганные и дезориентированные, тоже не желали разговаривать. В этих условиях, как это ни парадоксально, главными источниками информации были газеты, которые изредка находили в фермерских домах, чаще всего — потрепанные и грязные, найденные на свалках. Иногда Йозек бездумно покупал газеты в киоске. Из газет они узнали, что союзники, высадившись в Нормандии, продвигаются к Парижу; что 20 июля покушение на Гитлера не удалось; что в Варшаве произошло восстание (газета « Фёлькишер Беобахтер» преуменьшила значение этого события, упомянув «предателей, подрывников и бандитов»). Но они узнали и другие новости, и они пришли не из газет. За линией фронта находились самые разные люди, не только немцы, и, подобно гедалистам, многие из них избегали дневного света: поляки, украинцы, литовцы и татары из немецкого вспомогательного корпуса, которые, почуяв ветер, дезертировали и теперь жили подпольно, занимаясь чёрным рынком или разбойничеством; это были партизаны из различных польских формирований, потерявшие связь со своими частями и нашедшие убежище у крестьян. Более того, под видом всех вышеперечисленных категорий скрывались профессиональные контрабандисты, разбойники и шпионы немцев и русских. От этих людей Гедале получил подтверждение слухов, которые он слышал ранее и о которых рассказал мэру Зборжа: немцы ликвидировали свои первые лагеря смерти — Треблинка, Собибор, Бельзец, Майданек и Хелмно, — но заменили их одним единственным, который соответствовал всем остальным и где они извлекли пользу из опыта всех остальных — Освенцимом в Верхней Силезии. Здесь они убивали и сжигали поляков и русских, а также заключенных со всей Европы, но особенно евреев; и теперь они истребляли, поезд за поездом, всех евреев Венгрии. Наконец, гедалисты узнали тревожную новость от украинского дезертера: отряды русских партизан, сброшенных с воздуха в тыл или сбежавших из немецких концлагерей, вели себя по-разному. Некоторые командиры освобождали еврейские трудовые лагеря, спасая и защищая найденных там выживших и предлагая принять их в свои ряды. Другие же, напротив, пытались силой разогнать группы еврейских партизан, встреченных ими в лесу: там происходили бои и убийства. Другие евреи были разоружены или убиты более или менее регулярными отрядами польских партизан.

«Они примут нас как мучеников: возможно, потом они воздвигнут нам памятники в гетто, но как союзников они нас не примут», — сказал Дов.

« «Мы сами проложим свой путь, — сказал Гедейл, — и будем решать, что делать в каждой конкретной ситуации, шаг за шагом».

Решать нужно было принимать, и момент настал. Мендель, вместе с Довом и Лайном, понимали, что пересечение польской границы привело к глубоким переменам в планах Гедале, или, скорее, в характере его импровизаций. Он чувствовал себя дальше от России, и не только физически: более уязвимым, более независимым, более уязвимым, но и более свободным. Короче говоря, более ответственным. Примерно 20 августа он снова покинул группу, но не привёз подарков и ничего не купил. Вопреки своей привычке принимать решения в хаотичных собраниях, он немедленно уединился с Довом, Менделем и Лайном, которые никогда не видели его таким напряжённым. Он сразу перешёл к делу: «В двадцати километрах отсюда, недалеко от Хмельника, находится концентрационный лагерь. Он не из больших: там всего сто двадцать заключённых, все евреи, кроме капо. Все они работают на заводе неподалеку, где производят высокоточное оборудование для ВВС…»

«Откуда ты это знаешь?» — спросил Мендель.

«Я их знаю. Сейчас фронт приближается, завод переведут в Германию, и всех пленных убьют, потому что они знают определённые секреты. Они не знают, убьют ли их там или где-то ещё: они передали сообщение, они хотели бы попытаться поднять восстание, если бы знали, что их поддержат. Они говорят, что их охраняют не так уж много немцев, десять или двенадцать».

«Есть ли у заключенных оружие?»

«Они о них не упоминают, значит, у них их, должно быть, нет».

«Пойдем посмотрим», — сказал Дов. «Мы мало что можем сделать, но можем съездить и осмотреть».

«Да, но не все из нас», — сказал Гедейл. «Это было бы слишком очевидно. Мы разделились впервые, но именно здесь нам придется разделиться. Шестеро из нас могут пойти: нам придется рассчитывать на элемент неожиданности — без него мы ничего не добьемся, даже если нас будет тридцать».

«Мы можем им ответить?» — спросила Лайн.

«Нет, мы не можем. Это будет слишком опасно как для них, так и для нас. Мы должны туда поехать: немедленно уезжайте».

«Нас четверых, и кого же еще?» — снова спросила Лайн, явно стремясь сжечь за собой все мосты.

Гедейл замялся. «Не Дов: Дову следует остаться с основной частью группы. В нашей организации нет званий, но он фактически заместитель командира. И у него больше опыта, чем у любого из нас».

Дов не выказал никаких эмоций ни словами, ни выражением лица, но Менделю было ясно, что Гедейл исключал его не по этим причинам, и что сам Дов понял истинные причины и был ими опечален.

«Мы втроем: Пётр, Моттель и Арие», — предложил Мендель.

«Ари — нет, он никудышный и не имеет военного опыта», — сказал Гедейл.

«Но он отлично владеет ножом!»

«Моттель лучше, чем он есть. Ари еще слишком ребенок, он мне не нужен. Мне нужен Леонид».

Мендель и Лайн, озадаченные, заговорили одновременно:

«Но Леонид не… Леонид нездоров. Он не в состоянии драться».

«Леониду нужно бороться. Ему это нужно так же, как хлеб и воздух, которым он дышит. И он нужен нам: он был пленником немцев, поэтому он знает, как выглядит концлагерь изнутри. Он десантник, он прошел подготовку, у него есть опыт диверсионных и спецопераций. И он храбр: он доказал это совсем недавно».

«Это был странный способ это доказать», — сказал Лайн.

«Ему нужно лишь стать частью группы и получить четкие указания», — сказал Гедале с несвойственной ему резкостью. «Поверьте мне. В Косаве у нас были и другие подобные ему, и я знаю, о чем говорю».

С этими словами он поднялся на ноги, давая понять, что разговор окончен. Дов и Лайн отошли; Менделю, который остался, Гедейл сказал: «Иди готовься, часовщик. У меня есть опыт в подобных делах: для отчаянных начинаний нужны отчаянные люди».

«Отчаянных начинаний вообще не следует предпринимать», — сказал Мендель. Но когда он уже собирался идти готовиться, как велел Гедал, тот положил руку ему на плечо и слегка похлопал по плечу, сказав: «Ах, Мендель, я знаком с твоей мудростью. Моя ничем не отличается, но здесь она неуместна. Она могла быть полезна сто лет назад и будет полезна через сто лет, но здесь она так же бесполезна, как прошлогодний снег».

Они ушли в темноте. Все шестеро были опытными туристами, они умели ходить в походы. Они не несли ничего, кроме оружия, и даже оружие было не очень тяжелым: они лишь хотели бы, чтобы оно было таким. Тем не менее, до окраины Хмельника им потребовалось пять или шесть часов, потому что никто из них не был знаком с местностью, и им приходилось обходить дороги и населенные пункты. На рассвете город выглядел мрачным, черным от дыма и угольной пыли, окруженным горизонтом невысоких холмов, грудами угля и шлака, дымовыми трубами и промышленными ангарами. Они потратили еще больше времени на поиски концентрационного лагеря; указания, полученные Гедале, были отрывочными, и город, казалось, был усеян концентрационными лагерями или, по крайней мере, огороженными колючей проволокой. «Это все одна большая тюрьма», — пробормотала Лине Менделю, который шел прямо за ней. Она воспользовалась моментом, когда Леонид не шел между ними; Случайно или намеренно, но на протяжении всего марша Леонид неизменно находил способ пройти между Менделем и Лине, ни разу не заговорив ни с одним из них. Он шел быстрым шагом, казался напряженным и решительным.

Они обнаружили фабрику раньше, чем концентрационный лагерь; фактически, именно фабрика указала им путь. Окруженная старыми печами, смоляными заводами, скатными крышами, закрывающими кучи металлолома, и почерневшими литейными цехами, она выделялась своими большими, новыми и чистыми размерами: издалека они увидели сторожевую будку рядом с главными воротами. Концентрационный лагерь был неподалеку, и они нашли его всего в трех километрах дальше, скрытым в лощине. Он отличался от других ограждений, которые они видели. Он был огорожен двойной колючей проволокой, с широким коридором между двумя ограждениями из металлической проволоки; бараки были раскрашены в камуфляж. Их было четыре, не особенно больших, по четыре стороны открытой площадки. Из центра открытой площадки в небо поднимался столб черного дыма. За проволочными ограждениями находились две деревянные сторожевые башни и небольшой белый дом.

«Давайте подойдем поближе», — сказал Гедейл. Холмистый амфитеатр, окружавший концентрационный лагерь, был покрыт лесом, и они могли подойти без опасности. Они осторожно ползли вниз; наткнулись на ржавую колючую проволоку, прошли вдоль нее некоторое расстояние и заметили дощатую будку охраны. Дверь была открыта, и внутри никого не было: «Только сигареты». «Окурки», — сказал Моттель, который зашел осмотреть окрестности. Перерезать колючую проволоку было несложно; шестеро продолжали спускаться вниз, а затем внезапно замерли. Ветер изменил направление, дым дул в их сторону, и все они одновременно почувствовали запах горящей плоти. «Все кончено. Мы опоздали», — сказал Гедале. С того места, где они находились, стало яснее видно: столб дыма поднимался от костра, вокруг которого работали несколько человек, немного, может быть, десять.

Мендель позволил автомату, который держал в одной руке, соскользнуть на землю, и сам сполз вниз, пока не сел среди кустов. Его охватила волна усталости, непохожая ни на что, что он когда-либо помнил. Усталость тысячи лет, сопровождаемая тошнотой, яростью и ужасом. Ярость, скрытая и подавленная ужасом. Ледяная, бессильная ярость, теперь без огня, из которого можно было бы черпать тепло и волю к сопротивлению. Желание прекратить сопротивление, раствориться в дыму, в этом дыму. И стыд, и изумление: изумление от того, что его товарищи все еще стоят, с оружием в руках, и что они могут говорить друг с другом; но их голоса доносились до него словно издалека, сквозь подушку его тошноты.

«Они очень спешат, эти ублюдки, — сказал Гедейл. — Они ушли. Не хотят оставлять никаких следов».

Пётр сказал: «Они не могли все уйти. Некоторые должны были остаться, чтобы контролировать эту работу, и нам нужно их убить». Пётр — лучший из них, подумал Мендель, услышав его спокойный голос. Единственный настоящий солдат. Как бы я хотел быть Петром. Молодец, Пётр. Он почувствовал на себе взгляд Лине и поднялся на ноги.

«Вероятно, шестеро из них остались», — сказал Леонид, впервые высказавшись после их отъезда.

«Почему шесть?» — спросил Гедейл.

«Две сторожевые башни, по три на каждую башню, каждая стоит посменно. Так у немцев всё устроено». Но Моттель и Лайн, обладавшие самым острым зрением, сказали, что всё может быть иначе: с такого расстояния был отчётливо виден небольшой балкончик на вершине сторожевых башен, и... Пулеметы, нацеленные на концлагерь, теперь исчезли. Что бы делал часовой, оставаясь в лагере без пулемета?

«Они должны быть в доме. Одного охранника достаточно, чтобы контролировать работу на костре», — сказал Моттель.

«Конечно, их осталось немного, и они не смогут охранять демобилизованный лагерь. Мы нападем на них сегодня ночью, независимо от того, сколько их будет», — сказал Гедейл. «Посмотрим, продолжат ли они свою работу и ночью, но я сомневаюсь. Решим соответственно».

Мендель сказал: «Как бы мы ни напали на них, первое, что они сделают, это убьют тех, кто работает над костром. Они хотят убедиться, что эти люди не будут говорить».

«Неважно, будут ли они убиты», — сказал Лайн.

«Почему бы и нет?» — спросил Мендель. — «Они такие же люди, как и мы».

«Они больше не такие, как мы. Они никогда больше не смогут смотреть себе в глаза. Им было бы лучше умереть». Гедале сказала Лине, что не ей решать судьбу этих жалких негодяев, а Пётр ответил, что они все несут чушь. Скрепя сердце, они съели то небольшое количество еды, которое принесли с собой, и приготовились ждать наступления ночи; к закату костёр погас, но заключённых не перевели в дом.

Они провели несколько часов, лежа на земле, в беспокойной паузе, которая не была ни сном, ни отдыхом. Мендель почувствовал странное облегчение, когда Пётр сказал: «Пошли». Двойное облегчение: потому что ожидание закончилось, и потому что приказ пришёл от Петра. Несмотря на военное затемнение, дом и концлагерь были освещены прожекторами. Леонид рассказывал, что лагерь в Смоленске, из которого он сбежал в январе 1943 года, тоже освещался ночью: немцы больше боялись попыток побега, чем вражеских бомбардировок. Был только один часовой, охранявший и дом, и лагерь: он ходил вокруг них по траектории восьмерки через равные промежутки времени, иногда в одном направлении, иногда в противоположном. «Идите», — сказал Пётр Моттелю.

Моттель бесшумно спустился вниз и занял позицию в тени, за воротами дома; остальные пятеро приблизились на расстояние тридцати или более метров. Итак, метры. Часовой выглядел сонным; он медленно шел, пока не оказался практически перед Моттелем, затем наклонился, возможно, чтобы завязать шнурок, и продолжил обход в противоположном направлении. Он обошел концлагерь, скрылся за домом и больше не появлялся; вместо него появился Моттель. Он вышел из своего укрытия и махал им рукой, приглашая подойти. Все повернулись к Гедале с вопросительными взглядами, Гедале посмотрел на Петра, и Пётр тоже махнул им, чтобы они спустились. Пётр первым вышел: в руках у него была итальянская ручная граната, одна из тех взрывчаток, которые производят больше шума, чем вреда, но в тот момент у гедалистов больше ничего не было. Пётр подошел ближе к дому, в котором на первом этаже было три окна, защищенные металлическими решетками. Пётр подошел к первому окну и жестом приказал Гедале и Лине подойти к двум другим; он поставил Менделя и Леонида за живую изгородь, перед главной дверью. Затем, просунув приклад своего автомата сквозь металлическую решетку, он разбил стекло окна, бросил туда ручную гранату и наклонился; Лайн и Гедейл сделали то же самое с двумя другими окнами. Произошло всего два взрыва: по какой-то причине граната Гедейла не взорвалась. Гедейл бросил вторую гранату, затем он, Лайн, Пётр и Моттель побежали занять позиции за живой изгородью, окружавшей дом: это была низкая миртовая изгородь, и им всем пришлось практически лечь.

Несколько секунд ничего не происходило; затем они услышали грохот автоматического оружия. Кто-то стрелял очередями вслепую по коридору дома и за дверь. Мендель рухнул на землю и услышал свист пуль прямо над головой. Краем глаза он увидел, как Леонид вскочил на ноги. «Ложись!» — прошипел он, пытаясь удержать его, но Леонид вырвался, перепрыгнул через изгородь, сделал ответный выстрел и, опустив голову, бросился к двери. Из дома раздался единичный выстрел, и Леонид упал вперед, переступив порог.

Из-за двери раздалось еще две или три очереди. Мендель, не поднимаясь на ноги, двинулся вдоль живой изгороди; было очевидно, что немец стреляет с дальнего конца коридора, потому что пули пробивали изгородь узким веером. Мендель, занимая эту позицию, находился вне зоны досягаемости, но это также означало, что Немец был вне зоны досягаемости своего оружия. У Менделя всё ещё было две ручные гранаты: он дёрнул предохранитель на одной и швырнул её через голову в сторону двери. Граната взорвалась чуть дальше тела Леонида, и немец вышел с поднятыми руками: это был шарфюрер СС, или командир отделения. Он, казалось, не был ранен и оглядывался по сторонам, оттянув губы, чтобы обнажить зубы. «Не двигайся», — крикнул ему Мендель по-немецки. «Держи руки поднятыми. Я тебя прикрою». Пока он говорил, он увидел, как из-за живой изгороди прошла Лине, невероятно миниатюрная фигура в слишком большой военной форме; спокойно, не проявляя ни спешки, ни страха, она обошла немца сзади, открыла его кобуру, вынула пистолет, положила его в карман и вернулась к Менделю.

Гедале и Пётр тоже поднялись на ноги. Гедале коротко поговорил с Петром, а затем спросил немца:

«Сколько вас здесь?»

«Пять человек; четверо внутри и один стоящий часовой».

«Что случилось с теми тремя, кто был внутри?»

«Один из них точно мертв. Насчет остальных я не знаю».

«Пойдем посмотрим», — сказал Гедале Петру и Менделю. Они оставили немца под охраной Лине и Моттеля и обошли дом, заглядывая в окна.

«Подождите», — сказал Пётр. Он снял куртку, связал рукава так, что получился сверток размером примерно с человеческую голову, надел его на дуло своего автомата и поднял перед металлической решеткой, громко крича: «Кто там?» Никто не ответил, и никаких признаков жизни не было. «Всё в порядке», — сказал Пётр. Он снова надел куртку и вошёл в дом. Снаружи доносились его шаги, за которыми последовал одиночный выстрел. Пётр вышел обратно:

«Двое из них уже были мертвы; третий умирал».

Пуля пробила Леониду грудь насквозь: он, должно быть, погиб мгновенно. Часовой, убитый Моттелем, лежал в луже крови с перерезанным горлом. Моттель продемонстрировал свой знаменитый нож: «Если хочешь, чтобы кто-то не кричал, вот как это делается», — сказал он Менделю с серьезным профессионализмом; «резай быстро, прямо здесь, под подбородком». Только тогда они заметили, что кто-то наблюдал за дракой: из бараков концлагеря вышло около десяти человек. Привлеченные грохотом взрывов и выстрелов, теперь они стояли в тишине, наблюдая из-за колючей проволоки.

В свете прожекторов они выглядели изможденными, в потрепанных серо-голубых полосатых одеждах, с лицами, черными от дыма, и плохо выбритыми. «Нам нужно освободить их, убить немца и уйти», — сказал Пётр. Гедале кивнул в знак согласия. Моттель подошел ближе к забору, но Мендель остановил его: «Подожди: это может быть электрический забор». Он подошел ближе и увидел, что между столбами забора и проволокой нет изоляторов. Он хотел убедиться еще больше: огляделся, нашел кусок арматуры, воткнул его в землю возле забора, а затем прижал его конец к проволоке куском дерева. Ничего не произошло; Моттель и Пётр прикладами винтовок проделали брешь в заборе. Десять заключенных колебались, прежде чем выйти наружу.

«Выходите», — сказал Гедейл. «Мы всех их убили, кроме этого».

«Кто вы?» — спросил один из них, высокий и сгорбленный.

«Еврейские партизаны», — ответил Гедейл. Он склонил голову в сторону костра и добавил: «Мы опоздали. А вы кто?»

«Сами видите», — ответил высокий заключенный. «Нас было сто двадцать, мы работали на Люфтваффе. Нас, десять человек, отдали в сторону, а остальных убили. Нас отдали для этой работы. Меня зовут Гольднер, я был инженером. Я из Берлина». Другие заключенные подошли, но стояли позади Гольднера и молчали.

«Что вы можете рассказать мне об этом парне?» — спросил Гедале, указывая на немца с поднятыми руками.

«Убейте его немедленно. Неважно, как вы это сделаете. Не давайте ему говорить. Он был лидером; именно он отдавал приказы, и он стрелял с сторожевой башни. Ему это нравилось. Убейте его немедленно».

«Ты хочешь убить его сам?» — спросил Гедейл. «Нет», — ответил Голднер.

Гедале, казалось, колебался. Затем он подошел к немцу, который все еще стоял с поднятыми руками, прикрытый оружием Лине и Моттеля, и быстро обыскал его одежду и карманы. «Можете опустить руки. Отдайте мне свой жетон».

Он Герман пытался открыть цепочку, но не мог расстегнуть застежку; Пётр подошёл, резко сорвал её с шеи и передал Гедале, который спрятал её в карман. Гедале сказал:

«Мы евреи. Не знаю, зачем я вам это говорю, это мало что меняет, но мы хотим, чтобы вы это знали. У меня был друг, который писал песни. Вы взяли его в плен и дали ему полчаса, чтобы он написал свою последнюю. Это были не вы, правда? Вы же не пишете песни».

Немец отрицательно покачал головой.

«Я впервые разговариваю с кем-либо из вас», — продолжил Гедейл. «Если мы вас освободим, что вы будете делать?»

Немец выпрямился: «Хватит этой чепухи. Сделай это быстро и аккуратно». Гедале отступил на шаг назад, поднял оружие, затем снова опустил его и сказал Моттелю: «Форма может пригодиться. Береги её». Моттель затолкал немца в дом и быстро и аккуратно всё сделал.

«Пошли», — сказала Гедейл, но Лайн спросила: «Разве мы не собираемся оставить свою подпись?» Все посмотрели на нее с недоумением. Молодая женщина настаивала: «Мы должны сказать, что это сделали мы: иначе это ничего не значит».

Пётр был против: «Это было бы глупо и бессмысленно». Гедале и Мендель не были уверены. «Мы кто?» — спросил Мендель. «Нас шестеро? Или вся группа? Или все те, кто…» — но Моттель прервал дискуссию. Он подбежал к костру, взял кусок угля и написал на белой оштукатуренной стене дома пять больших еврейских букв: ВНТНВ.

«Что ты написал?» — спросил Пётр.

«„ В'натну “, „И они дадут“. Видите, это можно читать справа налево и слева направо: это означает, что каждый может дать и каждый может отдать взамен».

«Они поймут?» — спросил Пётр.

«Они поймут столько, сколько им потребуется», — ответил Моттель.

«Пойдем с нами», — сказал Гедейл Голднеру, но в его голосе не было убежденности.

«Каждый из нас может сделать свой выбор, — сказал Голднер, — но я не поеду. Мы не такие, как вы, нам некомфортно в компании других людей».

Десять заключенных немного посовещались, а затем сказали Гедейлу, что все согласны с Голднером, кроме одного. Они будут ждать... Русские прятались в лесу или в руинах деревень. Тот, кто сказал, что готов пойти с гедалистами, был молодым человеком из Будапешта. Он отправился в путь с пятью, которые, несмотря на тяжесть нового оружия, все же шли бодро, но через полчаса он опустился и сел на камень. Он сказал, что предпочел бы вернуться к остальным девяти.

Мендель давно не видел снов: он не помнил, когда в последний раз видел сон; возможно, это было до начала войны. В ту ночь, возможно, из-за усталости от напряжения и марша, ему приснился странный сон. Он вернулся в Стрелку, в свою маленькую часовую мастерскую, ту самую, которую он построил себе в чулане в доме; там было тесно, но во сне было еще теснее, Мендель даже не мог раздвинуть локти, чтобы работать. Тем не менее, он работал: перед ним были десятки часов, все они остановились и сломались, а он чинил одни, ввинчив часовую лупу в глазницу и держа в одной руке крошечную отвертку. Двое мужчин пришли его искать и приказали следовать за ними; Ривка была против, она была в ярости и напугана, но он все равно пошел с ними. Они повели его вниз по лестнице, или, возможно, это была шахта, а затем через длинный туннель. Потолок был выкрашен в черный цвет, и на стенах висело множество часов. Эти часы не останавливались. Было слышно их тиканье, но каждые показывали разное время, а некоторые даже шли вспять; Мендель испытывал смутное чувство вины по этому поводу. По туннелю к нему шел мужчина в гражданской одежде, в галстуке и с презрительным видом; он спрашивал его, кто он, и Мендель не знал, что ответить: он уже не помнил ни его имени, ни места рождения, ничего.

Дов разбудил его, а также разбудил Лине, которая спала рядом. Как это часто бывает после глубокого сна, Менделю было трудно узнать, где он находится. Затем он вспомнил, что прошлой ночью группа укрылась в подвале заброшенного стекольного завода: потолок был черным, как в его сне. Белла и Сиссл сделали Они раздавали суп. Гедейл уже проснулся и рассказывал Дову о том, как прошла миссия:

«…лучшими были Пётр и Моттель. И Лин, конечно же. Вот форма, со знаками отличия и всем прочим — даже хорошо выглажена».

«Как думаешь, мы сможем это использовать?» — спросил Дов.

«Нет, это слишком опасная игра. Мы продадим её: Йозек сам с этим справится».

Йозек шумно поедал суп ложкой рядом с Павлом, Петром и Рохелем Белым. «…но ведь была суббота, — сказал Павел. — После захода солнца в пятницу вечером уже суббота. Разве не грех убивать в субботу?»

Рохеле был в полном напряжении. «Убийство — это всегда грех».

«Даже если ты убиваешь офицера СС?» — спровоцировал её Павел.

«Даже тогда. Или, может быть, нет: офицер СС подобен филистимлянину, а Самсон убивал их. Он был героем, потому что убивал филистимлян».

«Но, возможно, он убивал их не в субботу», — сказал Йозек.

«Ну, я не могу сказать. Почему вы продолжаете меня мучить? Мой муж знал бы, что вам ответить. Он был раввином, а вы все — невежественные неверующие».

«Что случилось с твоим мужем?» — спросил Пётр.

«Они убили его. Он был первым, кого убили в нашем городе. Они заставили его плюнуть на Тору, а затем убили».

«А разве его не убил член СС?»

«Конечно. На его кепке был изображен череп».

«Ну вот, понимаешь?» — заключил Пётр. «Если бы Моттель убил его давным-давно, твой муж был бы жив до сих пор». Рохеле ничего не сказала и ушла; Пётр вопросительно посмотрел на Павла, Павел слегка поднял обе руки, а затем снова опустил их.

«И никто о нем не говорит», — сказал Мендель Лине.

«О ком?»

«О Леониде. О нем уже никто не думает. Даже Гедале, а ведь именно он настоял на том, чтобы его отправить. Посмотрите на них: как будто вчера ничего не произошло».

Раздача супа закончилась; в одном углу подвала Исидор... Оснащённый ножницами Беллы, он подстригал волосы и бороду всем желающим. Клиенты стояли в очереди, сидя на стопках кирпичей. Последним в очереди был Гедейл; чтобы скоротать время, он достал скрипку и тихонько играл песню, чтобы его не было слышно снаружи. Это была комическая песня, которую все знали, о чудотворце-раввине, который заставил слепого бежать, глухого видеть и хромого слышать, а в последнем куплете он, полностью одетый, входит в воду и чудесным образом выходит мокрым. Пока Исидор продолжал свою работу, он смеялся и подпевал музыке себе под нос; Рохеле Чёрная тоже тихонько подпевала; она попросила Исидора подстричь ей волосы коротко, как у Лайн, и как раз в этот момент она оказалась под ножницами парикмахера.

«У Гедейла много лиц, — сказал Лайн. — Поэтому его так трудно понять — потому что нет одного единственного Гедейла. Он отбрасывает всё. Гедейл сегодня отбрасывает Гедейла вчерашнего дня».

«Он даже отбросил Леонида в сторону, — сказал Мендель. — Но почему он хотел, чтобы тот отправился на задание любой ценой, а не Ари? Я задаюсь этим вопросом со вчерашнего дня».

«Возможно, он сделал это из лучших побуждений. Он хотел дать ему шанс; он думал, что драка пойдет ему на пользу, поможет ему снова обрести себя. Или же он хотел проверить его».

«У меня есть ещё одна идея, — сказал Мендель. — Я думаю, что Гедейл не осознавал, что хочет этого, но ему хотелось чего-то другого. Что в глубине души он хотел от него избавиться. Перед тем, как мы отправились в путь, он практически сам мне об этом сказал».

«Что он тебе сказал?»

«Для отчаянных начинаний нужны отчаянные люди».

Лине ничего не сказала, грызя ногти. Затем она спросила: «Знала ли Гедале, почему Леонид был в отчаянии?»

Мендель тоже долго молчал, а затем сказал: «Не знаю, знал ли он. Вероятно, знал, должно быть, догадывался. Гедале всё выясняет по запаху, ему не нужны доказательства, не нужно задавать вопросы». Он сидел на обломке щебня и пяткой рисовал знаки на утрамбованной земле. Затем добавил: «Не немец убил Леонида, и не Гедале тоже».

«Тогда кто это сделал?»

«Мы вдвоем».

Лайн сказал: «Давайте споём вместе с ними».

три или Вокруг Гедале собрались еще четверо, и под звуки скрипки они пели другие веселые песни о свадьбах и вечерах в таверне. Пётр пытался следовать ритму и имитировать тяжелое дыхание идиша, смеясь, как ребенок.

«Я не хочу петь, — сказал Мендель. — Я ничего не хочу, я больше не знаю, кто такой Гедейл, я больше не знаю, чего я хочу и где я нахожусь, и, возможно, я даже не знаю, кто я сам. Прошлой ночью мне приснилось, что кто-то спрашивал меня, кто я, и я не знал, что ответить».

«Нельзя относиться к мечтам как к чему-то важному», — резко заметила Лайн. В этот момент Изу, рыбак с «Горина», стоявший на страже снаружи, бросился вниз по каменистому склону, ведущему в подвал:

«Ты что, с ума сошёл? Или ты пьян? Ты слышишь всё вокруг: ты действительно намерен навлечь на себя полицию?»

Гедейл извинился, как школьник, пойманный с поличным, и убрал скрипку. «Все, подойдите сюда», — сказал он. «Нам предстоит решить несколько вопросов. В июне я говорил вам, что мы больше не сироты и не бездомные собаки. Так оно и есть; но скоро у нас появится новый хозяин, или, если хотите, новый отец. Мы — часть огромной семьи, вооружённой, воюющей против немцев от Норвегии до Греции. В этой семье есть разногласия. Много споров ведётся о том, что делать после казни Гитлера, где пройдут границы, кому будет принадлежать земля и кому — заводы. В эту семью входит Иосиф Виссарионович, да-да, двоюродный брат Ари. Он может быть первенцем, но он не может договориться с Черчиллем о том, в какой цвет должна быть покрашена Польша; Сталин хочет красный, у Черчилля другой цвет на уме, а у поляков ещё один; на самом деле, если послушать их всех, пять или шесть разных цветов. Поляки не...» Все они похожи на марионеток НСЗ; это отважные партизаны, жаждущие сразиться с немцами, но они не доверяют русским, и нам тоже.

«Мы слабы и немногочисленны. Русских больше не особенно интересует то, что мы делаем, после того, как мы пересекли границу. Они позволят нам идти своим путем; но именно о нашем пути нам и нужно говорить».

«Я не двоюродный брат Сталина, — оскорблённо сказал Ари. — Он всего лишь мой соотечественник. И, насколько мне известно, есть только один выход: стрелять по немцам, пока от них не останется ни одного целого, а потом отправиться в Израиль сажать деревья».

«В этом вопросе, я думаю, мы все согласны», — сказал Гедейл. «Не ты, Дов? Хорошо, извини, мы обсудим это позже; сейчас я хотел сказать тебе, что у нас есть источник поддержки, или, по крайней мере, компас, который нас направляет, стрелка, указывающая путь. Мы не одни в этих лесах. Здесь есть люди, которых все уважают: это те, кто сражался в гетто, как и мы, в Варшаве, в Вильнюсе, в Девятом форте Ковно, и те, кто имел смелость поднять мятеж против нацистов в Треблинке и Собиборе. Они больше не изолированы: они объединились в ЗОБ, Еврейскую боевую организацию, первую подобную группу, которая осмелилась назвать себя так до того, как мир разрушил Храм. Их уважают, но они не богаты и не многочисленны; и тот факт, что их уважают, не означает, что они сильны: у них нет ни крепостей, ни самолетов, ни артиллерии. У них мало оружия и мало денег, но тем немногим, что у них есть, они уже помогли нам и будут продолжать помогать. Чтобы это сделать. Мы сохраним свою независимость, потому что боролись за неё и заслужили её, но мы будем учитывать указания, которые они нам дают. Самое важное из них: наш путь лежит через Италию. Как только фронт пройдёт мимо нас, если мы ещё будем живы и если мы всё ещё будем группой, мы постараемся добраться до Италии, потому что Италия — это как трамплин. Однако это не значит, что это будет легко».

«Как только Гитлер умрёт, всё станет проще», — сказал Йозек.

«Сейчас будет проще, но не настолько уж и просто». Англичане сделают все возможное, чтобы помешать нам, потому что меньше всего им хочется наживать врагов среди арабов в Палестине; русские же, наоборот, помогут нам, потому что англичане находятся в Палестине, и Сталин будет стремиться найти способы ослабить их, поскольку он завидует их империи. Из Италии уже отправляются подпольные корабли в Израиль; некоторым из них удается пройти, другие останавливаются, и останавливают их не немцы, а англичане».

«А что, если кто-то попытается нас остановить?» — спросила Лайн.

«В этом-то и суть, — сказал Гедейл. — Никто не может сказать, когда и как закончится война, но вполне возможно, что нам снова понадобится оружие. Возможно, этому отряду, как и другим подобным нашему, придётся продолжать сражаться даже после того, как остальной мир вернётся к миру. Именно поэтому Бог избрал нас среди всех других народов, как говорят наши раввины. Вот что я хотел вам сказать. Дов, ты просил высказаться? Я закончил; продолжай».

Дов был краток: «Пересечь фронт, когда идёт война, невозможно, особенно одному человеку, но если бы это было возможно, я бы уже это сделал. Простите, друзья, но мне сорок шесть лет. Я останусь с вами, пока смогу быть полезным, но когда нас настигнут русские, я пойду с ними. Я родился в Сибири и вернусь в Сибирь; там войны не было, и мой дом, вероятно, всё ещё стоит. У меня, может быть, и хватит сил работать, но я больше не хочу воевать. А сибиряки не называют тебя «евреем» и не заставляют кричать: «Да здравствует Сталин!»

«Делай, что считаешь нужным, Дов, — сказал Гедале. — Гитлер еще жив, и принимать определенные решения пока рано. Ты все еще нам полезен. Чего ты хочешь, Пётр?»

Пётр, которому Гедале поручил операцию по захвату концлагеря и который провёл её с умом и мужеством, поднялся на ноги, как школьник на экзамене. Все рассмеялись, он снова сел и сказал: «Я просто хотел узнать, примут ли меня и в этой земле Израиля, куда вы хотите поехать».

«Конечно, так и будет», — сказал Моттель. «Я предоставлю вам рекомендацию». «Поправка, и вам не нужно будет менять имя или делать обрезание. Гедейл просто пошутил той ночью в ветряной мельнице».

Затем раздался громкий голос Павла: «Поверь мне, русский: имя не имеет значения, но сделай себе обрезание. Воспользуйся случаем. Дело не столько в завете с Богом, сколько в том, как это бывает с яблоней. Если обрезать яблоню в нужное время, она будет расти прямо и давать больше яблок». Рохеле Чёрный издал долгий нервный взрыв смеха; Белла, покраснев, встала и заявила, что не для того прошла все эти километры и подверглась такому риску, чтобы слышать подобные разговоры. Пётр огляделся вокруг, смущённый и растерянный.

Затем Лайн заговорил, как всегда серьезно: «Конечно, вас примут, даже без рекомендации Моттеля. Но скажите: зачем вы хотите приехать?»

«Э-э, — начал Пётр, всё больше смущаясь, — причин так много…» Он поднял одну руку, вытянув мизинец, как это делают русские, когда начинают считать. «Во-первых…»

«Во-первых?» — ободряюще спросил Дов.

«Прежде всего, я верю в это», — сказал Пётр с облегчением человека, нашедшего тему для обсуждения.

«Got shenk mir an oysred!» — сказал Моттель. Все расхохотились, а Пётр обиженно огляделся.

«Что вы сказали?» — спросил он Моттеля.

«Это образное выражение, которое мы используем. Оно означает: „Господи Боже, пошли мне хороший повод“. Вы же не пытаетесь сказать нам, что хотите быть с нами, потому что верите во Христа, верно? Вы партизан и коммунист, и ведете себя так, будто глубоко верите во Христа; в конце концов, мы не верим во Христа; на самом деле, не все из нас верят в Бога».

Пётр, верующий, горячо поклялся по-русски и продолжил: «Вы так хорошо умеете всё усложнять. Что ж, я не знаю, как вам это объяснить, но так оно и есть. Я хочу остаться с вами, потому что верю во Христа, а вы все можете идти куда подальше со своими придирками». Он встал, выглядя обиженным, и быстро направился к двери, словно собирался уйти, но потом вернулся.

«…и у меня есть» Десять других причин остаться с этой шайкой идиотов. Потому что я хочу увидеть мир. Потому что я подрался с Улыбиным. Потому что я дезертир, и если меня поймают, мне будет очень плохо. Потому что я переспал со всеми вашими шлюхами, и потому что…» В этот момент Дов бросился прямо на Петра, как будто собирался напасть на него; вместо этого он обнял его, и мужчины с удовольствием начали бить друг друга по спине.

OceanofPDF.com


9

Сентябрь 1944 г. – январь 1945 г.

Передняя часть Лето подошло к концу, и зимняя стужа подошла к концу. Земля поляков, измученная пятью годами войны и безжалостной оккупации, казалось, вернулась к хаосу начала сотворения мира. Варшава была разрушена: на этот раз не только гетто, но и весь город, а вместе с ним и семена мирной независимой Польши. Как поляки позволили подавить восстание в гетто весной 1943 года, так и русские позволили подавить восстание в Варшаве, спланированное и контролируемое польским правительством беженцев в Лондоне; пусть немцы позаботятся о наказании горячих голов, как и тогда. И немцы позаботились об этом; потерпев поражение на всех фронтах войны, они, напротив, одержали победу на внутренних фронтах, в своей ежедневной войне против партизан и беззащитного гражданского населения.

Из столицы толпы беженцев рассредоточились по сельской местности, без хлеба и крыши над головой, в ужасе от немецких репрессий и набегов. Немцы жаждали не только мести, но и тяжелой работы: сельские и городские жители, мужчины, женщины, старики и дети, внезапно собранные повсюду, были спешно отправлены на работу с лопатами и кирками, роя противотанковые рвы на полях, которые следовало вспахать. Верные нацистскому гению разрушения, немецкие отряды разрушителей демонтировали и вывезли все, что могло бы оказаться полезным для наступающей Красной Армии: Железнодорожные пути, электрические кабели, железнодорожное и трамвайное оборудование, лес, железо, целые заводы. Польские партизаны Армии Крайовой, старые новобранцы, сражавшиеся против немцев с момента их молниеносного нападения в 1939 году, и другие, выбравшие жизнь в лесах либо из любви к своей разоренной стране, либо чтобы избежать депортации, вплоть до последних, кто бежал из Варшавы в предсмертной агонии, — все они продолжали сражаться с отчаянной решимостью.

Отряд Гедейла продвигался вперед короткими маршами, чередуя их с осторожными отвлекающими маневрами. Гедейл без труда добывал деньги и боеприпасы, но обменивать наличные на провизию становилось все труднее. Полузаброшенные поля практически ничего не давали, а то немногое, что оставалось крестьянам, регулярно уничтожалось реквизитами от немцев или, что не вызывало особого страха, реквизитами от настоящих партизан или бандитов, которые выдавали себя за партизан.

В начале октября двое мужчин из Слонима, проводивших разведку, принесли сообщение о том, что на станции Тунель, на запасном пути, остановился товарный поезд; скорее всего, он перевозил продовольствие. Это был длинный поезд, настолько длинный, что последние несколько вагонов уходили в туннель, давший деревне её название; его охраняли только «синерубашечники» польской полиции. Гедале приказал отряду разбить лагерь в километре от станции, недалеко от железнодорожной линии, и ночью отправился на станцию с Менделем, Моттелем и Ари. Там было только два синерубашечника: один далеко впереди, во главе поезда, а другой — в хвосте; этот второй синерубашечник находился не внутри туннеля, а снаружи, поэтому он не мог видеть последние несколько товарных вагонов. Гедале велел остальным троим спокойно подождать его и исчез в темноте. Через несколько минут он вернулся:

«Нет, Моттель, на этот раз твои навыки не нужны. Всё, что потребовалось, — это немного денег. Скорее беги к Дову и возвращайся с четырьмя сильными людьми».

Моттель отправился в путь и вернулся через двадцать минут с Павлом и тремя другими: всего восемь человек, девять из которых были в синем мундире в конце состава, и он помог им отцепить последний вагон. Он видел, как его загружали: в нем были картофель и репа для корма, и его отправляли в немецкое командование в Краков. После того, как вагон был отцеплен, все Девять из них уперлись плечами в него и толкнули, но он не сдвинулся ни на дюйм. Они попробовали еще раз, при этом Гедейл тихонько отдал приказ толкать, чтобы убедиться в согласованности их действий, но ничего не произошло. «Подождите», — прошептал человек в синем мундире и отошел.

«Ты что, наложил на него заклятие?» — восхищенно спросил Мендель.

«Нет, — сказал Гедейл. — Вместе с деньгами я пообещал ему картошку для его семьи и предложил взять его с собой. Он живет неподалеку».

Возвращение поляка заняло некоторое время. Люди Гедейла с тревогой наблюдали за его возвращением в слабом голубоватом свете затемненных фонарей платформы. Напротив станции они едва различали поле: по земле были разбросаны незнакомые округлые предметы. Моттель, заинтригованный, пошел посмотреть, что это; это были тыквы, ничего интересного или опасного в них не было. Поляк молча вернулся, неся инструмент, который он называл «тапочкой». Это был длинный рычаг, заканчивающийся клиновидным стальным башмаком; когда вы опускали рычаг, башмак поднимался на несколько миллиметров. «Он предназначен для перемещения вагонов, — объяснил он. — Они есть на каждом товарном депо. Как только вагоны начнут двигаться, они будут продолжать движение сами по себе». Он обернул тапочку тряпкой, чтобы она не шумела, подсунул ее под одно из колес поезда и опустил рычаг. Вагон незаметно двинулся, а затем остановился.

«Хорошо», — прошептал Гедейл. «Какова длина туннеля?»

«Шестьсот метров. Чуть дальше стрелка; оттуда через лес идет ответвление, ведущее к заброшенному литейному заводу. Лучше загоните вагон на это ответвление: там вы сможете разгрузить его, и никто вас не увидит. Поехали?»

Но у Гедейла были другие планы. Он послал четырех человек собрать дюжину тыкв и установить их на столбах, поддерживающих линию электропередачи, по одной тыкве на столб.

«Для чего они нужны?» — спросил Мендель.

«Ничего», — ответил Гедейл. «Они нужны лишь для того, чтобы немцы гадали, для чего они нужны. Мы, возможно, потратили пару минут впустую, но немцы действуют методично, и они потратят гораздо больше времени».

Синерубашечник велел всем приготовиться, а затем надел накидку. Пер снова: «Хорошо, толкайте». Вагон снова тронулся, и на этот раз продолжил движение бесшумно и чрезвычайно медленно.

«Чем дальше, тем быстрее будет движение», — сказал поляк. «Ветка идет вниз по склону». Гедейл послал Ари вперед, чтобы тот предупредил группу о приближении товарного вагона: им следует подойти к ветке и быть готовыми к разгрузке.

«Но это же десять тонн груза!» — сказал Моттель. «Как мы всё это разгрузим?»

Гедале, казалось, не был обеспокоен. «Кто-нибудь нам поможет. Мы оставим себе только часть, остальное отдадим крестьянам».

Они выехали из туннеля и оказались в густом тумане, сквозь который пробивались лучи заходящего солнца. Они увидели, как из тумана появились человеческие фигуры: шесть, двенадцать, и так далее — слишком много, чтобы быть авангардом отряда. Энергичный голос крикнул по-польски: « Стой! ». Дюжина вооруженных мужчин в форме перекрыла железнодорожные пути. Воспользовавшись неожиданностью, мужчина в синем мундире убежал, исчезнув в тумане; Гедале и остальные изо всех сил пытались остановить катящийся товарный вагон, но он проехал еще около десяти метров, пока Моттель не забрался в кабину тормозника и не включил ручной тормоз.

Тот же голос, что и прежде, повторил: « Стой ! » — на этот раз подкрепив приказ короткой очередью из автоматов, а затем добавил: « Ради вверх !» Гедале подчинился, и вслед за ним все остальные: они были вооружены только пистолетами и ножами, автоматическое оружие оставили остальным членам банды. Даже думать о сопротивлении было бессмысленно.

Вперед вышел стройный молодой человек с серьезным лицом и правильными чертами. На нем были круглые очки в проволочной оправе.

«Кто ваш лидер?»

«Да», — ответил Гедейл.

«Кто вы? Куда вы везёте этот товарный вагон?»

«Мы еврейские партизаны; некоторые из нас русские, другие поляки. Мы приехали издалека. Мы отвоевали у немцев товарный вагон».

«Вам придётся доказать, что вы — сторонники той или иной партии. В любом случае, мы отвечаем за этот округ».

«Кто ты?»

«Мы, Армия Крайова, Польская Армия Крайова. Идите с нами. Если попытаетесь сбежать, мы вас расстреляем».

« Лейтенант, мы пойдем с вами и не будем пытаться сбежать; но вскоре здесь будут немцы. Разве не жаль отдать им этот товарный вагон, полный картофеля?»

«Немцы сюда не придут, по крайней мере, не сразу. Они нас боятся; если застанут нас одних, нападут на нас, но в лес не рискнут заходить. Мы поедем в лес на товарном вагоне. А что ты собирался делать с картошкой?»

«Мы собирались оставить часть себе, а остальное отдать крестьянам».

«Пока что мы оставим их себе. Продолжайте, двигайтесь вперед», — сказал лейтенант Эдек, но отвел шестерых своих людей, чтобы помочь им и ускорить движение товарного вагона. Пока они шли, он пошел в ногу с Гедейлом и снова спросил его:

«Сколько вас здесь?»

«Вы сами можете убедиться: нас восемь».

«Это неправда, — сказал Эдек. — Вас видели на марше несколько дней назад, и вас было гораздо больше. Нет нужды мне лгать; у нас нет ничего против вас, пока вы нас не беспокоите. В наших рядах тоже есть евреи».

«Нас тридцать восемь человек, — сказал Гедейл. — Около тридцати из них вооружены и годны к бою. Пять из них — женщины».

«Женщины не дерутся?»

«Одна женщина сражается, а один мужчина — нет; более того, двое мужчин этого не делают».

"Почему нет?"

«Один человек слишком молод и не очень сообразителен. Другой человек слишком стар и ранен».

Даже если бы Гедале продолжал свою ложь, это было бы бессмысленно: товарный вагон бесшумно катился, туман сгущался, и основная часть отряда гедалистов, доверчиво продвигаясь к Гедале, оказалась в пределах видимости авангарда Эдека, прежде чем они успели подумать о том, чтобы спрятаться. Польские партизаны (примерно сто человек) окружили их и приказали им продолжать движение с оружием и багажом; Гедале объяснил Дову, что произошло.

Пройдя час, они оказались в густом лесу. Эдек приказал остановиться: их казармы были уже недалеко. Он послал гонца и в короткие сроки организовал разгрузку. Товарный вагон. Евреи и поляки энергично принялись за работу, по одному мешку на человека, курсируя между товарным вагоном и лагерем. Товарный вагон дотащили до заброшенной фабрики, мешки сложили в лагерном складе, а гедалистов, всех до единого, заперли в одном из полуподземных деревянных бараков, служивших базой для отряда Эдека. Польские партизаны были хорошо вооружены, эффективны, холодны и справедливы. Они предложили евреям что-нибудь поесть, но после долгой ночи волнений евреи предпочли спать, а не есть. Основная часть польского взвода вышла вооруженной рано утром; лишь несколько часовых остались в бараке, а гедалистов оставили в покое: женщины на военных койках, мужчины на чистой соломе. Но они были обязаны сдать оружие «временно»; оружие было внесено в опись и сложено в другой хижине.

Эдек и его люди вернулись ближе к вечеру, и был роздан паек: суп на основе зерна, банки пива и консервы с этикеткой на английском языке.

«Вы очень богаты», — восхищенно сказал Дов.

«Они сбрасывают нам это на парашютах, — сказал Эдек. — Американцы сбрасывают, но это из Англии; это наше правительство в Лондоне отправляет это. Американцы всегда спешат, и сбросы осуществляются довольно небрежно: они летят из Бриндизи, в Италии, и расходуют топливо по максимуму. Они пролетают над головой, сбрасывают груз и снова улетают. Это означает, что половина груза оказывается в руках немцев; но для нас всегда остается много, потому что нас осталось очень мало».

«Много ли ваших людей погибло?» — спросил Мендель.

«Погибшие, пропавшие без вести и другие, которые просто сдались и вернулись домой».

«Почему они ушли домой? Неужели они боятся депортации со стороны немцев?»

«Они боятся, но всё равно уходят. Они больше не знают, зачем воюют и за кого воюют».

«А вы за кого воюете?» — спросил Гедейл.

«За Польшу: за свободу Польши, но это война отчаяния. Трудно воевать в таких условиях».

"Но Польша будет свободна: немцы уйдут, они уже проиграли и отступают со всех фронтов».

Эдек, сквозь очки, обратил взгляд на своих трех собеседников: Дова, Менделя и Гедале. Он был намного моложе их, но, казалось, был обременен грузом, неизвестным остальным.

«Куда ты идёшь?» — наконец спросил он.

— Мы уезжаем далеко, — ответил Гедейл. — Мы хотим продолжать воевать с немцами до конца войны; а кто знает, может быть, даже и после. Потом мы попытаемся уехать. Мы хотим попасть в Палестину; в Европе для нас ничего не осталось. Гитлер выиграл войну против евреев, и его ученики тоже проделали отличную работу. Все извлекли уроки из его учения: русские, литовцы, украинцы, хорваты и словаки. Гедейл помедлил, а затем добавил: — Вы тоже этому научились; или, может быть, вы уже это знали. Скажите мне, лейтенант: мы ваши гости или ваши пленники?

«Дайте мне немного времени», — ответил Эдек. «Скоро я смогу дать вам ответ. А пока я хотел сказать, что идея с тыквами была хорошей».

«Откуда ты знаешь про тыквы?»

«Здесь у нас повсюду друзья. У нас есть друзья и среди железнодорожников, и они рассказали нам, что немцы в гарнизоне до сих пор не осмелились их трогать. Они перекрыли железнодорожную линию и вызвали из Кракова отряд специалистов по взрывчатке. Их больше беспокоят тыквы, чем вагон, который вы угнали».

Он открыл две пачки сигарет Lucky Strikes и предложил их окружающим, вызвав изумленное восхищение гедалистов. Затем он продолжил:

«Нельзя поступать несправедливо, даже если среди поляков были те, кто поступал несправедливо. Мы не все были вашими врагами».

«Не все, но многие», — сказал Гедейл.

Эдек вздохнул. «Польша — печальная страна. Она всегда была несчастной страной, раздавленной слишком сильными соседями. Трудно быть несчастным и не ненавидеть, и мы ненавидели всех на протяжении всех веков нашего рабства и разделения. Мы ненавидели русских, немцев, чехов, литовцев и украинцев; и мы ненавидели тебя, И еще потому, что вы были рассеяны по всей нашей стране, но не хотели стать похожими на нас, раствориться в нас, и мы вас не понимали. Мы начали понимать вас, когда вы подняли восстание в Варшаве. Вы показали нам путь; вы научили нас, что бороться можно даже в разгар отчаяния».

«Но к тому времени было уже слишком поздно, — сказал Гедейл. — Мы все уже были мертвы».

«Да, было уже слишком поздно. Но теперь вы богаче нас — вы знаете, куда хотите попасть. У вас есть цель и надежда».

«Почему бы и вам не надеяться?» — спросил Дов. «Война закончится, и мы построим новый мир, без рабства и несправедливости».

Эдек сказал: «Война никогда не закончится. Из этой войны возникнет новая война, и война будет продолжаться вечно. Американцы и русские никогда не будут друзьями, и у Польши нет друзей, даже если союзники сейчас нам помогают. Русские желают, чтобы нас не существовало, чтобы мы никогда не родились. Немцы, когда вторглись к нам в 1939 году, немедленно депортировали и убили наших профессоров, писателей и священников; но русские, продвигавшиеся от своих границ, сделали то же самое; более того, они передали гестапо польских коммунистов, которые искали убежище в их стране. Они хотели лишить Польшу души, и немцы, и русские; они не хотели, чтобы у Польши была душа, когда были союзниками, и не хотят её сейчас, когда стали врагами. Русские радовались, когда Варшавское восстание провалилось, они радовались, что немцы истребили повстанцев: пока мы умирали, они ждали нас на другом берегу реки».

Дов вмешался: «Лейтенант, я русский. Еврей, но всё же русский, и многие из нас родились в России, а тот высокий молодой человек, которого вы видите внизу, — русский христианин, который путешествует с нами. Этот человек — и он указал на Менделя — и многие другие, кто сейчас мертв, были солдатами Красной Армии: я сам был одним из них. Прежде чем мы отправились в путь, мы сражались как русские, а не как евреи: как русские и за русских. Именно русские освобождают Европу. Они платят своей кровью, они умирают миллионами, и то, что вы говорите, кажется мне несправедливым. Я сам, когда был уставшим и раненым, получал помощь в Киеве, а затем русские вернули меня к моим товарищам».

«Тот самый «Русские выгонят нацистов из нашей страны, — сказал Эдек, — но потом они откажутся уходить. Ошибочно путать желания с реальностью. Сталинская Россия — это то же самое, что и царская Россия: она хочет российскую Польшу, а не польскую. Вот почему наша война — это война отчаяния. Мы должны защищать себя и население от нацистов, но мы также должны быть начеку, потому что наступающие русские не хотят иметь ничего общего с Армией Крайовой. Когда они нас найдут, они будут постепенно включать нас в свои части; если мы откажемся идти, они разоружат нас и депортируют в Сибирь».

«Почему ты отказался ехать?» — спросил Дов.

«Потому что мы поляки. Потому что мы хотим доказать миру, что мы всё ещё существуем. Если потребуется, мы докажем это смертью».

Мендель посмотрел на Дова, и Дов ответил ему взглядом. Оба вспоминали слова, которые Дов крикнул Менделю у Новоселков в разгар битвы: «Мы сражаемся за три строчки в учебниках истории». Мендель рассказал Эдеку эту историю, и Эдек ответил: «Глупо быть врагами».

несколько дней, пока Эдек тщетно пытался связаться со своими вышестоящими офицерами и получить инструкции о дальнейших действиях. У поляков была современная мощная радиостанция, но они редко ею пользовались. После падения Варшавы Крайняя Армия переживала глубокий кризис, возможно, скорее моральный, чем материальный; контакты исчезали один за другим, и многие из лидеров были мертвы или арестованы русскими. Наконец вернулся гонец, и Эдек с бледной улыбкой сказал Гедале: «Теперь все в порядке. Вы больше не пленники, вы наши гости; и скоро вы станете союзниками, если, конечно, вы все еще этого хотите».

Эдеку было двадцать три года, он был студентом-медиком. В 1939 году, когда немцы созвали весь преподавательский состав на первый курс медицинского факультета в Кракове, он только что поступил на первый курс. Некоторые профессора заподозрили неладное и не явились; остальных немедленно депортировали в Заксенхаузен. «После этого мы все, профессора и студенты, начали организовывать тайный университет, потому что не хотели, чтобы наша польская культура умерла. Точно так же в те годы…» У нас было тайное правительство, тайная церковь и тайная армия: вся Польша жила в подполье. Я учился и одновременно работал в подпольной типографии; но даже учиться мне приходилось в укрытии. Гитлер и Гиммлер решили, что полякам достаточно четырех лет начальной школы; достаточно уметь считать до пятисот и подписывать свои имена, а умение читать и писать не требуется — на самом деле, это вредно. Поэтому мы с однокурсниками изучали анатомию и физиологию по учебникам, ни разу не взглянув в микроскоп, не препарируя трупы, не переступая порог больничной палаты. Но я тоже был в Варшаве в августе и увидел больше раненых, больных и мертвых, чем армейский врач в конце своей карьеры.

«В этом нет ничего плохого, — сказал Гедейл. — У вас будет практика прежде теории. В конце концов, мы учимся ходить и говорить, делая это, не так ли? Мир придет, и вы станете известным врачом, я в этом уверен».

Любопытная привязанность, которую Гедале проявлял ко всем людям, в случае с Эдеком, казалось, усилилась в десять раз. Мендель спросил его, почему, и Гедале ответил, что не знает. Но потом он обдумал это и сказал: «Может быть, дело просто в новизне. Давно я не встречал никого с ручкой в нагрудном кармане и галстуком. В лесу таких не было».

«Но Эдек не носит галстук!»

«Он словно носит галстук. Как будто он действительно его носит».

Долгие дождливые вечера, полные ожидания, они проводили за разговорами и курением; иногда Гедале даже играл на скрипке. Но в польском лагере не было алкоголя: Эдек был гуманным и рассудительным командиром, но были и такие моменты, когда он был довольно непреклонен, и у него было несколько мелких пристрастий. После того, как несколько месяцев назад один из его пьяных солдат устроил драку, Эдек запретил алкоголь, и в этом вопросе он был непреклонен, с пуританской строгостью. Он попросил Гедале ввести такой же запрет для своих солдат, чтобы они не подавали плохой пример, и Гедале согласился, хотя и с опасениями. Он также боялся собак. Он не хотел иметь ничего общего с двумя бедными собаками Гедале, теми, которые вели отряд через минные поля Турова и которые знали каждого члена отряда лично. Он придумал предлог, что собаки могут выдать местоположение лагеря своим ночным лаем, и, игнорируя возражения Гедейла, продал их в соседней деревне.

Эдек был замкнутым и редко задавал вопросы, но и он проявлял любопытство к гедалистам, и особенно к Гедалу и его прошлому.

«Да кто знает, каким бы великим скрипачом я мог бы стать!» — со смехом сказал Гедейл. «Мой отец настаивал на этом: он говорил, что скрипка полезна, потому что, что бы ни случилось, ты можешь взять её с собой, когда уедешь; а талант ещё полезнее, к тому же скрипка проходит таможенный контроль бесплатно. На заработанные деньги и концерты можно путешествовать по миру; и, может быть, даже стать американцем, как Яша Хейфец. Мне нравилось играть, но не учиться; вместо того, чтобы ходить на уроки музыки, я сбегал и зимой катался на коньках, а летом плавал. Мой отец был мелким предпринимателем, и в 1923 году он обанкротился, поэтому начал пить и умер, когда мне было всего двенадцать. У нас не было денег, и мать отправила меня работать; я был продавцом в обувном магазине, но продолжал играть, просто чтобы утешиться после целого дня, проведённого с ногами покупателей в руках. Я также писал стихи: они были грустными и не очень хорошими. Я посвящал их покупателям с изящными ножками, но с тех пор все их потерял».

«Музыка всегда составляла мне компанию. Я играл вместо того, чтобы думать; честно говоря, должен сказать, что мышление никогда не было моей сильной стороной. Я имею в виду, думать, серьезно думать, выводить выводы из заданной предпосылки. Игра была моим способом мышления, и даже сейчас, когда я работаю в другой профессии, лучшие идеи приходят ко мне, когда я играю на скрипке».

«Например, идея с тыквами?» — спросил Эдек.

«Нет, нет», — скромно ответил Гедейл. — «Идея с тыквами пришла мне в голову, когда я просто смотрел на тыквы».

«А как у вас возникла идея заняться этой новой профессией?»

«Оно пришло ко мне с небес: монахиня принесла его мне». Пока он говорил, Гедале взял в руки скрипку; не играя на ней по-настоящему, он ласкал струны смычком, извлекая рассеянные, приглушенные ноты. «Верно, монахиня. Когда немцы захватили Белосток, моей матери удалось устроиться в монастырь. Сначала я не хотел, чтобы меня запирали. В то время я был с девушкой, и мы каждую ночь спали в разных местах. Должен сказать: мне тогда было уже двадцать четыре года, но я жил так, словно спал день за днем, как животное. Я понятия не имел ни об опасности, ни о своем долге.

«Затем немцы заперли евреев в гетто. Моя мать передала мне, что меня тоже примут в монастырь, и я пошла туда. Моя мать была русской; она была сильной женщиной, умела навязывать свою волю, и мне нравилось, когда она мной командовала. Нет, я не переодевалась: монахини дали мне место в подвале. Они никогда не пытались меня крестить, они приняли нас из жалости, без каких-либо скрытых мотивов и рискуя своей жизнью. Они приносили мне еду, и я была счастлива жить в монастыре: я не была воином, я была двадцатичетырехлетней девочкой, хорошо продавала обувь и играла на скрипке. Я бы переждала конец войны в этом подвале: война была делом других людей, она была делом немцев, русских. Это было как ураган, а когда обрушивается ураган, разумные люди ищут убежища».

«Монахиня, которая приносила мне еду, была молодой и жизнерадостной, какой монахини и бывают. Однажды, в марте 1943 года, вместе с хлебом она принесла мне записку: она была из гетто, написана на идише и подписана моим другом. В ней говорилось: „Приходи к нам: твое место здесь“». В записке говорилось, что немцы начали депортировать детей и больных из гетто и отправлять их в Треблинку, что скоро они всех их ликвидируют и что нужно готовиться к сопротивлению. Пока я читал, монахиня смотрела на меня с очень серьезным лицом, и я понял, что она знает, что написано в записке. Затем она спросила меня, будет ли ответ: я сказал ей, что подумаю, и на следующий день спросил, откуда у нее эта записка. Она сказала мне, что в гетто много крещеных евреев и что монахиням разрешили приносить им лекарства. Я сказал ей, что готов идти, и она велела мне подождать до ночи. Она подошла ко мне перед восходом солнца и велела следовать за ней; она привела меня в небольшую кладовку, держа в руке фонарь, и дала мне подержать его, затем сказала: «Повернись, пани ». Я слышал шорох её одежды, и мне в голову приходили непристойные мысли; но затем она позволила мне обернуться и протянула два пистолета. Она дала мне... Она рассказала мне о тактике, которая позволила мне проникнуть в гетто, и пожелала удачи. В гетто было всего несколько вооруженных молодых людей, но они были полны решимости: они изучили винтовки по энциклопедии и научились стрелять на месте. Мы сражались вместе восемь дней; нас было двести человек, почти все они сейчас мертвы. Вместе с пятью другими я добрался до Косавы, и мы объединились с бойцами в этом гетто.

Круг людей вокруг Эдека и Гедале постепенно разрастался. Эту историю слушали не только поляки, но и многие евреи, хотя не все из них были знакомы с сюжетом. Когда Гедале закончил, Эдек распрямил ноги, выпрямился на стуле, провел рукой по волосам, пригладил штанины и высокомерно спросил: «Каковы ваши политические убеждения?»

Гедейл сумел извлечь из своей скрипки нечто, сравнимое со смехом:

«Полосатые, пятнистые и крапчатые, прямо как овцы Лавана!» Он оглядел комнату и указал лейтенанту на стол, среди широких светловолосых лиц польских солдат, в резком свете ацетиленовой лампы: на кавказские усы Арье, на Дова с аккуратно причесанной копной седых волос, на Йозека с его проницательным взглядом, на Лине, хрупкую и напряженную, на Менделя с морщинистым и усталым лицом, на Павла, наполовину знахаря, наполовину гладиатора, на дикие лица мужчин из Ружан и Близны, на Исидора и двух Рохелесов, падающих от изнеможения: «Как видите, у нас довольно большой ассортимент товаров».

Затем он взял скрипку и продолжил:

«Если говорить серьёзно, лейтенант, я понимаю причину вашего вопроса, но я в некотором затруднении с ответом. Мы не православные, мы не подчиняемся уставу, нас не связывает никакая присяга. Ни у кого из нас не было времени обдумать всё и прийти к чёткому выводу; у каждого из нас тяжёлое прошлое, разное для каждого. Те из нас, кто родился в России, были вскормлены коммунизмом с молоком матери: да, их матери и отцы превратили их в большевиков, потому что Октябрьская революция освободила евреев, сделала их гражданами с полными правами. По-своему они остались коммунистами, но никто из нас больше не любит Сталина после пакта, который он подписал с Гитлером; да и вообще, Сталин никогда нас особо не любил».

"Как У меня и у других, родившихся в Польше, много разных взглядов, но нас объединяет одно — мы и русские евреи. Все мы — кто-то больше, кто-то меньше; кто-то раньше, кто-то позже — чувствовали себя чужаками на родине. Все мы мечтали о другой родине, о месте, где мы могли бы жить как все другие народы, не чувствуя себя чужаками и не будучи обозначенными как иностранцы, но никто из нас никогда не думал о том, чтобы огородить поле и сказать: «Эта земля моя». Нас не интересует землевладение: мы хотим сделать бесплодную землю Палестины снова плодородной, посадить апельсиновые и оливковые рощи в пустыне и сделать её плодоносной. Нам не нужны сталинские колхозы. Нам нужны общины, в которых все свободны и равны, без ограничений и насилия: где можно работать днём и играть на скрипке ночью; где нет денег, но каждый работает по своим способностям и получает по своим потребностям. Это кажется сном, но это не так; этот мир уже создан нашими братьями, более дальновидными и смелыми, чем мы, которые иммигрировали туда задолго до того, как Европа превратилась в один огромный концентрационный лагерь.

«В этом смысле нас можно назвать социалистами, но мы стали партизанами не из-за наших политических взглядов. Мы боремся за то, чтобы спастись от немцев, за месть, чтобы проложить себе путь; но прежде всего — простите за такое важное слово — за достоинство. Наконец, я должен сказать вам вот что: многие из нас никогда не вкусили свободы, и мы научились ценить её здесь, в лесах, на болотах, среди множества опасностей, наряду с приключениями и братством».

«А вы ведь один из них, не так ли?»

«Я один из них, и я ни о чём не жалею, даже о друзьях, смерть которых я видел. Если бы я не нашёл эту профессию, возможно, я бы остался ребёнком: сейчас мне было бы двадцать семь лет, и в конце войны, если бы я выжил, я бы вернулся к написанию стихов и продаже обуви».

«Или вы бы стали знаменитым скрипачом».

«Это маловероятно, — сказал Гедейл. — Ребенок не становится скрипачом: или, если и становится, то остается всего лишь ребенком-скрипачом».

Двадцатитрехлетний Эдек серьезно посмотрел на Гедале. Двадцатисемилетний мужчина спросил: «Вы уверены, что не остались ещё совсем ребёнком?»

Гедейл отложил скрипку: «Не всегда; только когда захочу. Не здесь».

«От кого вы получаете приказы?» — снова спросил Эдек.

«Мы независимая группа, но мы следуем указаниям Еврейской боевой организации, где и когда нам удается установить контакт, а их указания таковы: уничтожить немецкие линии связи; убить нацистов, ответственных за массовые убийства; двигаться на запад; и избегать контактов с русскими, потому что до сих пор они нам помогали, но неясно, что они захотят с нами делать в будущем».

Эдек сказал: «Нас это вполне устраивает».

Война казалась далекой. Много недель шел непрерывный дождь, польский лагерь был завален грязью; по-видимому, операции на фронте тоже были приостановлены. Грохот артиллерии больше не был слышен, и жужжание самолетов тоже стало реже: странные самолеты, нереальные, возможно, дружественные или, может быть, вражеские, недоступные в своих тайных следах над облаками. Парашютные десанты прекратились, и провизия становилась все более дефицитной.

В начале ноября дожди прекратились, и вскоре после этого Эдек получил радиосообщение. Это была срочная просьба о помощи из штаба: в Скандинавских горах, в восьмидесяти километрах к северо-востоку оттуда, рота Крайовской Армии была окружена вермахтом и находилась в отчаянном положении. Им нужно было немедленно отправиться на помощь. Эдек приказал семидесяти своим людям готовиться к отъезду; и, подобно тому как Гедале много лет назад пригласил Дова на смертельную охоту, теперь Эдек пригласил Гедале и его людей принять участие в экспедиции. Гедале сразу же согласился, но без особого энтузиазма. Это был первый раз, когда его и его людей попросили сражаться с немцами в открытом бою, не против изолированного гарнизона, как в апреле под Любаном, а против немецкой пехоты и артиллерии, а значит, опытной и хорошо организованной, и все же даже под Любаном десятки евреев были убиты. С другой стороны, на этот раз они были не одни: поляки Эдека были решительны, опытны, хорошо вооружены и движимы ненавистью к немцам, которая была даже сильнее, чем ненависть к евреям.

Гедале отобрал двадцать человек, и сводной взвод отправился в путь. Поля были залиты дождем, Эдек спешил и выбрал самый прямой маршрут, нарушив все правила партизанской войны: они шли вдоль железной дороги, по три человека в ряд, по деревянным шпалам, от заката до рассвета и даже после рассвета. По флангам колонны не было патрулей, не было арьергарда; авангард состоял всего из шести человек, и среди них был Мендель, как и сам Эдек. Мендель был поражен безрассудством этой операции, но Эдек заверил его, что знает эту местность: крестьяне никогда не донесут на них, они поддерживают партизан, а те, кто не поддерживает, боятся репрессий.

16 ноября они приблизились к Кельце: в Кельце находилась немецкая казарма, полная украинских вспомогательных войск, и Эдеку пришлось обходить город, теряя драгоценное время. Сразу за Кельце они столкнулись с первым холмистым рельефом: темными лесистыми склонами, окутанными полосами тумана, медленно плывущего на ветру и распускающегося по верхушкам елей. Согласно полученной Эдеком информации, поле боя должно было находиться неподалеку, в низинах между Горно и Белоны, но никаких признаков сражения не было; Эдек приказал солдатам отдохнуть несколько часов, до первого рассвета.

С первыми лучами солнца туман сгустился. Они слышали отдельные выстрелы, короткие очереди из пулеметов, затем тишину, и в тишине раздавался голос из громкоговорителя. Он был слабым и доносился издалека, вероятно, с противоположной стороны окружения. Разобрать его было трудно; слова доносились лишь обрывками, зависая от переменчивого ветра. Слова были на польском языке, немцы призывали поляков сдаться. И стрельба возобновилась, слабая и беспорядочная; Эдек отдал приказ наступать.

На полпути к вершине холма они заняли позиции за кустами и деревьями и открыли огонь в направлении, которое, как они предполагали, находилось там, где были немцы. Это был бой вслепую; туман был настолько густым, что, строго говоря, не было необходимости стрелять из укрытия, но именно из-за этой пелены, окружавшей их и ограничивавшей видимость до нуля, они и стреляли из-за этого тумана. Примерно через двадцать метров ощущение опасности стало еще острее: атака могла начаться откуда угодно. Реакция немцев была гневной, но быстрой и плохо скоординированной: сначала открыл огонь тяжелый пулемет, затем второй, оба слева от позиции Эдека. Мендель увидел, как перед ним от деревьев отлетают куски коры, укрылся и выстрелил из своего пистолета-пулемета в направлении, откуда, как казалось, доносились очереди. Эдек приказал произвести второй залп, на этот раз более длинный: возможно, он пытался создать у немцев впечатление, что только что прибывший отряд сильнее, чем был на самом деле, но это были просто потраченные впустую пули. Через несколько минут они услышали взрывы тяжелой артиллерии, тоже далеко и слева от них, а еще через несколько секунд — очереди снарядов: они падали беспорядочно, перед ними и позади; снаряды позади них были ближе, и один упал недалеко от Менделя, но застрял в мягкой земле, не взорвавшись; Ещё один снаряд упал справа от него, и Мендель увидел вспышку сквозь завесу тумана. Он подбежал и обнаружил на месте происшествия Мариана, правую руку Эдека: минометный снаряд уничтожил молодое деревце, а в вспаханной земле лежали мертвые двое поляков. «Они стреляют не с возвышенности, — сказал Мариан. — Они на дороге в Горно. Их не может быть так много».

Обстрел внезапно прекратился, стрельба прекратилась, и около десяти часов они услышали приглушенный рев моторов.

«Они уезжают!» — сказала Мариан.

«Возможно, они думают, что мы сильнее, чем есть на самом деле», — ответил Мендель.

«Сомневаюсь. Но они не любят туман не больше, чем мы».

Грохот немецких машин стих и затих. Эдек отдал приказ бесшумно продвигаться вперед. Люди начали подниматься от ствола к стволу дерева, не встречая сопротивления или каких-либо признаков жизни. Поднявшись немного выше, деревья начали редеть, а затем и вовсе исчезли: туман тоже рассеялся, и перед ними открылось поле боя. Вершина холма представляла собой бесплодную пустошь, пересеченную едва заметными тропами и единственной грунтовой дорогой, ведущей к массивному сооружению, возможно, старой крепости. Земля была усеяна мертвыми телами, некоторые уже холодные и окоченевшие, многие из них изувечены или изранены ужасными ранами. Не все из них были поляками из Армии Крайовой: одна компактная группа, которая Должно быть, они сражались до последнего человека, состояли из русских партизан; другие тела, на окраинах поля, были мертвыми солдатами вермахта.

«Они все мертвы. Я не понимаю, к кому они призывали сдаться», — сказал Гедейл. Сам того не осознавая, он говорил шепотом, словно в церкви.

«Не знаю», — ответил Эдек. «Возможно, выстрелы, которые мы слышали, когда прибыли сюда, были произведены последними выжившими».

Мендель сказал: «Ранее был очень густой туман, и они призывали мертвых сдаться».

«Возможно, — сказала Мариан, — речь, звучавшая из громкоговорителя, была записана на диск: немцы делали это и раньше».

Они осматривали поле боя, изучая тела одно за другим: кто-то мог остаться в живых. Но никого не было; на некоторых телах на затылке или висках виднелись следы последней пули. Внутри крепости тоже были только мертвые тела, русские и поляки, многие из которых забаррикадировались в сторожевой башне, разрушенной артиллерийским снарядом. Они заметили, что некоторые трупы были крайне истощены. Почему?

«Значит, слухи, которые мы слышали, оказались правдой», — сказала Мариан.

«Какой слух?» — спросил Мендель.

«В горах Святого Креста находилась тюрьма, и немцы морили своих пленных голодом». На самом деле, в подвалах форта они обнаружили коридоры и камеры с выломанными деревянными дверями. Мендель нашел надписи, нацарапанные углем на стене, и попросил Эдека расшифровать их.

«Это три строки из стихотворения одного из наших поэтов, — сказал Эдек. — Вот что в нём говорится:

«Мэри, не рожай ребенка в Польше».

Если, конечно, вы не хотите увидеть своего сына.

«Пригвожден к кресту сразу после рождения».

«Когда этот поэт написал эти строки?» — спросил Гедейл.

«Я не знаю. Но для моей страны любой век ничем не хуже любого другого».

Мендель молчал, чувствуя, как его захлестывают обширные и запутанные мысли. Значит, мы не одни. У моря страданий нет берегов, нет дна, никто не может постичь его глубины. Вот они, поляки, фанатики креста, те, кто заколол наших отцов и вторгся в Россию, чтобы задушить революцию. И Эдек тоже поляк. И теперь они умирают, как и мы, рядом с нами. Они заплатили, разве ты не рад? Нет, я не рад, долг не уменьшился, он только вырос, никто никогда не сможет его выплатить. Я просто хочу, чтобы никто больше не умирал. Даже немцы? Не знаю. Подумаю об этом позже, когда все закончится. Может быть, убийство немцев ничем не отличается от операции, которую проводит хирург: отрубить руку — ужасно, но если это необходимо, то нужно это сделать. Пусть война закончится, Господь Бог, в которого я не верю. Если Ты там, закончи войну. Скоро и повсюду. Гитлер уже побежден, эти смерти никому не принесут пользы.

Рядом с ним на залитой кровью и дождем пустоши стоял Эдек с пепельным лицом и смотрел на него.

«Ты молишься, еврей?» — спросил он; но в словах Эдека слово «еврей» не содержало яда. Почему? Потому что каждый для кого-то еврей, потому что поляки — евреи немцев и русских. Потому что Эдек — добрый человек, научившийся драться; он сделал выбор так же, как и я, и он мой брат, даже если он поляк, получивший образование, а я — деревенский русский и еврей-часовщик. Мендель не ответил на вопрос Эдека, и Эдек продолжил: «Тебе следовало бы. Мне тоже следовало бы молиться, но я больше не в состоянии это делать. Я не верю, что это принесет какую-либо пользу ни мне, ни кому-либо еще. Возможно, ты выживешь, а я умру, и если так, расскажи другим о том, что ты видел в Свентокшиских горах. Постарайся понять, расскажи другим, постарайся заставить их понять. Эти люди, погибшие с нами, — русские, но те, кто вырывает у нас из рук винтовки, тоже русские. Расскажи другим, ты, кто все еще ждет Мессию; возможно, он придет за тобой, но за поляками он пришел напрасно».

Словно Эдек отвечал на вопросы, которые задавал себе Мендель, словно читал глубины его разума, в тайной постели, где рождаются мысли. Но в этом нет ничего странного, подумал Мендель; двое хороших часов покажут одно и то же время, даже если они разных марок. Главное, чтобы их заводили одновременно.

Эдек и Гедале провели перекличку; четверо поляков отсутствовали, а один из евреев, Йозек, фальшивомонетчик, тоже пропал. Он умер не как фальшивомонетчик. Его нашли на дне оврага, с разорванным в клочья животом: он мог долго звать, но никто его не слышал. Стоит ли хоронить погибших? «Либо всех, либо никого, — сказал Эдек, — и всех похоронить не можем. Давайте просто снимем удостоверения личности и жетоны с тех, у кого они есть». У многих молодых людей не было удостоверений личности, и Эдек и Мариан опознали в них членов Польских крестьянских батальонов. Они молча вернулись в лагерь, опустив головы, как побежденная армия. Они больше не спешили и шли разрозненно, ночью, через поля и леса. В лесу Собков они поняли, что заблудились; Единственный компас, имевшийся у взвода, был оставлен в кармане Збигнева, одного из погибших поляков: никто не вспомнил его забрать. Скрепя сердце, Эдек решил дождаться рассвета, а затем следовать по одной из троп, пока они не доберутся до какой-нибудь деревни, где могли бы попросить крестьян показать им дорогу. Но в туманном рассвете Арие нашел маленькую птичку, замерзшую от холода, среди корней ясеня и сказал, что птичка покажет им дорогу. Он схватил ее, согрел, прижав к груди под рубашкой, дал ей несколько размягченных плевательными крошками хлеба, и когда птичка пришла в себя, отпустил ее. Птица исчезла в тумане, направляясь в ясном направлении, без колебаний: «Это на юг?» — спросил Мариан. «Нет, — ответил Ари, — это скворец, а когда приходит зима, скворцы летят на запад». «Как бы мне хотелось быть скворцом», — сказал Моттель. Они без проблем вернулись в лагерь, и престиж Ари возрос.

Последовали недели напряжения и инерции. Погода похолодала, мороз затвердел, и дороги, как большие, так и малые, вскоре заполнились немецкими колоннами, идущими к фронту или возвращающимися в тыл. Мимо проезжали моторизованные артиллерийские части, а также танки «Тигр», уже замаскированные в белый цвет в ожидании снега, бронетранспортеры с немецкими солдатами и украинские вспомогательные войска на грузовиках или пешком; во всех деревнях располагались отделения военной полиции или гестапо, и партизанам стало гораздо труднее поддерживать связь. Немецкие патрули останавливали всех молодых людей, которых они Они встречали их и спешно отправляли рыть противотанковые ямы, валы и траншеи: гонцы, мужчины и женщины, передвигались только ночью. Единственным каналом связи подразделения Эдека с остальным миром было радио, но радио молчало или передавало тревожные и противоречивые сообщения.

Лондонское радио ликовало и иронизировало. Оно объявило немцев и японцев побежденными, но в то же время признало, что немцы атаковали крупными силами в Арденнском лесу: где же, собственно, Арденны? Неужели все начнется сначала, и немцы хлынут во Францию? Немецкое радио тоже ликовало: фюрер был непобедим, настоящая война только начиналась, и Великая Германия обладала новым оружием, секретным и абсолютным, против которого не было защиты.

Прошло Рождество, прошел Новый год 1945 года. В польском лагере росли неопределенность и уныние — два самых заклятых врага партизан. Эдек чувствовал себя брошенным: он не получал ни приказов, ни информации, он больше не знал, кто его окружает. Некоторые из его людей исчезли; они просто ушли, молча, с оружием или без него. Внутри лагеря тоже ослабла дисциплина; вспыхивали споры, которые часто перерастали в драки. На данный момент трения между поляками и евреями еще не появились, но бормотания и косые взгляды указывали на то, что они не за горами. Несмотря на приказы Эдека, водка снова появилась, сначала спрятанная, но в конце концов — на виду у всех. Распространялись и вши — плохой знак: бороться с ними было непросто, порошков и лекарств не хватало, и Эдек был в растерянности. Мариан, оптимистичный и энергичный, некогда маршал польской армии, устроил публичную демонстрацию: он разжег небольшой костер внутри одной из хижин на куске листового металла и показал, что если повесить одежду на определенном расстоянии от пламени, вши размножатся, не ослабляя ткань. Но это был замкнутый круг: вши рождаются из деморализации и порождают еще большую деморализацию.

Лин рассталась с Менделем. Это было грустно, как и любое расставание, но никто не удивился: это витало в воздухе уже давно, со времен нападения на концлагерь Хмельник. Мендель страдал, но это было тупое, серое страдание, без стрелы отчаяния. Лин никогда не Она принадлежала ему, за исключением телесного существования, как и Мендель никогда не принадлежал ей. Они часто удовлетворяли друг друга, с удовольствием и с яростью, но разговаривали лишь изредка, и их беседы почти неизбежно запутывались в недопонимании или раздорах. У Лины никогда не было сомнений, и она отказывалась терпеть сомнения Менделя: когда они всплывали (а всплывали они именно в моменты усталости и истины, когда их тела растворялись друг от друга), Лина становилась резкой, и Мендель боялся её. Он также испытывал смутный стыд за себя, а трудно любить женщину, которая вызывает у тебя стыд и страх. Каким-то смутным и неясным образом Мендель чувствовал, что Лина права. Нет, она была не права, она была права , на стороне правых. Партизан, будь то еврей, русский или поляк, борец должен быть похож на Лину, а не на Менделя. Никогда не сомневайся: сомнения всплывут в прицеле твоей винтовки, и, хуже страха, они испортят твою меткость. Там Лине убила Леонида, и она не чувствует вины. Она бы убила и меня, если бы меня заживо содрали с кожи, как его, если бы у меня не было толстой кожи, брони. Не блестящей, резонансной, а непроницаемой и цепкой; удары доходят до меня, но притупляются. Они оставляют вмятины, не раня. Тем не менее, Лине пробудила в нем желание, и Мендель был ранен, когда узнал, что она стала женщиной Мариана. Обижен, и в то же время оскорблен, и злобно доволен, и лицемерно возмущен. В конце концов, шикса , женщина, которая пойдет с кем угодно, даже с поляками. Позор тебе, Мендель, не поэтому ты стал партизаном. Поляк так же хорош, как ты; на самом деле, возможно, даже лучше тебя, если Лине выбрала Мариана. Ривке никогда бы этого не сделала. Нет, на самом деле, она бы этого не сделала, но Ривки больше нет в живых, Ривка в Стрелке погребена под метром извести и метром земли, Ривки нет от этого мира. Она принадлежала миру порядка, миру правильных дел, сделанных в нужное время: она готовила, содержала дом в чистоте, потому что в те времена мужчины и женщины жили в одном доме. Она вела учет, даже за меня, и поддерживала меня, когда мне это было нужно: она поддерживала меня даже в тот день, когда началась война и я отправился на фронт. Она не была так уж щепетильна в вопросах стирки, современные девушки в Стрелке стирали чаще, чем она, а она стирала только раз в месяц, как предписано, но мы были единым целым. Балебюсте , она была: королевой дома. Она командовала, а я даже не замечал.

С равнодушным взглядом Мендель наблюдал за развитием других мимолетных и мимолетных отношений в лагере. Сисл и Ари: хорошо, им всего доброго, счастья и процветания; будем надеяться, что он не будет ее бить, грузины бьют своих жен, а Ари больше грузин, чем еврей. Их кости крепки, и не только кости: у них будут прекрасные дети, хорошие халуцимы , отличные колонисты для земли Израиля, если мы когда-нибудь туда доберемся. Будем также надеяться, что ни один поляк не будет слишком пристально смотреть на Сисл, потому что Ари быстр с ножом.

Рохеле Чёрный и Пётр. С ними тоже всё было в порядке, это развивалось уже довольно давно. Пётр среди поляков был ещё более изолирован, чем евреи, а женщина — лучшее лекарство от одиночества. Или хотя бы половина женщины: ситуация была неясна, и в любом случае Мендель не проявлял интереса к расследованию, но, похоже, Чёрный также вёл за собой радиста Митека. Жаль Эдека, больше, чем кому-либо другому, Эдеку пошла бы на пользу женщина, или хотя бы какая-то компания, кто-то, с кем можно было бы разделить свои страдания: но вместо этого Эдек, казалось, пытался изолироваться, вырыть себе нору, построить стену между собой и миром.

Белла и Гедейл: никто не мог возразить против этой пары. Они были парой с самого детства, невероятно стабильной парой, хотя никто не мог понять причину. Гедейл, такой свободный в словах и поступках, такой непредсказуемый, казался Белле прочно пришвартованным, как корабль, пришвартованный к причалу. Белла не была красавицей, она выглядела намного старше Гедейла, она не ссорилась, она лениво, неохотно участвовала в повседневной жизни группы, критикуя остальных (особенно женщин), справедливо или несправедливо. Она принесла с собой нелепые обрывки своей прежней буржуазной жизни, о которых никто ничего не знал: неловкие, даже физически неуклюжие остатки, обычаи, от которых все остальные отказались, но которые Белла намеревалась сохранить. Часто случалось, почти ритуально, что когда Гедейл начинал взлетать, с программой, планом или даже просто с изобретательной и веселой линией разговора, Белла возвращала его на землю замечанием столь же скучным, сколь и очевидным. Затем Гедейл с притворным раздражением обращался к ней, словно они оба играли импровизированные роли: «Белла, зачем ты подрезаешь мне крылья?» После почти восьми месяцев совместной жизни и множества пережитых событий, Мендель не мог перестать гадать, что же так тесно связывало Гедейла с Беллой. Впрочем, это был лишь один из многих аспектов личности Гедейла, которые было трудно понять, так же как и его действия было невозможно предсказать. Возможно, Гедейл понимал, что ему не хватает внутренних тормозов, и ему нужно найти их вне себя; возможно, он чувствовал, что, будучи воплощенным в Белле, рядом с ним, он обладает добродетелями и радостями мирного времени, безопасности, здравого смысла, бережливости и комфорта. Скромные, бесцветные радости, но все, осознавали они это или нет, скучали по ним и надеялись обрести их снова, когда закончится бойня и путешествие.

Гедале был встревожен, но не поддался волне разочарования, которая, начавшись с поляков, в большей или меньшей степени захлестнула и гедалистов. Он напомнил Менделю скворца, которого нашел Ари: как и он, он жаждал снова двигаться вперед. Он бродил по лагерю, дразнил радиста, спорил с Эдеком, Довом, Лайном и даже Менделем. Он по-прежнему играл на скрипке, но без прежнего драйва: временами от скуки, временами от неистовства.

Белая Рохеле не испытывала ни беспокойства, ни уныния. Она больше не была одна: с тех пор как отряд нашел убежище в польском лагере, ее все реже можно было увидеть вдали от Исидора. Сначала это никого не удивляло; в конце концов, Исидор имел склонность попадать в неприятности или, по крайней мере, совершать глупости, и казалось естественным, что Белая будет вести себя как мать. До этого за Исидором присматривала Сисл, и даже между двумя женщинами возникло легкое соперничество, но теперь у Сисл были другие заботы. Что касается самой Белой, ей, похоже, нужен был кто-то, кто нуждался бы в ней. Она присматривала за мальчиком, следила за тем, чтобы он тепло одевался и содержался в чистоте, и при необходимости отчитывала его с материнской строгостью.

С начала декабря и они сами, и отношения, связывавшие их, претерпели изменения, которые было трудно описать, но все же заметны всем. Исидор говорил меньше, но говорил лучше; он больше не разглагольствовал о невозможных актах мести, больше не носил нож за поясом, а вместо этого попросил Эдека и Гедале разрешить ему поучаствовать в стрельбе по мишеням. Его взгляд стал более внимательным, он старался быть полезным, его походка стала быстрее и... Он был уверен в себе, и даже его плечи, казалось, немного расширились. Он задавал вопросы: немногочисленные, но ни один из них не был глупым или ребяческим. Что касается Рохеле, то она, казалось, одновременно повзрослела и помолодела. Или, скорее: раньше она казалась нестареющей, а теперь у нее появился возраст; было удивительно и приятно наблюдать, как день за днем она возвращается к своим двадцати шести годам, которые до этого были омрачены застенчивостью и скорбью. Она больше не смотрела в землю, и все заметили, что у нее красивые глаза: большие, карие, полные нежности. Элегантной ее, конечно, не было (ни одна из пяти женщин не могла претендовать на это), но она больше не была бесформенным комком; ее можно было увидеть с иглой, при свете лампы, перешивающей форму, которую она носила месяцами, не обращая на это внимания. Теперь у Белой тоже были волосы, ноги, грудь, тело. Когда кто-то сталкивался с ними двумя, гуляющими по баракам лагеря, Исидор был рядом с Рохеле, а не позади нее; Он был выше её ростом и незаметно наклонил голову в сторону женщины, словно пытаясь защитить её.

Однажды ночью, когда Исидор был в составе бригады уборщиков, Белая отвела Менделя в сторону: она хотела поговорить с ним наедине.

«Что тебе нужно, Рохеле? Чем я могу тебе помочь?» — спросил Мендель.

«Я хочу, чтобы вы поженились», — сказала Белая, краснея.

Мендель открыл рот, затем снова закрыл его и сказал:

«Что вы вообще себе думаете? Я не раввин и не мэр; у вас нет никаких документов, насколько мне известно, вы оба уже могли бы быть женаты. А Исидору всего семнадцать. Вам не кажется, что сейчас подходящее время для свадьбы?»

Белая сказала: «Я знаю, что это вряд ли нормально; я знаю, что есть проблемы. Но возраст не имеет значения: мужчина может быть женат уже в тринадцать лет, так сказано в Талмуде. И все знают, что я вдова».

Мендель не знал, что сказать. «Это полная чушь, наришкейт ! Прихоть, о которой ты забудешь к завтрашнему дню. И зачем ты вообще пришел ко мне? Более того, я даже не благочестивый еврей. Это бессмысленно, как если бы ты попросил меня полететь или наложить заклинание».

«Причина, по которой я пришел к тебе, заключается в том, что ты человек праведный, а я живу во грехе».

"Если «Вы живёте во грехе, я ничего не могу с этим поделать: это дело ваших двоих. Более того, если вы спросите меня, то то, что делаете вы, — это не грех, грех — это то, что делают немцы. А справедлив ли я, это ещё предстоит выяснить».

Рохеле не сдавался: «Это как на корабле или на острове: если нет раввина, брак может заключить кто угодно. Если это справедливый человек, тем лучше, но это может быть кто угодно. На самом деле, он должен это сделать, это мицва » .

Мендель опирался на воспоминания, не тронутые веками:

«Чтобы брак был действительным, нам понадобится кетуба, договор: ты должен будешь пообещать принести Исидору приданое, а он должен будет гарантировать, что сможет тебя содержать. Содержать тебя — его, Исидора. Ты воспринимаешь это всерьез?»

«Кетуба — это формальность, а брак — это серьёзное дело; и мы с Исидором любим друг друга».

«Позвольте мне хотя бы обдумать это до завтра. Такие дела не требуют от меня ни усилий, ни денег, но мне это кажется обманом: это как если бы вы сказали мне: „Дорогой Мендель, пожалуйста, обмани меня“, понимаете? И если я соглашусь, то грехом окажусь я. Не могли бы вы подождать, пока закончится война? Тогда вы могли бы найти раввина и всё сделать как положено. Я бы даже не знал, какие слова сказать: мне нужно было бы говорить на иврите, верно? А я забыл иврит: если я ошибусь, вы подумаете, что вы невеста, а на самом деле останетесь незамужней».

«Я буду диктовать слова, и неважно, на иврите они или нет: подойдёт любой язык, Господь понимает их все».

«Я не верю в Господа», — сказал Мендель.

«Это не имеет значения. Важно лишь то, что мы с Исидором верим в него».

«Тем не менее, я не понимаю, почему вы так спешите».

Рохеле Белый сказал: «Я беременна».

На следующий день Мендель рассказал об этом разговоре Гедале. Он ожидал, что тот разразится смехом, но вместо этого Гедале совершенно серьезно ответил, что не сомневается в том, что Мендель должен принять это:

«Должен вам сказать, я сыграл свою роль в этой истории. Исидор никогда не был...» с женщиной. Он рассказал мне об этом давным-давно, однажды, когда я над ним подшучивал: это было в тот день, когда мы были у ветряной мельницы. Я видел, что он страдает; он сказал, что ему никогда не хватало смелости. Ему было всего тринадцать лет, когда ему пришлось прятаться под стойлом, он пробыл там четыре года, и вы знаете, что произошло после этого. Я решил, что должен ему помочь: с одной стороны, это показалось мне мицвой , а с другой — эксперимент пробудил во мне любопытство. Поэтому я поговорил об этом с Рохеле, которая тоже осталась одна, и предложил ей присмотреть за ним. Ну, она присмотрела. Но я никогда бы не поверил, что все может так быстро и так хорошо сложиться».

«Вы уверены, что это хорошо?» — спросил Мендель.

«Не знаю, но мне кажется, что да. Мне это кажется хорошим знаком, даже если они пара зануд. На самом деле, именно потому, что они пара зануд».

Испытывая лёгкое чувство стыда, Мендель, как мог, обвенчал Исидора и Рохеле Белую.

OceanofPDF.com


10

Январь-февраль 1945 г.

Это был хороший знак. Гедалисты и ряды поляков, пожелавших быть приглашенными, отпраздновали свадьбу без особого угощения, но с большим весельем. Гедале, конечно же, играл на скрипке, что было неотъемлемой частью даже самой скромной свадьбы. У него был обширный и разнообразный репертуар, от Крейцеровой сонаты до совершенно легкомысленных песенок. Вечер уже был в самом разгаре, и Гедале играл и пел песню о глупом юноше: остальные тихонько подпевали. Не было очевидно, что Гедале хотел намекнуть на Исидора; или, если и хотел, то это был не злонамеренный намек, а скорее безобидная и несколько грубая шутка, обычная для свадеб. Возможно, песня просто пришла ему в голову в результате ассоциации идей, но, в конце концов, это настолько популярная песня, что если ее не петь на вечеринке, то это и не вечеринка. Сама песня глупая, но в ней также пронизана странная нежность, словно какой-то причудливый и тревожный сон, распустившийся в тепле деревянного домика, рядом с большой фарфоровой печью, под закопченными балками потолка; а над потолком можно представить себе темное, заснеженное небо, в котором, возможно, плавает большая серебристая рыба, рядом с невестой в белых вуалях и зеленым бараном, опустившим голову.

Глупый юноша в песне, наришер бокхер , нерешителен: он всю ночь размышляет, какую девушку выбрать, потому что он трусливый глупец и знает, что, выбрав одну, он унизит всех. остальные. Как именно он принимает решение, не описывается, но затем Глупый Юноша задает своей мейдле серию абсурдных и жалких вопросов (всю ночь?): У какого короля нет земли? Какая вода не несет песка? Что быстрее мыши и выше дома? И, наконец, что может гореть без пламени и что может плакать без слез? Эти загадки не беспочвенны; у них есть причина. Это извилистый путь, который выбрал робкий юноша, чтобы признаться в любви, и умная девушка это понимает.

«Глупый мальчишка, — мелодично отвечает она ему, — король без земли — король карточной колоды, а вода без песка — вода слёз. Быстрее мыши кошка, и выше дома её дымоход. И любовь может гореть без пламени, и сердце может плакать без слёз». Эта непрочная стычка заканчивается плохо: пока юноша продолжает переживать, действительно ли это девушка его сердца, появляется другой мужчина и жестоко похищает её.

Для всех, поляков и евреев, это был отпуск: перемирие, избавление от напряжения и ожидания. Даже суровый Эдек отбивал ритм костяшками пальцев по своей походной утвари, а поляки, хотя и не понимали идиш, хором пели практически бессмысленный припев:

Тумбала-тумбала-тумбалалайка,

Тумбала-тумбала-тумбалалайка,

Тумбалалайка, шпиль балалайка,

Тумбалалайка, фрейлех зол зайн!

Другие топали ногами по полу и руками по столу; те, кто был ближе всего к жениху и невесте, ласково толкали их локтями в бока и задавали непристойные вопросы. Исидор и Рохеле, блестящие от пота и покрасневшие от волнения, смущенно оглядывались по сторонам.

Сначала несколько человек, а затем все поддались гипнотическому ритму песни и начали танцевать; держась за руки, в кругу, бездумно улыбаясь, склоняя головы вверх и в стороны, отбивая ритм ногами: freylekh zol zayn , пусть воцарится радость! Даже седовласый Дов, даже двое робких молодоженов, даже самоуверенная Лина, даже ткачи из Слоним, какими бы неуклюжими они ни были, даже Моттель, этот головорец. Пусть воцарится радость! Вскоре небольшое пространство между скамейками и стенами хижины наполнилось танцами и празднованием.

Внезапно земля задрожала, и все остановились. Это было не землетрясение, а шквал тяжелой артиллерии; сразу после этого они услышали, как небо наполнилось грохотом самолетов. Поднялся оглушительный шум; все бросились за оружием, но ни Гедале, ни Эдек не знали, какие приказы отдавать. Затем они услышали крик Мариана: «Не выходите наружу! Оставайтесь под прикрытием!» И действительно, стены бараков, сделанные из прочных бревен, могли обеспечить определенную защиту. Взрывы стали более частыми и оглушительными. Мендель внимательно прислушался: его опыт артиллериста подсказывал ему, что снаряды стреляют с востока и взрываются на западе, недалеко от Жарновца; они с визгом проносились над головой. Значит, это была русская атака, в этом не было никаких сомнений, и крупномасштабная атака, возможно, кульминационная. Сквозь оглушительный рев послышался голос Дова: «Это фронт! Это фронт проходит мимо!» В тот же миг Богдан, поляк, находившийся снаружи на посту, вошел в хижину. Он вел перед собой забрызганного грязью мужчину с неопрятной бородой, одетого в длинное рваное пальто. «Почему бы вам не посмотреть, кто этот человек!» — сказал он Эдеку и Мариану; но двое мужчин, оживленно беседовавшие с другими поляками вокруг, проигнорировали его. Богдан повторил свою просьбу; затем, исчерпав терпение, он повернулся, чтобы вернуться на свой пост, но Эдек окликнул его. «Нет, оставайтесь и вы здесь, нам нужно принять решение». Богдан обратился к гедалистам: «Вы займитесь этим, он, должно быть, один из ваших. Он не вооружен».

Мужчина растерянно огляделся, сбитый с толку взрывами и возбужденными голосами, ослепленный ацетиленовыми лампами. Моттель спросил его: «Кто вы? Откуда вы?» Услышав слова на идише, он вздрогнул от изумления; вместо ответа он в свою очередь спросил: «Евреи? Евреи здесь?» Он выглядел как животное, попавшее в ловушку. Его взгляд метнулся к двери, Мендель остановил его жестом, и он в защитном спазме отпрянул: «Отпустите меня! Что вам от меня нужно?» К этому моменту единственным способом быть услышанным в хижине был крик; тем не менее, Менделю удалось понять, что человек, чье имя Шмулек был остановлен часовым, когда пробегал мимо контрольно-пропускного пункта. В темноте его приняли за немца. В то же время он понял, что поляки раздумывают, остаться ли им и ждать прибытия Красной Армии или рассеяться.

Как только Шмулек понял, что ни евреи не являются пленниками поляков, ни поляки евреев, и никто не собирается его задерживать или причинять ему вред, он разразился речью: все должны пойти с ним, поторопитесь, немедленно. Он чудом избежал бомбы, его засыпало вспаханной землей. Словно подтверждая его слова, раздался громкий взрыв, невероятно близко: дверь барака выбило, а затем ее отбросило потоком воздуха. Свет погас, и шум стал оглушительным: теперь бомбы падали тяжело, близко и далеко, а стены барака зловеще скрипели, словно вот-вот обрушатся. Невозможно было определить, сбрасывали ли это бомбы с самолетов или снаряды артиллерии. Все хаотично выскочили наружу, в ледяной воздух, освещенный взрывами: с авторитетом испуганного человека Шмулек крикнул им, чтобы они пошли с ним, у него есть убежище, рядом и безопасно. Он внезапно схватил Беллу за руку и, дергая, потащил ее прочь; Мендель и другие последовали за ними, возможно, более десятка человек; остальные разбежались по лесу.

Шмулек, сгорбившись, перебегал с дерева на дерево, остальные шли за ним друг за другом, держась за руки, как слепые. Некоторые деревья горели. Мендель догнал Шмулека и крикнул ему в ухо: «Куда ты нас ведёшь?», но тот продолжал бежать. Он привёл их к бревенчатому бункеру, частично расположенному под землёй; рядом с ним находился колодец. Шмулек перелез через край, спустился вниз, пока не показалась только его голова, и сказал: «Идите все, это путь». При красноватом свете костров Мендель и остальные спустились за ним; в стены колодца были вбиты ржавые железные шипы. В двух-трёх метрах ниже была дыра; они забрались внутрь, нащупывая путь в темноте, и оказались в туннеле, который шёл немного вниз по склону; дальше находилась полость, вырытая в глинистой земле, потолок которой держался на досках. Шмулек, запыхавшись, стоял и ждал их с ярким фонариком в руке. «Я живу здесь», — сказал он Менделю.

Мендель огляделся. Дов, Белла, Моттель, Лайн и Пётр были... Там не было Гедале, но были шесть или семь выживших из Ружан и Близны, а также четверо поляков, которых он никогда не встречал. Там, внизу, рев взрывов был приглушен; воздух был влажным и пах землей. В стенах были выдолблены ниши, в которых можно было смутно различить различные предметы: свернутые одеяла, вазы, кастрюли. Вдоль одной стены шла скамья; земляной пол был покрыт ветками с листьями и соломой. «Садитесь», — сказал Шмулек. «Как давно вы здесь?» — спросил Дов. «Три года», — ответил он.

В трубке раздался вопрос: «Вы одни?»

«Я один. Раньше у меня был племянник, совсем мальчик. Он уходил на поиски еды и больше не возвращался. Но полгода назад нас было двенадцать, в прошлом году — сорок, а два года назад — больше ста».

«Все в сборе?» — недоверчиво и с ужасом спросила Лайн.

«Посмотри туда, — сказал Шмулек, подняв фонарик: — Туннель продолжается, он разветвляется, там есть другие норы. Есть также два других выхода, внутри двух дубов, выдолбленных молнией. Мы жили плохо, но были живы. Если бы мы только могли все время оставаться под землей, они бы нас никогда не нашли, и умерли бы только те, кто подхватил тиф. Но нам нужно было выходить, чтобы добывать еду, и тогда они бы нас расстреляли».

«Немцы?»

«Все. Немцы, венгры, украинцы. Иногда и поляки: хотя мы все были поляками, мы сбежали из окрестных гетто. Никогда не знаешь: иногда нас отпускали, иногда стреляли, как в кроликов, а иногда даже давали еду. Последними пришли не партизаны, а бандиты, у них были только ножи. Они застали нас врасплох. Перерезали глотки всем оставшимся и забрали все, что у нас было».

«Как ты выжил?» — спросил Мендель.

«Чистая удача, — сказал Шмулек. — В гражданской жизни я покупал и продавал лошадей, объездил все деревни этой местности, знал все тропы в лесу. Часто работал проводником для партизан. В сентябре я работал проводником для группы русских солдат, сбежавших из немецкого концлагеря; они хотели попасть в Святую Пересеките горы, и я вывел их из леса. Именно тогда пришли бандиты и перебили остальных. Так получилось, что мальчик как раз в это время вышел.

«Мы нашли их, этих русских солдат, — сказал Мендель. — Они были окружены немцами; все они были убиты. Но теперь война подходит к концу».

«Мне всё равно, закончится война или нет. Когда эта война закончится, исчезнут и евреи Польши. Меня больше ничего не волнует. Меня волнует лишь то, что у вас хватило смелости взять в руки винтовку, а у меня такой смелости не было».

«Это ничего не значит, — сказал Мендель. — Ты принес пользу другими способами. Драки — это не для стариков».

«Как вы думаете, сколько мне лет?»

«Пятьдесят», — осмелился предположить Дов. Но он думал о семидесяти.

«Мне тридцать шесть», — сказал Шмулек.

Снаружи битва продолжалась; в логове Шмулека они слышали лишь глухой гул, время от времени прерываемый более громкими взрывами, от которых дрожала земля и которые слышно было всем телом, а не ушами. Тем не менее, к полуночи все они уснули, хотя и знали, что это решающие часы: их тревога и напряжение ожидания истощили их силы.

Мендель проснулся к позднему утру и понял, что его разбудила тишина. Земля больше не дрожала; не было слышно ничего, кроме тяжелого дыхания спящих людей. Темнота была абсолютной. Он протянул руку и ощупал себя; слева он узнал худое тело Беллы, справа — грубую одежду и тяжелый пояс поляка. Возможно, это была всего лишь передышка в боях; или русские отступили, и теперь их убежище находилось на ничейной земле. Но затем его уши, обостренные тишиной, уловили неожиданный звук, что-то из детства, что-то, чего он не слышал много лет. Колокола: это были настоящие колокола, слабый, хрупкий звон, проникающий сквозь землю, в которой они были погребены; игрушечный карильон, звонивший в честь окончания войны.

Он Он уже собирался разбудить своих товарищей, но заколебался. Позже, было время, теперь у него были другие дела. Какие дела? Ему нужно было вести учет, свой собственный учет. Он чувствовал себя так, словно пережил шторм в море, словно оказался в одиночестве на пустынной и неизвестной земле. Не готовый, не подготовленный, опустошенный; спокойный и расслабленный, как часы, которые остановились. Спокойный, но не счастливый, спокойное несчастье. Переполненный воспоминаниями: Леонид, узбек, отряд Вени, реки, леса и болота, битва при монастыре, Улыбин, возвращение Дова. Девушка из Валуэца с козами, Лине, Сиссл. Мендель без женщины. Он мельком увидел сквозь веки острое лицо Ривки, ее глаза были плотно закрыты, волосы скручены, как змеи. Ривка, под землей, такая же, как и мы. Она — та, кто отталкивает от меня всех остальных женщин, как мякина от пшеницы. Вечно эта балебусте ; кто сказал, что мертвые не имеют власти?

Переполненный воспоминаниями и одновременно наполненный забвением: его воспоминания, даже самые свежие, поблекли, их очертания стали нечеткими, они накапливались по мере того, как он напрягал память, словно кто-то рисовал узоры на доске, а затем наполовину стирал их, чтобы потом нарисовать новые поверх старых. Возможно, так помнит свою жизнь столетний человек или патриархи, которым было девятьсот лет. Возможно, память подобна ведру: если попытаться положить в него больше фруктов, чем поместится, фрукты раздавятся.

Тем временем колокола продолжали звонить, где бы они ни находились. Где-то в деревне крестьяне, должно быть, празднуют: нацистский кошмар для них закончился, худшее позади. «Я тоже должен праздновать и звонить в свои колокола», — подумал Мендель, цепляясь за сон, чтобы он не вырвался наружу. «Наша война тоже закончилась, время умирать и убивать закончилось, и все же я не счастлив и желаю, чтобы мой сон никогда не заканчивался. Наша война закончилась, мы заперты в подземном логове, и мы должны выбраться наружу и снова начать идти. Это дом Шмулека, у которого нет дома, который потерял все, даже самого себя. А где мой дом? Его нигде нет. Он в рюкзаке, который я несу с собой, и он в сбитом «Хейнкеле», и он в Новоселки, он в лагере в Турове и в лагере Эдека, он за морем, в легендарной стране, где текут молоко и мед». Мужчина входит в свой дом и вешает одежду. и его воспоминания; куда ты свешиваешь свои воспоминания, Мендель, сын Нахмана?

Один за другим они просыпались, задавали вопросы, но никто не знал ответов. Фронт миновал, в этом не было никаких сомнений; но что теперь делать? Продолжать ждать, как советовал Шмулек? Выйти навстречу русским? Выйти на поиски продовольствия? Отправить кого-нибудь на разведку?

Дов предложил сходить посмотреть, как там дела: его документы были в порядке, он говорил по-русски, на нем была русская форма, у него были русские бумаги, и, наконец, он был русским, более официальным, чем Пётр. Он направился вниз по туннелю, но тут же вернулся: ему пришлось подождать, кто-то опускал ведро в колодец. Ведро наполнилось, Дов смог уйти и оказался посреди взвода солдат, которые, голые от пояса и выше, радостно мылись в воде, которую наливали в поилку. На земле лежал слой снега толщиной в ладонь, взбитый и наполовину растаявший от ночных костров. Неподалеку другие солдаты развели костер и сушили одежду. Они приветствовали Дова с добродушным безразличием:

«Эй, дядя! Откуда ты появился? В каком ты полку?»

«Если бы ты не был осторожен, мы бы вытащили тебя в нашем ведре!»

«Я вам скажу, откуда он взялся: он напился и упал в колодец».

«Или же его бросили туда. Слушай, дядя: тебя немцы бросили в колодец? Или ты сам прыгнул туда, чтобы спастись?»

«В этой стране можно увидеть много странных вещей», — задумчиво сказал монгольский солдат. «Вчера, посреди боя, я видел зайца: вместо того, чтобы убежать, он просто сидел там, словно зачарованный. А позавчера я видел красивую девушку в бочке…»

«Что она делала в бочке?»

«Ничего. Она просто пряталась там».

«И что вы с ней сделали?»

«Ничего. Я просто сказала ей: „Доброе утро, паниенко , прости за вторжение“, и закрыла крышку».

«Ты «Либо лжец, либо идиот, Афанаси; зайца жарят, а красивую девушку занимаются любовью».

«Нет, правда, я просто хотел сказать, что это странное место. Вчера заяц, позавчера девушка, а сегодня из колодца вылезает седовласый солдат. Иди сюда, солдат: если ты не призрак, выпей стакан водки, а если ты призрак, возвращайся туда, откуда пришёл».

Капрал взвода подошёл к Дову, потрогал его и сказал: «Но ты же даже не мокрый!»

«В колодце есть отверстие, — сказал Дов. — Позвольте мне объяснить».

Капрал сказал: «Пойдемте со мной в штаб: вы все объясните, когда приедете туда».

Через полчаса Дов и капрал вернулись в сопровождении лейтенанта с повязкой НКВД на руке; увидев его, солдаты замолчали и вернулись к умыванию. Лейтенант велел Дову спуститься обратно в колодец и сказать всем остальным, кто прятался там, чтобы они вышли. Они выходили один за другим, под белым светом неба, предвещавшим новый снегопад, в молчаливом изумлении русских. Лейтенант приказал двум солдатам одеться, взять оружие и сопроводить группу в противоположном направлении от того, куда они пришли со Шмулеком ночью; то есть, они отвели их обратно в бараки польского лагеря. Там они нашли Эдека с Марианом и почти всеми их людьми; там же был и Гедале с гедалистами, которые не последовали за Шмулеком. И поляки, и евреи были разоружены, а хижина, куда их завели, охранялась двумя русскими часовыми.

Весь день ничего не происходило. В полдень пришли двое солдат и принесли всем хлеб и колбасу; вечером принесли большой котел горячего супа из проса и говядины. Заключенных было больше ста, и в бараке было тесно. Они пожаловались охранникам, пришел капрал и разделил их на две группы, по одной на каждый барак, из-за чего ему пришлось удвоить количество охранников. Ни капрал, ни солдаты не проявляли враждебности; некоторые казались любопытными, другие раздраженными, третьи даже почти извинялись.

Поляки испытывали беспокойство и унижение от того, что их заставили сдать оружие.

«Держись, Эдек, — сказал Гедейл. — Самое худшее уже позади. Что бы ни случилось В противном случае эти люди не будут обращаться с нами так, как немцы. Ты сам убедился, с ними можно договориться». Эдек ничего не сказал.

Утром доставили бочку с заменителем кофе, и вскоре после этого прибыл лейтенант в сопровождении клерка. Он, казалось, был в плохом настроении и спешил. Он переписал личные данные каждого из них в школьную тетрадь и попросил всех показать ему свои руки, лицевую и тыльную стороны; он внимательно их осмотрел. Закончив, он разделил заключенных на три группы.

В первую группу входила большая часть поляков.

«Вы солдаты, и вы останетесь солдатами. Вам выдадут форму и оружие, и вас зачислят в Красную Армию». Послышался гул комментариев, ропот, некоторые возражения; часовые опустили стволы своих автоматов, и возражения затихли.

«Вы окажетесь нам полезны и в другом деле», — сказал он, обращаясь ко второй группе. Эта группа была очень немногочисленной: в нее входили Эдек, полдюжины бывших студентов и офисных клерков.

«Я командир этого взвода», — сказал Эдек, бледный как снег.

«Взвода больше нет, и командира тоже нет», — сказал лейтенант. «Краёвская армия расформирована».

«Кем распущены? Вами!»

«Нет, нет. Оно самораспустилось, для его существования больше не было смысла. Мы сейчас освобождаем Польшу. Вы разве не слышали радио? Нет, не наше радио, Радио Лондон: оно уже три дня передает сообщение от вашего командира. Он передает вам привет и благодарность, и говорит, что ваша война окончена».

«Куда вы нас отправите?» — спросил Эдек.

«Я не знаю, и это меня не касается. У меня просто есть приказ отправить вас в местный штаб; там вам предоставят всю необходимую информацию».

Третья группа состояла из гедалистов, а также Шмулека, то есть всех евреев плюс Петра. Мендель раньше этого не замечал, но теперь увидел, что Петр снял свою поношенную партизанскую форму, ту самую, которую носил еще со времен лагеря в Турове. Он был высоким и худым, как и Гедалисты, и На нем была гражданская одежда, которую носил Гедейл после подвига в Сарни.

«Что касается остальных из вас, — сказал лейтенант, — то сейчас никаких приказов нет. Вы не гражданские лица и не солдаты, и вы не военнопленные; вы — мужчины и женщины без документов».

«Товарищ лейтенант, мы — сторонники партизанского движения», — сказал Гедейл.

«Партизаны входят в состав партизанских отрядов. О еврейских партизанах никто никогда не слышал, это новинка. Вы не относитесь ни к какой категории. Поэтому пока оставайтесь здесь: я запросил дальнейшие инструкции. С вами будут обращаться так же, как и с нашими солдатами. А потом посмотрим».

Гедейла , восстановленная после более чем трех месяцев простоя, пережила несколько дней застоя и подозрительности. В конце января, глядя в окна казармы посреди сильного снегопада, они увидели, как поляки из второй группы уходят. По этому случаю лейтенант запер двери; им пришлось довольствоваться тем, что они помахали Эдеку на прощание через стекло. Когда Эдек забрался в грузовик, он помахал им рукой; грузовик дернулся, и Сиссл расплакался.

В отличие от остальных, Дов, Мендель, Арье и Пётр принадлежали к Красной Армии, и им не составило бы труда уладить свою ситуацию. Пётр не сомневался: «Они не делали различий, и, насколько я понимаю, это нормально. Очевидно, что сейчас НКВД интересуют только поляки: Сталин не хочет, чтобы польские партизаны мешали».

«Они приняли тебя за еврея!» — сказал Гедейл с улыбкой. «И, в этом смысле, ты это заслужил».

«Насчет этого не знаю. Лейтенант задал мне два-три вопроса, увидел, что я отвечаю по-русски, и остался доволен».

«Хм, — сказал Гедейл, — если вы спросите меня, ваше дело еще не закрыто».

«Что касается меня, то всё кончено», — ответил Пётр. «Я остаюсь с тобой».

У Дова тоже не было сомнений, но в противоположном смысле. Его решение оставалось неизменным, более того, оно укрепилось после последних приключений; ему надоели сражения и скитания, надоела неопределенность. Живя в условиях неопределенности, он хотел вернуться домой, и у него был дом, куда он мог вернуться. Далекий дом, нетронутый войной, в стране, которую расстояние в пространстве и времени сделало волшебной: страна тигров и медведей, где все были похожи на него — упрямые и простодушные. В этой стране, которую Дов неустанно описывал, зимнее небо было пурпурным и зеленым; северное сияние дрожало над головой, а когда он был ребенком, из него вырвалась ужасная комета. Муторай, с его четырьмя тысячами политических изгнанников, нигилистов и самоедов, не был похож ни на одно другое место на земле.

Дов ушел молча, печальный, но не отчаявшийся. Он попросил о встрече с российским штабом, изложил свою военную должность и биографию, по их просьбе составил отчет аккуратным почерком об обстоятельствах, при которых его забрали из Турова, лечили в больнице в Киеве и вернули в партизанский район, и стал ждать. Две недели спустя он попрощался со всеми и чинно покинул место событий.

Что касается Менделя и Ари, то они не создавали подобных проблем, да и русские тоже. Фронт быстро продвинулся на запад; лейтенант НКВД перестал приходить, а казармы охранялись все слабее, пока охрана полностью не прекратилась. В начале февраля весь отряд Гедейла был переведен в школу в соседнем городе Вольбром и предоставлен сам себе. Русский гарнизон, который в любом случае состоял только из пожилого капитана и нескольких солдат, игнорировал их, за исключением доставки припасов со склада интенданта: картофеля, репы, ячменя, мяса и соли. Хлеб привозили из реквизированной пекарни, но в остальном им приходилось готовить еду самим на месте, а в школе не было никакой посуды, и русские тоже ее не снабжали. Гедейл сделал запрос в соответствии с уставом, капитан пообещал, но ничего не пришло. «Давайте сами сходим в город и купим посуду», — сказал Гедейл.

Экспедиция оказалась легче, чем ожидалось. Маленький городок был пуст и зловещ; должно быть, его неоднократно бомбардировали, а затем грабили, но всегда в спешке. В разрушенных домах, в подвалах, на чердаках, в бомбоубежищах они нашли все необходимое. Не только кастрюли, но и стулья, одеяла, матрасы и мебель всех видов. Другая мебель появлялась каждый день на рынке. На главной площади спонтанно возникли различные постройки. Кучи полуразрушенной мебели распродавались на дрова: предложения были огромными, а цены низкими. Вскоре школьное здание превратилось в пригодное для жизни убежище, хотя и непривлекательное; но печей не было ни в здании, ни где-либо поблизости, и суп приходилось варить на открытом огне во дворе, рядом с песочницей для прыжков в длину. С другой стороны, в одном из классов гедалисты воздвигли величественную кровать королевского размера для Рохеле Белого и Исидора, увенчанную балдахином, который они смастерили из военных одеял.

Русский капитан был усталым и меланхоличным человеком. Гедале и Мендель часто навещали его, пытаясь получить от него хоть какую-то информацию о том, что русские власти намеревались с ними сделать. Он был вежлив, рассеян и уклончив; он ничего не знал, никто ничего не знал, война не закончилась, им придётся подождать, пока она закончится. На войне он потерял двух сыновей, и у него не было никаких известий о жене в Ленинграде. У них было достаточно еды и тепла: они могли подождать, как и все остальные. Он тоже ждал. Возможно, война не закончится так скоро; никто не мог этого знать наверняка, может быть, она просто продолжится, кто знает? Против Японии, против Америки. Разрешение на выезд? Он не мог выдавать разрешения, это было другое административное ведомство; и, собственно говоря, куда уехать? Куда направиться? По окрестностям бродили отряды немецких и польских повстанцев, а также банды разбойников; Советские войска установили блокпосты на всех магистралях. Им лучше было не пытаться покинуть город: далеко они бы не продвинулись, войска, несущие блокпосты, получили приказ стрелять на поражение. Сам он старался никуда не ходить, если только этого не требовал долг; уже случалось, что советские солдаты стреляли друг в друга.

Но Гедейлу не нравилось быть запертым в четырех стенах. Он, и не только он, находил такой образ жизни пустым, унизительным и нелепым. Мужчины и женщины по очереди готовили еду и убирали, и у них все равно оставалось много свободного времени; парадоксально, но посреди города, имея крышу над головой и стол, за которым можно было есть, они испытывали смутное беспокойство, беспокойство, которое было тоской по лесу и открытой дороге. Они чувствовали себя неуместными, не на своем месте: больше не на войне, еще не на... Мир. Несмотря на указания капитана, они часто выходили в море небольшими группами.

В Вольброме война закончилась, но неподалеку она неустанно продолжалась. Через небольшой городок и по грунтовой дороге, опоясывающей его, днем и ночью нескончаемая колонна советских воинских частей двигалась к Силезскому фронту. Днем казалось, что проходит не современная армия, а целая орда, огромная миграция: мужчины всех рас, гигантские викинги и коренастые лапландцы, загорелые кавказцы и светлокожие сибиряки, пешком, верхом на лошадях, в транспортных грузовиках, на тракторах, в больших повозках, запряженных волами, некоторые даже ехали на верблюдах. Были солдаты и гражданские в форме, женщины, одетые во всевозможные наряды, коровы, овцы, лошади и мулы: ночью части останавливались на месте, разбивали палатки, забивали скот и жарили мясо на кострах. Эти импровизированные биваки были переполнены детьми в слишком большой военной форме; Некоторые из них носили пистолеты и ножи за поясами, у всех на огромных меховых шапках была прикреплена красная звезда. Кто они? Откуда они пришли? Мендель и его товарищи остановились, чтобы расспросить их: они говорили по-русски, по-украински и по-польски; некоторые из них говорили идиш, а другие просто отказывались говорить. Они были угрюмыми и дикими, они были сиротами войны. Красная Армия, продвигаясь по опустошенным странам, собрала тысячи из них, из разрушенных городов или разбросанных по полям и лесам, голодных и бездомных. У Советов не было времени, чтобы разместить их за линией фронта, и у них не было транспортных средств, чтобы переправить их дальше: они просто тащили их за собой, детей всех без исключения; они тоже были солдатами и искали добычу. Они толпились у костров; некоторые солдаты давали им хлеб, суп и мясо, а другие раздраженно отгоняли их.

Войска, пересекавшие город в темные часы, были на удивление другими. Мендель, которого все еще преследовали болезненные воспоминания об окруженных и разгромленных подразделениях в масштабных сражениях 1941 и 1942 годов, едва мог поверить своим глазам. Вот она, новая Красная Армия, сломившая хребет Германии; совершенно другая армия, неузнаваемая. Мощная, хорошо организованная, современная машина, почти бесшумно катившаяся по главной улице затемненного города. Гигантская Танки на прицепах с резиновыми колесами; самоходные артиллерийские установки, которых они никогда раньше не видели и даже не могли себе представить; легендарные «Катюши», покрытые брезентом, скрывавшим их очертания. Среди артиллерии и бронетанковых частей маршировали также пехотные подразделения, двигаясь строем и распевая песни. Они пели не военные песни; скорее, их пение было меланхоличным и подавленным. Они не были кровожадными, как немцы, а выражали скорбь по поводу четырех лет резни.

Мендель, артиллерист Мендель, смотрел, как они проходят мимо, с потрясенной душой. Несмотря ни на что, несмотря на катастрофическое и предосудительное поражение, которое вынудило его уйти в лес, несмотря на презрение и несправедливость, которым он подвергался в другие времена, несмотря на Улыбина, это была армия, чью форму, рваную и выцветшую, он все еще носил. Красноармец : вот кем он все еще был, даже если он был евреем, даже если он направлялся в другую страну. Те солдаты, которые шли мимо, распевая песни, кроткие в мирное время, но непоколебимые на войне, те солдаты, похожие на Петра, — они были его товарищами. Он чувствовал, как его грудь наполняется бурей противоречивых эмоций: гордостью, раскаянием, обидой, благоговением и благодарностью. Но однажды он услышал стоны, доносящиеся из подвала; Он вошёл вместе с Петром и увидел десять солдат Ваффен-СС, лежащих полуголыми на животе: некоторые из них ползли, опираясь на локти, и у каждого была кровавая рана посередине спины. «Так поступают сибиряки, — сказал Пётр. — Когда находят их, не убивают, а просто перерезают им позвоночники». Они вышли обратно на улицу, и Пётр добавил: «Я бы не хотел быть немцем. Нет, в ближайшие несколько месяцев я бы вообще не хотел быть берлинцем».

Однажды утром они проснулись и обнаружили на фасаде школы свастику, нарисованную смолой; под ней было написано: «НСЗ — Смерть большевистским евреям». Вскоре после этого они выглянули в окно второго этажа и увидели трех или четырех молодых людей, разговаривающих между собой и смотрящих вверх. В тот же вечер, когда они сидели за ужином, оконное стекло разбилось, и бутылка с горящим фитилем прокатилась между ножками стола. Пётр был самым быстрым в схватке: в мгновение ока он схватил бутылку, которая осталась целой, и выбросил её на улицу. Раздался глухой удар, и образовалась пылающая лужа. Дом горел по булыжникам и долгое время, дым от пламени достигал самого окна. Гедейл сказал:

«Нам нужно найти оружие и уйти».

Найти оружие тоже оказалось проще, чем они ожидали: Шмулек и Павел справлялись с этим по-разному. В его логове было оружие, сказал Шмулек: его было немного, но оно хорошо хранилось, было зарыто под утрамбованной землей. Он попросил Гедале прислать кого-нибудь с ним, отправился в путь с наступлением темноты и вернулся к рассвету с набором пистолетов, ручных гранат, боеприпасов и автоматом. После смерти Йозека Павел занял его место квартирмейстера и сообщил, что покупать оружие на рынке проще, чем масло и табак. Все продавали его средь бела дня; сами русские, как проходящие мимо солдаты, так и мирные жители, следовавшие за армией, продавали немецкое легкое оружие, найденное на свалках или на поле боя; другое снаряжение непринужденно предлагали на продажу поляки из спешно собранных русскими ополченцев. Многие из этих поляков сразу после зачисления дезертировали со своим оружием и присоединились к бандам, готовившимся к партизанской войне; другие продавали или обменивали свое оружие на рынке. Всего за несколько дней гедалисты оказались обладателями большого количества ножей и десятка разнородных единиц огнестрельного оружия; этого было немного, но этого могло хватить, чтобы отпугнуть польских правых террористов.

В конце февраля российский капитан вызвал Гедале и более часа удерживал его внимание в разговоре.

«Он предложил мне сигареты и что-нибудь выпить», — сообщил Гедейл своим товарищам. «Он не так рассеян, как кажется, и, если честно, кто-то дал ему совет. Он слышал о коктейле Молотова, говорит, что времена тяжелые и что он беспокоится о нас. Что они никак не могут гарантировать нашу безопасность, и что нам было бы разумно позаботиться о собственной самообороне: другими словами, он знает о нашем оружии и не против того, чтобы оно у нас было. Это естественно, должно быть, ему нравится NSZ так же, как и нам. Он не раз говорил, что это ужасное место; он говорил то же самое мне, когда мы разговаривали раньше, но В тот раз он сказал мне, что покидать город опасно, а сегодня спросил, почему мы хотим остаться. «Вы могли бы продолжать путь, фронт уже продвинулся: вы могли бы ехать дальше, встретиться с союзниками на полпути…» Я сказал ему, что мы хотим отправиться в Италию, а оттуда попытаемся найти путь в Палестину, и он сказал, что это хорошая идея, Англии нужно уйти из Палестины, так же как ей нужно уйти из Египта и Индии: колониальные империи недолговечны. И что нам следует отправиться в Палестину, чтобы построить для себя собственное государство. Он сказал мне, что многие его друзья — евреи, и что он даже читал книгу Герцля. Сомневаюсь, что это правда, или же он читал её не очень внимательно, потому что сказал мне, что в конечном итоге Герцль тоже был русским, тогда как на самом деле он был венгром; но я не стал ему возражать. В общем, капитан — хитрый старый пёс; Русские рады, что мы пойдем и будем досаждать британцам; и нам пора уходить. Но официальных разрешений нет: когда зашла речь об этом, он тут же изменил свою позицию.

«Мы уедем без разрешений», — сказал Лайн, пожав плечами. «А когда нам вообще требовались разрешения?»

Послышался гнусавый голос Беллы: «Члены НСЗ, может быть, и кучка фашистов и трусов, но есть один момент, в котором мы с ними и с русскими согласны: они хотят от нас избавиться, а мы хотим уйти».

Павел выработал привычку уходить из школы рано утром и не возвращаться до наступления темноты. Всего за несколько дней атмосфера в Вольброме изменилась: теперь поток войск, направлявшихся в Германию, уступал место потоку солдат, возвращавшихся с фронта. Некоторые из них были в отпуске, но большинство составляли раненые или изувеченные солдаты, ковылявшие на самодельных костылях, сидевшие на грудах обломков вдоль дорог, с бледными безбородыми лицами подростков. Павел никогда не возвращался с разведывательных экспедиций с пустыми руками: теперь на черном рынке можно было найти что угодно. Он привозил кофе, сухое молоко, мыло и лезвия для бритв, порошковые пудинги и витамины — сокровища, которые гедалисты не видели уже шесть лет или никогда раньше не встречали. Однажды он привел высокого худого парня со светло-русыми волосами, который не говорил ни по-русски, ни по-польски, ни по-немецки, и знал лишь несколько слов на идише. Он нашёл его на Развалины синагоги Вольброма, где совершалась утренняя молитва; он был еврейским солдатом из Чикаго, взятым немцами в плен в Нормандии. Красная Армия освободила его. Они праздновали вместе, но американец плохо умел общаться и ещё хуже пил: после первого раунда водки он спрятался под стол, проспал до полудня следующего дня, а затем ушёл, даже не попрощавшись. По дорогам бродили бывшие заключённые всех стран и всех рас, а также группы проституток.

25 февраля Павел принес домой пять пар шелковых чулок, и поднялся шум: все женщины поспешили их примерить, но они подошли лишь Сиссл и Рохеле Черной; для остальных, Рохеле, Лине и Беллы, они оказались слишком велики. Павел успокоил шум:

«Не волнуйтесь, это неважно, завтра я их верну и обменяю на новые. И ещё кое-что хочу вам сказать — я нашёл грузовик!»

«Ты имеешь в виду, что купил один?» — спросил Исидор.

Нет, он его не покупал. Оказалось, что за вокзалом русские организовали свалку демобилизованной техники, и там можно было найти всё, что угодно. Павел ничего в этом не понимал, на следующий день кто-нибудь должен был пойти с ним на свалку. А кто вообще разбирается в грузовиках? Кто умеет ими управлять? Группа прошла пешком больше тысячи километров: не пора ли прокатиться на грузовике?

«Тем не менее, нам все равно придется за это заплатить», — сказал Моттель.

«Не думаю, — сказал Павел. — Вокруг двора нет забора, только канава и всего один охранник. Важно действовать быстро: и так уже огромная толпа людей приходит и уходит, сегодня утром я даже видел двух молодых парней, угоняющих мотоцикл. Кто пойдет со мной завтра утром?»

Все хотели поехать с ним, хотя бы для того, чтобы повеселиться. Лайн и Ари отметили, что они водили тракторы; у Петра и Менделя были военные водительские права, и, кроме того, дома Мендель имел возможность ремонтировать и тракторы, и грузовики. В неустановленном обвинении Гедале, обвиняя Павла в злоупотреблении властью, заявил, что пойдет, потому что он глава группы, но самым настойчивым был Исидор, у которого не было никаких оснований для этого. Он хотел пойти с Павлом любой ценой: у него была бескорыстная и детская страсть к технике, к технике любого рода, и он сказал, что научится водить грузовик в мгновение ока.

Мендель побывал там и убедился, что Павел не преувеличивал: на свалке было действительно всё, и не просто хлам. Русские, снабжаемые союзниками военной техникой всех видов, не были слишком привередливы: как только какая-либо техника или транспортное средство причиняли какие-либо проблемы, они выбрасывали её и брали новую. Каждый день из зоны боевых действий прибывало всё больше повреждённой техники, грузовиками или поездами; никто её не осматривал и не проверял, её сбрасывали на свалку, и там она лежала ржаветь. На этом мрачном металлическом кладбище кишели любопытные, эксперты и толпы детей, играющих в прятки.

Грузовиков было предостаточно: всех марок и в разном состоянии. Взгляд Менделя упал на ряд итальянских грузовиков; это были трехтонные Lancia 3 Ro, и выглядели они совершенно новыми: возможно, их привезли с какого-то немецкого склада. Пока Павел изо всех сил пытался отвлечь охранника, предлагая ему табак и жевательную резинку, Мендель внимательно осмотрел машины. На приборных панелях у них все еще лежали ключи, и они, казалось, были готовы уехать; Мендель попытался завести двигатель, но ничего не произошло. Объяснение вскоре нашлось: у грузовиков не было аккумуляторов, и никогда их не было; контакты электросистемы все еще были покрыты смазкой. Когда Павел вернулся, Мендель сказал ему:

«Вернись к своему мужчине и займи его чем-нибудь. А я пойду поищу где-нибудь заряженную батарейку».

«Но что мне ему сказать?»

«В этом-то и проблема. Расскажи ему о том времени, когда ты был актером».

Пока Павел, пытаясь развлечь часового, не вызывая у него подозрений, восстанавливал память и воображение, Мендель начал систематически осматривать другие машины. Вскоре он нашел то, что искал: русский грузовик примерно такого же размера, как «Ланки», в довольно хорошем состоянии: должно быть, он прибыл недавно. Он открыл... Он надел капюшон и коснулся лезвием ножа обоих полюсов батареи. Раздался щелчок и синяя вспышка — батарея зарядилась. Он вернулся с Павлом в школу и стал ждать, пока медленно тянулись часы; казалось, что ночи никогда не наступит.

С наступлением темноты они взяли оружие и вернулись на свалку. Часового нигде не было видно; либо он спал где-то неподалеку, либо бездумно вернулся в казарму. Однако среди темных силуэтов машин, брошенных автомобилей и грузовиков теперь суетилось кое-кто: подобно термитам, они разбирали и уничтожали все, что могло оказаться полезным или востребованным: автомобильные сиденья, кабели, шины, вспомогательные двигатели. Некоторые из них сливали топливо из баков; Павел одолжил шланг, сделал то же самое и залил немного дизельного топлива в бензобак первой Lancia 3 Ro в очереди. Затем Мендель снял исправный аккумулятор и с помощью Павла оттащил его к грузовику. Мендель установил его, подсоединил кабели, они забрались в кабину, и он повернул ключ. Он нащупал в темноте выключатель фар, и фары включились: «…и появился свет», — подумал он про себя. Он выключил их и завел двигатель: он сразу же завелся, плавно и ровно; он послушно реагировал на педаль газа. Идеально.

«Всё готово!» — пробормотал Павел.

«Посмотрим, — ответил Мендель. — Я ремонтировал немало машин такого размера, но никогда не управлял такой».

«Разве вы не говорили, что у вас есть водительские права?»

«Ну да, у меня есть водительские права, — процедил Мендель сквозь стиснутые зубы. — В те времена их выдавали всем, немцы были в Бородино и Калуге, шесть получасовых уроков — и можно ехать. Но тогда я водил только тракторы и машины; совсем другое дело — водить ночью. А теперь, пожалуйста, замолчите».

«И ещё кое-что, — сказал Павел. — Не выходите за главные ворота. Там сторожевая будка, внутри кто-то может быть. А теперь я замолчу».

Нахмурившись, сосредоточившись, как хирург, Мендель нажал на педаль сцепления, включил передачу и отпустил ногу: грузовик резко тронулся с места. Он снова включил фары, и с Двигатель работал на высоких оборотах, и он очень медленно направился к дальнему концу двора, по свободной дороге.

«Не думайте, что я собираюсь менять темп. Попробую завтра: а сегодня мы поедем вот так».

Грузовик двинулся к канаве, наклонился вперед, а затем величественно взмыл в небо. «Мы выбрались», — сказал Павел, вдыхая дождливый воздух; он понял, что не дышал, наверное, целую минуту. Позади них раздался крик: « Стой! Стой!» Павел высунулся из бокового окна и выпустил очередь пуль в воздух, скорее в знак празднования, чем для запугивания. Когда они добрались до дороги, Мендель собрался с духом и переключился на вторую пониженную передачу: рев двигателя немного понизился, и скорость грузовика чуть увеличилась. За ними никто не следовал, и через несколько минут они добрались до школы.

Гедале, вооруженный так же, как и они, ждал на улице. Он обнял Менделя, смеясь и произнося благословение чудес. Мендель, лоб которого, несмотря на холод, был покрыт потом, ответил: «Лучше произнести другое благословение, то, что предотвратило опасность с минимальными усилиями. Нет времени терять, давайте немедленно уйдем».

Грубо разбуженные, Гедалисты спустили багаж и оружие вниз и забрались в кузов грузовика. Мендель завел двигатель. «В Заверце!» — крикнул Гедале, сидевший рядом с ним в кабине. Следуя указателям, которые русские расставили на перекрестках, Мендель выехал из города и оказался на второстепенной дороге, полной выбоин и луж. Шаг за шагом, с большим трудом, он научился переключаться на более высокие передачи, и вскоре они ехали с приемлемой скоростью. Тряска тоже усилилась, но никто не жаловался. Он поднялся на холм и начал спускаться с другой стороны: тормоза сработали, и он почувствовал себя увереннее, но напряжение от вождения его изматывало.

«Я больше так не могу. Кто меня заменит?»

«Посмотрим, что будет позже», — крикнул Гедейл, перекрикивая грохот двигателя и лязг металла. — «А сейчас просто позаботьтесь о том, чтобы выбраться из города».

На полпути вниз по склону они наткнулись на препятствие: грубое бревно, установленное на двух бочках по обе стороны дороги.

"Что я должен делать?"

«Не останавливайся! Ускоряйся!»

Бревно отлетело в сторону, как соломинка, и они услышали очереди из автоматов; из задней части грузовика кто-то открыл ответный огонь одиночными выстрелами. Грузовик продолжал движение всю ночь, а Гедейл заливался смехом:

«Если не так, то как? И если не сейчас, то когда?»

OceanofPDF.com


11

Февраль–июль 1945 г.

Это было В кабине было комфортно, но мужчины и женщины, набившиеся в кузов грузовика, дышали вместе с первым ощущением свободы, холодным ночным ветром: они онемели от холода и неудобного положения, а также болели от тряски. Некоторые из них жаловались, но Гедейл игнорировал их.

«Сколько у нас топлива?» — спросил он Менделя.

«Трудно сказать. Возможно, хватит еще на тридцать-сорок километров, максимум».

На рассвете они остановились на второстепенной дороге. По обеим сторонам лежали груды металлолома, невероятные как по количеству, так и по разнообразию: единственное богатство, которое приносит война. Там были грузовики, бронемашины, полугусеничные машины, лодки и понтоны, используемые для переправы через реки — все разбитые и перевернутые. Там же стояла целая немецкая повозка для приготовления пищи: она была бы бесценна, но на грузовике больше не было места. Жаль.

«Нам нужно найти дизельное топливо, — сказал Гедейл, — иначе эта поездка скоро закончится. Давайте, рассредоточьтесь, открутите крышки топливных баков и проверьте их». Самым удачливым оказался Исидор, который нашел бронированный автомобиль без колес, но с почти полным баком.

«Как вы думаете, это правильная оценка?» — спросил Моттель.

«Есть только один способ это выяснить, — сказал Мендель. — Но во время войны двигатели привыкают ко всему».

«Прямо как мы», — вздохнул Рохеле Черный, потягиваясь, как кошка.

Гедейл нетерпеливо желал убрать грузовик с дороги: при свете дня он был слишком хорошо виден, и он не был уверен, что о краже грузовика и нарушении контрольно-пропускного пункта не было сообщено. Он нервно расхаживал взад и вперед. «Быстрее слейте бензин!» Но это было непросто: ни у кого не было резинового шланга, и достать его было невозможно. Кто-то предложил перевернуть бронированный автомобиль, но Исидор сказал: «Я сам об этом позабочусь». Прежде чем кто-либо успел что-либо сказать, он схватил канистру, вытащил выданный ему пистолет «Люгер» и выстрелил в основание бензобака. Из пулевого отверстия вырвалась струя желтоватого керосина.

«А что, если бы он взорвался?» — с ужасом спросил Павел, вспоминая прошлое.

«Взрыва не произошло», — сказал Исидор.

Небо светлело, и с юга доносился отдаленный грохот артиллерии: путь на запад был свободен, немцы отступили далеко за Легницу (хотя осажденный Вроцлав все еще держался); с другой стороны, вдоль всей чехословацкой границы бои продолжались. Они ехали несколько дней, передвигаясь ночью и пряча грузовик в светлое время суток. Мендель устал от ночной езды и попросил замену, но ни Пётр, ни Арие, ни Лайн не проявили особого энтузиазма. Исидор же, напротив, не мог желать ничего лучшего; он любил грузовик больше, чем Рохеле, все свободное время он посвящал очистке его от пыли и грязи и никогда не упускал случая заглянуть под капот. Он взял пару практических уроков у Менделя и научился невероятно быстро, после чего его уже не отрывало от руля. Он был отличным водителем, и все были довольны, особенно Мендель.

Никто не был знаком с этой местностью; на каждом перекрестке Исидор замедлял ход и спрашивал Гедале: «В какую сторону нам ехать?» Гедале уточнял у Шмулека, а затем принимал решение интуитивно. Практически чистой случайностью они добрались до Равича, на границе между Великой Польшей и Силезией: спрятав грузовик в лесу, они небольшими группами дошли до города – первого места на своем пути, не разрушенного войной. Жизнь еще не вернулась в нормальное русло, но несколько магазинов были открыты, на вокзале продавались газеты. В газетном киоске висели красочные плакаты, анонсирующие показ романтического фильма в единственном кинотеатре. На главной улице женщина в меховой шубе и на высоких каблуках выгуливала маленькую собачку, больше похожую на кошку на поводке. Гедалисты чувствовали себя грязными, нецивилизованными и застенчивыми, но в городе было много беженцев, и никто не обращал на них внимания. Гедал пригласил Беллу, Белого и Исидора в кафе на чашку кофе: они согласились, но, казалось, сидели как на иголках. Шмулек отказался ехать в город; он сказал, что с удовольствием останется в грузовике с тремя другими мужчинами, чтобы охранять машину и оружие.

Они купили различные предметы обихода, в которых давно мечтали или нуждались: чулки, зубные щетки, нижнее белье, кастрюли и сковородки. Павел, который с некоторым трудом читал по-польски, нашел на прилавке с букинистическими книгами старое иллюстрированное издание « Отверженных» . Он был вынужден отдать его Белле, когда она попросила одолжить, но затем Пётр, под каким-то предлогом, уговорил Беллу отдать книгу ему. Однако Пётр недолго владел книгой. Он не только не понимал ни слова по-польски, но даже не мог прочитать буквы. В последующие дни книга переходила из рук в руки и в конце концов стала считаться общим имуществом супругов.

Все с нетерпением ждали похода в кино. Гедале, пожалуй, ждал этого больше всех, но он прочитал в польской газете, что американцы переправились через Рейн у Ремагена и взяли Кёльн. «Мы пойдем им навстречу: с ними нам будет безопаснее. Пора снова отправляться в путь». Они неохотно оторвали себя от прелестей городской жизни; в Равиче беженцы, независимо от того, из какой части мира они приехали, жили спокойно. Улицы кишели британскими, американскими, австралийскими и новозеландскими солдатами, все они были бывшими военнопленными; а еще были французы, югославы и итальянцы, которые работали (добровольно или нет) на немецких заводах. Население было вежливым и гостеприимным ко всем, даже к евреям Гедале, которые сливались с этим многообразным окружением.

Поздно вечером они выехали из города, направляясь в Глогау; они остановились на несколько часов отдохнуть на узкой дороге, пролегающей между полями, укрывшись одеялами в кузове грузовика, который к этому моменту стал для них как дом. Незадолго до рассвета они снова двинулись в путь: как только они завернули за поворот... Фары грузовика обрамляли другую машину, остановившуюся перед ними и направленную в их сторону, и Исидору пришлось резко затормозить. «Поворачивай резко, в поле!» — крикнул ему Гедале, но было слишком поздно. Эскадрон вооруженных русских солдат окружил грузовик; им всем пришлось выйти. Эти русские были в ужасном настроении, потому что их транспортный грузовик застрял в грязи: шины были изношены до лысины и больше не цеплялись за снег. Их капрал был в ярости. Он осыпал водителя презрительными оскорблениями, а когда Гедале оказался в его руках, он выплеснул на них весь свой гнев. Он спросил: «Куда вы едете?»

«В Глогау», — ответил Гедале.

«Да ну же, помогите нам! Вы меня не слышите? Убирайтесь отсюда, паразиты, никчемные иностранцы!»

Говоря на идише, Гедале быстро заметил:

«Спрячьте оружие под одеяла. Подчиняйтесь без споров». Затем, обращаясь к Павлу и Менделю: «Вы двое говорите по-русски; все поляки, заткнитесь».

В пересекающихся лучах фар двух машин возникла ужасная неразбериха. Пятьдесят человек, то есть русские плюс гедалисты, физически не могли поместиться вокруг застрявшего в грязи грузовика, но капрал, обрушивая на всех поток оскорблений и ругательств, отбрасывал в эту неразбериху всех, кто пытался отступить. Эти попытки были тщетны: сапоги спасателей скользили по грязи, и в любом случае грузовик был настолько тяжелым, что человеческие руки, конечно же, не смогли бы его снова сдвинуть с места.

Мендель сказал Гедале:

«Предложить отбуксировать его? У нас совершенно новые шины».

«Попробуй. Может, это поднимет ему настроение, и он нас отпустит».

«Товарищ капрал, — сказал Мендель, — если у вас есть крепкая веревка или цепь, мы попробуем вытащить вас нашим грузовиком».

Русский посмотрел на него, словно на говорящую лошадь. Менделю пришлось повторить свое предложение, после чего капрал тут же возобновил оскорбления в адрес своих людей, потому что они сами додумались до этого не первыми. Была веревка, точнее, стальной трос, прочный, но, возможно, немного коротковатый. Он сработал идеально; грузовик Гедейла, на рассвете. Светосильный, он начал медленно сдавать назад, таща российскую машину нос к носу: дорога была слишком узкой, чтобы развернуть «Ланцию 3 Ро», а выезд в поля почти наверняка означал застревание в грязи. Исидор, которому пришлось ехать, высунув половину тела из окна, отлично справился, но капрал, вместо того чтобы выразить свою благодарность, продолжал ругаться и кричать:

«Быстрее, быстрее!»

Наконец, примерно через километр, проселочная дорога вывела их на более широкую окружную дорогу. Они остановились, и Мендель вышел, чтобы отцепить буксировочный трос. Из кабины грузовика Гедейл сказал:

«Попрощайтесь с ними и пожелайте им безопасного пути; будьте максимально вежливы, и не дай Бог, чтобы они подумали о том, чтобы нас обыскать».

«Но что, если они все-таки задумают нас обыскать?»

«Тогда мы им позволим: вы ведь вовсе не предлагаете нам вступать в конфликт с русскими. Посмотрим, как будут развиваться события и какую ложь мы им скажем».

Ситуация сразу же выглядела плачевной, и даже возможности солгать не было. Как только он ступил на землю, капрал, не говоря ни слова, жестом подозвал своих солдат, и те снова окружили грузовик. Они заставили всю группу выйти, и те начали рыться в кузове, сразу же обнаружив оружие, спрятанное под одеялами, но не пистолеты и ножи, которые несли гедалисты. Возражать или умолять было бессмысленно; капрал не слушал, он разделил их на две группы и распределил по грузовикам под усиленной охраной; затем он послал одного из своих людей за руль «Ланки 3 Ро» и дал сигнал к отправлению.

«Куда вы нас везёте?» — осмелился спросить Павел.

— Разве вы не говорили, что хотите поехать в Глогау? — ответил капрал. — Что ж, именно туда мы вас и везём. Вы должны быть довольны. И всю дорогу до Глогау он молчал и отказывался отвечать на их вопросы.

Глогау , увенчанный приземистой, мрачной крепостью, был первым немецким городом, с которым столкнулась группа. Это был (и остается) шахтерский город, и он показался им мрачным, черным от угольной пыли, окруженным десятками шахт, каждая из которых была перестроена немцами. В небольшой концентрационный лагерь. Русские оккупировали Глогау всего несколько недель назад; они ничего не сделали, чтобы изменить его внешний вид, и не изменили его назначение, но теперь в шахты спускались не рабы, а немецкие военнопленные, которых всего за несколько часов перевели с фронта на работу в шахты. нацистских концлагерей. В этих миниатюрных концлагерях русские массово собирали всех перемещенных лиц или подозрительных людей, которых Красная Армия находила в этом районе.

Они не стали вдаваться в детали, когда дело касалось гедалистов. Все закончилось за пять минут: их не обыскали, тем более не допросили, «Ланция 3 Ро» исчезла, и впервые бойцы Косавы, Любана и Новоселки испытали унизительную осаду колючей проволоки. В загоне, куда их пристроили, уже находилось около пятидесяти заключенных — польских, немецких, французских, голландских и греческих евреев, освобожденных русскими из концлагеря Гросс-Розен. Бараки отапливались, русские нерегулярно, но неизменно в больших количествах, снабжали их едой, фронт отходил все дальше, и дни быстро становились длиннее, но эти бывшие заключенные так и не вышли из своей изоляции. Они говорили редко и всегда шепотом, и лишь изредка поднимали глаза от земли. Гедалисты безуспешно пытались наладить с ними контакт: как только их основные потребности были удовлетворены, у них, казалось, больше не оставалось желаний, интересов или любопытства. Они никогда не задавали вопросов и не отвечали на них. Среди них были женщины: они все еще носили полосатые костюмы и деревянные сабо, и у них только-только начали отрастать волосы. Когда их вторая ночь в лагере подходила к концу, Мендель вышел из барака, чтобы сходить в туалет. Переступив порог, он наткнулся на человеческое тело и почувствовал, как оно покачивается, неподвижно; оно было еще теплым и качалось на петле, свисающей с балок. То же самое повторялось снова и снова в последующие дни, словно незримая одержимость.

Шмулек покинула гедалистов и присоединилась к рядам бывших заключенных. Напротив, постепенно, сначала Сиссл, а затем и другие женщины из группы, и в конце концов все гедалисты, сумели преодолеть сопротивление одной из женщин из концлагеря. Ее Ее звали Франсин, она была из Парижа, но ее путь был долгим: сначала ее депортировали в Освенцим, а оттуда в небольшой концентрационный лагерь под Вроцлавом; наконец, когда русские приближались, и немцы эвакуировали все концентрационные лагеря в этом районе, заставив заключенных совершить бессмысленный пеший марш к новой тюрьме, ей удалось бежать. Франсин была врачом, но она не могла заниматься своей профессией в концентрационном лагере, потому что плохо говорила по-немецки; тем не менее, она выучила достаточно, чтобы рассказать о том, что видела. Ей повезло: любой еврей, оставшийся в живых, — счастливчик. Но ей повезло и в других отношениях; у нее все еще были волосы, которые не стригли, потому что она была врачом — у немцев очень строгие правила.

Франсин утверждала, что она еврейка, но она отличалась от всех евреев, которых гедалисты когда-либо встречали. На самом деле, они бы ей даже не поверили, если бы не учли, что нет смысла притворяться еврейкой, если ты ею не являешься. Она не говорила на идише, не понимала его, и говорила, что, когда была в Париже, даже не знала, что это язык; она смутно слышала о нем и думала, что это какой-то ломаный иврит. Ей было тридцать семь лет; она никогда не была замужем, жила сначала с одним мужчиной, потом с другим; она была педиатром, и ей нравилась ее работа, у нее была клиника прямо в центре Парижа, и в свое время она совершила несколько великолепных отпусков: средиземноморские круизы, поездки в Италию и Испанию, катание на лыжах и коньках в Доломитах. Конечно, она была в Освенциме, но предпочитала говорить о других вещах, о своей жизни до этого. Франсин была высокой и стройной, с каштановыми волосами и суровым, изможденным лицом.

Ее встреча с группой Гедале была полна взаимного удивления. Да, в концентрационном лагере она довольно хорошо познакомилась с еврейскими женщинами из Восточной Европы, но ни одна из них не была похожа на пятерых женщин из группы. Ее товарищи не особенно ей нравились, они казались ей чужими, в сто раз более чужими, чем ее французские подруги-христианки. Она испытывала раздражение и сострадание к их пассивности, невежеству, примитивным обычаям, к безмолвной покорности, с которой они вошли в газовый баллон…

В газ? Это слово было новым. Франсин пришлось объяснить его, и она сделала это простыми словами, не глядя в глаза еврейским бойцам, которые допрашивали ее, почти как судьи. В газ, конечно же, как они могли не знать об этом? Тысячи, миллионы; она даже не знала, сколько их было, но женщины в концентрационном лагере растворялись вокруг нее день за днем. В Освенциме было правилом умереть, жить было исключением, и она, по сути, была исключением, каждый живущий еврей был счастливчиком. Но что насчет нее? Как она выжила?

«Я не знаю», — сказала она. Франсин, как и Шмулек, как и Эдек, тоже понижала голос всякий раз, когда говорила о смерти. «Я не знаю: я встретила француженку, которая работала врачом в лазарете, она помогла мне, кормила меня, и какое-то время устроила меня медсестрой. Но этого было бы недостаточно, многие женщины ели больше меня и все равно умирали, они позволяли себе опускаться на самое дно. Я держалась, и не знаю почему; возможно, потому что я любила жизнь больше, чем они, или потому что думала, что жизнь имеет какой-то смысл. Странно: там в это было легче поверить, чем здесь. В концентрационном лагере никто не совершал самоубийств. На это не было времени, были другие вещи, о которых нужно было думать, хлеб, фурункулы. Здесь у нас есть время, и люди кончают жизнь самоубийством. Отчасти из-за стыда».

«Какой стыд?» — спросила Лайн. «Стыдно, когда ты сделал что-то не так, а они ничего плохого не сделали».

«Жаль, что они не умерли», — сказала Франсин. «У меня тоже такое чувство: глупое, но оно есть. Трудно объяснить. Это ощущение, что другие умерли вместо тебя; как будто ты жив бесплатно, благодаря какой-то привилегии, которую ты никогда не заслужил, благодаря какому-то издевательству, которое ты совершил над мертвыми. Быть живым — это не преступление, но мы чувствуем это как преступление».

Гедейл ни на минуту не отходил от Франсин; Белла ревновала её, а он игнорировал ревность Беллы.

«Конечно, — сказала Белла, — это просто его стиль, для него это стало второй натурой. Ему нравятся иностранки, он всегда гонится за последней встречной женщиной».

Франсин отвечала на вопросы Гедейла и остальных с раздраженной многословностью. Она ведь была медсестрой; она сочувствовала больным женщинам, находившимся под ее опекой, и все же она их побеждала. Иногда. Не потому, что хотела им навредить, а скорее как способ защитить себя, она не могла объяснить, защитить себя от их требований, их жалоб. Она знала о газе, все ветераны знали об этом, но никогда не рассказывала новоприбывшим, это бы ничем не помогло. Побег? Это было бы безумием: куда бежать? А она, которая говорила только на плохом немецком и не знала польского?

«Пойдем с нами, — сказала ей Сиссл, — теперь, когда все закончилось, ты можешь стать нашим врачом».

«А через несколько месяцев родится ребенок. Мой сын», — добавил Исидор.

«Я не такая, как ты, — ответила Франсин, — я возвращаюсь во Францию, это моя страна». Она увидела, что Белла держит в руках роман, прочитала имя Виктора Гюго и с радостным криком взяла книгу у Беллы: «О, французская книга!» Но тут же увидела неразборчивое польское название и вернула книгу Белле, которая с большим холодом продолжила чтение. Несколько дней Павел изо всех сил старался ухаживать за Франсин, используя обаяние медведя; Но она рассмеялась над французским, который он выучил в кабаре, и Павел, не выражая особого поражения, отступил, едва слышно хвастаясь сквозь стиснутые зубы: «Она была не в моем вкусе, я пытался ей объяснить. Слишком утонченная, слишком хрупкая: немного сумасбродка , вероятно, из-за пережитых трудностей, но все ее мысли только о еде. Я сам ее видел, все крошки она прячет в карман. И она слишком много моется».

В лагере в Глогау время текло странным образом. Дни были пустыми, все одинаковыми, они пролетали скучно и долго, но в памяти они сглаживались, становились короткими и сливались один с другим. Шли недели, русские были рассеяны, часто пьяны, но им не выдавали разрешений на выход из лагеря. Внутри лагеря постоянно кто-то приходил и уходил: постоянно прибывали заключенные всех национальностей и слоев общества, других освобождали по непонятным критериям. Освободили греков, затем французов, и Франсин вместе с ними; поляки и немцы остались. Командир лагеря был добр, но пожимал плечами: он ничего не знал, это было не в его компетенции, он просто выполнял приказы, полученные из штаба. Добрый, но твердый; очевидно, война была выиграна, но бои все еще продолжались, и недалеко: вокруг Вроцлава, как а также в горах западной Судетской области. Приказы были строгими: никому не разрешалось забивать дороги.

«Просто потерпите еще несколько дней и не просите меня о том, чего я не могу вам дать. И не пытайтесь сбежать; я прошу вас об этом в качестве одолжения».

Добрый, твердый и любознательный. Он позвал Гедейла в свой кабинет, а затем и всех остальных по очереди. Он потерял левую руку, а на груди носил серебряную и бронзовую медали; на вид ему было около сорока, он был худым и лысым, с темным цветом лица и густыми черными бровями; он говорил спокойным и учтивым голосом и казался очень умным.

«Если честно, капитана Смирнова не так давно стали называть Смирновым», — заявил Гедале, вернувшись с интервью.

«Что вы имеете в виду?» — спросил Моттель, которого еще не вызвали.

«Я имею в виду, что ему удалось сменить имя. Что он еврей, но не хочет, чтобы кто-либо об этом знал. Вы сами сможете судить, когда придёт ваша очередь, но будьте осторожны».

«Что нам следует говорить, а чего говорить не следует?» — спросила Лайн.

«Говорите как можно меньше. То, что мы евреи, очевидно. То, что мы были вооружены, мы не можем отрицать; если он спросит об этом, признайте, что мы партизаны, это всегда лучше, чем быть принятым за бандитов. Настаивайте на том, что мы воевали против немцев: скажите, где и когда. Молчите о банде Эдека и о наших контактах с Еврейской боевой организацией. Молчите, если возможно, и о грузовике, потому что там мы явно были неправы; если уж совсем ничего не поделаешь, скажите, что мы нашли его сломанным и починили. Что касается остального, лучше оставаться неясным: куда мы идем и откуда пришли. Те из вас, кто был в Красной Армии, должны держать это при себе: особенно ты, Пётр; придумай историю, которая будет держаться вместе. Но я не думаю, что он из полиции, я думаю, он просто любопытен и находит нас интересными».

Настала очередь Менделя в конце апреля, когда на березах уже распускались почки, а проливной дождь смыл угольную пыль с крыш казарм. Военные новости были триумфальными: Братислава и Вена пали, войска 1-го Украинского фронта были В пригородах Берлина уже велись бои. На Западном фронте Германия тоже находилась в предсмертной агонии: американцы в Нюрнберге, французы в Штутгарте и Берхтесгадене, а британцы на реке Эльбе. В Италии союзники достигли реки По, а в Генуе, Милане и Турине итальянские партизаны вытеснили нацистов еще до прибытия освободительных войск.

Капитан Смирнов был элегантен в своей аккуратно выглаженной форме и говорил по-русски без акцента; он задержал Менделя почти на два часа, предложив ему ирландский виски и кубинские сигары. Выдуманная Менделем сказка, которая, впрочем, была довольно неправдоподобной, оказалась лишней: Смирнов знал о нем очень многое, не только имя, отчество и фамилию. Он знал, где и когда тот пропал, знал о событиях в Новоселках и Турове. Но он задавал ему много вопросов о встрече с бандой Вениамина. Кто ему сообщил? Сам Улыбин? Полина Гельман? Два посыльных в самолете? Мендель так и не смог этого выяснить.

«Значит, это Вениамин вас всех прогнал? И почему?»

Мендель всегда сохранял неопределенность:

«Я не знаю. Не могу сказать: командир партизан должен быть осторожным и недоверчивым, а в тех лесах бродили самые разные люди. Возможно, он посчитал, что мы не подходим для его отряда, ведь мы плохо знали эту местность…»

«Мендель Нахманович, или, возможно, мне следует сказать Мендель бен Нахман, — сказал Смирнов, подчеркивая еврейское отчество, — вы можете говорить со мной свободно. Я хотел бы, чтобы вы поняли, что я не инквизитор, даже если я собираю информацию и задаю вопросы. Видите ли, я хотел бы написать вашу историю, чтобы она не была потеряна. Я хотел бы написать истории всех вас, всех еврейских солдат Красной Армии, которые сделали тот же выбор, что и вы, и которые оставались русскими и евреями, даже когда русские ясно дали им понять, словами или действиями, что они должны принять решение, что быть и тем, и другим невозможно. Я не знаю, смогу ли я это сделать, и даже если я напишу эту книгу, я не знаю, смогу ли я ее опубликовать. Времена могут меняться, возможно, к лучшему, возможно, к худшему».

Мендель замолчал, пораженный, озадаченный, разрываемый между благоговением и подозрением. По давней привычке он не доверял тем, кто проявлял доброжелательность и задавал вопросы. Смирнов продолжил: «Вы мне не доверяете, и я едва ли могу вас винить. Я тоже знаю то, что знаете вы; я тоже доверяю лишь немногим, и часто заставляю себя противостоять искушению кому-то доверять. Подумайте об этом; но есть одна вещь, которую я хочу вам сказать: я восхищаюсь вами и вашими товарищами, и в какой-то степени завидую вам».

«Вы нам завидуете? Нам нельзя завидовать. Мы прошли через многое. Почему вы должны нам завидовать?»

«Потому что ваш выбор не был навязан вам силой. Потому что вы сами решили свою судьбу».

«Товарищ капитан, — сказал Мендель, — война ещё не закончилась, и мы не знаем, породит ли эта война другую. Возможно, ещё слишком рано писать нашу историю».

«Я это знаю, — сказал Смирнов. — Я знаю, что такое партизанская война. Я знаю, что партизан может случайно сделать, увидеть или сказать что-то, о чём не следует рассказывать другим. Но я также знаю, что то, чему вы научились на болотах и в лесах, не должно быть утрачено; и недостаточно, чтобы это сохранилось только в книге».

Эти последние слова Смирнов произнес очень отчетливо, глядя Менделю прямо в глаза.

«Что вы имеете в виду?» — спросил Мендель.

«Я знаю, куда вы идёте, и знаю, что ваша война не окончена. Она начнётся снова через несколько лет, я не могу сказать точно, когда, и уже не против немцев. Не за Россию, а с помощью России. Такие люди, как вы, будут нужны, например; вы могли бы научить других тому, чему научились на Курсковом фронте, в Новоселках, в Турове, и, возможно, в других местах тоже. Подумайте об этом, артиллерист: подумайте и об этом тоже».

Менделю казалось, будто его схватил орёл и унёс ввысь, в небо.

«Товарищ капитан, — сказал он, — эта война ещё не закончилась, а вы уже говорите мне о новой. Мы все устали, мы многое пережили и выдержали, и многие из нас погибли».

«Я вряд ли могу тебя винить. И если бы ты сказал мне, что хочешь…» Возвращаться к работе часовщиком – я вряд ли мог бы вас за это упрекнуть. Но подумайте об этом.

Капитан налил виски за Менделя и за себя, поднял бокал и сказал: «Лехаим!» Голова Менделя резко поднялась: это выражение — еврейский эквивалент «За здоровье!» и используется как тост перед выпивкой; но у него более широкое применение, поскольку оно буквально означает «За жизнь!». Мало кто из русских когда-либо слышал это выражение, и обычно они произносят его неправильно; но Смирнов идеально произнес хриплое дыхание « х».

В последующие дни Смирнов вызывал на беседу каждого из гедалистов по очереди, причем некоторых вызывал не один раз. Он был чрезвычайно любезен со всеми, но бесконечные дискуссии о его личности и истинном облике велись постоянно. Обращенный в христианство еврей; еврей под прикрытием; еврей, притворяющийся христианином, или христианин, притворяющийся евреем. Историк. Любопытный. Многие считали его, в лучшем случае, двусмысленным, другие же недвусмысленно утверждали, что он шпион НКВД и что он просто немного умнее большинства; но большинство гедалистов, и среди них Мендель и сам Гедал, доверяли ему и рассказывали о подвигах группы и своем личном опыте, потому что, как говорится, « Ibergekumeneh tsores iz gut tsu dertsailen » («Хорошо вспомнить прошлые неприятности»). Эта пословица применима ко всем языкам мира, но на идише она звучит особенно уместно.

В бурные и памятные последние дни Второй мировой войны на европейском фронте, в начале мая 1945 года, советский штаб, управлявший сетью небольших концентрационных лагерей в Глогау, исчез, словно по волшебству. Однажды ночью, без единого слова, все они просто ушли, включая капитана Смирнова: никто не знал, были ли они переведены, демобилизованы или просто поглощены коллективным безумием Красной Армии, опьяненной победой. Часовых больше не было, ворота распахнулись настежь, склады были разграблены; но на внешней стороне двери барака гедалисты обнаружили наспех написанную записку:

Мы Нам нужно уходить. Покопайтесь за кухонным дымоходом; там для вас подарок — он нам больше не нужен. Удачи.

Смирнов

За кухнями они обнаружили несколько ручных гранат, три пистолета, немецкий пистолет-пулемет, небольшой запас патронов, военную карту Саксонии и Баварии и пачку купюр: восемьсот долларов. Отряд Гедале снова отправился в путь: уже не ночью, не по тайным следам и не через безлюдные глуши, а по дорогам некогда гордой и процветающей Германии, которая теперь лежала опустошенной, между изгородями из лиц, запечатанных в стенах, отмеченных новым чувством бессилия, которое подпитывало старую ненависть. «Правило номер один: мы не должны разлучаться», — сказал им Гедале; по большей части они шли пешком, иногда подсаживаясь на советскую военную машину, но только если места хватало всем. К этому времени Рохеле Белая была на седьмом месяце беременности. Гедале позволял ей одной передвигаться на конной повозке, но затем весь отряд шел в сопровождении.

На фоне безразличной весенней сельской местности эти дороги кишели людьми разного рода: то скорбящими, то ли празднующими. Немецкие граждане пешком или в повозках возвращались в разрушенные города, ослепленные усталостью; другие повозки везли крестьян, доставляя товары на черный рынок. В противоположность им советские солдаты, на велосипедах или мотоциклах, за рулем военной техники или реквизированных автомобилей, мчались с безрассудной скоростью в обоих направлениях, распевая песни, играя музыку и стреляя в воздух. Гедалисты едва избежали столкновения с грузовиком «Додж», перевозившим два рояля: двое офицеров в форме играли в унисон « Увертюру 1812 года» Чайковского , серьезно и самоотверженно, в то время как водитель зигзагами объезжал повозки, резко виляя, включая сирену на полную мощность и игнорируя пешеходов на своем пути. Бывшие заключенные всех национальностей путешествовали группами или поодиночке, мужчины и женщины, гражданские лица в рваной одежде, солдаты союзников в хаки-форме с большими буквами KG на спине: все они направлялись на репатриацию или просто искали место для ночлега.

В конце мая группа разбила лагерь за пределами деревни. из Нойхауса, недалеко от Дрездена. Когда они начали продвигаться вглубь немецкой территории, они заметили, что в крупных городах практически невозможно купить еду: они лежали в руинах, были наполовину заброшены и голодали. Павел, Рохеле Чёрный и двое других мужчин, отправившихся на поиски продовольствия, дважды, а затем в третий раз постучали в дверь фермерского дома; никто не ответил. «Войдём?» — предложил Павел. Ставни на окнах были недавно покрашены в яркие цвета. Они легко открывались, но за ними не было окон: сплошная стена из железобетона, а вместо окна — узкое отверстие бойницы. Это был не фермерский дом; это был замаскированный бункер, теперь пустой и заброшенный.

Деревня же, напротив, кишела людьми. Она была окружена стенами, и через ворота женщины и старики входили и выходили с украдкой, голодными лицами, таща ручные тележки, нагруженные провизией и всякими мелочами. По обе стороны ворот стояли два суровых стражника в штатской одежде, по-видимому, безоружные. «Что вам нужно?» — спросили они четверых, которых узнали как чужаков.

«Чтобы купить что-нибудь поесть», — ответил Павел на своем лучшем немецком. Один из часовых кивнул головой, разрешая им пройти.

Деревня не пострадала. Мощеные улочки тянулись между живописными, яркими фасадами домов, пересеченными черными полубалками. Место было безмятежным, но присутствие людей вызывало тревогу. Улицы были переполнены людьми, идущими во всех направлениях, по-видимому, без определенной цели: пожилые люди, дети, инвалиды. Трудоспособных мужчин не было видно. Окна тоже были полны испуганных и подозрительных лиц.

«Похоже на гетто», — пробормотал Рохеле, побывавший в Косаве.

«Да, — ответил Павел. — Должно быть, это беженцы из Дрездена. Теперь их очередь». Они говорили на идише, и, возможно, немного слишком громко, потому что крупная, полная женщина в мужских сапогах повернулась к стоявшему рядом с ней старику и демонстративно сказала ему: «Посмотрите на них, они снова здесь, и еще более наглые, чем прежде». Затем, обращаясь непосредственно к четырем евреям, она добавила: «Это не место для вас».

«Тогда где же наше место?» — искренне спросил Павел.

«За колючей проволокой», — ответила женщина.

Павел, недолго думая, схватил женщину за лацканы пальто, но тут же отпустил ее, потому что краем глаза увидел, что вокруг них собирается толпа. В тот же миг он услышал выстрел над головой, и Рохеле, стоявший рядом, пошатнулся и упал вперед. Толпа, окружавшая их, мгновенно исчезла, и окна тоже опустели. Павел опустился на колени рядом с молодой женщиной: она дышала, но ее конечности были вялыми, неподвижными. Крови не было; видимых ран не было. «Она потеряла сознание; давайте вынесем ее отсюда», — сказал он двум другим.

В лагере Сиссл и Мендель осмотрели её внимательнее. В конце концов, рана всё-таки была, практически невидимая, спрятанная под густыми чёрными волосами: чистое отверстие чуть выше левого виска. Выходного отверстия не было, пуля осталась в черепе. Глаза были закрыты; Сиссл приподнял веки и увидел только белки глаз; радужки закатились и спрятались в глазницах. Дыхание Рохеле становилось всё более слабым и нерегулярным, пульса больше не было. Пока она была жива, никто не смел говорить, словно боясь прервать этот тихий шёпот дыхания; к вечеру она умерла. Гедале сказал: «Пойдёмте, со всем нашим оружием».

Они все отправились в путь ночью; в лагере остались только Белла и Сисл, копавшие могилу, и Белая, читавшая молитву за погибших над телом своей чернокожей сестры. У них было немного оружия, но ими двигала ярость, подобно тому как буря гонит корабль. Женщина, которой ещё не исполнилось двадцати лет, и даже не участница боевых действий; женщина, пережившая гетто и Треблинку, убитая в мирное время, предательски, без всякой причины, немцем. Безоружная женщина, жизнерадостная, беззаботная, трудолюбивая, принимающая всё и никогда не жалующаяся, единственная, кто никогда не испытывал парализующего отчаяния, кочегар в поезде Менделя, женщина Петра. Пётр был самым разъяренным из всех, и самым здравомыслящим.

«В ратушу», — коротко сказал он. «Там будут важные люди». Быстро и бесшумно они достигли ворот деревни; часовых там уже не было, и они ворвались внутрь, пробегая по пустым улицам, в то время как в сознании Менделя вновь всплывали далекие образы, блеклые и настойчивые, образы, которые сбивают с толку, а не двигают вперед. Симеон и Леви ведут Кровавая месть за бесчинства, совершенные жителями Шехема против их сестры Дины. Была ли эта месть справедливой? Существует ли справедливая месть? Нет; но ты мужчина, и месть зовет тебя в крови, поэтому ты бежишь, разрушаешь и убиваешь. Как они, как немцы.

Они окружили ратушу. Пётр был прав: в Нойхаусе не было электричества, улицы были темными, и большинство окон тоже были темными, но окна второго этажа ратуши слабо освещались. Пётр попросил и получил автомат, который им завещал Смирнов; из тени, где он прятался, двумя одиночными выстрелами он убил двух человек, стоявших на страже у входной двери. «Сейчас, скорее!» — крикнул он. Он подбежал к двери и отчаянно попытался выбить её, сначала прикладом автомата, а затем плечом. Дверь была тяжелой и сопротивлялась, и внутри уже доносились возбужденные голоса. Арие и Мендель отошли от фасада и одновременно бросили ручные гранаты в освещенные окна; осколки стекла посыпались на улицу, прошло три долгих секунды, затем послышались два взрыва. Все окна на втором этаже вылетели, разбрасывая куски дерева и бумаги. Тем временем Моттель тщетно пытался помочь Петру открыть дверь. «Подождите!» — крикнул он; в мгновение ока он забрался к окну первого этажа, разбил стекло ударом бедра и прыгнул внутрь. Через несколько секунд послышались три, затем четыре выстрела из пистолета, и сразу же после этого дверь отперлась изнутри. «Оставайтесь здесь и не дайте никому уйти!» — приказал Пётр четырём мужчинам из Ружан; он и остальные бросились вверх по лестнице, перешагивая через тело пожилого мужчины, лежащего на боку на ступенях. В зале для собраний стояли четверо мужчин с поднятыми руками; двое других были мертвы, а седьмой мужчина стонал в углу, слабо корчась.

«Кто такой бургомистр?» — крикнул Гедале, но Пётр уже расстрелял их из пулемёта.

Никто не пытался вмешаться, никто не сбежал, и четверо мужчин, стоявших на страже, не видели, чтобы кто-то приближался. В подвалах ратуши Гедалисты нашли хлеб, ветчину и сало, и вернулись в лагерь, нагруженные и невредимые, но Гедал сказал: «Нам нужно убираться отсюда!» «Похороните «Черных», снесите палатки и немедленно отправляйтесь в путь: американцы находятся в тридцати километрах отсюда».

Они шли всю ночь в спешке, испытывая угрызения совести из-за легкости своей мести и облегчение от того, что все закончилось. Белая шла мужественно, а остальные по очереди помогали ей, чтобы она не отстала. Мендель оказался во главе колонны, между Лайном и Гедалем.

«Ты их посчитала?» — спросила Лайн.

«Десять, — ответил Гедейл. — Двое у входной двери, а Моттель убил одного на лестнице и семерых в зале собраний».

«Десять против одного, — сказал Мендель. — Мы сделали то же самое, что делали раньше: десять заложников за убитого немца».

«Вы ошибаетесь в расчетах, — сказал Лайн. — Десять человек в Нойхаусе не следует приравнивать к Рокеле. Их следует приравнивать к миллионам жертв Освенцима. Вспомните, что нам говорила француженка».

Мендель сказал: «За кровь платят не кровью, а правосудием. Тот, кто застрелил чернокожего, был животным, и я не хочу стать животным. Если немцы убивали газом, должны ли мы убивать газом всех немцев? Если немцы убивали десять человек за одного, и мы делаем то же самое, мы станем такими же, как они, и мира больше никогда не будет».

Гедейл вмешался: «Возможно, вы правы, Мендель. Но в таком случае, как вы объясните тот факт, что я сейчас чувствую себя намного лучше?»

Мендель заглянул внутрь себя, а затем признал: «Да, я тоже чувствую себя лучше, но это ничего не доказывает. Люди в Нойгаузе были беженцами из Дрездена. Смирнов рассказывал нам: в Дрездене за одну ночь погибло сто сорок тысяч немцев. В ту ночь в Дрездене был огненный смерч, который расплавил железные фонарные столбы».

«Мы не бомбили Дрезден», — сказал Лайн.

«Довольно, — сказал Мендель. — Это была последняя битва. Давайте продолжим путь, давайте найдем американцев».

«Посмотрим, как они выглядят», — сказал Гедейл, которого, казалось, не слишком интересовали проблемы, беспокоившие Менделя. «Война окончена: это трудно понять, мы будем понимать это постепенно, но она окончена. Завтра наступит рассвет, и нам больше не придётся стрелять или прятаться. Это конец». Весной у нас достаточно еды, и все дороги открыты. Давайте найдем место на земле, где он сможет родиться в мире и спокойствии.

«Кто это?» — спросила Лайн.

«Младенец. Наш сын, сын двух невинных детей».

Они отправились на ничейную землю с противоречивыми чувствами. Они были неуверенны и застенчивы, им казалось, что их очистили, словно чистые страницы, они снова стали детьми. Дикие взрослые дети, выросшие в лишениях и изоляции, в биваках и во время войны, изгои на пороге Запада и мира. Там, под подошвами их залатанных ботинок, лежала вражеская земля, земля истребителя, Германия-Deutschland-Daychland-Niemcy: аккуратная сельская местность, не тронутая войной, но присмотритесь внимательно, это лишь видимость, настоящая Германия — в городах, Германия, которую они мельком увидели в Глогау и Нойхаусе, Германия Дрездена, Берлина и Гамбурга, Германия, о которой они слышали с ужасом. Это настоящая Германия, та, которая опьянела кровью и была вынуждена заплатить; поверженное тело, смертельно раненное, уже гниющее. Нагота: наряду с варварской ликованием от мести, они почувствовали новое беспокойство; они ощущали себя нескромными и бесстыдными, словно те, кто обнажает запретную наготу.

По обеим сторонам дороги они видели дома с закрытыми ставнями, словно мертвые глаза, глаза, не желающие видеть; некоторые все еще были покрыты соломенными крышами, другие — без крыш или с обугленными и сожженными крышами. Обрубленные колокольни, игровые поля, где уже росли сорняки. В центрах городов груды обломков, отмеченные табличками «Не ходить здесь: человеческие тела»; длинные очереди перед немногими открытыми магазинами, и горожане, занятые стиранием или высеканием символов прошлого — орлов и свастик, которые должны были остаться на тысячу лет. С балконов развевались странные красные знамена: на них все еще виднелась тень черной свастики, которую в спешке развязали; но вскоре, по мере того как они шли дальше, красные знамена стали встречаться реже и, наконец, исчезли. Гедале сказал Менделю: «Если враг твой упадет, не радуйся, но и не помогай ему подняться на ноги».

Линия разграничения между двумя армиями еще не была установлена. консолидировались. Утром второго дня своего похода они оказались в живописном, зеленом и коричневом, холмистом пейзаже, усеянном фермами и большими домами; в полях крестьяне уже работали. «Американцы?» Крестьяне недоверчиво пожали плечами и неопределенно махнули рукой на запад. «Русские?» Нет русских; здесь нет русских.

Они оказались среди американцев, почти не заметив перемен. Первые патрули, на которые они наткнулись, без интереса взглянули на потрепанный караван гедалистов: в Германии были одни беженцы, они видели и похуже. Только в Шайбенберге патруль остановил их и сопроводил в командный пункт. Небольшой офис, оборудованный на первом этаже большого реквизированного дома, был переполнен людьми, почти все из которых были немцами, эвакуированными из разрушенных бомбардировками городов или спасавшимися от Красной Армии. Члены отряда оставили свой багаж (и оружие, спрятанное в багаже) на попечение Моттеля и выстроились в строй.

«Ты говоришь от имени всех», — сказал Гедале Павлу. Павел был напуган:

«Но я не знаю английского. Я делаю вид, что знаю его, но на самом деле просто имитирую слова, как это делают актеры и попугаи».

«Это не имеет значения, они будут расспрашивать вас по-немецки. Поэтому отвечайте на плохом немецком, скажите им, что мы итальянцы и что мы едем в Италию».

«Они мне не поверят. Мы не похожи на итальянцев».

«Просто попробуйте. Если получится, отлично; если нет, посмотрим. Мы мало чем рискуем, Гитлера уже нет».

Американец, сидевший за столом, был вспотевший, без рубашки и скучающий, и он задавал Павлу вопросы на удивительно хорошем немецком; и на самом деле Павлу пришлось изрядно потрудиться, чтобы придумать язык, который звучал бы убедительно из уст итальянца. К счастью, американец, казалось, был совершенно равнодушен к тому, что говорил Павел, как он это говорил, к группе, ее составу, намерениям, прошлому и будущему. Через несколько мгновений он сказал Павлу: «Пожалуйста, будьте кратки»; еще через минуту он прервал его и велел подождать снаружи дома, ему и его товарищам. Павел вышел наружу, все они перекинули рюкзаки через плечо и покинули Шайбенберг «с поднятой рукой». Гедале сказал:

«Возможно, не все американцы так отвлечены, и мы этого не знаем». Какие договоренности могут быть между русскими и американцами? В любом случае, тем, у кого еще сохранились советские мундиры и знаки отличия, будь то на одежде или в багаже, лучше от них избавиться; было бы не шуткой, если бы нас отправили обратно».

Они больше никуда не спешили. Они продолжали двигаться на запад короткими отрезками, часто останавливаясь на отдых в постоянно меняющейся обстановке, одновременно идиллической и трагической. Их часто настигали американские воинские части, некоторые моторизованные, другие пешие, марширующие вглубь Германии, или они встречали огромные колонны немецких военнопленных в сопровождении американских солдат, белых или чернокожих, с лениво свисающими с плеч пулеметами. На железнодорожной станции в Хемнице, остановившись на запасном пути, стоял пятидесятивагонный товарный поезд, локомотив которого был направлен к демаркационной линии; он перевозил все оборудование бумажной фабрики, сырье, огромные рулоны свежей бумаги и офисную мебель. Поезд охранял всего один солдат, очень молодой и светловолосый, в советской форме, лежащий на диване, зажатом среди оборудования; Пётр поздоровался с ним по-русски, они завязали разговор, и молодой солдат сказал ему, что бумажную фабрику отправляют в Россию, куда он не знает; Это был подарок американцев русским, потому что все заводы в России были закрыты. Солдат ничего не спрашивал у Петра. Немного дальше находился разрушенный бомбардировками завод, возможно, станкостроительный цех; группа военнопленных расчищала завалы под руководством американских офицеров и инженеров. Они работали не как рабочие, а как археологи: голыми руками, используя кончики лопат, в то время как американцы склонялись над каждым металлическим артефактом, осматривали его, маркировали и аккуратно откладывали в сторону.

Рохеле никогда не жаловалась, но она устала, и все беспокоились о ее состоянии. Ей было трудно ходить: лодыжки с каждым днем все больше опухали, поэтому ей пришлось отказаться от ношения сапог и испортить верхнюю часть туфель, которые нашел для нее Моттель, и в конце концов она была вынуждена ходить в деревянных башмаках. На короткие расстояния ее даже несли на носилках, но было очевидно, что нужно найти другое решение. В середине июня они прибыли в Плауэн, на железнодорожную линию Берлин–Мюнхен–Бреннер, и Гедале отправил Павел и Моттель отправились разбираться в ситуации. Обстановка была хаотичной: поезда прибывали с нерегулярными интервалами, по непредсказуемому расписанию, загруженные сверх всякой меры. Они расположились лагерем в зале ожидания, который напоминал общественное общежитие. В казне оркестра уже не хватало денег на билеты на перевал Бреннер для всех, как предпочел бы Гедале; нужно было потратить больше средств на гинекологический осмотр Рохеле Белой. Ее приняли в клинику, и она вышла оттуда в восторге от увиденной чистоты и порядка; она была здорова, беременность протекала нормально, она просто немного уставала. Она могла ходить, да, но не слишком много. Тем временем большинство членов оркестра бродили по городу, как туристы, но в то же время высматривали любую возможность обмена, чтобы немного подзаработать. «Продавать теплую одежду, да, потому что мы едем на юг, в лето», — сказал Гедале. «Кухонная утварь продается только по справедливой цене, а оружие — бесплатно».

Никто из гедалистов не имел опыта городской жизни; только Леонид имел, и многие из них сожалели, что его там не было. В Плауэне они были поражены и удивлены противоречиями: каждое утро в одно и то же время молочник, пунктуально, объезжал заваленные обломками улицы со своей маленькой тележкой и пневматическим гудком. Кофе и мясо продавались по поразительно высоким ценам, в то время как серебряные изделия были дешевы. Моттель купил отличный фотоаппарат, заряженный пленкой, всего за несколько марок; они расположились для групповой фотографии, некоторые стояли, другие сидели на корточках в первом ряду, и у всех на виду было оружие. Никто не хотел пропустить фотосессию, поэтому им пришлось попросить прохожего сфотографировать их на фоне разрушенных домов. Поезда ходили плохо, но «Рейсбюро», единственное официальное туристическое агентство города, работало очень хорошо: телефонная линия была восстановлена, и там знали больше, чем на вокзале. Тем не менее, Гедейл никогда не отходил далеко от вокзала. Его часто можно было увидеть в компании одного из железнодорожных рабочих; Гедейл был щедр к нему, угощал его пивом в таверне, и однажды их заметили вместе в небольшом саду рядом с вокзалом: Гедейл играл на скрипке, а немец — на флейте, оба были серьёзны и сосредоточены. Гедейл, не давая никаких объяснений, настаивал на том, что Никто не должен отлучаться: возможно, они скоро уйдут, поэтому все должны быть готовы в течение нескольких минут.

Однако вместо этого они провели еще несколько недель на вокзале, в атмосфере лени, ожидания чего-то неопределенного. Было жарко, и на вокзале находился пункт Красного Креста, где каждый день раздавали суп всем желающим; беженцы и отставшие представители всех рас и национальностей постоянно прибывали и убывали. Некоторые жители Плауэна установили осторожные отношения с расположившимися лагерем гедалистами; они были любопытны, но никогда не задавали вопросов. Разговоры были затруднены языковыми барьерами; носители идиша довольно хорошо понимали носителей немецкого языка, и наоборот, и, кроме того, почти все гедалисты свободно говорили по-немецки, некоторые более грамотно, чем другие, и с идишским акцентом разной степени выраженности, но два языка, родственные в историческом плане, представлялись своим носителям карикатурой на другой, подобно тому как обезьяны кажутся нам, людям, карикатурами на человечество (и, несомненно, именно такими мы и являемся для них). Возможно, этот факт лежит в основе давней неприязни немцев к ашкеназским евреям, которых они считали развратителями гохдойч, или верхненемецкого языка. Но вмешались и другие, более глубокие факторы, которые разрушили любое взаимопонимание. Для немцев эти иностранные евреи, столь непохожие на местных буржуазных евреев, которые с большой дисциплиной позволили себя арестовать и убить, были чем-то подозрительны: слишком поспешные, слишком энергичные, грязные, оборванные, свирепые, непредсказуемые, примитивные, «русские». Для евреев было невозможно, и в то же время необходимо, различать охотников за головами, от которых они бежали и на которых они творили такую страстную месть, и этих застенчивых и замкнутых стариков, этих учтивых светловолосых детей, которые заглядывали в двери вокзала, словно сквозь прутья клеток в зоопарке. Дело не в них, нет: дело в их отцах, их учителях, их детях, в них самих вчера и завтра. Как распутать этот узел? Это невозможно. Уезжайте как можно скорее. Эта земля раскалена: эта ухоженная, любящая порядок земля раскалена; мягкий, безвкусный воздух середины лета обжигает. Пора уезжать, пора уезжать: мы проделали весь этот путь из самого сердца Полези не для того, чтобы заснуть в зале Вартесаал в Плауэн-ан-дер-Эльстер, чтобы коротать время, делая групповые фотографии и поедая блюда Красного Креста. суп. Но внезапно, 20 июля, посреди ночи пришел сигнал, исполняющий коллективное и невысказанное желание. Гедейл бросился в вестибюль, в гущу спящих:

«Все немедленно вставайте, багаж должен быть пристегнут. Молча следуйте за мной, мы отправляемся через пятнадцать минут». В возникшей суматохе шли вопросы и поспешные объяснения: все должны были следовать за ним, это было недалеко, до стрелочного перевода. Его друг, флейтист, рабочий, совершил чудо. Вот он, перед ними, почти новый, как новый, вагон, который должен был доставить их в Италию: купленный, да; купленный всего за несколько долларов, не совсем законно; поврежденный вагон, недавно отремонтированный, все еще ожидающий испытаний — другими словами, организованный. Организованный? Да, именно так говорили, именно так говорили в гетто, в концлагерях, во всей нацистской Европе: то, что ты приобретаешь незаконно, считается организованным. А поезд должен был прибыть с минуты на минуту, звонок станции уже звенел.

Все были готовы в мгновение ока, но Павла не было. Гедале выругался по-польски (потому что на идише ругаться нельзя) и послал одного из своих людей на его поиски; его нашли неподалеку, с немецкой проституткой, и отвели обратно на станцию, все еще застегивая брюки. Он тоже ругался по-русски, но не возражал. Все бесшумно сели в машину.

«Кто будет прицеплять его к поезду?» — спросил Мендель.

«Он это сделает. Людвиг. Он мне обещал. Если понадобится, мы сами ему поможем».

«Но как тебе удалось с ним подружиться?»

«На скрипке. Прямо как тот персонаж из древних времен, который укрощал тигров своей лирой. Не то чтобы Людвиг был тигром, он добрый и очень талантливый, играть с ним было одно удовольствие; и он был готов оказать нам эту услугу за совсем небольшую плату».

«Но он всё равно немец», — проворчал Павел.

«Так какое это имеет отношение к делу? Он не воевал, всегда работал на железной дороге, играет на флейте, и в 1933 году не голосовал за Гитлера. Можно ли вообще говорить о том, что бы ты сделал, если бы родился в Германии, у чистокровных родителей, и тебя бы в школе учили всей этой чепухе про кровь и почву?»

Женщины готовили подстилку из одеял и соломы для Уайта в углу железнодорожного вагона. Белла повернулась к Гедейлу и сказала: «Но всё же, скажи правду, тебе всегда нравились поезда. Думаю, если бы та монахиня в Белостоке не встала на твоём пути, ты бы не стал скрипачом — ты бы пошёл работать на железную дорогу».

Гедале радостно рассмеялся и сказал, что это действительно правда, он обожает поезда и всевозможные транспортные средства: «Но на этот раз игра оказалась полезной, мы едем в Италию на личном автомобиле, полностью нашем. Так путешествуют только главы государств!»

« Ну , — задумчиво сказал Исидор, — ты ещё довольно молод. Теперь, когда война закончилась, партизаны больше никому не нужны. Почему бы тебе не поработать на железной дороге? Мне бы тоже хотелось, когда мы доберёмся до земли Израиля».

В этот момент послышался грохот колёс, они увидели свет фар на путях, и на станцию въехал длинный товарный поезд. Он с визгом остановился и простоял неподвижно полчаса, затем медленно начал движение: на бампере последнего вагона сидел мужчина, приветственно помахав фонарём — это был он, Людвиг. Поезд покатился назад со скоростью пешехода, раздался толчок, за которым последовал грохот металлических сцепных устройств. Поезд снова тронулся с места, ведя специальный вагон гедалистов в сторону Альп.

OceanofPDF.com


12

Июль-август 1945 г.

Они Раньше они никогда так не путешествовали: не пешком, а в товарном вагоне, прицепленном к поезду; не на холоде, не под обстрелом, не голодая, не разбросанные по разным местам. Нелегально, пока нет, и кто знает, когда это станет законно, но все же на борту вагона висела табличка с маршрутом: Мюнхен–Инсбрук–Бреннер–Верона: Людвиг все продумал. «Оставляйте вагон как можно реже», — сказал Гедале. «Чем меньше нас видят, тем лучше, и тем меньше вероятность, что кто-то решит нас проверить».

Но никто их не проверял; на всей этой линии, как и на большинстве железнодорожных линий Европы, оставалось еще слишком много работы: ремонт путей, уборка обломков, восстановление сигналов. Поезд ехал медленно, почти только ночью; днем он бесконечно стоял на запасных путях, изнывая от жары, уступая дорогу другим поездам, имевшим приоритет. Пассажирских поездов было немного: это были грузовые поезда, перевозившие людей, но набитые, как груз; сотни тысяч итальянцев, женщин и мужчин, солдат и гражданских лиц, наемных рабочих и рабов, трудившихся на фабриках и в лагерях разоренного Третьего рейха. Среди них, менее шумные, менее многочисленные, стремящиеся остаться незамеченными, путешествовали и другие пассажиры — немцы, массово покидавшие оккупированную Германию, чтобы избежать правосудия союзников: солдаты СС, гестапо и партийные чиновники. Парадоксальным образом, для них, как и для евреев, находящихся в пути, Италия была местом наименьшего сопротивления, лучшей отправной точкой. В поисках более гостеприимных стран: Южная Америка, Сирия, Египет. Путешествовали ли они открыто или под прикрытием, с удостоверениями личности или без них, этот разнообразный поток двигался на юг, к перевалу Бреннер: перевал Бреннер превратился в узкое горлышко огромной воронки. Через перевал Бреннер можно было попасть в Италию, страну с мягким климатом и печально известной открытой незаконной деятельностью; страну, дружелюбную и одновременно мафиозную, чья двойная репутация простиралась до Норвегии и Украины и закрытых гетто Восточной Европы; место, где игнорируются запреты и царит анархическая терпимость, где каждого иностранца встречают как брата.

Когда поезд останавливался на станции, двери оставались закрытыми, но открывались, когда поезд двигался и во время частых остановок в сельской местности. Сидя на полу, свесив ноги, Мендель торжественно наблюдал за раскинувшимся перед ним пейзажем: плодородными полями, озерами, лесами, фермами и домами Верхнего Пфальца, а затем и Баварии. Ни он, ни кто-либо из его спутников никогда не жили в такой богатой и цивилизованной стране. Позади них, словно усеянные бесчисленными следами, тянулся путь их путешествия, бесконечный, словно в тревожном сне, через болота, броды, леса, полные засад, снег, реки и смерти, претерпев и причиненные. Он чувствовал усталость и отчуждение. Теперь один: без женщин, без цели, без родины. Без друзей? Нет, он не мог так сказать; его спутники оставались, и они всегда останутся: они заполняли его пустоту. Ему было все равно, куда его везет поезд; Он выполнил свою работу, свой долг, нелегко, не всегда по собственной воле, но он его выполнил. Всё кончено, всё закончено. Война закончилась, и что же делать артиллеристу в мирное время? Чем он умеет заниматься? Быть часовщиком? Кто знает? Стрельба делает пальцы жёсткими, нечувствительными, а глаза привыкают смотреть вдаль, сквозь прицел. Из земли обетованной до него не дошло, возможно, даже там ему придётся идти и сражаться. Хорошо, это моя судьба, я принимаю её, но она не согревает моё сердце. Это долг, и ты его исполняешь, как тогда, когда я убил украинца из вспомогательной полиции. Долг — это не сокровище. Как и будущее. Но эти люди — моё сокровище, они всё ещё со мной. Все они: со своей грубостью и недостатками, даже те, кто меня оскорбил, даже те, кого оскорбил я. И женщины тоже, Сисл, которую я по глупости Брошенная, Лайн, которая знает, чего хочет, которая хочет всех и которая меня бросила; и Белла, которая скучная и медлительная, и Рокеле Белая со своим наглым животом, растущим, как фрукт.

Он огляделся по сторонам и назад. Там был Пётр, откровенный, как младенец, грозный в бою, безумный, как любой уважающий себя русский. Отдал бы ты свою жизнь за Петра? Конечно, я бы отдал свою жизнь без колебаний: как человек, совершающий выгодную сделку. Он лучше приспособлен к жизни на земле, чем я. Он едет с нами в Италию, такой же жизнерадостный и доверчивый, как ребёнок, забирающийся на карусель. Он решил сражаться с нами и за нас, как рыцари прошлых дней, потому что он великодушен, потому что он верит в того же Христа, в которого мы не верим; и всё же патриарх, должно быть, сказал ему, что это мы распяли Его на кресте.

Был Гедале. Странно, что его зовут Гедале: библейский Гедалия был человеком ничем не примечательным. Халдейский Навуходоносор назначил его наместником Иудеи, из немногих евреев, оставшихся в Иудее после депортации: тогда, как и сейчас, подобно наместникам, назначенным Гитлером. Другими словами, он был коллаборационистом. И его убил Исмаил, партизан, кто-то вроде нас. Если мы правы, то и Исмаил был прав, и он поступил правильно, убив этого Гедале… Какие глупые мысли! Человека нельзя винить за имя, которое он носит: меня называют Утешителем, но я никого не утешаю, даже себя. В любом случае, Гедале подошло бы другое имя: например, Иувал, тот, кто изобрел флейту и гитару; или Иавал, его брат, первый, кто путешествовал по миру и жил в шатрах; или Тувалкаин, третий брат, который учил своих собратьев обрабатывать медь и железо. Все они были сыновьями Ламеха. Ламех был таинственным мстителем, никто уже не знает, за какое зло он мстил. Ламех в Любане, Ламех в Хмельнике, Ламех в Нойгаузе. Возможно, Ламех тоже был веселым мстителем, как Гедале; ночью, в своей палатке, после совершения мести, он играл на флейте со своими сыновьями. Я не понимаю Гедале, я не мог предсказать ни одного из его ходов или решений, но Гедале — мой брат.

А что насчет Лины? Что сказать о Лине? Она не моя сестра: она гораздо больше и гораздо меньше, она мать-жена-дочь-подруга-враг-соперница-учительница. Она была плотью от моей плоти, я вошла в нее тысячу лет назад. Давным-давно, ветреной ночью на мельнице, когда война еще продолжалась, мир был молод, и каждый из нас был ангелом с мечом в руке. Она не счастлива, но уверена в себе, а я не счастлив и не уверен, мне тысяча лет, и я несу весь мир на своих плечах. Вот она, рядом со мной, она не смотрит на меня, она смотрит на эту немецкую сельскую местность, и она всегда точно знает, что нужно делать. Тысячу лет назад, в болотах, я тоже это знал, и теперь она все еще знает это, а я нет. Она не смотрит на меня, но я смотрю на нее, и я испытываю удовольствие, глядя на нее, наряду с смятением, болью и тоской по жене соседа. Лин, Эммелин, Раав: святая грешница из Иерихона. Чья женщина? Всеобщая, то есть ничья; она связывает, но не связана. Мне всё равно, чья это женщина, но когда я снова вижу её тело в своих воспоминаниях, когда я могу представить его под её одеждой, я чувствую себя разорванным на части, и мне хочется начать всё сначала, но я знаю, что это невозможно, и именно поэтому я чувствую себя разорванным. Но я бы всё равно чувствовал это, даже без Лины, даже без Сиссл. Даже без Ривки? Нет, Мендель, этого ты не знаешь, этого ты не можешь сказать. Без Ривки ты был бы другим человеком, кто знает, как бы ты думал, ты был бы не Менделем. Без Ривки, без тени Ривки, ты был бы готов к будущему. Готов жить, расти, как семя: есть семена, которые пускают корни во всех почвах, даже в почве земли Израиля, и Лина — семя такого рода, как и все остальные. Они вырастают из воды, отряхиваются, как собаки, и высушивают все свои воспоминания. У них нет шрамов. Ну же, как ты можешь так говорить? Они у них есть, но не говорят о них; возможно, каждый из них прямо сейчас думает то же самое, что и вы.

Поезд проехал Инсбрук и с трудом набирал высоту, приближаясь к перевалу Бреннер и итальянской границе. Гедале, сидя в углу вагона спиной к деревянной стене, играл в своей обычной манере, сдержанно и рассеянно. Он исполнял цыганскую мелодию, или, возможно, еврейскую, или русскую: чужеземные народы часто встречаются в музыке, обмениваются музыкой и через музыку учатся узнавать друг друга, не испытывать недоверия. Непритязательная мелодия, услышанная сотни раз, второсортная, пропитанная вульгарной ностальгией. Затем, внезапно, ритм оживился, и мелодия, таким образом ускорившись, превратилась в другую: резкую, новую, благородную и полную надежды. Веселый, танцующий ритм побуждал следовать за ним. Покачивая головой и хлопая в ладоши, многие участники группы, с колючими бородами, загорелые, ожесточенные трудом и войной, следовали за ними, наслаждаясь шумом, забывчивые и дикие. Теперь, когда опасности остались позади, когда война закончилась, и дорога, кровь и лед, когда Сатана Берлина мертв, мир опустел и потерял цель, ожидая воссоздания, заселения, как после великого потопа. Поднимаясь вверх, радостно поднимаясь к перевалу: восхождение, алия , вот как это называется, когда ты выходишь из изгнания, из глубин и поднимаешься к свету. Ритм скрипки тоже поднимался, все быстрее и быстрее, становясь неистовым, оргиастическим. Двое из гедалистов, затем четверо, затем десять, отрывались по полной в машине, танцуя парами, группами, плечом к плечу, стуча каблуками ботинок по резонансному полу. Гедейл тоже встал и, играя, танцевал, кружась и высоко поднимая колени.

Внезапно раздался резкий треск, и скрипка затихла. Гедале стоял, подняв смычок в воздух; скрипка была сломана. «Фидл капут!» — усмехнулся Павел; другие тоже засмеялись, но Гедале не смеялся. Он стоял, глядя на эту старую скрипку, скрипку, которая спасла ему жизнь в Лунинце, и, возможно, в другие неизвестные моменты, поднимая его на поверхность, над скукой и отчаянием; скрипку, которая была ранена в бою, пронзена пулями, предназначенными для него, которую он украсил бронзовой медалью венгерского солдата. «Ничего страшного, мы починим», — сказала Рохеле Белая; но она ошибалась. Возможно, солнечный свет и суровая погода сгнили древесину, или, возможно, сам Гедале слишком сильно напряг её в риле, который он играл: как бы то ни было, починить её было невозможно. Подставка проломила тонкое выпуклое брюшко инструмента и пробила его; струны болтались, провисшие и униженные. Ничего нельзя было сделать. Гедейл высунул руку из двери товарного вагона, раскрыл ладонь и с траурным треском уронил скрипку на железнодорожные пути.

Поезд прибыл на перевал Бреннер в полдень 25 июля 1945 года. Во время остановок на предыдущих станциях Гедейл всегда следил за тем, чтобы двери были закрыты, но теперь, казалось, он забыл: и все же это было важно, это был пограничный пункт, здесь почти наверняка будет проверка. Лайн позаботилась об этом еще до остановки поезда; она попросила тех, кто сидел в открытом дверном проеме, встать, закрыла обе двери и связала их. Изнутри их обвязали кусками металлической проволоки и велели всем молчать. Сначала на платформах поднялась немалая суматоха, но потом и снаружи воцарилась тишина, часы шли, и нетерпение нарастало. Жара тоже усиливалась, в запертом товарном вагоне, неподвижно стоящем под палящим солнцем. Гедалисты, тридцать пять человек, втиснутых на несколько квадратных метров, снова почувствовали себя в ловушке. Послышался шепот:

«Мы уже в Италии? Мы прошли пограничный контрольно-пропускной пункт?»

«Возможно, они отцепили машину».

«Нет, мы бы услышали шум».

«Давайте откроемся, выйдем и посмотрим».

«Давайте все выйдем и продолжим путь пешком».

Но Лайн настояла на тишине; на пустынной платформе доносились шаги и голоса. Павел выглянул сквозь щель в дверях:

«Это солдаты. Они выглядят как англичане».

Голоса приближались: там было четыре или пять человек, и они остановились, чтобы поговорить прямо у товарного вагона. Павел внимательно прислушался.

«Но они не говорят по-английски», — сказал он слабым голосом. Затем кто-то дважды резко постучал костяшками пальцев по двери и задал непонятный вопрос; но Лин поняла, пробралась сквозь толпу и ответила. Она ответила на иврите: не на заученном литургическом иврите синагог, который был знаком всем, а на свободном, живом иврите, на котором всегда говорили в Палестине и который понимала и на котором говорила только Лин. Она выучила его у сионистов в Киеве, до того, как небеса снова сомкнулись, до потопа. Лин открыла двери.

На платформе стояли четверо молодых людей в чистых, аккуратно выглаженных хаки-формах. На них были странные свободные шорты, низкие ботинки и шерстяные гольфы; на головах у них были черные береты с британской символикой, а на рубашках с короткими рукавами была нашита шестиконечная звезда, Щит Давида. Английские евреи? Евреи, взятые в плен англичанами? Англичане, переодетые в евреев? Для гедалистов звезда на груди была символом рабства, это было клеймо, наложенное нацистами на евреев в концентрационных лагерях. Растерянные евреи в товарном вагоне и невозмутимые евреи на платформе стояли и смотрели. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Затем один из них, молодой и крепкий, с весёлым, румяным, светлокожим лицом, спросил на иврите: «Кто здесь говорит на иврите?»

«Только я», — ответила Лайн. «Остальные говорят на идише, русском и польском языках».

«Тогда мы будем говорить на идише», — сказал молодой человек, но говорил он с трудом и сбивчиво. Его трое товарищей показали, что поняли, но молчали. «Не бойтесь нас. Мы из Еврейской бригады, мы из земли Израиля, но принадлежим к британской армии. Мы прошли через итальянский полуостров, сражаясь бок о бок с британцами, американцами, поляками, марокканцами и индийцами. Откуда вы?»

Это был непростой вопрос; почти все они в замешательстве ответили, что приехали из Полесья, Белостока, Косавы, из гетто, из болот, с Кавказа, из Красной Армии. Молодой человек, которого товарищи называли Хаимом, жестом, словно пытаясь успокоить обстановку, сказал: «Молодая леди, говорите». Прежде чем заговорить, Лайн тихо посоветовалась с Гедале и Менделем: стоит ли ей всё рассказать? Стоит ли ей говорить правду? Это странные солдаты: евреи, но в британской форме. Кому они подчиняются? Лондону или Тель-Авиву? Можно ли им доверять? Гедале, казалось, не мог определиться, вернее, был равнодушен.

«Делайте так, как считаете нужным, — сказал он, — и придерживайтесь общих фраз». Мендель ответил: «Какое право они имеют задавать нам вопросы? Не торопитесь с ответами и постарайтесь задавать им вопросы. Тогда мы решим, какой путь выбрать».

Хаим наблюдал за происходящим. Он улыбнулся, а затем открыто рассмеялся. «„Мудрец слышит одно слово и понимает семь“: как я вам уже говорил, эта форма может быть британской, но война закончилась, и мы думаем сами. Мы здесь не для того, чтобы преграждать вам путь, скорее наоборот. Мы, и вся наша рота, путешествуем по Германии, Венгрии и Польше: мы ищем евреев, переживших концлагеря, евреев, которые скрывались, больных, детей».

«Что вы с ними будете делать?»

«Мы им поможем, мы о них позаботимся, мы их соберем и сопроводим сюда, в Италию. Моя команда была в Кракове две недели назад;» «Завтра мы будем в Маутхаузене и Гузене, послезавтра — в Вене».

«А британцы знают, что вы делаете?»

Хаим пожал плечами: «Среди них тоже есть мудрецы, которые понимают нас и дают нам полную свободу действий. Есть и глупцы, которые ничего не замечают. А ещё есть педанты порядка; по сути, они самые большие вмешивающиеся, и часто пытаются вставить спицы в наши колёса. Но мы не вчера родились и знаем, как с ними обращаться. Куда вы хотите пойти?»

«В землю Израиля; но мы устали, у нас нет денег, а тут женщина, которая вот-вот родит», — сказала Лайн.

«Вы вооружены?»

Застигнутая врасплох, Лайн ответила «нет», но таким неубедительным тоном, что Хаиму снова пришлось рассмеяться:

« Ну , я же говорила тебе, что мы не вчера родились. Ты думаешь, что после всей работы, которую мы проделали за последние три месяца, мы не умеем отличать выжившего от беженца, а беженца от партизана? У тебя по лицу написано, кто ты есть; и почему ты должна этого стыдиться?»

Моттель вмешался: «Здесь никому не стыдно, но мы не собираемся сдавать оружие».

«Мы, конечно, не собираемся отбирать у вас оружие. Я же говорил, мы просто проезжаем мимо. Но вам следует быть благоразумными. Чуть ниже перевала находится штаб нашей бригады; я не знаю, интересуют ли они вас, но разумнее всего было бы зайти и сдать им оружие. Дальше, в Больцано, находится британский штаб, и они наверняка вас обыщут; лучше сдать оружие нам, чем позволить им его конфисковать, согласны?»

Павел сказал: «У вас может быть свой опыт, но у нас есть свой. И наш опыт показывает, что оружие всегда полезно. На войне и в мирное время, в России и Польше, в Германии и Италии. Два месяца назад, когда война уже закончилась, немцы убили одну из наших товарищей, женщину, и мы отомстили за неё; как бы мы могли это сделать, если бы у нас не было оружия? А в Польше, под русской оккупацией, польские фашисты бросили бомбу прямо нам под ноги».

Хаим сказал: «Давайте не будем вести себя как враги — мы не враги. Спускайтесь из товарного вагона и посидим на лугу; локомотив отцепили, до отправления вашего поезда осталось как минимум два часа. Видите ли, нам нужно обсудить кое-что важное». Все вышли из товарного вагона и сели кругом на лугу, в воздухе, наполненном запахом смолы, под небом, очищенным сильным ветром.

, откуда я родом, это называется кум-ситц, собрание , — сказал Хаим и продолжил: — Это вопрос льва и лисы. Вы пришли из ужасного мира. Мы мало что о нем знаем: из рассказов наших отцов и из того, что мы видели во время наших миссий; но мы знаем, что каждый из вас жив чудом и что вы покинули Геенну. Мы с вами сражались с одним и тем же врагом, но двумя разными способами. Вам приходилось делать это самостоятельно: вам приходилось изобретать все, оборону, оружие, союзников, стратегии. Нам повезло больше: мы были частью большой, организованной и сплоченной армии. У нас не было врагов, атакующих с флангов, только прямо перед нами; нам не нужно было сражаться, чтобы получить оружие, нам его выдали, и нас также научили им пользоваться. У нас были тяжелые сражения, но нас всегда поддерживала организация за линией фронта». Кухни, лазареты и страна, которая провозглашала нас освободителями. В этой стране ваше оружие вам ничем не поможет.

«Почему они нам не пригодятся? — спросил Моттель. — И чем эта страна отличается от других? Мы здесь иностранцы, как и везде: на самом деле, мы здесь более чужие, чем в России и Польше, а иностранец — это враг».

«Италия — странная страна, — сказал Хаим. — Чтобы понять итальянцев, нужно много времени, и даже мы, прошедшие через Италию от Бриндизи до Альп, до сих пор не до конца их понимаем; но одно можно сказать наверняка: в Италии иностранцы — не враги. Можно сказать, что итальянцы больше враги сами себе, чем иностранцам: это странно, но правда. Возможно, это связано с тем, что итальянцы не любят законы, а поскольку законы Муссолини, наряду с его политикой и пропагандой, осуждали иностранцев, может быть, именно поэтому итальянцы им и помогали. Итальянцы не любят законы, на самом деле они любят их нарушать: это их игра, как и игра русских — шахматы. Они Они любят жульничать; им не особенно нравится, когда их обманывают, но они не придают этому большого значения: когда кто-то их обманывает, они думают: «Смотрите, какой он умный, он меня перехитрил», и они начинают добиваться не мести, а, скорее, реванша. Прямо как в шахматах, в самом деле».

«Тогда они, вероятно, обманут и нас», — сказал Лайн.

«Возможно, но это единственный реальный риск, которому вы подвергаетесь; поэтому я и сказал, что вам здесь не нужно оружие. Но в этот момент я должен сказать вам самое странное: итальянцы были дружелюбны ко всем иностранцам, но ни к кому они не были так дружелюбны, как к нам, Еврейской бригаде».

«Возможно, они не понимали, что вы евреи», — сказал Мендель.

«Конечно, помогали, и мы этого не скрывали. Они помогали нам не вопреки тому , что мы были евреями, а потому что мы ими были. Они помогали и своим евреям; когда немцы оккупировали Италию, они прилагали огромные усилия, чтобы захватить их, но выследили и убили только пятую часть; все остальные нашли убежище в домах христиан, и не только итальянских евреев, но и многих иностранных евреев, которые нашли убежище в Италии».

«Возможно, это произошло потому, что итальянцы — хорошие христиане», — предположил теперь Мендель.

«Вполне возможно, — сказал Хаим, почесывая лоб, — но я не совсем уверен. Итальянцы тоже странные христиане. Они ходят на мессу, но ругаются. Они молятся Мадонне и всем святым о ниспослании им милостей, но мне кажется, что они не особенно верят в Бога. Они знают Десять заповедей наизусть, но соблюдают максимум две или три. Я думаю, что они помогают нуждающимся, потому что они хорошие люди, потому что сами много страдали и потому что знают, что страдающим нужно помогать».

«Поляки тоже много страдали, и всё же…»

«Я не знаю, что вам сказать: мы можем привести десять причин, все они будут правильными и все — неправильными. Но есть одна вещь, которую вы должны знать: итальянские евреи так же странны, как и итальянские католики. Они не говорят на идише — на самом деле, они даже не знают, что такое идиш. Они говорят только по-итальянски; скорее, евреи Рима говорят на римском диалекте, евреи Венеции — на венецианском и так далее. Они одеваются как другие, у них такие же лица, как у других…»

« Как же тогда отличить их от христиан, когда встречаешь их на улице?

«Вот в чём дело, их невозможно различить. Разве это не удивительная страна? Впрочем, их не так уж много; христиане не обращают на них особого внимания и не особенно озабочены тем, чтобы быть евреями. В Италии никогда не было погромов, даже когда Римско-католическая церковь подстрекала христиан относиться к евреям с презрением и обвиняла их всех в ростовщичестве, даже когда Муссолини издал расовые законы, даже когда Северная Италия находилась под немецкой оккупацией; никто в Италии не знает, что такое погром, или даже значение этого слова. Это страна-оазис. Итальянские евреи были фашистами, когда все итальянцы были фашистами, и они аплодировали Муссолини; а когда немцы вторглись, некоторые из них бежали в Швейцарию, другие стали партизанами, но большинство скрылось в городах или сельской местности, и очень немногие были найдены или преданы, хотя немцы предлагали большие суммы денег тем, кто был готов сотрудничать. Там…» «Вот в какую страну вы въезжаете; в страну хороших людей, людей, которые не очень-то любят воевать, но любят вас обманывать. А поскольку, чтобы отправить вас в Палестину, нам нужно обмануть британцев, это идеальное место; можно сказать, пристань в идеальном месте, построенная здесь специально для нас».

Гедалисты, присевшие на корточки или растянувшиеся на траве перевала Бреннер, сочли идею сдачи оружия кому бы то ни было и по какой бы то ни было причине неприятной; но в присутствии этих четырех солдат из Палестины, одетых в союзническую форму и столь уверенных в своих словах, они не осмелились выразить несогласие. Некоторое время они молчали, а затем начали тихо переговариваться между собой. Хаим и его трое товарищей не выказали никакого нетерпения; они отошли на небольшое расстояние и прогулялись по лугу. Через несколько минут они вернулись, и Хаим спросил: «Кто ваш предводитель?»

Гедейл поднял руку.

«Думаю, я лидер. Я руководил группой, к лучшему или к худшему, от Белоруссии досюда; но, видите ли, у нас нет званий и никогда не было. Мне почти никогда не приходилось отдавать приказы. Я мог внести предложение, и иногда…» Иногда кто-то другой бы согласился, мы бы обсудили это и пришли к соглашению. Но большую часть времени мы приходили к согласию даже без обсуждения. Так мы жили и сражались восемнадцать месяцев, пройдя две тысячи километров. Я был лидером, потому что придумывал идеи, потому что они приходили мне в голову; но зачем нам лидер сейчас, когда война закончилась и мы вступаем в мирную страну?»

Хаим повернулся к своим товарищам и что-то сказал им на иврите; они ответили, и на их лицах не было ни презрения, ни раздражения, а, наоборот, терпения и уважения. Хаим сказал:

«Я вас понимаю, или, по крайней мере, мне так кажется. Вы сами странные создания, даже страннее итальянцев; но каждый человек странен для другого, таков порядок вещей, а война — это великая перестановка. Хорошо, что касается вашего лидера, делайте, что хотите; изберите себе лидера, переназначьте его», — и он указал на Гедейла, который уклонился, — «или обойдитесь без него. Но оружие — это совсем другое дело. Мы вас прекрасно понимаем, но британцы и американцы вас совсем не поймут. Им надоели партизаны; они были полезны, пока шли бои, но теперь они не хотят о них слышать. Они даже хотели отправить итальянских партизан на пенсию прошлой зимой, до окончания войны; и теперь вы можете давать им медали и грамоты сколько угодно, но никакого оружия. Если их поймают с оружием или найдут оружие в их домах, их посадят в тюрьму; так что представьте, что они сделают с иностранными партизанами, особенно если они из России. Доверьтесь «Поступи разумно и отдай нам оружие; мы сможем им воспользоваться. Давай, держи при себе всё оружие, которое сможешь спрятать, а остальное отдай. Хорошо?»

Гедейл на мгновение заколебался, затем пожал плечами и угрюмо сказал:

«Дорогие товарищи, мы возвращаемся в мир закона и порядка». Он забрался обратно в товарный вагон и вышел оттуда с автоматом Смирнова и несколькими другими видами оружия. Четверо солдат не были такими строгими; они ничего больше не просили и погрузили всё на припаркованный неподалеку джип.

«Хорошо. А что теперь с нами будет?» — спросил Гедейл, когда они вернулись.

"Его «Это простое дело, — сказал Хаим. — Теперь, когда вас разоружили, или почти разоружили, вы уже не такие уж странные. Теперь вы стали перемещенными лицами».

«Во что мы превратились?» — подозрительно спросила Лайн. «Что такое DP?»

«Перемещенное лицо — это „человек, оказавшийся без крова“: беженец, человек, лишенный места жительства, без страны».

«Мы не перемещенные лица, — сказала Лайн. — У нас была страна, и это не наша вина, что ее больше нет; и мы собираемся построить другую. Она впереди, а не позади. Мы встречали множество беженцев, и они совсем не были похожи на нас. Мы не перемещенные лица, мы — сторонники, и не только по названию. Мы построили наше будущее своими руками».

«Успокойся, девочка, — сказал Хаим. — Сейчас не время беспокоиться о определениях, не стоит придавать слишком большого значения словам. Нужно быть гибкой. Союзники уже здесь; рано или поздно ты столкнешься с военной полицией. Они совсем не похожи на нацистов, но могут доставить немало хлопот, и тебя запрут неизвестно где и неизвестно на сколько. Дадут еду и воду, но ты останешься за решеткой, может быть, до окончания войны с Японией; если, конечно, к тому времени не начнется война между американцами и русскими. Они не будут задавать тебе много вопросов; с их точки зрения, партизан — это коммунист, а если он с востока, то он вдвое больший коммунист: я понятно объяснил? Другими словами, братство по оружию — это пережиток прошлого. Хочешь оказаться в лагере прямо сейчас?»

Гедалисты ответили на вопрос невнятным бормотанием, из которого Хаиму удалось разобрать несколько обрывков слов.

«Скрываться? Даже не думай об этом, Италия совсем не похожа на те места, откуда ты родом; особенно Северная Италия, там тесно, как в курятнике. Там нет лесов, нет болот, и ты не знаешь местности. Крестьяне тебя не поймут, примут за бандитов, и ты в итоге и станешь бандитом. Постарайся быть гибким, сдавайся властям».

«Куда, как и кому?» — спросил Гедейл.

«Постарайтесь добраться до Милана незамеченными, а в Милане отправляйтесь по этому адресу».

Он написал несколько слов на листке бумаги и передал его Гедейлу, а затем добавил:

"Если Когда мы когда-нибудь снова встретимся, ты скажешь мне, что я дал тебе хороший совет. А теперь возвращайся в машину: они снова прикрепляют локомотив.

Когда они вышли из товарного вагона на Центральном вокзале Милана, под высокой стальной и стеклянной крышей, изрешеченной бомбами, им показалось, что началась новая война. Повсюду стояли люди, расположившиеся лагерем: между путями, на платформах, на лестницах, ведущих на площадь, на неработающих эскалаторах и на самой площади. Итальянцы в лохмотьях возвращались домой, иностранцы в лохмотьях ждали, чтобы уехать неизвестно куда; были солдаты союзников, белокожие и темнокожие, в элегантной форме, и хорошо одетые итальянские гражданские лица с чемоданами и рюкзаками, отправляющиеся в отпуск. Вокруг площади перед уродливым каменным фасадом ходили несколько трамваев и изредка автомобили; были цветочные клумбы, превращенные в военные сады, которые затем были разграблены и заброшены, а теперь заросли сорняками. Там уже были разбиты палатки, а перед ними нищие женщины готовили еду на примитивных кострах. Другие женщины толпились вокруг маленьких краников, держа в руках тазы, кастрюли, сковородки и любую другую посуду, которую могли найти. Вокруг виднелись разрушенные бомбардировками многоквартирные дома.

Только Павел знал несколько слов по-итальянски, выученных ещё в те времена, когда он путешествовал по Европе как актёр. Он показал адрес прохожему, который посмотрел ему в лицо с недоверием и сердито ответил: «Его больше нет!» Что же исчезло? Неверный адрес? Или здание обрушилось? Разговор был затруднительным, омраченным взаимными недоразумениями: « Fascio, fascismo, fascisti, niente, finito », — повторял прохожий. Наконец Павел понял, что когда-то это был адрес важного штаба фашистов, но теперь его там нет; в любом случае, миланец объяснил, как мог, как туда добраться. Им предстояло пройти три километра: что такое три километра? Смехотворное расстояние. Они отправились в путь, робкие и любопытные; никогда за всё их бесконечное путешествие они не чувствовали себя такими чужими.

Был ранний полдень. Они шли беспорядочной вереницей, стараясь не упускать из виду Павла, который шел впереди, но часто заставляли его ждать, чтобы осмотреться. Почерневшие руины чередовались с высокими, неповрежденными, эффектными зданиями; многие магазины были открыты, витрины были завалены заманчивыми товарами, а сверху висели непонятные вывески. Только возле вокзала встречались бедняки; прохожие, которых они встречали на улицах центра города, были хорошо одеты и приветливо отвечали на их вопросы, пытаясь понять и дать понять себя. Виа Унионе? Прямо, еще два километра, еще один. Дуомо, Дуомо, не пойми? Площадь Дуомо, и продолжай идти дальше. Перед массивным собором, Дуомо, изрешеченным бомбами, они остановились — мрачные, грязные и испуганные, нагруженные выцветшими от солнца свертками; Пётр украдкой перекрестился, сложив три пальца по-русски.

На улице Виа Унионе они столкнулись с атмосферой, которая показалась им более знакомой. Офис гуманитарной помощи кишел беженцами: поляками, русскими, чехами, венграми, почти все они говорили на идише. Им всем было все нужно, и царил полный хаос. В коридорах расположились мужчины, женщины и дети, семьи соорудили себе убежища из листов фанеры или развешанных одеял. Вдоль дверей коридоров, за прилавками, женщины всех возрастов суетливо работали, задыхаясь, потея, неутомимые. Никто из них не понимал идиша, и лишь немногие понимали немецкий; импровизированные переводчики кричали до хрипоты, пытаясь навести порядок и дисциплину. Воздух был душным, с запахом туалетов и готовящейся еды. Стрелка и табличка с надписью на идише указывали путь к окну, куда должны были обратиться новоприбывшие; они встали в очередь и терпеливо ждали.

Очередь медленно продвигалась вперед, а Мендель обдумывал различные бесформенные и противоречивые мысли. Он тоже никогда не чувствовал себя таким чужаком: русским в Италии, евреем в присутствии собора, деревенским часовщиком в большом городе, партизаном в мирное время; чужаком по языку и душе, чужаком, отчужденным годами жизни в дикой природе. И все же, никогда прежде, ни в одном из сотен мест, где они побывали, он не дышал тем воздухом, которым дышал здесь. Чужаком, но принятым, и не только добрыми женщинами из Управления помощи. Не просто терпимым. Принято, принято; на лицах итальянцев, с которыми они разговаривали со времен перевала Бреннер, иногда появлялся проблеск недоверия или хитрости, но никогда не появлялась та мрачная тень, которая отделяет тебя от русского или поляка, когда тебя узнают как еврея. В этой стране все похожи на Петра: возможно, менее смелые или более утонченные, или просто старше. Утонченные, как старики, которые видели все.

Мендель и Павел подошли к окну бок о бок; за окном стояла женщина лет тридцати, в хорошо выглаженной белой блузке, невысокая, симпатичная, вежливая, с каштановыми волосами, только что из парикмахерской. Она пользовалась духами, и помимо запаха духов Мендель с тревогой заметил тяжелый, козий запах потного тела Павла. Женщина понимала немецкий и говорила на нем довольно хорошо: серьезных трудностей в общении не было, но Павел с гордостью настаивал на том, чтобы говорить по-итальянски, тем самым усложняя ситуацию, а не упрощая ее. И снова имя, возраст, место рождения, гражданство. Трое или четверо ответили сразу, вызвав некоторую путаницу. Женщина поняла, что они группа, и без всякого нетерпения попросила Павла ответить за всех: она обращалась к нему, используя формальное «Sie» , и это тоже было приятно, а также немного неловко, чего раньше никогда не случалось. Это действительно был пункт оказания помощи: они пытались помочь, оказать содействие, а не избавиться от них или запереть в клетке из колючей проволоки.

Женщина писала и писала; тридцать пять имен — это много, а список был длинным. Экзотические имена и фамилии, изобилующие согласными; ей приходилось останавливаться, проверять, повторять одно, уточнять написание. Вот и все, готово. Женщина выглянула из окна, чтобы посмотреть на них. Группа, странная группа; беженцы, непохожие на обычных, непохожие на человеческие обломки, которые дни напролет проходили перед ней в этом офисе. Грязные, усталые, но стойкие; отличались взглядом, речью, осанкой.

«Вы всегда были вместе?» — спросила она Павла по-немецки.

Павел не собирался упускать ни единого шанса покрасоваться. Он вспомнил все обрывки итальянского, которые подхватил много лет назад в своих путешествиях, подслушав за кулисами, в поездах, в дешевых гостиницах и борделях. Он выпятил грудь:

« Группа, прекрасная синьора, группа. Всегда вместе, Россия, Польша. Прогулка,» Прогулка. Лес, река, снег. Мертвые немцы, много-много. Мы все партизаны, черт возьми. Не DP, мы воюем, мы партизаны. Все солдаты, черт возьми, хватайте это; даже женщины .

Добрая женщина была в недоумении. Она попросила гедалистов отойти в сторону и подождать, а сама взяла трубку. Она долго говорила настойчивым тоном, прикрывая рот рукой, чтобы ее не услышали; закончив разговор, она сказала Павлу, что надеется на его терпение; им придется провести еще одну ночь на улице, им следует как можно удобнее расположиться в коридорах, но на следующий день она уверена, что найдет им место получше. А как насчет умывания? Это будет непросто; ни ванных комнат, ни душевых, здание только что отремонтировали, но есть вода, мыло, и, возможно, они смогут найти три-четыре полотенца. Конечно, не очень много для такой большой группы, но что поделаешь, это не ее вина и не вина ее коллег, все они старались изо всех сил, иногда внося свой личный вклад. В ее словах и на лице Мендель увидел благоговение, сострадание, сочувствие и тревогу.

«Куда вы нас отправляете?» — спросил он ее на своем лучшем немецком.

Женщина одарила его приятной улыбкой и жестом, сложным и многозначительным, чего Мендель не понял, произнесла: «Мы отправим тебя не в лагерь для беженцев, а в место, которое тебе больше подойдет».

И действительно, на следующее утро приехали два грузовика, чтобы забрать их. Женщина заверила их, что они не уедут далеко, на ферму на окраине Милана, полчаса езды, не больше; там им будет комфортно, лучше, чем в городе, больше места… спокойнее… И вы тоже будете спокойнее, подумал Мендель. Он спросил ее, как так получилось, что она говорит по-немецки: много ли итальянцев говорят на этом языке? Очень мало, ответила она, но она была учительницей немецкого: да, она преподавала в школе, пока Гитлер не пришел к власти, и ей не пришлось бежать в Швейцарию. Швейцария находится в сорока километрах от Милана. Она была интернирована в Швейцарии вместе со своим мужем и маленьким сыном; там было неплохо; она вернулась в Милан всего несколько недель назад. Она стояла и наблюдала за представлением, как гедалисты забирались на грузовики со своими Складной багаж, напоминающий цыганский; она сказала, что свяжется с ними позже, помахала на прощание и вернулась в офис.

Ферма была повреждена в последние дни войны и восстановлена, насколько это было возможно. Они обнаружили около пятидесяти польских и венгерских беженцев, уже проживавших там, но общежития были очень большими, вмещали не менее двух-трех сотен человек и были хорошо оборудованы койками и двухъярусными кроватями. Они огляделись: нет, впервые не было часовых, не было колючей проволоки. Не дом, но близко к нему; никаких ограничений, если хочешь войти, входи, если хочешь выйти, уходи. Еда, предоставляемая в нужное время суток, вода, солнце, луга, кровать: практически гостиница, чего еще желать? Но всегда есть чего-то еще, чего хочется: ничто никогда не бывает таким прекрасным, как ожидаешь; но ничто никогда не бывает таким плохим, как ожидаешь, подумал Мендель, вспоминая дни напряженной работы в Новоселках посреди тумана и болот, и бездумное опьянение от сражений.

Вторая запись, у второго окна; худой, серьезный молодой человек, хорошо говоривший на идише, но приехавший из Тель-Авива, регистрировал их без лишних бумаг, но остановился, когда дошел до Беллы и Рохеле Белого. Нет, только не эти женщины, им придется вернуться в Милан, они не подходят для работы на ферме; и особенно не эта, о чем они думают на Виа Унионе, они все сошли с ума? Что они делают, отправляя беременную женщину на ферму? Лайн, Гедале, Павел начали спорить, и особенно Исидор, который кричал громче всех: вы не можете нас разлучить, мы не беженцы, мы группа, единое целое. Если Белый вернется в Милан, то и мы все вернемся в Милан. На лице молодого человека появилось странное выражение, но он не стал настаивать.

Но на следующий день ему пришлось настоять на своем. Работа была, срочная работа: гедалисты понимали, что это странная ферма, где работа в полях мало что значит, но где постоянно прибывает и убывает огромное количество товаров. Там были ящики с продуктами и лекарствами, но некоторые из них были слишком тяжелыми, чтобы надписи на них, нанесенные трафаретом на английском языке, казались правдоподобными. Молодой человек сказал, что ему нужна помощь всех, чтобы погрузить ящики на грузовики. Трое или четверо мужчин из Ружаны заворчали, что они не пробились из Белоруссии в Италию, чтобы работать носильщиками, а один из них даже пробормотал сквозь стиснутые зубы: «Капо». Цви, молодой бригадир фермы, проигнорировал оскорбление, пожал плечами и сказал: «Когда прибудет твой корабль, эти вещи пригодятся и тебе», а затем, с помощью двух молодых венгров, сам энергично принялся за погрузку ящиков. После этого все перестали жаловаться и принялись за работу.

На ферме тоже постоянно кто-то приходил и уходил; беженцы всех возрастов прибывали и уезжали, так что было трудно с кем-либо познакомиться. Тем не менее, гедалисты быстро заметили, что есть несколько постоянных жителей: они старались не привлекать к себе внимания, но, должно быть, играли какую-то важную роль. Двое особенно привлекли внимание Менделя. Им было около тридцати лет, они были спортивного телосложения и гибкие в движениях; они редко разговаривали, но друг с другом говорили по-русски. Их часто видели выходящими из фермерского двора с группой молодых людей, несущих серпы, вилы и грабли, и исчезающими в направлении реки. Они никогда не возвращались до наступления темноты; из леса вдоль реки время от времени доносились выстрелы.

«Кто эти двое?» — спросил Мендель у Цви.

«Инструкторы: они из Красной Армии. Два очень умных парня. И если кто-нибудь из вас…»

«Мы обсудим это позже», — сказал Мендель, не давая никаких обещаний. «Мы только что приехали; дайте нам перевести дух. И в конце концов, я сомневаюсь, что кому-либо из нас еще есть чему учиться».

« Ну , я не это имел в виду, наоборот. Я имел в виду, что вы могли бы многому нас научить», — сказал Цви, тщательно произнося слова. Мендель вспомнил предложение Смирнова, сделанное в лагере в Глогау, и то, как он, от усталости, от него отказался. Нет, он ни о чем не жалел. Нет, с чистой совестью; мы сделали свою часть работы, я и все остальные. Во всяком случае, не сейчас: мы все еще запыхались, мы еще не научились дышать воздухом в этой стране.

Два дня спустя на ферму доставили письмо из Милана: оно было написано на немецком языке и адресовано синьору Павлу Юревичу Левинскому. Подписанное синьорой Адель С., оно источало тот же аромат, что и добрая женщина с Виа Унионе, и содержало приглашение на чай в воскресенье днем в пять часов в ее доме на Виа Монфорте. Приглашение предназначалось не только для Павла, но и, расплывчато, гласило: «Вы и несколько ваших друзей»; очевидно, не слишком много, не вся группа — что было вполне разумно. Воцарилось большое волнение, и группа разделилась на три фракции: тех, кто хотел пойти на чаепитие, тех, кто ни за что не хотел идти, и тех, кто оставался неуверенным или равнодушным. Сам Павел хотел пойти, как и Белла, Гедале, Лайн и немало других, движимых различными мотивами. Павел — потому что считал себя незаменимым переводчиком и потому что конверт был адресован ему; Белла и Гедале — из любопытства; Лайн — по идеологическим причинам, и конкретно потому, что только она в группе получила сионистское образование; а остальные — потому что надеялись, что будет что-нибудь вкусненькое. Среди тех, кто не хотел идти, были Пётр и Арие — из-за стеснения и потому, что не говорили по-немецки; Белая — потому что последние несколько дней её мучили боли в животе; Исидор — потому что не хотел находиться далеко от Белой; и Моттель — потому что, по его словам, нееврейские манеры дамы вызывали у него дискомфорт, и он не мог представить себя в гостиной.

В итоге поехали Павел, Белла, Лайн, Гедале и Мендель. Мендель, честно говоря, был одним из тех, кто сомневался, но остальные четверо настояли на его приезде: что это уникальная возможность увидеть, как живут люди в Италии, что им будет весело и интересно, что это будет шанс узнать полезную информацию, и что, прежде всего, нравится ему это или нет, он — ключевой человек в группе, тот, кто лучше всего её представляет и кто принимал участие во всех её подвигах — а разве он не был солдатом Красной Армии? Конечно, это будет важно для итальянцев, или, по крайней мере, интересно.

Они надели свои лучшие наряды. Лайн, у которой не было ничего, кроме бесформенной военной одежды, которую она носила еще со времен Новоселки, сказала, что пойдет на прием такой, какая она есть: «Если бы я оделась по-другому, это было бы все равно, что я переодеваюсь. Как будто я лгу. Если я им нужна, они должны принять меня такой, какая я есть».

Но все пытались уговорить ее немного нарядиться, особенно Белла и Цви. Цви выкопал Из склада фермы были взяты белая шелковая блузка, плиссированная юбка цвета слоновой кости, кожаный пояс, нейлоновые чулки и сандалии на пробковой подошве. Лайн позволила им уговорить ее и удалилась со своим приданым; несколько минут спустя из примерочной появилось невиданное ранее существо, словно бабочка из кокона. Практически неузнаваемое: меньше той Лайн, которую все знали, моложе, почти ребенок, неуклюжее в юбке, потому что она не носила ее много лет, и в ортопедических сандалиях на высоком каблуке; но ее ровные карие глаза, широко расставленные, и тонкий, прямой, короткий нос остались прежними, как и напряженная бледность щек, которую, казалось, не могли загореть ни солнце, ни ветер. Тонкая нейлоновая сетка делала ее мускулистые ноги и лодыжки изящными; Белла провела по ним рукой, словно проверяя, не голые ли они.

В гостиной синьоры С. было много гостей, все итальянцы. Некоторые были элегантно одеты, другие носили поношенные старые наряды, а третьи — в форму союзников. Только двое или трое понимали немецкий, и никто не говорил на идише, поэтому разговор сразу же запутался. Пять членов группы, словно защищаясь от нападения, пытались держаться вместе, но им это удавалось лишь несколько минут: вскоре каждого выделяли из толпы любопытных гостей, и в центре этого скопления они подвергались шквалу мелодичных и непонятных вопросов. Павел и хозяйка были заняты переводом, но без особого успеха, спрос значительно превышал предложение. Через щель между спинами Мендель мельком увидел Лине в окружении пяти или шести хорошо одетых мужчин. «Как дикие животные в зоопарке!» — прошептала ему девушка на идише.

«Свирепые животные, — ответил Мендель. — Если бы они знали всё, что мы сделали, они бы нас боялись».

Хозяйка дома была на взводе. Эти пятеро принадлежали ей: они были находкой, открытием, и она рассчитывала на монопольный контроль. Каждое произнесенное ими слово принадлежало ей и должно было быть сохранено; она изо всех сил старалась следовать за ними среди толпы гостей, прося людей повторять замечания, которые она не слышала. Но она была на взводе и по другой причине: она была прекрасной и воспитанной дамой, и некоторые истории, которые рассказывали эти пятеро, ранили ей слух. Павел и Гедале, в частности, не проявляли никакой сдержанности. Конечно, такие вещи существуют, они Война — это не шутка, а война, которую пережили эти бедняги, — тем более; и всё же, в гостиной, и, собственно, в её гостиной… Да, конечно, акты доблести, репрессии против немцев, саботаж, марши по снегу; но зачем им было говорить о вшах, обматывании ног и людях, вешающихся в уборных? Она почти начала жалеть, что пригласила их: главным образом из-за Павла, который, к сожалению, знал несколько слов по-итальянски, но, кто знает по какой причине, явно предпочитал ругаться и сквернословить. Без сомнения, её друзья будут долго смеяться над этим и обязательно расскажут эту историю половине Милана. Через некоторое время она укрылась на диване в углу, рядом с Беллой, которая казалась менее грубой, чем остальные, мало говорила и ела конфеты, любуясь картинами на стене. Время от времени она поглядывала на часы: её муж опаздывал. Если бы только он поскорее вернулся домой! Он бы помог ей взять вечеринку под контроль, так чтобы каждый гость, местный или экзотический, получил по заслугам, и никаких нарушений не было бы.

Синьор С. прибыл чуть раньше шести часов и принес извинения всем без исключения: поезд отправился из Лугано вовремя, но затем задержался на границе для обычных проверок. Он поцеловал жену и извинился перед ней. Он был полным, приветливым, шумным и лысым, с копной светлых волос на затылке. Он тоже говорил по-немецки, но владел языком на разговорном уровне, а грамматика была примитивной, потому что он выучил его в дороге. У него был свой бизнес, и он часто бывал за границей. Оказавшись лицом к лицу с Менделем, он тут же начал рассказывать ему о своих проблемах, как будто знал его всю жизнь, что свойственно тем, кто высокого мнения о себе и мало интересуется людьми, с которыми разговаривает. Как неудобно было путешествовать, как трудно было восстановить старые деловые контакты… Мендель вспомнил, как он и его люди путешествовали, и кролика, которого узбек обменял на соль, но промолчал. Наконец, другой мужчина прервал его: «Но ты, должно быть, хочешь пить, пойдем, пойдем со мной!»

Он схватил Менделя за запястье и потащил его к столику с напитками. Мендель, пребывая в оцепенении, позволил ему это сделать; он почувствовал сильное ощущение... Ощущение нереальности, как в снах, которые снятся на слишком полный желудок. Он воспользовался моментом, когда С. подносил чашку к губам, и набрался смелости задать ему вопросы, которые не давали ему покоя с самого начала вечеринки. Кто все эти люди? Действительно ли он и его жена евреи? И это их дом? Разве немцы тоже не приезжали в Милан? Как им удалось спастись, вместе со всеми этими прекрасными вещами, которые он видел вокруг? Все ли итальянские евреи такие богатые? Или все итальянцы? У всех ли у них такие красивые дома?

Хозяин посмотрел на него со странным выражением лица, почти так, будто Мендель задавал глупые или неуместные вопросы, а затем терпеливо ответил, как это делают с не слишком умными детьми. Но, конечно, они были евреями, все с фамилией С. были евреями. Нет, не все гости: но в конце концов, разве это такой важный вопрос? Это были друзья, вот и все, приятные люди, которым было интересно познакомиться с ними, раз уж они приехали так далеко. И это место принадлежало ему, почему бы и нет? Он хорошо заработал до войны и даже в первые несколько лет войны, до прихода нацистов. После этого квартира была реквизирована, и в ней разместили высокопоставленного фашистского чиновника, но как только он вернулся из Швейцарии, он использовал свои связи и забрал ее обратно. Эх, нет, не у всех было такое место: ни у христиан, ни у евреев. Не у всех, но у многих было, в конце концов, Милан — богатый город. Состоятельные и щедрые, многие евреи остались в городе, скрываясь или используя поддельные документы, удостоверяющие личность; соседи и друзья, встречавшие их, делали вид, что не знают, но тайно приносили им еду.

В их разговор вмешался крупный мужчина с лёгким, юношеским голосом, и хотя он не говорил и не понимал немецкого, он вёл себя крайне дружелюбно по отношению к Менделю. Он попросил представить его; С. выполнил просьбу, неправильно произнеся имя Менделя, а затем сказал Менделю: «Это адвокат Лонго». Адвокат оказался более осмотрительным, чем хозяин дома; он почтительно молча слушал рассказы Менделя в сокращённом варианте, которые хозяин дома переводил по фразам. В конце концов он сказал последнему: «Должно быть, они устали, эти друзья Менделя». Ваши; им, вероятно, нужен отдых. Спросите их, не хотели бы они погостить у меня в Варацце; у меня на вилле достаточно места, и, возможно, они никогда не были на пляже!»

Это приглашение застало Менделя врасплох. Он колебался, тянул время и пытался подойти ближе к своим товарищам, чтобы узнать, что они скажут. Нет, он бы не принял его, он чувствовал себя отстраненным, чужим, неприятным и диким; ему казалось, что от него все еще исходит погребальный запах логова Шмулека. Тем не менее, если бы остальные сказали «да», он бы тоже согласился. Белла, Лайн и Гедале тоже были склонны сказать «нет»: они придумали расплывчатые предлоги, но на самом деле были запуганы, не чувствовали себя готовыми к отведенной им роли. Павел, с другой стороны, хотел бы принять приглашение, но не в одиночку; поэтому он согласился с мнением большинства, и все они поблагодарили адвоката и отклонили приглашение, довольные тем, что их неуклюжие слова переводятся на гармоничный итальянский язык синьоры С. «Тем не менее, я бы не отказалась увидеть море», — прошептала Белла Гедале.

Хозяйка дома воспользовалась тем, что все пятеро собрались в одном месте, чтобы представить им еще одного своего друга, высокого худощавого молодого человека с энергичным видом, одетого в брюки и рубашку военного образца, но без знаков отличия. «Это Франческо, ваш коллега!» — сказала она с многозначительной улыбкой; Франческо же оставался серьезным. «Он тоже был партизаном, — продолжила хозяйка. — В Вальтеллине, в Альпах, другими словами, в тех горах, которые вы видите там. Храбрый молодой человек; жаль, что он коммунист».

С помощью хозяйки разговор продолжался, с трудом и неуклюже, но когда Франческо услышал, что Мендель был в Красной Армии, он подошел к нему и обнял: «С того дня, как Германия напала на тебя, я не сомневался, что она будет побеждена. Передай ему это, Адель. Передай ему, что мы тоже сражались, но если бы Советский Союз не выстоял, это означало бы конец Европы». Хозяйка переводила как могла, но добавила несколько своих мыслей: «Он милый мальчик, но упрямый и у него странные взгляды. Если бы все зависело от него, он бы не раздумывая согласился: диктатура пролетариата, вся земля крестьянам, все заводы рабочим, и на этом все. В лучшем случае, для нас, его друзей, место в местном совете».

Франческо частично понял, решил не продолжать, и с С тем же серьезным выражением лица она сказала, что его партия была опорой итальянского Сопротивления и истинным голосом итальянского народа; затем он велел ей спросить Менделя, почему он и его друзья покидают свою страну. Мендель был в замешательстве. У него были смутные представления о том, что происходило в Италии во время войны, и он был поражен тем, что женщина так открыто заявила, что ее друг — коммунист: неужели она шутила? И шутила ли она также, когда говорила о своем страхе перед коммунизмом? Или она действительно боялась? И если да, то имела ли она основания для страха? Теперь, однако, ему предстояло ответить на вопрос Франческо. Как он мог объяснить ему, что быть евреем в России или Польше — это не то же самое, что быть евреем в Швейцарии или на улице Виа Монфорте в Милане? Ему пришлось бы рассказать ему всю историю. Он решил лишь сказать, что он и его товарищи ничего не имеют против Сталина, более того, они благодарны ему за победу над Гитлером; Но их дома были разрушены, за ними образовалась пустота, и они надеялись найти новый дом в Палестине. Женщина переводила, и Менделю показалось, что перевод получился длиннее оригинала; на лице Франческо появилось сомнительное выражение, и он ушёл. Менделю были неясны даже лица итальянцев; их выражения, их гримасы были для него неразборчивы, или, по крайней мере, он боялся, что неправильно их интерпретирует. Франческо. Партизан, соратник. Как долго ты сражался, Франческо? Шестнадцать месяцев, восемнадцать: с того момента, как радио Веньямина на берегу Днепра сообщило, что Муссолини в тюрьме, с того момента, как Дов узнал о капитуляции Италии. Как далеко ты прошёл, Франческо? Сколько друзей ты потерял? Где твой дом? В Милане, возможно, или в тех горах, название которых я не могу повторить; но у тебя есть дом, дом, за который ты сражался, вместе со своими идеями. Дом, земля под ногами, небо над головой, принадлежащее тебе и неизменное. Мать и отец; девушка или жена. У тебя есть кто-то или что-то, ради чего ты хочешь жить. Если бы я говорил на твоем языке, я бы попытался объяснить.

Позади него синьора Адель разговаривала с представителями Line:

«…но теперь именно они больше всего нам помогают. Оружие поступает от них через Чехословакию. Заказы отдает Итальянская коммунистическая партия». «Забастовки; когда британцы пытаются остановить судно с беженцами, все докеры объявляют забастовку, и британцам приходится отпустить судно…»

Мендель чувствовал себя дезориентированным: в гостиной, полной прекрасных предметов и учтивых людей, и одновременно пешкой в жестокой и грандиозной игре. Возможно, он всегда им был, всегда был пешкой, с тех пор как пропал без вести, с тех пор как встретил Леонида: думаешь, что принимаешь решение, а вместо этого подчиняешься судьбе, которую тебе уже предписал кто-то другой. Кто? Сталин, или Рузвельт, или Бог армий. Он повернулся к Гедейлу:

«Пошли, Гедейл: покинем это место. Оно не для нас».

«Что?» — с удивлением спросил Гедале: возможно, он боялся, что не понял, или, может быть, следовал другой логике. В этот момент в углу, где сидела Белла, зазвонил телефон, и женщина пошла ответить. Через некоторое время она повесила трубку и сказала Менделю: «Это Цви с фермы. Твоя соратница, та, которую ты называешь Белой, плохо себя чувствует. Ее пришлось отвезти в город; она в клинике, недалеко отсюда».

Все пятеро поехали в родильное отделение, втиснувшись в машину адвоката Лонго. Это была частная клиника, чистая и аккуратная, но большая часть оконных стекол была заменена фанерными панелями, а к остальным были приклеены перекрещенные полоски бумаги. Рохеле находилась в комнате с тремя другими женщинами; она была бледна и спокойна, и слабым голосом жаловалась: может быть, ей дали транквилизатор. В коридоре, за дверью комнаты, стоял Исидор, нервный и хмурый, рядом с Изу, рыбаком без перчаток, и тремя его соотечественниками из Близны, самыми грубыми членами банды. Исидор расхаживал взад-вперед, и у него за поясом был засунут пистолет. Двое его товарищей сидели на полу и, казалось, были пьяны; двое других разговаривали у окна. Мендель заметил выпуклость рукоятки ножа сквозь кожу их изношенных ботинок. На подоконнике стояла бутылка красного вина и два деревенских рулета.

«Как она?» — прошептала Белла Исидору. Не понижая голоса, Исидор ответил: «Ей плохо. Ей больно, она немного покричала. Но теперь ей сделали укол». В конце В коридоре две монахини выглянули, обменялись несколькими словами и тут же исчезли.

«Уходите, она в надежных руках», — сказал Мендель. «Какой смысл оставаться здесь?»

«Я не сдвинусь с места», — сказал Исидор. Остальные четверо промолчали, ограничившись враждебными взглядами в сторону Менделя и остальных.

«Вы ничего хорошего не делаете и только создаёте проблемы», — сказал Лайн.

«Я никуда не перееду, — повторил Исидор. — Я остаюсь здесь. Я им не доверяю».

Все пятеро отошли в сторону. «Что нам делать?» — спросил Гедейл.

«Нас здесь слишком много, — сказал Мендель. — Я останусь здесь, чтобы посмотреть, что будет; я постараюсь их успокоить. А ты спускайся вниз и возвращайся на ферму; там тебя ждёт адвокат. Если всё пойдёт плохо, я тебе позвоню».

«Я тоже останусь», — неожиданно сказала Лайн. «Женщина может быть полезна». Гедейл, Белла и Павел ушли; Лайн и Мендель сели в зале ожидания. Через полуоткрытую дверь они могли наблюдать за пятью мужчинами, расположившимися в коридоре.

«Исидор тоже пьян?» — спросила Лайн.

«Я так не думаю», — ответил Мендель. «Он просто притворяется крутым, потому что боится».

«Боишься за ребенка? За Рокеле?»

«Да, но, возможно, дело не только в этом. Он мальчик, и ему нужно чувствовать себя важным. Гедейл поступил неправильно, позволив ему водить грузовик».

Лин, в своей непривычной женской одежде, казалось, изменилась и внутренне. Она ответила сдержанным тоном:

«Когда это было? В феврале, верно? Тогда на земле еще лежал снег».

«Это было в начале марта, когда мы уехали из Вольброма; да, это должно было быть первое марта».

«Трудно сохранять целостность воспоминаний, не правда ли? А с вами такое тоже не случается?»

Мендель молча кивнул головой в знак согласия. Вошла медсестра и что-то сказала им по-итальянски; ни Лине, ни Мендель ничего не поняли. Медсестра пожала плечами и ушла. Лайн вошла в комнату Рокеле и тут же вышла обратно.

«Она спит, — сказала она. — Кажется, ей комфортно, но пульс у нее учащенный».

«Может ли это быть правдой для всех женщин, когда они рожают ребенка?»

«Я не знаю», — ответила Лайн. Она помолчала, а затем продолжила:

«С нами что-то не так. Вы считаете, что это правильно, когда мужчина становится отцом в семнадцать лет?»

«Возможно, становиться отцом никогда не бывает правильным решением», — сказал Мендель.

«Тише, Мендель. Прогони эти мысли. Сегодня ночью родится ребёнок».

«Вы верите, что наши мысли могут повлиять на это? Сделать так, чтобы оно каким-то образом изменилось?»

«Кто знает? — сказала Лайн. — Рождение ребенка — это такое хрупкое событие! Где он был зачат?»

Мендель произвел вычисления в уме:

«Когда мы были с Эдеком, недалеко от Тунеля. В ноябре. Это будет польский ребенок? Или украинский, как Рохеле? Или итальянский?»

« Narisher bokher, vos darfst du fregn? » — со смехом сказал Лайн, цитируя песню, которая ознаменовала переход фронта: «Глупый мальчишка, как ты можешь спрашивать?» Как ни странно, Мендель ничуть не обиделся на это прозвище: скорее, он почувствовал нежность. Этот новый Лайн был уже не Рахаб, а сочувствующим и умным мейдлом из песни.

«Как ты можешь спрашивать?» — продолжила Лайн, положив руку на предплечье Менделя. — «Ребенок есть ребенок; он становится чем-то другим только позже. Почему ты волнуешься? В конце концов, это даже не наш ребенок».

«Верно. Это даже не наш ребёнок».

«Мы тоже родились», — внезапно выпалила Лайн. Мендель вопросительно посмотрел на нее, и Лайн попыталась прояснить свою мысль:

«Рождены, изгнаны. Россия зачала нас, вскормила нас, позволила нам расти во тьме, как в утробе; затем были родовые муки, потом схватки, а затем она изгнала нас, и вот мы здесь, новые и нагие, как новорожденные младенцы. Разве вам так не кажется?»

« Narishe meydl, vos darfst du fregn? » — ответил Мендель, чувствуя, как на его губах появляется ласковая улыбка, а перед глазами — лёгкая плёнка.

В коридоре послышалось движение, шаги, шепот. Мендель встал и пошел посмотреть в щель в двери: Белая тяжело дышала и время от времени стонала. Внезапно она заерзала и громко закричала два, три раза. Четверо мужчин из Близны вскочили на ноги, воинственные и сонные; Исидор опустился на колени рядом с кроватью, а затем вышел в коридор. Через минуту он вернулся, таща за собой монахиню и дежурного врача. Все трое были напуганы, по разным причинам. Исидор кричал на идише:

«Эта женщина не должна умереть, господин доктор, вы понимаете? Она моя жена, мы приехали сюда из России, мы сражались и шли пешком. А ребенок — мой сын, он должен родиться. Он не должен умереть, понятно? У вас будут проблемы, если умрет женщина или ребенок: мы партизаны. Продолжайте, господин доктор, делайте то, что должны, и будьте осторожны в своих действиях».

Лайн подошла к Исидору, чтобы успокоить его и вселить уверенность, но Исидор, держа руку на рукоятке пистолета, засунутого за пояс, грубо оттолкнул ее. Доктор не понимал идиша, но понимал, что может означать пистолет в руке испуганного молодого человека; он быстро заговорил с монахиней, затем сделал шаг к телефону в углу коридора, но Исидор перебил его. Затем он и монахиня взяли стоявшую неподалеку каталку, переложили на нее Уайт, которая продолжала кричать, и направились в родильное отделение. Исидор кивнул своим людям и последовал за ними; Мендель и Лайн последовали за Исидором.

Исидор не осмелился силой ворваться в родильную палату. Все семеро сели у двери, и время шло. Мендель не раз пытался успокоить Исидора и убедить его отдать пистолет. Он мог бы даже попытаться выхватить его из рук Исидора, если бы не увидел, что четверо его товарищей стоят прямо за ним. Его попытки были безуспешны: Исидор стоял перед ним, не слыша ни слова, сначала высокомерно, а затем, напрягая слух, пытаясь расслышать приглушенные звуки, доносившиеся из родильной палаты.

Сидя рядом с Лине, Мендель смотрел на ее колени, выглядывающие из-под юбки. Он видел их впервые: никогда раньше. разве что с этим видением в кончиках его пальцев, дрожащих от желания, в темноте их ночных постельек, каждый вечер разным, или сквозь непрозрачную ткань ее брюк. Не сдавайся. Не поддавайся ей. Не начинай все сначала, будь благоразумен, сопротивляйся. Ты не стал бы жить рядом с ней всю жизнь, она не женщина на всю жизнь, а тебе еще нет и тридцати. Когда тебе исполнится тридцать, жизнь может начаться заново. Как книга, когда ты закончишь первый том. С чего начать? Отсюда, с сегодняшнего дня, с этого миланского рассвета, восходящего за матовым стеклом: с этого утра. Это хорошее место, чтобы начать жить. Может быть, тебе следовало поступить так, как они, ведь они были правы, эти два зануды; они не поступили так, как ты с Лине, они закрыли глаза и отпустили, и семя мужское не было пролито, и женщина была зачата.

Мимо прошла монахиня, толкая тележку. Лайн, которая дремала, встряхнулась и сказала:

«Давно мы не бодрствовали всю ночь».

«Мы давно не ночевали вместе», — ответил Мендель. «Нет, я не хотел бы прожить с Лине всю жизнь, но я не могу и не хочу ее оставлять. Я буду носить ее в себе вечно, внутри себя, даже если мы будем разлучены, как были разлучены с Ривке».

Снаружи они слышали, как город пробуждается, визг трамваев, как поднимаются ставни магазинов. Из родильного отделения вышла медсестра, за ней последовал сам врач, который почти сразу же вернулся. Исидор, уже не сварливый, а умоляющий, задавал вопросы, которые были понятны, несмотря на язык. Врач ободряюще жестикулировал, поднял наручные часы: два часа, один час. Слышались повторяющиеся крики, гул мотора, затем тишина. Наконец, при ярком дневном свете, вышла медсестра с веселым лицом, неся маленький сверток. «Это мальчик, это мальчик», — засмеялась она. Никто не понял, она огляделась и увидела Изу, волосатого, неподалеку, и дернула его за бороду: «Мальчик, вот этот!»

Все поднялись на ноги. Мендель и Лайн обняли Исидора, чьи глаза, покрасневшие от недосыпа, вдруг заблестели. Вышел и доктор, похлопал Исидора по спине и направился по коридору, но столкнулся с коллегой, который шел, держа в руках газету. Перед ним стояли двое мужчин, и он остановился, чтобы поговорить. Вокруг собрались другие врачи, монахини и медсестры. Мендель тоже подошел ближе и увидел, что газета, представлявшая собой один лист бумаги, имела заголовок, напечатанный очень крупным шрифтом, но он не понял, что там написано. В газете была указана дата: вторник, 7 августа 1945 года, и в ней сообщалось о первой атомной бомбе, сброшенной на Хиросиму.

Турин, 11 января – 20 декабря 1981 г.

OceanofPDF.com

Примечание автора

Этот Книга началась с рассказа моего друга, сделанного много лет назад: летом 1945 года в Милане он добровольно работал в организации помощи, описанной в предыдущей главе. В тот период, среди потока беженцев и людей, возвращающихся домой, в Италию действительно прибывали группы, подобные той, которую я решил описать: мужчины и женщины, которых годы страданий закалили, но не унизили, выжившие представители цивилизации (малоизвестной в Италии), которую нацизм уничтожил до основания, люди, измученные, но осознающие свое достоинство.

Я не ставил перед собой цель написать правдивую историю, а скорее стремился воссоздать правдоподобный, хотя и вымышленный, маршрут одной из этих групп. В значительной степени описанные мной события действительно имели место, хотя и не всегда в тех местах и в то время, которые я им указывал. Правда, еврейские партизаны сражались с немцами, почти всегда в отчаянных обстоятельствах, иногда входя в состав более или менее регулярных советских или польских отрядов, иногда в формированиях, состоящих только из евреев. Существовали бродячие отряды, такие как отряд Вениамина, которые по-разному принимали или отвергали (а иногда разоружали или убивали) еврейских бойцов. Правда, группы евреев, насчитывавшие в общей сложности десять или пятнадцать тысяч человек, выживали в течение длительных периодов, некоторые до конца войны, в укрепленных лагерях, подобных тому, который я произвольно расположил в Новоселках, или даже (как бы невероятно это ни казалось) в катакомбах, подобных тому, где я разместил Шмулека. «Отвлекающие» действия, такие как саботаж на железной дороге. Сцены захвата парашютистов и перехвата десантных кораблей широко описаны в литературе, посвященной партизанской войне в Восточной Европе.

С другой стороны, все персонажи, за единственным исключением Полины, девушки-пилота, вымышлены. В частности, образ автора песен Мартина Фонташа вымышленный, но на самом деле многие еврейские канторы и поэты, как известные, так и простые, были убиты, как и Мартин, и не только в 1939–1945 годах, и не только нацистами. Так и песня «Гедалистов» вымышлена, но её припев, наряду с названием книги, был навеян словами, которые я нашёл в « Пиркей Авот» (Этика отцов) , сборнике изречений известных раввинов, изданном во II веке н.э. и являющемся частью Талмуда. Там мы читаем (гл. 1, параграф 13): «Он [раввин Гиллель] также сказал: „Если я не за себя, то кто будет за меня? И когда я думаю о себе, кто я? И если не сейчас, то когда?“» «Естественно, я не придерживаюсь общепринятой интерпретации своих персонажей».

Поскольку мне нужно было воссоздать эпоху, контекст и язык, которые я знал лишь поверхностно, у меня был широкий доступ к документам, и я нашел множество книг, которые оказались для меня чрезвычайно ценными. Я перечислю основные из них:

Айнштейн, Рубен. Еврейское сопротивление в оккупированной нацистами Восточной Европе . Лондон: Элек, 1974.

Армстронг, Джон Александр, ред. Советские партизаны во Второй мировой войне . Мэдисон: Издательство Висконсинского университета, 1964.

Артузо, А. Solo in un Deserto di Giaccio ( Один в ледяной пустыне ). Турин: Типография Больяни, 1980.

Аялти, Ханан Дж., ред. Идишские пословицы . Нью-Йорк: Schocken Books, 1963.

Элиав, А. Tra il martello e la falce ( Между серпом и молотом ). Рим: Барулли, 1970.

Элкинс, Майкл. Выкованные в ярости . Нью-Йорк: Ballantine Books, 1971.

Каганович, М. Di milchamà fun di Jiddische Partisaner in Mizrach-Europe ( Война еврейских партизан в Восточной Европе ) . Буэнос-Айрес: Центральный союз Израиля Полака, 1956 год.

Каменецкий, Игорь. Гитлеровская оккупация Украины . Милуоки: Издательство Университета Маркетт, 1956.

Кароль, Канзас La Polonia da Piłsudski a Gomulka (Польша от Пилсудского до Гомулки ). Бари: Латерца, 1959.

Ковпак С.А. Les Partisans Soviétiques ( Советские партизаны ). Париж: Женский парк, 1945.

Ландманн, С. Юдише Витце ( Еврейский юмор ). Мюнхен: ДТВ, 1963.

Литвинов, Барнет. Дорога в Иерусалим . Лондон: Вайденфельд и Николсон, 1966.

Минерби, С. Рафаэле Кантони . Рим: Каруччи, 1978.

Пинкус, Оскар. Выбор масок . Энглвуд-Клиффс, Нью-Джерси: Prentice-Hall, 1969.

Серени, А. I clandestini del mare ( Нелегальная иммиграция по морю ). Милан: Мурсия, 1973.

Соррентино, Л. Исба и Степа ( Исба и Степь ). Милан: Мондадори, 1947.

Ваккарино, Дж. Storia della Resistenza в Европе, 1938–1945 ( История сопротивления в Европе, 1939–1945 ). Том. 1. Милан: Фельтринелли, 1981.

Я благодарю авторов, а также всех тех, кто поддерживал меня своими мнениями и чья критика служила мне ориентиром. Особую благодарность я выражаю Эмилио Вите Финци, который пересказал суть этой истории и без которого книга не была бы написана, и Джорджо Ваккарино, который с любовью следил за развитием событий. и предоставил мне доступ к своему огромному архиву.

OceanofPDF.com

Послесловие переводчика

Если вопрос «Не сейчас, а когда?» широко распространен. Считается, что это единственный настоящий роман Примо Леви. Ещё одна книга, «Гвоздь» , может быть отнесена к жанру романа, но сам Леви отмечал, что написал роман только «после». «Тридцать пять лет ученичества и завуалированное или замаскированное автобиографическое письмо». Если отнести начало этих тридцати пяти лет к 1947 году, когда книга «Если это мужчина» была впервые опубликована в Италии, Леви явно имел в виду книгу « Если не сейчас, то когда?» , которая вышла в Италии в 1982 году.

И действительно, в романе « Если не сейчас, то когда?» представлен богатый и разнообразный состав персонажей, в то время как «Гвоздь» в основном повествуется от лица одного рассказчика. «Написание романа — это совсем другое дело, — продолжил Леви. — Это своего рода супер-письмо: Вы больше не касаетесь земли, вы в полете, со всеми волнениями, ужасами и восторгами первопроходца в биплане, сделанном из парусины, бечевки и фанеры; или, возможно, точнее, в привязанном воздушном шаре, швартовы которого перерезаны. Первоначальное ощущение, которому суждено вскоре угаснуть, — это ощущение безграничной, почти развратной свободы.

Однако стоит отметить, что это самопровозглашенное чувство свободы очень недолговечно. Фактически, вся сюжетная линия « Если не сейчас, то когда?» кажется в лучшем случае сплошной условной свободой. В теории сюжет мог бы показаться чередой захватывающих историй: главные герои саботируют один поезд, захватывают другой, ведут ожесточенные сражения, прослушивают телефонные провода, угоняют грузовик, крадут плоты из бревен и, короче говоря, борются за свою жизнь в реальном мире, а не работают в лагерях. Но подводные камни есть повсюду; один из них… Наиболее удручающим и показательным примером является коктейльная вечеринка в дорогой миланской квартире. Действительно, ощущение свободы, кажется, сужается по мере того, как персонажи возвращаются к цивилизации и на родину автора.

Хотя Леви отмечает, что, по крайней мере в теории, создание персонажей — это акт безграничной свободы, он уточняет: «Но только теоретически, потому что вы связаны с ними гораздо теснее, чем может показаться. Каждый из этих фантомов рождается из вашей плоти, в его жилах течет ваша кровь, к лучшему или к худшему. Вы размножили его посредством почкования. Хуже того, это своего рода индикатор, он дает представление о части вас, о внутреннем напряжении, подобно тем стеклянным индикаторам, которые вбивают в стену, чтобы определить, вероятно ли распространение трещины. Это ваш способ сказать «я»: когда вы перемещаете их или заставляете их говорить, вы дважды подумаете, прежде чем что-то сделать, потому что они могут сказать слишком много. Они могут даже пережить вас, увековечивая ваши вредные привычки и ошибки».

Только одному из персонажей, и уж точно не самому симпатичному, удаётся вырваться из этих невидимых цепей, которые, кажется, тянут их всех вниз, даже в бескрайних просторах русских степей. В лагере на берегу реки Горин актёр Павел «взял кусок угля, нарисовал усы на верхней губе, откинул прядь мокрых волос на лоб, поприветствовал толпу, вытянув руку прямо перед собой на уровне глаз, и начал говорить». Сначала на немецком, он доводит себя до исступления, подстрекая немецких солдат сражаться до смерти, «называя их то героями Великой Германии, то сучьими сынами, то псами небесными, то защитниками нашей крови и земли, то ублюдками». Затем, в яростном, фюреровском приступе гнева, он разражается «собачьим рычанием» и, «словно лопнул нарыв, перестал говорить по-немецки и перешел на идиш, и все согнулись пополам от смеха: было невероятно слышать, как Гитлер в пылу своей тирады использует язык изгоев, чтобы подстрекать кого-то к убийству другого; было непонятно, призывал ли он немцев убивать евреев или наоборот». Резкий переход персонажа к почти первобытному идишу предполагает нечто одновременно глубокое и провокационное.

Интересно, что, перейдя от образа немецкого бунтаря к раздвоенной личности, говорящей на идише, Павел в конце концов возвращается к языку своего кукловода, самого Леви: «Павел с большим достоинством, вместо того чтобы повторить свой номер (который, как он объяснил, впервые опробовал в 1937 году в варшавском кабаре), спел « O sole mio» на языке, которого никто не понимал и который, по его словам, был итальянским».

Не только читателю, но, особенно, переводчику становится очевидно, что чем дальше группа беженцев продвигается в экзотические регионы Западной Европы, тем ближе книга, кажется, возвращается к дому — то есть к «дому» Леви, пусть и не к его родному Турину, а к более крупной метрополии Милана. Конечная цель группы, Палестина, остается в будущем, в мире, который Возможно, это относится главным образом к новорожденному ребенку.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

СОДЕРЖАНИЕ


В неопределенный час

Крещенцаго

Буна

Пение

25 февраля 1944 года

Песнь ворона I

Шема

Вставать

Понедельник

Ещё один понедельник

Вслед за Р.М. Рильке

Ostjuden

Закат в Фоссоли

11 февраля 1946 г.

Ледник

Ведьма

Авильяна

Ждать

Эпитафия

Песнь ворона II

Их было сто.

Для Адольфа Эйхмана

Последнее Богоявление

Прибытие

Лилит

В начале

через Cigna

Темные Звезды

Прощание

Плиний

Девушка из Помпеи

Уайна Капак

Чайки Сеттимо

Благовещение

В долину

Сердце дерева

Первый Атлас

12 июля 1980 г.

Коричневый рой

Автобиография

Голоса

Незавершенные дела

Партигия

Арахна

2000

Песах

В нафталине

Старый крот

Мост

Работа

Мышь

Нахтваче

Агава

Мелеагрина

Улитка

Профессия

Полет

Выживший

Слон

Sidereus Nuncius

Дайте нам

Шахматы I

Благочестивый

Шахматы II

Другие стихотворения

К Музе

Каса Гальвани

Десятиборец

Пыль

Датская книга

Что еще предстоит сделать

Песнь тех, кто умер напрасно

Самсон

Далила

Аэропорт

Под судом

Воры

Мандат

Август

Муха

Дромадер

Альманах

OceanofPDF.com

Эти переводы предназначены для Деборы Харрис

— JG

Сноски, напечатанные обычным шрифтом, принадлежат самому Леви. Сноски, выделенные курсивом, были предоставлены переводчиком и основаны на информации из двух биографий: «Примо Леви: Двойная связь» Кэрол Энджиер (Farrar, Straus and Giroux, 2002) и «Примо Леви: Жизнь» Иэна Томсона (Henry Holt, 2003).

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Люсии


Во всех цивилизациях, даже в тех, где еще нет письменности, многие люди, как известные, так и неизвестные, чувствуют и поддаются потребности выражать себя поэтически: поэтому они создают поэтический материал, крепкий или бесплотный, вечный или эфемерный, для себя, для самых близких или для Вселенной. Поэзия, безусловно, родилась раньше прозы. Кто из нас никогда не писал стихов?

Я мужчина. И я тоже, с нерегулярной периодичностью, «в неопределенный час», поддавался этому порыву: кажется, он заложен в нашем генетическом наследии. В определенные моменты поэзия казалась мне более подходящей, чем проза, для передачи идеи или образа. Я не могу сказать почему, и никогда об этом не задумывался: я мало знаю о теориях поэтики, я мало читаю чужой поэзии, я не верю в святость искусства, и я не считаю эти мои строки превосходными. Я могу лишь заверить будущего читателя, что в редких случаях (обычно не чаще одного раза в год) отдельные стимулы естественным образом принимали определенную форму, которую я Рациональная половина продолжает считать это неестественным.

OceanofPDF.com


Кресченцаго 1

Возможно, вы никогда об этом не задумывались.

Но солнце восходит и в Кресченцаго.

Оно поднимается и смотрит в сторону поля.

Или лес, холм, или озеро;

И не находит их. Со своим уродливым лицом.

Он втягивает туман из сухого Навильо.

Ветер свистит с гор,

Свободно бежит по бескрайней равнине.

Но когда оно замечает здесь дымовую трубу

Оно внезапно разворачивается и убегает.

Потому что дым такой чёрный и ядовитый.

Ветер боится, что у него перестанет дышать.

Старушки сидят и проводят часы напролет.

И посчитайте падающий дождь.

Лица детей имеют такой цвет.

Из мертвой пыли на улицах,

А здесь женщины никогда не поют.

Но трамвай свистит резко, неумолимо.

В Кресченцаго есть окно.

А перед ней стоит девушка, которая начинает бледнеть.

Она всегда держит в руках иголку и нитку.

Она шьет, штопает и всегда смотрит на часы.

И когда прозвучит свисток в конце дня

Она вздыхает и плачет; это её жизнь.

Когда на рассвете звучит сирена

Они выскальзывают из своих смятых постелей.

Они выходят на улицу с набитыми ртами.

С тусклым взглядом и звоном в ушах;

Они накачивают шины своих велосипедов.

И закурить половину сигареты.

С утра до вечера они делают

Грозный черный паровой каток тяжело ступает,

Или провести весь день, разглядывая всё вокруг.

Стрелка, дрожащая на циферблате.

По субботним вечерам они занимаются любовью в канаве.

Рядом с домом смотрителя переезда.

Кресченцаго, февраль 1943 года


1. Пригород в «промышленных подземельях к северу от Милана» (Томсон, 119), куда Леви каждый день ходил на работу в швейцарскую фармацевтическую компанию A. Wander, Ltd. См. также главу «Фосфор» из «Периодической таблицы» , где «Джулия Винейс» штопает чулки, ожидая окончания рабочего дня.

OceanofPDF.com


Буна 1

Израненные ноги и проклятая земля,

В серые утренние часы выстраивается длинная очередь.

Тысячи труб Буны дымят,

Нас ждёт обычный день, ничем не отличающийся от всех остальных.

В рассветном вое сирены звучат потрясающе:

«Вы, толпа с изможденными лицами,

Начинается еще один день страданий

«О монотонном ужасе грязи».

Я вижу тебя в своем сердце, измученный товарищ;

Страдающий товарищ, я читаю твои глаза.

В груди у тебя холод, голод, ничего.

В тебе последние силы иссякли.

Серый товарищ, ты был сильным человеком.

Рядом с вами ехала женщина.

Пустой товарищ, у которого больше нет имени.

Пустыня, в которой больше нет слез.

Настолько беден, что боли больше нет.

Настолько измучен, что больше ничего не боишься.

Человек, некогда бывший сильным, но изможденный:

Если бы мы встретились снова

В прекрасном мире под солнцем,

С каким лицом мы бы встретились лицом к лицу?

28 декабря 1945 года


1. Название завода, где я работал, находясь в заключении. «Буна была огромным заводом в Моновице, или Освенциме III, основанным немецким химическим гигантом IG Farben и «размером с город», — говорил Примо, — занимавшим площадь около двенадцати квадратных миль и насчитывавшим около 40 000 рабочих» (Энжье, 303). Ее основным продуктом должен был стать синтетический каучук под названием Буна, но на самом деле из-за саботажа и бомбардировок союзников его так и не произвели.

OceanofPDF.com


Пение 1

... Но потом, когда мы начали петь

Эти наши старые добрые глупые песенки,

Было такое ощущение, будто всё

Всё осталось по-прежнему.

День был всего лишь днем:

И семь из них составляют неделю.

Убийство для нас было чем-то неправильным;

Умирающее, что-то далекое.

И месяцы пролетают довольно быстро.

Но их еще так много осталось!

Мы снова стали молодыми:

Не мученики, не бесславные и не святые.

Это и многое другое пришло мне на ум.

Пока мы продолжали петь;

Но они были похожи на облака.

И это непросто объяснить.

3 января 1946 г.


1. См. Зигфрид Сассун, «Все пели».

OceanofPDF.com


25 февраля 1944 г. 1

Идентификатор хочется верить во что-то большее, чем просто знание чего-то запредельного.

Смерть погубила тебя.

Мне бы хотелось уметь выразить эту свирепость.

Чего мы тогда и хотели,

Мы, уже утонувшие,

Чтобы когда-нибудь мы снова смогли ходить вместе.

Свобода под солнцем.

9 января 1946 года


1. См. «Ад» III:57, «Чистилище» V:134 и « Пустошь» Т.С. Элиота : «Я и не думал, что смерть погубила так много людей». Томсон (225) называет это любовным стихотворением, тайно адресованным Ванде Маэстро, сокурснице по химии Туринского университета, арестованной вместе с Леви в Амай, в которую он влюбился во время их поездки в Освенцим. Она была отравлена газом там 30 октября 1944 года.

OceanofPDF.com


Песнь ворона I

«Я приехал издалека»

Сообщить плохие новости.

Я пересёк гору,

Я пролетел сквозь низкие облака.

Я увидел отражение своего живота в пруду.

Я летел без отдыха.

Сто миль без отдыха.

Чтобы найти своё окно,

Чтобы найти ваше ухо,

Чтобы сообщить вам печальную новость

Чтобы лишить вас радости сна,

Чтобы испортить ваш хлеб и вино,

«Чтобы каждый вечер пребывать в вашем сердце».

И он, непристойно танцуя, запел.

За окном, на снегу.

Остановившись, он злобно уставился на неё.

Он начертил крест на земле клювом.

И расправил свои чёрные крылья.

9 января 1946 года

OceanofPDF.com


Шема 1

Вы, живущие в безопасности

В ваших отапливаемых домах

Вы, кто приходит домой ночью и обнаруживаете

Горячая еда и приветливые лица:

Подумайте, если это мужчина,

Кто трудится в грязи?

Кто не знает покоя?

Кто будет драться за половину буханки хлеба?

Кто умрет, ответив «да» или «нет»?

Подумайте, если это женщина.

Без волос и без имени

Больше нет сил, чтобы что-либо вспомнить.

С пустыми глазами и холодной утробой

Как лягушка зимой.

Задумайтесь, что это произошло:

Эти слова я передаю вам.

Вырежьте их в своих сердцах

Дома или на улице,

Ложиться спать или вставать:

Расскажите об этом своим детям.

Или же ваш дом рухнет.

Пусть болезнь сделает тебя беспомощным.

И ваши дети отворачиваются от вас.

10 января 1946 г.


1. Шема в переводе с иврита означает «Слушай». Это первое слово основной молитвы иудаизма, которая утверждает единство Бога. Некоторые строки этого стихотворения перефразируют её. Это стихотворение, первоначально называвшееся «Псалом», было написано в начале Нюрнбергского процесса. Впоследствии оно стало эпиграфом к роману «Если это человек » и послужило источником его названия.

OceanofPDF.com


Вставай 1

В дикие ночи нам снились сны

Насыщенные и жестокие сны

Сны, сочиненные душой и телом:

Возвращение; еда; рассказ.

До рассвета повелевается

Резонанс был коротким и низким:

«Встава »;

И наши сердца разбились в груди.

Теперь мы снова дома.

Наши животы полны,

Мы закончили рассказывать.

Пришло время. Скоро мы снова услышим.

Странная команда:

«Встава ».

11 января 1946 г.


1. Wstawa в переводе с польского означает «вставай». Это стихотворение в конечном итоге было использовано в качестве эпиграфа к роману «Перемирие » (1963).

OceanofPDF.com


Понедельник

Что может быть печальнее поезда?

Это позволит уехать вовремя.

Это издаёт только один звук.

Это работает только в одну сторону.

Нет ничего печальнее поезда.

Если только это не упряжная лошадь.

Оно зажато между двумя столбами.

Оно даже косо не может смотреть.

Вся его жизнь — это монотонное бремя.

А мужчина? Разве мужчина не грустит?

Если он долгое время живёт один

Если он думает, что время вышло,

Мужчина тоже несчастен.

17 января 1946 г.

OceanofPDF.com


Ещё один понедельник 1

«Я расскажу» А ты кто попадешь в ад:

Американские журналисты,

Учителя математики,

Сенаторы и ризничие,

Бухгалтеры и фармацевты

(Большинство, если не все);

Кошки, финансисты,

Руководители,

Кто встаёт рано

Без необходимости.

«А вот кто попадёт в рай:»

Рыбаки и солдаты,

Младенцы, естественно,

Лошади, влюбленные,

Повара и железнодорожники,

Русские и изобретатели;

Дегустаторы вина;

Шарлатаны и чистильщики обуви.

Люди в первом утреннем поезде

Зевая в свои шарфы.

Минос ужасно рычит.

Из мегафонов Порта Нуова

В муках понедельничного утра

Чтобы понять, нужно это знать.

Авильяна, 28 января 1946 г.


1 . О последней строке см. Vita Nuova , XXVI, «Tanto gentile...» В январе 1946 года Леви стал заместителем руководителя исследовательской лаборатории DUCO-Montecatini, дочернего предприятия Dupont, расположенного в Авильяне, в нескольких милях от Турина, которое занималось производством красок и лаков. Минос со своим гигантским хвостом сидит у входа во второй круг ада в « Божественной комедии» Данте.

OceanofPDF.com


По мотивам произведения Р.М. Рильке 1

Господи, настало время: вино сейчас бродит.

Пришло время обзавестись домом.

Или обходиться без него долгое время.

Пришло время не быть одному.

Или же мы будем жить одни долгое время:

Мы проведем эти часы за книгами.

Или писать письма в далекие края,

Длинные письма из нашего уединения;

И мы будем ходить взад и вперед по проспектам,

Беспокойно, пока падают листья.

29 января 1946 г.


1 . См. «Herbsttag» из книги Das Buch der Bilder .

OceanofPDF.com


Ostjuden 1

Наши отцы на этой земле,

Торговцы разнообразными подарками,

Проницательные мудрецы, чье плодовитое потомство

Бог сеял по всему миру.

Как безумный Одиссей сеял соль в бороздах:

Я находила тебя повсюду.

Столько же, сколько песка в море,

Вы, упрямые люди,

Бедное, упорное человеческое семя.

7 февраля 1946 г.


1. В нацистской Германии это было название польских и русских евреев, традиционно используемое как неевреями, так и немецкими евреями.

OceanofPDF.com


Закат в Фоссоли 1

я Понять, что значит не вернуться.

Сквозь колючую проволоку я видел

Солнце садится и умирает.

Я почувствовал слова старого поэта.

Разорви мою плоть:

«Солнце может заходить и восходить снова:»

Для нас, когда наш короткий свет погаснет,

Есть одна бесконечная ночь, чтобы поспать.

7 февраля 1946 г.


1. См. Катулл, V, 4. Фоссоли, близ Карпи, был местом расположения транзитного лагеря для заключенных, направлявшихся на депортацию.

OceanofPDF.com


11 февраля 1946 г. 1

Я искал тебя среди звёзд.

Когда я был ребёнком, я задавал им вопросы.

Я просил горы о тебе.

Но они дали мне всего несколько мгновений.

одиночества и недолговечного покоя.

Поскольку тебя не было рядом, эти долгие вечера...

Я размышлял о безумном богохульстве.

Что мир был одной из ошибок Бога,

И я был одним из них в мире.

Но когда, перед лицом смерти,

Я кричала «нет» всем своим существом.

Я ещё не закончил.

У меня еще оставалось слишком много дел.

Это произошло потому, что ты была там, передо мной.

Ты со мной рядом, как и сегодня.

Мужчина и женщина под солнцем.

Я вернулся, потому что ты был там.

11 февраля 1946 г.


1. Хотя стихотворение адресовано его будущей жене, Люсии Морпурго (Томсон, 228), его затмевает лирическая строка «25 февраля 1944 года», посвященная Ванде Маэстро.

OceanofPDF.com


Ледник

Мы остановились и осмелились посмотреть.

В скорбящие зеленые пасти внизу,

И мужество в наших сердцах иссякло.

Как это бывает, когда теряешь надежду.

В нём дремлет печальная сила;

И когда, в тишине луны,

По ночам он иногда кричит и рычит.

Это потому, что он — вялый, мечтательный гигант.

Он пытается перевернуться, но не может.

В своем каменном ложе.

Авильяна, 15 марта 1946 г.

OceanofPDF.com


Ведьма 1

Долгое время под одеялом

Она прижала воск к груди.

Пока оно не стало мягким и теплым.

Затем она встала и осторожно, аккуратно...

С любовью и терпением в руках.

Слепил живое чучело

О мужчине, который был в её сердце.

Закончив, она бросила дуб.

А на огне — виноградные и оливковые листья.

С его изображением оно бы растаяло.

Она чувствовала, что умирает от боли.

Потому что чары сработали,

И только тогда она смогла заплакать.

Авильяна, 23 марта 1946 г.


1. Стихотворение основано на рассказах Феличе Фантино, соратника Леви из DUCO, который любил рассказывать о сеттимине , или мудрой женщине, которую можно было встретить в каждой пьемонтской деревне (Томсон, 220).

OceanofPDF.com


Авильяна

Горе тому, кто растрачивает полную луну впустую!

Это происходит всего раз в месяц.

Проклятое место!

Чёрт возьми, это дурацкое полнолуние!

Сияющий, спокойный и безмятежный

Как будто ты была со мной.

...И там даже есть соловей,

Как и в книгах прошлого века;

Но я прогнал его.

Вдали, по другую сторону канавы:

Он поет, пока я одна.

Это поистине неприемлемо.

Светлячки, я им разрешил остаться.

(Их было очень много, вдоль всей тропы):

Не потому, что их имя похоже на ваше,

Но это такие маленькие создания, такие нежные и милые.

Они заставляют все мысли испариться.

А если однажды мы захотим расстаться,

Или если однажды мы захотим пожениться,

я Надеюсь, этот день настанет в июне.

И светлячки будут повсюду.

Вот как они себя ведут сегодня вечером, когда тебя нет рядом.

28 июня 1946 г.

OceanofPDF.com


Ждать

Сейчас время молний без грома.

Сейчас время неуслышанных голосов.

Беспокойный сон и бессмысленная бессонница.

Товарищ, не будем забывать те дни

Долгое, спокойное молчание,

О дружелюбных улицах ночью,

И спокойное созерцание,

До того, как опадут листья,

Прежде чем небо снова закроется,

Перед знакомым лязганием железных ног

Снова пробуждает нас

За нашими дверями.

2 января 1949 года

OceanofPDF.com


Эпитафия 1

Ты, странник на холме, один из многих.

Кто оставляет следы на этом уже не одиноком снегу,

Послушайте меня: сделайте паузу на несколько минут.

Здесь мои товарищи похоронили меня без слез:

Каждое лето, питаемая мной, нежная полевая трава

Растет гуще и зеленее, чем в других местах.

Я здесь лежу уже не так давно, Микка, партизан.

Убит своими товарищами за мое немаловажное преступление.

И я прожила не так уж много лет, когда меня поглотила эта тень.

Прохожий, я не прошу прощения ни у тебя, ни у других.

Никаких молитв или плачей, никаких особых обрядов.

Я прошу лишь об одном: чтобы этот мой покой сохранился.

Жара и холод будут постоянно сменяться надо мной.

И новая кровь не проникла в почву.

Спускается вниз со своим смертоносным теплом.

Проснувшись, они почувствовали новую боль, и эти кости превратились в камень.

6 октября 1952 года


1. В стихотворении упоминаются двое подростков - партизан, казненных накануне ареста Леви в Амайе (Энжер, 598).

OceanofPDF.com


Песнь ворона II 1

«Сколько дней тебе нужно прожить? Я их посчитал:»

Немногочисленные и короткие, и каждая из них отягощена заботами;

С тоской по неизбежной ночи,

Когда ничто не спасает тебя от самого себя;

С опасением перед наступающим рассветом,

Ждёшь меня, ждёшь тебя,

Со мной, кто (безнадежно, безнадежно пытается сбежать!)

Будет преследовать тебя до края земли.

Езда на лошади,

Затемнение мостика вашего корабля

С моей маленькой черной тенью,

Сидя за столом, за которым сидите вы,

В каждом райском уголке есть свой неизменный гость.

Верный спутник вашего отдыха.

«Пока не исполнится пророчество,

Пока ваши силы не иссякнут,

Пока и ты не закончишься

Не с грохотом, а в тишине.

То, как деревья сбрасывают листву в ноябре,

«Как обнаруживают остановившиеся часы».

22 августа 1953 г.


1. См. Т.С. Элиот, «Полые люди »: «Так заканчивается мир / Не взрывом, а тихим стоном».

OceanofPDF.com


Их было сто.

Их было сто человек, вооруженных до зубов.

Когда солнце взошло на небо,

Все они сделали шаг вперед.

Прошли часы, ни звука:

Они и глазом не моргнули.

Когда зазвонили колокола,

Все они сделали шаг вперед.

Так прошел день, наступил вечер.

Но когда на небе расцвела первая звезда,

Внезапно они сделали шаг вперед.

«Убирайтесь назад, уходите прочь, мерзкие призраки!»

«Вернись в свою старую ночь».

Но никто не ответил; поэтому вместо этого...

Они сделали шаг вперед, все на ринге.

1 марта 1959 г.

OceanofPDF.com


Для Адольфа Эйхмана

Ветер свободно дует над нашими равнинами.

На наших пляжах вечно бьется живое море.

Человек питает землю, а земля даёт ему цветы и плоды:

Он живет в мучениях и радости, он надеется и боится, он рождает прекрасных детей.

...И вот ты пришёл, наш драгоценный враг,

Брошенное существо, человек, окруженный смертью.

Что вы можете сказать сейчас перед нашей общиной?

Вы будете клясться богом? Каким богом?

Вы с радостью прыгнете в могилу?

Или же вы будете скорбеть так, как скорбит в конце концов занятой человек?

Чья жизнь была короткой для его слишком долгого творчества,

Для вашего печального, незаконченного искусства,

А что насчёт тринадцати миллионов ещё живых?

О сын смерти, мы не желаем тебе смерти.

Пусть вы проживете дольше, чем кто-либо когда-либо жил:

Пусть ты проживешь пять миллионов ночей без сна.

И пусть каждую ночь вас посетят страдания всех, кто их видел.

Дверь, перекрывавшая доступ назад, со щелчком захлопнулась.

Тьма вокруг него сгущается, воздух сгущается от смерти.

20 июля 1960 г.

OceanofPDF.com


Последнее Богоявление 1

Твоя земля была мне дороже всего на свете:

Поэтому я отправлял тебе сообщение за сообщением.

Я явился вам в странных и иных обличьях.

Но вы меня ни на одной из них не узнали.

Я звонил в твой звонок ночью, бледный еврей, убегающий прочь.

Босиком, в лохмотьях, охотился, как дикое животное:

Ты вызвала полицию, ты дала показания шпионам,

И сказал в сердце своем: «Да будет так. Это воля Божья».

Я пришла к тебе как безумная старуха.

Дрожа, в горле — беззвучный крик.

Вы говорили о крови, о грядущих поколениях.

Но из-под вашего порога вышел только мой прах.

Маленький мальчик-сирота с польской равнины

Я лежу у твоих ног, прося хлеба.

Но ты боялся какой-то моей будущей мести.

И отвернулся, и предал меня смерти.

И я пришел как узник, как раб в цепях,

Продавать, подвергать порке.

Ты повернулся спиной к разъяренному рабу в лохмотьях.

Теперь я предстал перед вами в качестве судьи. Вы меня узнали?

20 ноября 1960 г.


1. Перевод из цикла «Dies Irae» Вернера Бергенгрюна.

OceanofPDF.com


Прибытие 1

Счастлив тот, кто прибыл в порт.

Тот, кто оставляет после себя моря и бури,

Чьи мечты мертвы или так и не родились;

Кто сидит и пьёт у костра?

В пивной в Бремене он пребывает в покое.

Счастлив этот человек, словно погасшее пламя.

Этот человек счастлив, как песок в устье реки.

Кто оставил бремя свое и отернул чело свое?

И отдыхает у обочины дороги.

Он не боится, не надеется и не ждет.

Но пристально смотрит на заходящее солнце.

10 сентября 1964 года


1 . См. Х. Гейне, Buch der Lieder, «Die Nordsee», II, 9: «Glücklich der Mann, der den Hafen erreicht Hat...»

OceanofPDF.com


Лилит 1

Лилит — наша вторая родственная связь.

Созданы Богом из той же глины.

Это было использовано для Адама.

Лилит живёт в подводном течении.

Но она появляется в новолуние.

И беспокойные мухи летят по снежным ночам

Не могу определиться между землей и небом.

Она хлещет и кружится,

Внезапно задевает окна

Место, где спят новорожденные.

Она ищет их, ищет, чтобы уничтожить их:

Вот почему вы повесите медаль.

Над кроватями они висели с этими тремя словами.

Но всё в ней бесполезно: все её желания.

Она вступила в связь с Адамом после совершения греха.

Но родила только

Для духов без тел и покоя.

Это написано в великой книге.

Она прекрасная женщина до самой талии;

Остальное — словно блуждающий огонек и бледный свет.

25 мая 1965 г.


1. Легенды о Лилит можно прочитать в одноименном рассказе в моем сборнике «Лилит и другие рассказы » (1981).

OceanofPDF.com


В начале 1

Дорогие мои, для кого год — это долго,

Столетие – достойная цель.

Измученный зарабатыванием на хлеб,

Измученный, разъяренный, заблуждающийся, больной и потерянный;

Слушайте, и утешайтесь, и насмехайтесь над собой:

Двадцать миллиардов лет назад,

Великолепный, перемещающийся одновременно в пространстве и времени.

Там был шар пламени, одинокий, вечный.

Наш общий отец и наш палач,

И это вызвало взрыв, и начались все перемены.

Даже сейчас слышен слабый отголосок этой катастрофической перемены событий.

Звуки с самых дальних уголков Вселенной.

Всё началось с этого единственного спазма:

Та же бездна, что обнимает нас и издевается над нами,

Время, которое даёт нам жизнь и губит нас,

Все, о чем каждый из нас когда-либо думал,

Глаза каждой женщины, которую мы любили,

И солнц тысячами тоже.

И эта рука, которая пишет.

13 августа 1970 г.


1. «Берешит», «в начале», — это первое слово Священного Писания. О Большом взрыве, на который делается отсылка, см., например, в журнале Scientific American , июнь 1970 года.

OceanofPDF.com


через Cigna

В этом городе нет улицы злее.

Туман и ночь; тени на тротуарах.

Пролетая сквозь лучи фар

Словно погруженные в ничто, сгустки крови

Ничего собой не представляю, но всё же похож на нас.

Возможно, солнца больше нет.

Возможно, тьма будет царить вечно: но...

В другие ночи Плеяды улыбались.

Возможно, это и есть та вечность, которая нас ожидает:

Не лоно Отца, а крепкое объятие.

Тормоз, сцепление, переключение на первую передачу.

Возможно, вечность — это светофор.

Возможно, было лучше прожить жизнь

За одну ночь, словно дрон.

2 февраля 1973 г.

OceanofPDF.com


Темные звезды 1

Никто больше не должен петь о любви или войне.

Порядок, от которого космос получил свое название, распался;

Небесные легионы — это скопление чудовищ.

Вселенная осаждает нас, слепая, жестокая и странная.

Небо усеяно ужасными мертвыми солнцами.

Плотный осадок из разрушенных атомов.

От них исходит лишь отчаянная тяжесть.

Ни энергия, ни сообщения, ни частицы, ни свет;

Сам свет отступает назад, расколотый собственной тяжестью.

И все мы, люди, живем и умираем напрасно.

И небеса вечно бушуют напрасно.

30 ноября 1974 г.


1. См. Scientific American , декабрь 1974 г. Темная звезда — это теоретическая звезда, у которой поверхностная скорость убегания равна или превышает скорость света.

OceanofPDF.com


Прощание

Уже поздно, дорогие мои;

Поэтому я не возьму у тебя ни хлеба, ни вина.

Но лишь несколько часов тишины,

Рассказы рыбака Петра

Мускусный аромат этого озера,

Древний запах сгоревших побегов,

Пронзительные крики чаек,

Свободное золото лишайников на черепице,

И кровать, чтобы спать в одиночестве.

Взамен я оставлю вам вот такие бессмысленные строчки :

Предназначено для чтения пятью или семью читателями:

Затем мы пойдем, каждый движимый своими тревогами.

Поскольку, как я уже говорил, уже поздновато.

Ангильяра, 28 декабря 1974 года


1. «Неббиш» — это слово из идиша. Оно означает «глупый, бесполезный, некомпетентный».

OceanofPDF.com


Плиний 1

Не сдерживайте меня, друзья, позвольте мне плыть.

Я не поеду далеко; всего лишь на другой берег.

Я хочу внимательно рассмотреть это темное облако.

Возвышаясь над Везувием и имея форму сосны,

И выясните, откуда берется эта странная яркость.

Племянник, ты тоже не хочешь пойти? Хорошо, оставайся и учись.

Перепишите записку, которую я оставил вам вчера.

Не стоит бояться пепла; пепел на пепел,

Мы сами превратились в пепел, разве вы не помните Эпикура?

Быстро, приготовьте судно, наступает ночь!

Ночь в полдень, предзнаменование, невиданное ранее.

Сестра, не бойся, я осторожна и опытна.

Годы, которые меня сломили, не прошли даром.

Я обязательно скоро вернусь, просто дайте мне время.

Пересечь океан, понаблюдать за явлениями и вернуться.

Чтобы завтра я мог написать новую главу.

Для моих книг, которые, я надеюсь, будут жить.

Спустя столетия после атомов этого древнего тела

Растворится ли вращение в вихрях Вселенной?

Или же возродиться в облике орла, девушки, цветка.

Моряки, повинуйтесь, спустите корабль на воду.

23 мая 1978 г.


1. Плиний Старший умер в 79 году н.э. во время извержения Везувия, разрушившего Помпеи, подойдя слишком близко к вулкану.

OceanofPDF.com


Девушка из Помпеи

Поскольку страдания каждого из нас — это страдания всех нас.

Мы всё ещё живём твоей жизнью, тощая девочка.

Судорожно цепляясь за свою мать

Как будто ты хотел снова проникнуть внутрь неё

Когда в тот день небо почернело.

Всё было напрасно, потому что небо отравилось.

Проникла сквозь закрытые окна вашей тишины.

Дом с толстыми стенами, чтобы найти тебя

Раньше я был счастлив, слушая твою песню и робкий смех.

Прошли столетия, пепел превратился в камень.

Навсегда зафиксировав эти нежные конечности.

Так что оставайся с нами, искалеченный гипсовый слепок.

Бесконечные муки, ужасное свидетельство

О том, насколько важно наше гордое потомство для богов.

Но от твоей далекой сестры у нас ничего не осталось.

Девушка из Голландии, запертая в четырех стенах.

Кто написал о своем детстве без завтрашнего дня:

Её безмятежный прах развеял ветер.

Её короткая жизнь запечатлена в смятой записной книжке.

От школьницы из Хиросимы ничего не осталось.

Тень, застывшая на стене в свете тысячи солнц,

Жертва, принесенная в жертву на алтаре страха.

Владыки земли, повелители новых ядов,

Печальные тайные хранители непреодолимого грома,

Страдания, ниспосланные нам небесами, вполне достаточны.

Прежде чем нажать кнопку, остановитесь и подумайте.

20 ноября 1978 г.

OceanofPDF.com


Уайна Капак 1

Горе тебе, посланник, если ты солжешь своему старому государю.

Кораблей, подобных тем, что вы описываете, не существует.

Больше моего дворца, гонимый бурей.

Эти драконы, о которых вы так восторженно отзываетесь, не существуют.

Бронзовые доспехи, сверкающие, с серебряными ногами.

Ваши бородатые солдаты не существуют: они — призраки.

Бодрствовал ты или спал, твой разум их породил.

А может быть, их послал бог, чтобы ввести вас в заблуждение;

Такое часто случается во времена бедствий.

Когда древние убеждения теряют свою форму,

Добродетели отвергаются, вера угасает.

Красная чума пришла не от них; она уже была здесь.

Это не предзнаменование, не зловещий знак.

Я не хочу вас слушать. Соберите своих рабов и уходите.

Спустись в долину, перебеги через равнину;

Вонзи свой скипетр между своими вражескими сводными братьями

Уаскар и Атауальпа, сыновья моей юности.

Остановите войну, которая кровопролита в королевстве!

Поэтому проницательный незнакомец от этого не получит выгоды.

Он просил золото? Дайте ему центнер.

Тысяча. Если ненависть разорвала на части эту империю Солнца,

Золото вселит ненависть в другую половину мира.

Где незваный гость выкармливает своих чудовищ.

Подарите ему золото инков: это будет самый радостный подарок.

8 декабря 1978 г.


1. Уайна Капак, император инков, умер в 1527 году, вскоре после того, как Франсиско Писарро впервые высадился в Тумбесе. Говорят, что один из его посланников обедал на борту испанского корабля, и что Уайна Капак, умирая, получил известие о прибытии чужеземцев.

OceanofPDF.com


Чайки Сеттимо 1

Извилистый путь за извилистым путем, год за годом,

Владыки неба поднялись вверх по реке.

Вдоль берегов, выше его бурного устья.

Они забыли про обратный поток и соленую воду.

Хитрые, терпеливые охотники, жадные крабы.

Над Креспино, Полеселлой, Остильей,

Новорожденные, более решительные, чем старики,

За пределами Луццары, за пределами бесполезной Виаданы,

Раздутые от нашего низшего сословия

Отходы, толстеют с каждым шагом,

Они исследовали туманы Каорсо.

Ленивые притоки между Кремоной и Пьяченцей,

Под воздействием прохладного воздуха автострады,

Они пронзительно и коротко приветствовали друг друга, издавая скорбные крики.

Они остановились у устья реки Тичино.

Вьетнамки строили под мостом в Валенце.

Рядом с кучами смолы и остатками полиэтилена.

Они уплыли в никуда, за пределы Казале и Чивассо.

Спасаясь от моря, движимые нашим изобилием.

Теперь они беспокойно бродят по окрестностям Сеттимо-Торинезе:

Забытые в прошлом, они копаются в наших отходах.

9 апреля 1979 г.


1 . SIVA (Società Industriale Vernici e Affini), лакокрасочная фабрика, на которой Леви начал работать в 1948 году, переехала в пригород Сеттимо Торинезе в 1953 году.

OceanofPDF.com


Благовещение

Не пугайся, женщина, моей экстравагантной внешностью:

Я прилетел издалека, в стремительном бегстве;

Возможно, эти вихри меня задели.

Я ангел, да, а не хищная птица;

Ангел, но не тот, что на ваших фотографиях.

Придите в другое время, чтобы дать обещание другому Господу.

Я пришла с новостями для вас, но подождите, пока не начнутся бурные овации.

В моей груди отвращение к пустоте и тьме утихает.

В тебе спит тот, кто будет нарушать твой сон;

Он ещё не сформировался, но скоро ты будешь ласкать его конечности.

Он будет обладать даром красноречия и взглядом, достойным восхищения.

Он будет проповедовать мерзость, и все поверят ему.

Они будут следовать за ним толпами и целовать его следы.

Ликующие и дикие, поющие и истекающие кровью.

Он пронесёт эту ложь до самых концов земли.

Он будет проповедовать с помощью проклятий и вил.

Он будет терроризировать, подозревая отравление.

В родниковой воде, в воздухе высоких равнин,

Он увидит засаду в сияющих глазах младенцев.

Он умрёт, оставшись недовольным резнёй, посеяв ненависть.

Это семя, которое растёт в тебе. Женщина, радуйся.

22 июня 1979 г.

OceanofPDF.com


В долину

Кареты медленно движутся в сторону долины.

Дым от кустарника свисает синим и горьким.

Последняя пчела бессмысленно обнюхивает осенние крокусы;

Медленно, в условиях повышенной влажности, оползни содрогаются.

Туман быстро поднимается над лиственницами, словно призванный:

Я тщетно следовал за ним своим тяжелым, неповоротливым шагом.

Скоро снова пойдёт дождь: сезон закончился.

Наша половина мира приближается к зиме.

И скоро все наши времена года закончатся:

Как долго мои здоровые конечности будут меня слушаться?

Жить и любить уже поздновато.

Увидеть небо и понять мир.

Пора спускаться

В долину, с закрытыми, безмолвными лицами,

Укрыться в тени наших бед.

5 сентября 1979 г.

OceanofPDF.com


Сердце дерева

Крепкий дом моего соседа:

Конский каштан на улице Корсо Ре Умберто;

Мне столько же, сколько ему, но он так не выглядит.

Он дает убежище воробьям и воронам и не испытывает стыда.

Появление почек и листьев в апреле.

Хрупкие цветы появляются в мае и в сентябре.

Колючки с безвредными шипами

В них растут блестящие, терпкие каштаны.

Самозванец, но наивный: он хочет казаться

Подобно сопернику своего благородного горного брата,

Владыка сладких фруктов и редких грибов.

Это несчастливая жизнь. Число 8.

А по его корням проходят 19 трамваев.

Каждые пять минут он глох.

И он начинает искажаться, словно хочет сбежать.

Год за годом он впитывает слабые яды.

Из насыщенного метаном подпочвенного слоя;

Он весь облит собачьей мочой.

Борозды на его коре забиваются.

Загрязнённая пылью с улиц;

Под его корой свисали высохшие листья.

Куколки, из которых никогда не вырастут бабочки.

И всё же, в его тупоголовом, деревянном сердце

Он чувствует и наслаждается сменой времен года.

10 мая 1980 г.

OceanofPDF.com


Первый Атлас

Абиссальная Абиссиния, переливающаяся гневная Ирландия,

Стально-синяя Швеция,

Финляндия – окончательный конец любой земли.

Польша у полюса, бледно-белый снег.

Угловая монголоидная Монголия,

Грубая Корсика, конечно же, указательный палец

Указывая на втянутый живот Лигурии.

Аргентина звенит колокольчиками

Повешенные на шеях тысячи серебряных коров,

Бразилия, приготовленная на гриле в тропических жаровнях.

Измученная Венгрия, коричневая миска гуляша.

Итальянские сапоги-буффо на слишком высоком каблуке.

Черный абсцесс Анконы, расположенный посередине голени.

Кроваво-черная Боливия, страна бюллетеней,

Германия — бирюзовая территория зародышей и прорастания.

Бахромчатая Греция, тяжелое вымя, кольчатое

Бесчисленными струями розового молока,

Неустрашимая Англия, строгая, гибкая леди,

Хромая, смуглая, гордая своей шляпой с перьями.

Черноморская кошка, которая балует своего котенка в Азовском море

Балтийское море молится, стоя на коленях на льду.

Каспийский медведь танцует на болотной грязи.

Токсичная Тоскана, перевернутая ванна,

Рукоятка покрыта коричневым налетом тосканской сигары.

Китайский циничный косой штамп на желтом шелке

За огромной стеной ярких китайских чернил,

Панама из соломенных шляп, хорошо склеенных и сплетенных.

Уругвай-Парагвай, два маленьких попугая.

Африка и Южная Америка, уродливые железные копья

Выращены, чтобы угрожать осиротевшей Антарктиде.

Ни одна из стран, предначертанных вашей судьбе

Будет говорить с вами на языке вашего первого атласа.

28 июня 1980 г.

OceanofPDF.com


12 июля 1980 г. 1

Наберитесь терпения, моя усталая леди.

Терпеливое отношение к вещам этого мира,

Вместе со своими попутчиками, включая меня,

С того момента, как меня к вам направили.

После стольких лет смириться с несколькими запутанными линиями

В честь этого важного дня рождения.

Наберитесь терпения, моя нетерпеливая леди.

Измельчённый и размоченный, содранный кожу,

Кто каждый день немного сдирает с себя кожу?

Поэтому сырое мясо причиняет вам еще большую боль.

Больше нет времени жить в одиночестве.

Пожалуйста, примите эти четырнадцать строк;

Это мой приблизительный способ сказать тебе, что тебя любят.

И что без тебя меня бы не было в этом мире.

12 июля 1980 г.


1. Написано к шестидесятилетию его жены, Люсии .

OceanofPDF.com


Коричневый рой 1

Кто мог выбрать более нелепый путь?

На улице Корсо Сан-Мартино есть муравейник.

В полуметре от трамвайных путей,

И вот там, прямо у перил.

Растёт длинный коричневый рой.

Один муравей за другим,

Возможно, чтобы найти свой путь, свою судьбу.

В общем, эти глупые сёстры.

Упрямые трудолюбивые безумцы

Они вырыли свой город здесь, в нашем городе.

Они проследили свой след поверх нашего.

И в панике, ничего не подозревая, бросаются в бегство.

Неутомимые в своих мелких поручениях

Не задумываясь о

Я не хочу это писать.

Я не хочу писать об этом рое,

Я не хочу писать ни о каком коричневом рое.

13 августа 1980 г.


1. См. Чистилище XXVI:34.

OceanofPDF.com


Автобиография

"Один раз Я был одновременно и мальчиком, и девочкой, и кустом,

и птицей, и молчаливой рыбой, выпрыгивающей из моря.

Из фрагмента Эмпедокла

Я стар, как мир, я, говорящий с тобой.

В темноте истоков

Я кишел в слепых бороздах моря,

Ослепнув сам, я уже тогда хотел света.

Когда я ещё лежал в грязи морского дна.

Я пил соль тысячей мельчайших глоток;

Я был похож на рыбу, изящную и быструю. Я избегал ловушек.

Я показал своим детям боковые следы краба.

Выше башни, я оскорбил небо.

Горы задрожали от моего стремительного шага.

И мой огромный, неповоротливый монстр заслонил собой долины:

Скалы вашего времени всё ещё играют

Невероятный след на моих чешуйках.

Я пел луне журчащую песню жабы.

И мой терпеливый голод пронзил дерево.

Неистовый и беспокойный олень

Я бежал через леса, которые сегодня превратились в пепел, и гордился своей силой.

Я был пьяным цикадой, проницательным ужасным тарантулом,

А ещё саламандра, скорпион, единорог и змея.

Я подвергся наказанию кнутом.

И жара, и холод, и отчаяние под гнётом,

У осла от неожиданности перед мельничным жерновом невольно кружится голова.

Я была девушкой, нерешительной в танце;

Геометр, я искал секрет круга.

А также сомнительные пути облаков и ветров:

Я знала слезы и смех, и много любви.

Не смейте же надо мной насмехаться, жители Агридженто!

Если на этом старом теле выгравированы странные знаки.

12 ноября 1980 г.

OceanofPDF.com


Голоса 1

Голоса, звучавшие вечно, или со вчерашнего дня, или только что затихли;

Если прислушаться, то всё ещё можно уловить их эхо.

Хриплые голоса тех, кто больше не может говорить,

Голоса, которые говорят, но больше ничего не произносят,

Голоса, которые считают, что что-то говорят,

Голоса, которые говорят, но не слышны:

Хоры и тарелки для контрабанды

Смысл сообщения, лишенный смысла.

Чистая болтовня, притворяющаяся чем-то несерьезным.

Эта тишина — не тишина.

À vous parle, compaings de Galle:

Я говорю от вашего имени, шумные товарищи.

Пьян от слов, как и я:

Слова как меч и слова как яд

Ключевые слова и слова для взлома замков,

Слова соли, маски и непенте.

Место, куда мы едем, тихое.

Или глухой. Чистилище одиноких и глухих.

Последний круг тебе придётся пробежать глухим.

Последний круг вам придётся пробежать самостоятельно.

10 февраля 1981 г.


1 . См. Ф. Вийон, «Завещание» , л. 1720.

OceanofPDF.com


Незавершенные дела

Уважаемый господин, прошу принять мою отставку.

Начиная со следующего месяца,

И, если это покажется уместным, планируйте заменить меня.

Я оставляю много незавершенной работы.

Будь то из-за лени или из-за реальных проблем.

Я должен был кому-то что-то сказать,

Но я уже не помню, что и кому: я забыл.

Я также должен был кое-что пожертвовать…

Мудрое слово, подарок, поцелуй;

Я откладывал это изо дня в день. Простите.

Я сделаю это в оставшееся короткое время.

Боюсь, я упустил из виду важных клиентов.

Я должен был посетить это место.

Отдалённые города, острова, пустынные земли;

Вам придётся исключить их из программы.

Или же передать их моему преемнику.

Я должен был сажать деревья, но не сделал этого;

Построить себе дом,

Может быть, и не очень красиво, но судя по планам.

В основном, я имел в виду

Замечательная книга, любезный сэр.

Это раскрыло бы множество секретов.

Облегчение боли и страхов.

Развеяло сомнения, учитывая множество обстоятельств.

Дар слез и смеха.

Его контур вы найдете в моем ящике.

Внизу, с незавершенными делами;

У меня не было времени это написать, а жаль.

Это была бы основополагающая работа.

19 апреля 1981 г.

OceanofPDF.com


Партия 1

Где вы, сторонники всех долин?

Тарзан, Кудрявый, Ястреб-воробей, Стрела, Улисс?

Многие покоятся в почитаемых могилах.

Из тех, кто еще жив, преобладают седые волосы.

И рассказать их внукам

Как в те давно ушедшие времена определенности,

Они прорвали немецкую осаду.

Там, где поднимается кресельный подъемник.

Некоторые занимаются спекуляциями на недвижимости.

Другие же пытаются получить свои государственные пенсии.

Или же сморщиваться на собраниях жителей города.

Вставайте и стойте, старики: для нас нет разряда.

Давайте встретимся снова. Давайте вернёмся в горы.

Медленный, запыхавшийся, с напряженными коленями,

Много зим в наших искривленных позвоночниках.

Крутой подъем будет для нас непростым испытанием.

Кроватка, хлеб.

Мы будем смотреть друг на друга, даже не зная друг друга.

Недоверчивый, сварливый и угрюмый.

Как и тогда, мы будем внимательно следить за происходящим.

Поэтому враг не сможет застать нас врасплох на рассвете.

Какой враг? Враги есть у всех.

Каждый из нас раздираем собственными противоречиями.

Правая рука — враг левой.

Встаньте и стойте, старики, ваши злейшие враги:

Наша война никогда не закончится.

23 июля 1981 г.


1. Распространенное в пьемонтском диалекте сокращение от partigiano (по аналогии с burgu вместо “borghese”, Juve вместо “Juventus”, prepu вместо “prepotente”, cumenda вместо “commendatore” и т. д.), обозначающее сторонника, особенно беспринципного, решительного и быстрого.

OceanofPDF.com


Арахна

Я собираюсь сплести себе еще одну паутину.

Наберись терпения. У меня хватает терпения и немного ума.

Восемь ног и сто глаз,

Но тысяча вращающихся сосков,

И не любите поститься.

Мне нравятся мухи и самцы.

Я буду отдыхать четыре дня, семь.

Прячусь в своей норе,

Пока я не почувствую, как у меня наполняется тяжестью в животе

С хорошей вязкой блестящей нитью,

И я сплету себе ещё одну паутину.

Точно такой же, как тот, который ты разорвал, прохожий.

Точно так же, как и напечатанный проект.

На скудной ленте моей памяти.

Я сяду посередине.

И дождитесь появления самца.

Подозрительный, но опьяненный желанием,

Чтобы наполнить мой желудок и мою утробу

Одновременно и в то же время.

Быстро и яростно, как только стемнеет,

Быстро, быстро, узел за узлом,

Я сплету себе еще одну паутину.

29 октября 1981 г.

OceanofPDF.com


2000

Тысяча и тысяча: финишная линия,

Белая шерстяная нить – уже не такая уж далёкая перспектива.

Или, может быть, чёрный или красный. Кто знает?

Знать об этом — плохая примета. Нам это запрещено.

Спросить о вавилонских числах.

11 января 1982 года

OceanofPDF.com


Песах 1

Скажи мне: как тебе эта ночь?

Отличается от всех остальных ночей?

Расскажите, как вам эта Песах?

Отличается от других праздников Песаха?

Зажгите свет, откройте дверь.

Чтобы путник мог войти,

Будь он язычник или еврей:

Возможно, пророк скрывается под своими лохмотьями.

Входите и садитесь рядом с нами.

Слушайте, пейте, пойте и празднуйте Песах.

Хлебнуть горя,

Баранина, сладкая ступка и горькие травы.

Это ночь разногласий.

Когда мы кладём локти на стол,

Потому что запрет предписан

Чтобы зло превратилось в добро.

Мы проведем вечер, рассказывая истории.

О чудесных событиях веков,

И из-за всего этого вина

Холмы будут скакать, словно бараны.

Сегодня вечером мудрый, язычник, глупец и ребёнок

Задавайте друг другу вопросы.

И время меняет направление.

Сегодняшний день плавно перетекает во вчерашний.

Как река, заилившаяся в устье.

Каждый из нас был рабом в Египте.

Солома и глина пропитаны потом.

И пересёк море с сухими ногами:

И ты тоже, незнакомец.

В этом году — в страхе и стыде,

В следующем году – в борьбе за силу и справедливость.

9 апреля 1982 года


1. Содержит различные отсылки к традиционному еврейскому ритуалу Песах.

OceanofPDF.com


В нафталине

Поздно и одиноко качается старый киль.

Среди множества новых, среди гладких,

Вода гавани переливается маслянистым блеском.

Его древесина поражена проказой, а железо имеет ржаво-оранжевый цвет.

Его корпус вплотную ударяется о причал, отяжелевший от тяжести.

Как живот, беременный ничем.

Под поверхностью воды

Вы видите мягкие водоросли и медленно, очень медленно работающие буры.

О тередо и упрямых ракообразных.

На раскаленной палубе — белые пятна.

Из прокаленного помета чаек,

Смола, окислившаяся на солнце, и бесполезная краска.

И, боюсь, коричневые пятна человеческих экскрементов.

С цепочками соли; я не знал.

Пауки тоже гнездились на законсервированных кораблях.

Не могу сказать, на какую добычу они охотятся, но, должно быть, они знают своё дело.

Румпель скрипит и лениво подчиняется.

Тайные прихоти всех этих маленьких течений.

На корме, откуда открывался вид на мир,

Название и девиз уже нечитаемы.

Но швартовочный трос новый.

Желто-красный нейлон, натянутый и блестящий.

На всякий случай, если эта сумасшедшая старуха

У меня возникла безумная идея отправиться в море.

27 июня 1982 г.

OceanofPDF.com


Старый Крот 1

Что тут странного? Мне не понравилось небо.

Поэтому он решил жить один и в темноте.

Мне достались хорошие руки для копания.

Вогнутая, когтистая, но чувствительная и сильная.

Теперь я путешествую без сна.

Незаметные под лугами,

Там, где я никогда не чувствую ни холода, ни жары.

Или ветер, или дождь, или день, или ночь, или снег

И там, где мои глаза уже ничем не помогают.

Я копаю и нахожу вкусные корни.

Клубни, гнилая древесина, гифы грибов,

А если мне на пути окажется валун

Я постепенно, но спокойно, нахожу выход из ситуации.

Потому что я всегда знаю, куда хочу идти.

Я нахожу дождевых червей, слизней и саламандр.

Однажды трюфель...

В другой раз гадюка, хорошая еда,

А сокровища зарыты неизвестно кем.

Раньше я гонялся за самками.

И когда я услышал, как один из них копает

Я бы проложил к ней себе путь через дыру:

Больше нет; если это случится, я изменю курс.

Но новолуние меня волнует.

А иногда я развлекаю себя сам.

внезапно появившись, чтобы напугать собак.

22 сентября 1982 года


1. См. «Гамлет, принц Датский» , акт 1, сцена 3. Томсон (427) называет это «несомненно, завуалированным портретом Кафки».

OceanofPDF.com


Мост

Он не похож на другие мосты.

Которые пережили снегопады столетий

Таким образом, стада могут переходить к воде и пастбищам.

Или же гуляки могут перемещаться с места на место.

Это мост другого типа.

Буду рад, если вы остановитесь на полпути.

И вглядитесь в глубину и задайте себе вопрос.

Если есть смысл жить завтра.

Это скучно, но живо.

И никогда не отдыхают.

Возможно, потому что яд действует медленно.

Капает с полой опоры,

Старая злоба, которую я не буду описывать;

Или, может быть, как говорили поздно ночью,

Потому что это результат грязной сделки.

Вот почему вы никогда не видите текущего тока.

Спокойно отражая пролет моста,

Но только гребни волн и водовороты.

Вот почему его постоянно очищают от песка.

Крики, камень о камень,

И толкает, толкает, толкает берега

Разрушить земную кору.

25 ноября 1982 г.

OceanofPDF.com


Работа

Смотрите, всё готово: больше ничего делать не нужно.

Как же тяжело мне держать ручку в руке!

Ещё совсем недавно было так светло.

Живи как ртуть:

Мне оставалось лишь следовать этому.

Оно направило меня.

Как зрячий поведёт слепого, так и он поведёт слепого.

То, как женщина ведет тебя на танцпол.

Достаточно, работа сделана.

Усовершенствованная сферическая форма.

Если бы я убрал ещё одно слово

Там образовалась бы дыра, из которой сочилась бы лимфа.

Если бы мне пришлось добавить один

Оно бы бросалось в глаза, как некрасивая родинка.

Если бы я что-то изменил, это бы раздражало.

Как собака, лающая на концерте.

Что теперь? Как отпустить ситуацию?

С каждым созданным произведением ты немного умираешь.

15 января 1983 г.

OceanofPDF.com


Мышь

А Мышь забралась внутрь, я не знаю, через какое отверстие;

Не тихо, как обычно.

Но при этом самонадеянный, высокомерный, напыщенный.

Он был разговорчивым, высокомерным, снисходительным:

Оно забралось на самый верх книжного шкафа.

И прочитал мне проповедь

Цитируя Плутарха, Ницше и Данте:

Я не должен тратить время зря.

Бла-бла, времени осталось совсем мало.

Такого потерянного времени больше не повторится.

Время — деньги.

И тому, у кого есть время, не следует ждать, пока время истечет.

Потому что жизнь коротка, а искусство долговечно.

И казалось, он слышал это, когда я стоял у него за спиной.

Неподалеку мчится какая-то крылатая колесница с косами.

Какая бесстыдность! Какая наглость!

От этого у меня перехватило дыхание.

Знает ли мышь, который час?

Это он тратит это время впустую ради меня.

С его дерзкими нравоучениями.

Если он мышь, пусть проповедует мышам.

Я послал его куда подальше:

я очень хорошо знает, что к чему.

Оно играет роль во многих уравнениях в физике.

Даже в некоторых случаях в квадрате,

Или с отрицательным показателем степени.

Я могу позаботиться о себе сам.

Мне не нужен кто-то другой, кто будет управлять моей жизнью:

Prima caritas incipit ab ego. 1

15 января 1983 г.


1. Благотворительность начинается дома.

OceanofPDF.com


Nachtwache 1

« «Сторож, что же будет ночью?»

«Я слышал, как сова повторяет...»

Его пустая предупреждающая записка,

Летучая мышь издавала пронзительный крик во время охоты.

скольжение водяной змеи

Под размокшей листвой пруда.

Я слышал голоса, пропитанные вином.

Я дремал, раздраженно и сердито бормотал.

Из бара рядом с часовней.

Я слышала шепот влюбленных,

Смех и затаенное дыхание, полные удовлетворения и тоски;

Подростки бормочут во сне,

Другие же ворочаются без сна от желания.

Я видел бесшумные молнии, вызванные жаром.

Я видел ночной ужас

О девушке, которая сошла с ума

И не могу отличить кровать от пива.

Я слышал этот хриплый всхлип.

О одиноком старике, борющемся со смертью.

О женщине, получившей разрыв во время родов.

Плач новорожденного.

Ляг и спи, гражданин.

Всё хорошо: половина ночи уже позади.

10 августа 1983 г.


1. «Ночной сторож» по-немецки (это был технический термин в лагере). Первая строка взята из Исаии 22:11.

OceanofPDF.com


Агава

Я бесполезна и не красива.

У меня нет ни радостных цветов, ни приятного запаха;

Мои корни врастают в цемент.

И мои листья, окаймлённые иголками,

Остерегайтесь меня, я остр, как меч.

Я молчу. Я говорю только на языке растений.

Тебе, мужчине, трудно это понять.

Это язык, который больше не используется.

Экзотично, поскольку я приехал издалека.

Из жестокой страны

Ветер, яды и вулканы.

Я ждала много лет, прежде чем начать проявлять признаки полового созревания.

Этот мой очень высокий, отчаянный цветок,

Уродливый, деревянный, жесткий, но устремленный в небо.

Это наш способ кричать.

Я умру завтра. Вы меня слышите?

10 сентября 1983 г.

OceanofPDF.com


Мелеагрина 1

Ты, импульсивный, неповоротливый и вспыльчивый,

Что ты знаешь об этих моих нежных конечностях?

Это им не по вкусу? И все же они

Ощущение прохлады и тепла.

И нечистота, и чистота в лоне моря;

Они сжимаются и расширяются, подчиняясь

Безмолвные внутренние ритмы,

Они с удовольствием едят и кричат от голода.

Как и у вас, странник, любящий наблюдать за движением молний.

А если, замурованный среди моих скалистых вентилей,

Я, как и ты, обладал памятью и чувствами.

И, прижавшись к своей отмели, я разглядел небо?

Я больше похож на тебя, чем ты думаешь.

Приговорен к сокрытию секрета

Слезы, сперма, перламутр и жемчуг.

Как и ты, если осколок повредит мою мантию.

Я ремонтирую его день за днем в тишине.

30 сентября 1983 г.


1. Мелеагрина (жемчужная устрица) — это отдельный вид, отличающийся от обычной съедобной устрицы.

OceanofPDF.com


Улитка

Зачем спешить, если у тебя хорошая защита?

Одно место лучше другого.

Главное, чтобы было влажно и трава?

Зачем бежать и рисковать, принимая вызов?

Когда достаточно просто замкнуться в себе и обрести покой?

А если Вселенная станет недружелюбной

Оно знает, как молча замолчать.

За его сверкающей известняковой оболочкой

Отрицание мира и самоотрицание по отношению к нему.

Но когда луг покрыт росой,

Или дождь размягчил землю.

Каждая тропа — это своя магистраль.

Вымощено прекрасной блестящей пеной.

Мост от листа к листу и от камня к камню.

Оно путешествует осторожно, безопасно и секретно.

Проверяет свои возможности с помощью телескопических глаз.

Изящный отпугивающий логарифмический.

Теперь она нашла свою пару (мальчика/девочку).

И с ужасом

Напряженное пульсирующее ощущение снаружи своей оболочки ощущается на вкус.

Скромные прелести двойной любви.

7 декабря 1983 г.

OceanofPDF.com


Профессия

Вам нужно лишь подождать, держа шариковую ручку наготове:

Линии связи будут жужжать вокруг вас, как пьяные мотыльки;

Если что-то поднесется к пламени, вы его схватите.

Нет, это ещё не конец, одного недостаточно.

Но это уже много, работа началась.

Остальные соревнуются за право приземлиться неподалеку.

Выстроенные в ряд или по кругу, упорядоченные или неупорядоченные,

Простой и бесшумный, послушный вашим командам:

Вы, без сомнения, главный.

Если день выдался удачным, вы заказываете их в огромном количестве.

Отличная работа, не правда ли? Это проверенный временем метод.

Шестьдесят веков назад они были и всегда новы.

С жесткими или мягкими правилами,

Или никаких правил, как вам угодно.

Вы чувствуете, что находитесь в хорошей компании.

Не ленивый, не потерянный, не всегда бесполезный,

В сандалиях и тогах,

Одетый в льняную одежду, увенчанный лавровым венком.

Просто будьте осторожны и не делайте поспешных выводов.

2 января 1984 г.

OceanofPDF.com


Рейс 1

Камни, песок и нет воды.

Песок, пропитанный следами его ног

Бесчисленные до самого горизонта:

Он убегал, хотя никто его не преследовал.

Измельчённые и разбросанные обломки

Камень, размытый ветром

Расколоться от мороза за морозком,

Сухой ветер и отсутствие воды.

Ему воды не предоставят.

Кому нужна была только вода?

Вода для стирания

Мечта о диком водоеме

Невозможно вернуть ему чистоту с помощью такой воды.

Свинцовое безлучевое солнце

Небо, дюны и нет воды.

Ироничная вода, созданная миражами.

Драгоценная вода вылилась потом.

И высоко над нетронутыми водами облаков.

Он нашёл колодец и спустился вниз.

Он опустил руки в воду, и она окрасилась в красный цвет.

Никто больше никогда не сможет это выпить.

12 января 1984 года


1. См. Т. С. Элиот, «Пустошь» , строка 332: «Скалы, нет воды и песчаная дорога».

OceanofPDF.com


Выживший 1

В БВ

С тех пор, в неопределенный час,

Эти муки возвращаются:

И пока его ужасная история не будет рассказана,

Его сердце пылает изнутри.

Он видит лица своих товарищей.

Бледно-желтый на рассвете,

серый от цементной пыли,

Неясно в тумане,

Умерли в беспокойном сне:

Ночью они скрежещут челюстями.

Под тяжелым бременем своих мечтаний

Жевать несуществующую репу.

«Отдалитесь, подальше отсюда, утонувшие люди».

Иди. Я никого не занял.

Я ни у кого не отнял хлеб.

Никто не умер за меня. Никто.

Вернись к своему туману.

Это не моя вина, если я живу и дышу.

И есть, и пить, и спать, и одеваться.

4 февраля 1984 г.


1. См. также С. Кольридж, «Сказание о старом моряке» , ст. 582, и «Ад» XXXIII:141. БВ — это Бруно Вазари, «неизвестный антагонист Леви в романе «Утонувшие и спасенные » и председатель Туринского отделения Национальной ассоциации бывших депортированных» (Томсон, 506). Мемуары Вазари о выживании в Маутхаузене, «Бивак смерти» , были опубликованы в Италии в 1945 году. Вазари считал, что «бывшие депортированные выжили в нацистских лагерях не благодаря хитрости или жестокости, а благодаря силе своей добродетели».

OceanofPDF.com


Слон 1

Копайте: вы найдете мой абсурд.

Кости в этом заснеженном месте.

Я устал от бремени и дороги.

И скучала по теплу и траве.

Здесь вы найдете пунические монеты и оружие.

Погребен под лавинами: абсурд, абсурд!

Моя история и вся история абсурдны:

Какое значение имели для меня Карфаген и Рим?

А теперь моя прекрасная слоновая кость, наша гордость,

Благородный, изогнутый, как луна,

Лежит, словно осколки, среди гальки в ручье:

Оно не предназначалось для прокалывания нагрудников.

Но для того, чтобы пускать корни и угождать женщинам.

Мы боремся только за женщин.

И разумно, не проливая крови.

Хотите узнать мою историю? Она изложена вкратце.

Хитрая индианка вскормила и приручила меня.

Египтянин заковал меня в кандалы и продал.

Финикиец одел меня в доспехи.

И воздвиг башню на моей заднице.

Было абсурдно, что я, башня из плоти,

Неуязвимый, нежный, ужасающий,

Оказавшись в этих негостеприимных горах,

На твоем льду я бы точно поскользнулся, такого я никогда не видел.

Для нас, когда мы падаем, нет спасения.

Отважный слепой долго пытался

Найти мое сердце острием своего копья.

На этих вершинах, окрашенных в кроваво-красный цвет на закате,

Я выбросил свою бесполезную вещь.

Предсмертный трубный звук: «Абсурд, абсурд».

23 марта 1984 г.


1. «Отважный слепой» — это Ганнибал, который, как говорят, заболел глазной болезнью, переходя Альпы.

OceanofPDF.com


Sidereus Nuncius

Я видела Венеру с двумя рогами.

Изящное перемещение в небе.

Я видел долины и горы на Луне.

И трёхтелый Сатурн,

Я, Галилео, первый среди людей;

Четыре звезды, вращающиеся вокруг Юпитера,

И Млечный Путь распадается

В бесконечные легионы новых миров.

Я видел, хотя и не верил своим глазам, зловещие пятна.

Заражая лик Солнца.

Этот телескоп я собрал сам.

Учёный человек, но с мудрыми руками:

Я отполировал его зеркала, я направил его в небо.

Так же, как наводят бомбардировщик.

Это я открыл небеса.

До того, как солнце выжгло мне глаза.

До того, как солнце выжгло мне глаза

Мне пришлось наклониться и сказать

Я не видел того, что видел.

Тот, кто приковал меня к земле.

Не было ни землетрясений, ни молний.

У него был низкий, ровный голос.

У него было лицо, как у обычного человека.

Стервятник, который грызет меня каждый вечер

У него лицо обычного человека.

11 апреля 1984 г.

OceanofPDF.com


Дайте нам

Дайте нам что-нибудь уничтожить.

Корона, тихое место,

Верный друг, судья,

Телефонная будка,

Журналист, бунтарь,

Болельщик команды-соперника,

Фонарный столб, крышка люка, скамейка.

Дайте нам что-нибудь, что можно будет испортить.

Оштукатуренная стена, Мона Лиза.

Брызговик, надгробный камень,

Дайте нам что-нибудь осквернить,

Робкая девочка,

Цветочная клумба, наша собственная.

Не презирайте нас, мы — вестники и пророки.

Дайте нам что-нибудь, что обжигает, оскорбляет, режет, ломает, оскверняет,

Это даёт нам ощущение, что мы существуем.

Дайте нам клюшку или винтовку Наган.

Дайте нам шприц или Suzuki.

Пожалейте нас.

30 апреля 1984 г.

OceanofPDF.com


Шахматы I

Только мой давний враг

Отвратительная черная королева

У него была такая же наглость, как у меня.

Защищая своего несчастного короля.

Мой, конечно же, тоже несчастный и уставший:

Он первым съежился.

За линией его изящных пешек,

Затем он убежал через шахматную доску.

Неуклюжий, нелепый, с небольшими неуверенными движениями:

Битвы – не для королей.

Но я!

Если бы меня там не было!

Замки и рыцари — это хорошо, но я!

Мощный и подготовленный, прямой, диагональный,

Дальний, как катапульта,

Я прорвался сквозь их оборону;

Им пришлось склонить головы.

Лживые и высокомерные чернокожие.

Победа опьяняет, как вино.

Теперь всё кончено.

Мастерство и ненависть исчерпаны.

Нас унесла огромная рука.

Слабый и сильный, мудрый, глупый, осторожный,

Белое и чёрное, смешанные вместе, безжизненные.

Оно с грохотом перебросило нас через себя, словно камешки.

в темную деревянную коробку

И закройте крышку.

Когда мы снова будем играть?

9 мая 1984 г.

OceanofPDF.com


Благочестивый 1

Да какая наглая чушь. Благочестие под принуждением.

Благочестивый против моей воли, благочестивый против природы,

Благочестивый в Аркадии, благочестивый эвфемизмом.

Нужно обладать большой наглостью, чтобы называть меня благочестивым.

И даже посвятить мне сонет.

Вы благочестивы, профессор.

Обладает обширными знаниями греческого и латинского языков, лауреат Нобелевской премии.

Кто стучит в закрытые ворота цветущими ветвями?

Faute de mieux

Представьте, как я рад тому, что подчинюсь ярму.

Присутствовали ли вы, когда меня сделали благочестивым?

Ваше желание писать стихи

А если бы вы ели вареное мясо на обед, то остались бы одни.

О, только не думайте, что я не вижу здесь, на лугу,

Мой брат цел, прям, разъярен,

Тот, кто одним движением бока вздрогнул

Осеменяет мою корову-сестру?

Ой, ужас! Неслыханное насилие,

Жестокость, которая заключается в том, чтобы заставить меня ненасиловать.

18 мая 1984 г.


1. Отсылка к известным строкам Кардуччи: « T'amo, pio bove » (Я люблю тебя, благочестивый бык). Gewalt в переводе с немецкого означает «насилие»; на идише этот термин используется главным образом как междометие, выражающее крайний и отчаянный протест.

OceanofPDF.com


Шахматы II

... Итак, в середине игры,

Когда всё почти закончится,

Вы хотите изменить правила?

Вы прекрасно знаете, что так делать нельзя.

Рокировка под шах?

Или даже, если я правильно вас понял,

Изменить свои действия в начале?

Нет, вы согласились с этими правилами.

Когда вы сели за стол переговоров.

Как только вы коснулись фигуры, ваш ход завершен:

Эта наша игра — серьёзная.

Никаких торгов, утаивания информации, обмана.

Действуй, время почти истекло;

Разве вы не слышите тиканье часов?

Зачем вообще продолжать играть?

Чтобы предугадывать мои действия

Вам нужны знания, отличные от тех, которыми вы обладаете.

Ты знал с самого начала

Мне стало лучше.

23 июня 1984 г.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


К Музе

Растрёпанная муза, ленивая муза,

Рогатая похотливая муза,

Муза ста рогов,

Муза без головы и хвоста.

Муза вышла из моды.

Почему ты так редко меня навещаешь?

Видите, как я уменьшился в размерах?

Пьяный, утонувший, обманутый,

Да, я думал об этом, но это всё чушь;

А здесь, внизу,

Там, где зарождаются мои идеи,

Я почувствовала бугорок, которого раньше не было.

Воспаление и болезненность.

Вряд ли там хранятся стихи.

Но есть и прочая чушь и всякая ерунда.

Если вы не приступите к работе,

В следующий раз вы найдете

Ваш поэт — сумасшедший, мертвый или обреченный.

5 сентября 1982 года

OceanofPDF.com


Casa Galvani 1

Мой хозяин любит лягушек:

Каждую ночь он отправляет меня в Рено.

Но он не дает их Гегии жарить.

Вместо того чтобы заботиться о своих больных пациентах, он...

Он развешивает лягушек на перилах своего балкона.

Он снимает с них кожу, а затем мучает их гвоздем.

Весь день наблюдаю, как они танцуют.

И пишет письма на латыни:

Кто знает, чего он надеется от этого добиться!

Поэтому каждую ночь мне приходится ходить вокруг.

С фонарем, ситом и корзиной.

Должен сказать: это не новая работа.

Тот другой, тот, что из Скандиано,

Да, именно он, аббат Спалланцани II :

Он также послал меня за лягушками.

Но вместо того, чтобы вешать их на перила, они предпочли, чтобы не развешивать их.

Он поместил самцов и самок вместе.

Но при этом заставлял мужчин носить короткие штанишки.

Поэтому они больше не могли заниматься сексом:

И он утверждает, что он христианин!

Практически все мастера — безумцы.

3 мая 1984 г.


1. Луиджи Гальвани ( 1737–1798) изучал биоэлектричество, проводя эксперименты с лягушками.

2. Биолог Лаццаро Спалланцани (1729–1799) исследовал их брачные привычки .

OceanofPDF.com


Десятиборец

Поверьте, марафон — это пустяк.

Или молоток, или гири: ни одно событие не является единичным.

Сравнивается с тем, как мы работаем.

Да, я победил: меня знают лучше, чем вчера.

Но я уже намного старше и измотан.

Я управлял «четырьмястами» как ястреб-перепелятник.

И ни капли жалости к человеку позади меня.

Кем он был? Никем, новичком.

Человек, которого я никогда раньше не видел,

Неудачник из страны третьего мира,

Но кто бы ни бежал рядом с тобой, он всегда чудовище.

Я сломал ему позвоночник так, как и хотел.

Сопереживая его страданиям, я не чувствовала своих собственных.

Прыжок с шестом оказался не таким уж простым делом.

Но, к счастью, судьи...

Не видел, как я жульничал.

И это сделало эти пять метров полезными для меня.

А метание копья – моя тайная радость;

Необязательно подбрасывать его в небо.

Небо пусто: зачем же пронзать его?

Достаточно представить себе конец луга.

Мужчина или женщина, смерть которых вам не пожелали бы вынести.

И копье превращается в дротику.

Оно почувствует запах крови и улетит дальше.

Я не знаю, что вам сказать по поводу полутора тысяч;

Я запустила его, чувствуя тошноту.

И судороги, упорные и отчаянные,

Испуганный

Под судорожный стук моего сердца.

Я победил, но цена была высока:

После этого диск стал тяжёлым, как свинец.

И выскользнула из моей руки, скользкая.

Пот моего измученного ветеранского труда.

Ты освистал меня с трибун.

Я вас прекрасно услышал.

Но чего вы от нас хотите?

Что еще можно было бы спросить?

Левитировать в воздухе?

Написать стихотворение на санскрите?

Как вычислить число пи до последней цифры?

Утешить страждущих?

Действовать из сострадания?

4 сентября 1984 года

OceanofPDF.com


Пыль

Сколько пыли

Ложь, воздействующая на нервную ткань жизни?

Пыль не имеет веса и не издает звука.

Нет ни цвета, ни намерения: это скрывает, отрицает,

Уничтожает, скрывает, парализует;

Оно не убивает, оно душит.

Оно не мертво. Оно спит.

В нем содержатся споры, которым тысячи лет.

Беременность с потенциальным риском будущих повреждений,

Крошечные куколки ждут

Разлагать, расщеплять, деградировать:

Совершенно запутанная неопределенная засада

Готовы к предстоящему нападению.

Бессилие, которое станет силой

При подаче молчаливого сигнала.

Но в нем также обитают различные микробы.

Спящие семена, из которых вырастут идеи.

Каждый из них обладает инстинктивной связью со вселенной.

Непредвиденное, новое, прекрасное и странное.

Поэтому уважение и страх

Эта серая и бесформенная мантия:

Оно содержит в себе зло, добро,

Опасность и множество написанных вещей.

29 сентября 1984 г.

OceanofPDF.com


Датская книга

В такую ночь

Северный ветер и дождь, смешанный со снегом.

Кто-то дремлет возле телевизора.

В то время как кто-то другой решает ограбить банк.

В такую ночь, так далеко

Свет может распространяться за пять дней.

Это комета, которая падает прямо перед нами.

Из темного чрева, без высоты и низости.

Это та самая картина, которую написал Джотто;

Это не принесет ни удачи, ни зла.

Но древний лед, возможно, и есть ответ.

В такую ночь

Там сидит полусумасшедший старик.

Он в своё время был превосходным механиком.

Но его день был не нашим днем.

Теперь он спит в Порта-Нуова и пьет.

В такую ночь

Рядом с женщиной лежит мужчина.

И чувствует, что больше ничего не весит.

Чтобы его завтрашний день больше ничего не значил.

Важно то, что сегодня важно, а завтра – нет.

И что течение времени подходит к концу.

В такую ночь ведьмы

Выбрали болиголов и морозник.

Собираться при свете луны

И готовят еду на своих кухнях.

В такую ночь

На Корсо Маттеотти есть трансвестит.

Кто бы отдал лёгкое или почку?

Вырваться наружу и превратиться в женщину.

В такую ночь

Семь молодых людей в белых халатах

Четверо из них курят трубки

Они проектируют очень длинный туннель.

Вниз по которому они направят массу протонов.

Почти со скоростью света:

Если им это удастся, мир взорвётся.

В такую ночь поэт

Натягивает лук и подбирает слово.

Это позволит сдержать мощь тайфуна.

И тайны крови и семени.

14 ноября 1984 года

OceanofPDF.com


Что еще предстоит сделать

Я бы не стал беспокоить Вселенную.

Если это возможно, я бы хотел...

Освободиться бесшумно,

Ловкий, как контрабандист,

Как человек незаметно ускользает с вечеринки.

Чтобы остановить упорное биение моих легких

Без единого визга,

И скажи моему любимому сердцу:

Тот посредственный музыкант без чувства ритма:

«После 2,6 миллиарда ударов сердца»

Вы, должно быть, тоже устали; спасибо, этого достаточно.

Если это возможно, как я уже говорил…

Если бы не те, кто остался,

Из-за досрочно завершенной работы

(Каждая жизнь обрывается преждевременно),

За повороты и раны мира;

Дело было не в незавершенных делах.

Давние долги,

Старые неизбежные обязательства.

10 декабря 1984 г.

OceanofPDF.com


Песнь тех, кто умер напрасно

Сядьте и поторгуйтесь.

Вам всё, что нужно, старые седовласые красавицы.

Мы замуруем вас внутри великолепного дворца.

С едой и вином, хорошими кроватями и отоплением.

Таким образом, вы можете спорить и вести переговоры.

О жизни наших детей и вашей жизни.

Пусть вся мудрость творения

Соберитесь вместе, чтобы благословить свои умы.

И проведет вас через лабиринт.

Но мы будем ждать снаружи на холоде.

Армия мертвых напрасна,

Мы, жители Марны и Монтекассино,

О Треблинке, Дрездене и Хиросиме:

И с нами будет

Прокаженные и жертвы трахомы.

Пропавшие без вести в Буэнос-Айресе

Погибшие в Камбодже и умирающие в Эфиопии,

Переговоры в Праге

Кровь Калькутты,

Избитые невинные жертвы Болоньи.

Горе вам, если вы не придете к соглашению!

Мы задушим тебя в наших медвежьих объятиях.

Мы непобедимы, потому что мы — побежденные.

Мы неуязвимы, потому что умерли:

Мы высмеиваем ваши ракеты.

Сядьте и ведите переговоры.

Пока язык не пересохнет:

Если вред и позор будут продолжаться

Мы утопим вас в нашем разложении.

14 января 1985 г.

OceanofPDF.com


Самсон

Сын бесплодной матери

Меня тоже объявили

От посыльного с ужасающим лицом.

Дитя Солнца, я сам был солнцем;

Я обладал силой Солнца.

Собранные в чреслах моего быка.

Я, солнце и зверь,

Убил тысячи врагов.

Разбитые двери и разорванные цепи,

Похитили женщин и сожгли урожай.

До тех пор, пока не появилась филистимская Далила.

Остригла мои волосы и силы

И погаси свет моих глаз:

С тенями бороться невозможно.

Мои волосы снова отросли.

Наряду с моей грубой силой;

Но не моя воля к жизни.

OceanofPDF.com


Далила

Самсон из Тимната, мятежник,

Еврейский горокол,

Была податливой, как гончарная глина.

В моих нежных руках.

Это было просто сделать.

Секрет его легендарной силы:

Я льстила ему и баловала его.

И уложила его спать у себя на коленях.

Всё ещё наполненный своим чужеродным семенем,

Я ослепил его и остриг ему волосы.

И взял силу из чресел своих.

Моя ярость и похоть

Никогда не обретал такого покоя.

Как, например, когда я увидел его в цепях;

Даже когда я почувствовала, как он вошёл в меня.

Пусть он встретит свою судьбу: мне всё равно.

5 апреля 1985 г.

OceanofPDF.com


Аэропорт

Это была выборочная группа людей, находящихся в пути.

Как будто выбраны случайным образом

Для ознакомления иностранным покупателем:

Богатые и бедные, толстые и худые,

Индейцы, чернокожие, больные и дети.

Что делает человек в пути?

Ничего существенного.

Болтает, спит и курит, сидя на своем месте:

Что скажет покупатель? Что он предложит?

Для той семидесятилетней женщины в колготках?

Для этой группы из восьми человек, несущих чушь,

Бабушки и дедушки, матери, внуки и правнуки?

Для этой семьи толстяков

Прилипли к стулу?

Нам двоим надоели иностранные слова?

Мы уходим. Эта огромная пещероподобная птица

Засасывает всех без разбора:

Мы пересекаем Ахерон

Через телескопический вестибюль.

Оно движется по рулежной дорожке, разгоняется, набирает мощность,

Взлетает и внезапно поднимается в небо.

Тело и душа: наши тела и души.

Достойны ли мы Вознесения?

Теперь оно улетает в фиолетовые сумерки.

По льду безымянных морей,

Или над покровом темных облаков,

Как будто эта наша планета

Спрятала лицо от стыда.

Теперь он летит с глухими ударами.

Словно кто-то забивал сваи.

В стигийское болото;

Теперь по мягкой дороге,

Сглаженные воздушные потоки.

Ночь бессонная, но короткая.

Кратко, как никогда прежде:

Легкая и беззаботная, как первая ночь.

В Мальпенсе Лиза со своим ярким...

Настороженное выражение лица ожидало нас.

Я не думаю, что поездка была бесполезной.

29 мая 1985 г.

OceanofPDF.com


Под судом

—Назовите своё имя— Алекс Зинк.—Где вы родились?

—В Нюрнберге, прославленном древнем городе,

Эрстенс , потому что Там были приняты определенные законы.

Нас это здесь не касается;

Цвайтенс — за сомнительное судебное разбирательство;

Drittens , потому что это лучшие игрушки в мире.

Производятся там.

—Расскажите, как вы жили.

Не лги. Здесь это бессмысленно.

—Я много работал, Ваша честь.

Камень о камень, этикетка за этикеткой,

Я создал образцовую отрасль.

Лучший букрам, лучший войлок

Произведены компанией Zink.

Я был гуманным и трудолюбивым начальником:

Честные цены, щедрая оплата труда,

Никогда не возникало споров с клиентами.

И самое главное, как я вам уже говорил,

Лучший войлок, произведенный в Европе.

—Вы использовали качественную шерсть?

—Необыкновенная шерсть, Ваша честь.

Свободно или в косичках,

Шерсть, на которую у нас была монополия.

Шерсть черного и каштанового, рыжеватого и светлого цвета;

Но чаще всего встречаются серые или белые оттенки.

—От каких овец?

—Я не знаю. Мне было все равно:

Я заплатил наличными.

—Скажи мне, тебе снились мирные сны?

—Обычно да, Ваша честь,

Хотя иногда во сне,

Я слышу стоны скорбящих призраков.

—Отойди, ткач.

19 июля 1985 г.

OceanofPDF.com


Воры

Они приходят ночью, словно клубы тумана.

Зачастую и при свете дня.

Незаметно они фильтруют

В трещины и замочные скважины

Бесшумно; и не оставляют следов.

Никаких сломанных замков, никаких сбоев.

Они — воры времени.

Плавные и гладкие, как пиявки:

Они выпивают ваше время и выплевывают его.

Так же, как вы выбрасываете мусор.

Вы никогда не смотрели им в лицо. А у них вообще есть лица?

Губы и язык (в некоторых случаях)

и крошечные, острые зубы.

Они ужасны и не причиняют боли.

Остался лишь багровый шрам.

14 октября 1985 г.

OceanofPDF.com


Мандат

Не бойтесь, если работы много.

Они нуждаются в вас, потому что вы меньше устаёте.

Поскольку ваши органы чувств тонко настроены, вы слышите.

Глухой звук под ногами.

Переосмыслите наши ошибки:

Один из них был среди нас.

Кто искал вслепую?

Как человек с завязанными глазами повторяет контур,

И тот, кто поднял якорь, как пират.

И тот, кто сделал все, что мог.

Помогите, неуверенный в себе человек. Попробуйте.

Несмотря на вашу неуверенность в себе,

Потому что ты неуверен в себе. Понимаешь?

Если вы сможете подавить раздражение и скуку.

О наших сомнениях и уверенности.

Мы никогда не были особенно богаты, и всё же

Мы живём среди забальзамированных чудовищ.

Среди прочих чудовищ, которые непристойно живы.

Не стоит отчаиваться из-за обломков.

Или же зловоние свалок: мы

Сравняли их голыми руками

В те годы, когда мы были в вашем возрасте.

Старайтесь как можно лучше придерживаться намеченного курса.

Мы расчесали гривы комет,

Расшифровал тайны сотворения мира.

Растоптанный в лунном песке,

Построил Освенцим и разрушил Хиросиму.

Видите, мы не ленились.

Прими вызов, растерянный;

Не называйте нас учителями.

24 июня 1986 г.

OceanofPDF.com


Август

Кто остаётся в городе в августе?

Только бедные и душевнобольные,

Забытые старухи,

Пенсионеры со своими маленькими собачками.

Воры, несколько джентльменов и кошки.

На пустынных улицах

Вы постоянно слышите стук каблуков;

Вы видите женщин с их пластиковыми пакетами.

В полосе тени вдоль стен.

Под маленьким фонтаном с башенкой

В бассейне, зеленеющем от водорослей.

Это нимфа средних лет.

Высота десять с половиной сантиметров:

На ней только бюстгальтер.

Несколько футов в сторону,

Игнорируя уже известный запрет,

Молящие голуби

Скопитесь вокруг

И укради хлеб из рук своих.

Вы слышите шорох полуденного демона,

Бесцельно кружа в небе.

22 июля 1986 г.

OceanofPDF.com


Муха

Я здесь один: это

Это санитарная больница.

Я — посланник.

Никаких запертых дверей для меня:

Всегда найдется окно.

Трещина, замочная скважина.

Я нахожу много еды.

Оставлено перекормленными

И теми, кто перестал есть.

Я также кормлю

О выброшенных лекарствах,

Потому что ничто не причинит мне вреда,

Всё питает меня, укрепляет, помогает мне;

Благородные и низменные материи,

Кровь, гной, кухонные отходы:

Я преобразую всё это в энергию для полёта.

Моя работа настолько срочная.

Я последний, кто целует губы.

О умирающих и о тех, кто скоро умрет.

Я важен. Моя монотонная

Жужжащий, раздражающий, бессмысленный,

Повторяет единственное послание мира.

Тем, кто переступает этот порог.

Я здесь госпожа:

Единственный, кто свободен, ничем не ограничен и здоров.

31 августа 1986 г.

OceanofPDF.com


Дромадер

Зачем все эти ссоры, споры и войны?

Всё, что вам нужно сделать, это быть похожим на меня.

Нет воды? Я обойдусь без неё.

Осторожно, только чтобы не тратить дыхание впустую.

Нет еды? Судя по моему горбу:

Когда придёт подходящее время

Вырастите его сами.

А если мой горб обвиснет

Мне нужна лишь маленькая щетка и соломинка;

Зелёная трава – это похоть и тщеславие.

У меня неприятный голос? Я в основном молчу.

А когда я кричу, никто меня не слышит.

Я уродина? Моему другу я нравлюсь.

Наши женщины говорят по существу.

И производить самое лучшее молоко, какое только существует;

Требуйте того же от себя.

Да, я служу, но пустыня моя:

Нет ни одного слуги, который был бы вне своего царства.

Моё — это опустошение;

Оно безгранично.

24 ноября 1986 г.

OceanofPDF.com


Альманах

Равнодушные реки

Буду продолжать падать в море

Или же разорительно выйдут из берегов.

Древние деяния настойчивых людей.

Ледники будут продолжать кричать

Полировка того, что скрыто под поверхностью

Или внезапная лавина

Сокращение продолжительности жизни вечнозеленых растений.

Море будет продолжать бороться

Застряв между континентами

Всё больше завидует своему богатству.

Солнце, звезды, планеты, кометы

Они продолжат свой путь.

Даже Земля будет бояться неизменных.

Законы творения.

Не мы. Мы, мятежное потомство.

Обладая большим интеллектом, но малой мудростью,

Будет продолжать разрушать и развращать.

Всё более лихорадочно;

Быстро, мы расширяем пустыню!

В леса Амазонки,

В самые сердца наших городов,

В наши собственные.

2 января 1987 г.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

СОДЕРЖАНИЕ


ПРЕДИСЛОВИЕ

Мой дом

Олдос Хаксли

Бывший химик

Франсуа Рабле

Луна и мы

Тартарин из Тараскона

Возвращение в школу

Зачем мы пишем?

Застой воздуха

Щетинки из гофрокартона

Против боли

О малоизвестных произведениях

“ Leggere la Vita ”

Надписи на камне

Романы, продиктованные сверчками

Домум Сервавит

Кулак Ренцо

Тридцать часов на борту «Касторо 6»

Изобрести животное

Белка

Книга странных данных

Прыжок блохи

Переводить и быть переведенным

Детская международная организация

Язык химиков I

Язык химиков II

Бабочки

Боязнь пауков

Сила Янтаря

Раздражительные шахматисты

Космогония Кене

Силуэт инспектора

Написание романа

Стабильный/Нестабильный

Владыки нашей судьбы

Новости с неба

Жуки

Ритуал и смех

Невидимый мир

«Самые радостные создания в мире»

Знак химика

Лучшие товары

Ископаемые слова

Череп и орхидея

Магазин моего дедушки

Долгая дуэль

Язык запахов

Писарь

Юному читателю

Потребность в страхе

Затмение пророков

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

OceanofPDF.com

Предисловие

Если ты Оставаясь в сплоченной группе, как пчелы и овцы зимой, вы получаете определенные преимущества: лучше защищены от холода и нападения. Но те, кто остается на краю группы, и даже те, кто изолирован, обладают другими преимуществами. Они могут уйти, когда захотят, и имеют лучший обзор окрестностей. Моя судьба, в силу моих собственных решений, уберегла меня от толпы: слишком увлеченный химиком, и слишком долго оставаясь им, я никогда не смог почувствовать себя настоящим литератором; слишком поглощенный пейзажем, разноцветным, трагическим или странным, чтобы чувствовать себя химиком каждой клеточкой своего существа. Другими словами, я пошел своим изолированным путем, следуя извилистой тропе, слоняясь туда-сюда и создавая себе запутанную, полную пробелов, всезнающую культуру. Наградой мне стало удовольствие видеть мир в необычном свете, так сказать, переворачивая инструменты: возвращаясь к техническим вопросам взглядом писателя, а к литературным вещам — взглядом техника.

Собранные в этой книге эссе (ранее в основном публиковавшиеся в журнале La Stampa ) — результат более чем десятилетнего бродяжнического и дилетантского любопытства. Это «полевые вторжения», вторжения в чужие профессии, браконьерство в частных охотничьих угодьях, набеги на безграничные территории зоологии, астрономии и лингвистики: наук, которые я никогда не изучал систематически, и которые поэтому наложили на меня непреходящее очарование неразделенной, нереализованной любви, пробудив во мне импульсы быть вуайером и активным наблюдателем. В других своих работах я осмеливался высказывать свою позицию по актуальным вопросам, перечитывать древнюю и современную классику или исследовать поперечные связи, объединяющие миры природы и культуры; я часто ступал на мосты, соединяющие (или должны соединять) научную культуру с литературной, пересекая расщелину, которая всегда казалась мне абсурдной. Некоторые люди заламывают руки и описывают её как бездну, но ничего не делают, чтобы её преодолеть; есть даже те, кто работает над её расширением, как будто учёный и литератор принадлежат к двум разным подвидам человечества, говорящим на разных языках, обречённым игнорировать друг друга и неспособным к взаимообогащению. Это неестественный, ненужный, ядовитый раскол, продукт давних табу и Контрреформации, а в некоторых случаях его можно проследить даже до узколобого толкования библейского запрета на вкушение определённого плода. Это деление было неизвестно Эмпедоклу, Данте, Леонардо, Галилею, Декарту, Гёте и Эйнштейну, а также безымянным строителям готических соборов или Микеланджело; оно неизвестно и современным мастерам, и физикам, балансирующим на грани непознаваемого.

Порой меня с любопытством или даже с высокомерием спрашивают, зачем я вообще пишу, несмотря на то, что я химик. Я надеюсь, что мои эссе, в рамках их скромной объёмности и объёма, покажут, что между «двумя культурами» нет несовместимости: напротив, порой, когда с обеих сторон есть добрая воля, может возникать взаимное притяжение. Я также надеюсь передать читателю впечатление, которое у меня часто возникает: хотя мы живём в эпоху, полную проблем и опасностей, она никогда не бывает скучной.

ПРИМО ЛЕВИ

16 ЯНВАРЯ 1985 ГОДА

OceanofPDF.com


Мой дом

Я всегда жил (с невольными перерывами) в доме, где я родился: мой образ жизни, следовательно, не является результатом выбора. Я считаю, что являюсь примером крайнего случая оседлой жизни, сравнимого с жизнью некоторых моллюсков, таких как морские блюдечки. После короткой личиночной стадии, в течение которой они свободно плавают, морские блюдечки прикрепляются к бьющимся о волны камням, выделяют раковину и затем никогда больше не двигаются до конца своей жизни. Это чаще случается с человеком, родившимся в деревне; для городского жителя, такого как я, это, несомненно, редкая судьба, которая приводит к необычным преимуществам и недостаткам. Возможно, именно эта статичная судьба объясняет мою неудовлетворенную любовь к путешествиям, а также частоту упоминания путешествий в качестве топоса во многих моих книгах. Конечно, после шестидесяти шести лет на Корсо Ре Умберто мне трудно представить, каково это – я даже не говорю о жизни в другой стране или другом городе, а просто о жизни в другой части Турина.

Мой дом отличается своей неприметностью. Он выглядит точно так же, как и многие другие почти роскошные дома начала XX века, построенные из кирпича незадолго до неудержимого появления железобетона; в нем практически отсутствуют украшения, за исключением нескольких робких элементов стиля модерн во фризах, украшающих окна, и в деревянных дверях, ведущих на лестничные площадки. Он не украшен и функционален, невыразителен и прочен: он доказал это во время последней войны, выдержав все бомбардировки и отделавшись ничем. Незначительные повреждения оконных рам и несколько трещин, которые она до сих пор хранит со всей гордостью ветерана за свои шрамы. У нее нет амбиций; это машина для жизни, обладающая почти всем необходимым и почти ничем лишним.

У меня есть незаметная, но глубокая связь с этим домом и с квартирой, которую я занимаю, подобная той, что испытываешь к людям, с которыми прожил много лет. Если бы меня вырвали отсюда, даже если бы я переехал в более приятное, современное и комфортное место, я бы скорбел, как беженец, я бы засох, как растение, пересаженное в неподходящую почву. Где-то я читал описание одного из приемов мнемоники, искусства (давно практиковавшегося учеными и эрудированными, а теперь безрассудно заброшенного) тренировки и улучшения памяти. Тот, кто хочет запомнить список из тридцати, сорока или даже больше имен и, возможно, удивить публику, прочитав этот список в обратном порядке, может достичь своей цели, мысленно связав (то есть, придумав некоторую взаимосвязь) каждое отдельное имя с местом в своем доме: начав, скажем, с входной двери, затем двигаясь направо и исследуя каждый уголок дома. Воспроизведя тот же маршрут в своем воображении, вы можете воссоздать исходный список; если вы пройдете по своей квартире в обратном направлении, вы также сможете воспроизвести список в обратном порядке.

Я никогда не чувствовал необходимости в подобном представлении, но не сомневаюсь, что в целом оно работает довольно хорошо. Для меня это не сработало бы, потому что в моей памяти все уголки и закоулки моего дома уже заняты, и подлинные воспоминания мешали бы случайным и вымышленным воспоминаниям, требуемым этим методом. Угол справа от входной двери — это место, где пятьдесят лет назад стояла подставка для зонтов, и где мой отец, возвращаясь домой пешком с работы в дождливый день, оставлял свой мокрый зонт или, в бездождливые дни, свою трость; где двадцать лет висела подкова, найденная моим дядей Коррадо (в те времена подковы еще можно было найти на Корсо Ре Умберто), амулет, я не могу сказать, проявил ли он свою защитную силу должным образом; и где еще двадцать лет на гвозде висел большой ключ, предназначение которого каждый Одну из них давно забыли, но никто не осмеливался выбросить. Следующий угол, между стеной и ореховым шкафом, был особенно привлекателен как укрытие, когда мы играли в прятки; в одно неустановленное воскресенье в эпоху олигоцена я спрятался там, опустился на колени на осколок разбитого стекла и порезался, и до сих пор ношу шрам на левом колене. Тридцать лет спустя моя дочь спряталась там, но не смогла удержаться от смеха и была немедленно найдена; восемь лет спустя мой сын спрятался там с толпой своих современников, один из которых потерял там молочный зуб и по таинственным магическим причинам решил вдавить его в отверстие в штукатурке, где его, вероятно, можно найти и по сей день.

Продолжая эту экскурсию, мы видим дверь комнаты с видом на внутренний двор, которая на протяжении десятилетий выполняла множество функций. В моих самых ранних воспоминаниях это была парадная гостиная, где моя мать два или три раза в год принимала важных гостей. Затем, на несколько лет, это была спальня великолепной «домработницы, живущей в доме»; позже она стала офисом моего отца, пока во время войны не превратилась в лагерь и общежитие для родственников и друзей, чьи дома были разбомблены. После войны (и после конфискации, требуемой итальянскими расовыми законами) мои двое детей по очереди спали и играли там, а моя жена проводила там много ночей, присматривая за ними, когда они болели: не я, поскольку у меня было неопровержимое алиби в виде работы на заводе и олимпийского эгоизма мужей. В настоящее время это многофункциональная мастерская, где можно проявлять фотографии, шить на швейной машине и изготавливать забавные игрушки. Истории о подобных преображениях можно было бы рассказать обо всех остальных комнатах; не так давно, к моему глубокому огорчению, я осознал, что мое любимое кресло теперь стоит именно на том месте, где, согласно семейным преданиям, я появился на свет.

Мой дом расположен в завидном месте, недалеко от центра города, и при этом сравнительно тихо; автомобили, заполняющие все пространство, словно сжатый газ, теперь распространились и сюда, но только за последние несколько месяцев стало трудно найти место для парковки. Стены толстые, а уличный шум приглушен. Когда-то все было по-другому: городская черта находилась в нескольких сотнях метров к югу отсюда, и мы гуляли по полям, «чтобы посмотреть на поезда», которые В то время, до начала прокладки траншейной системы туннелей Квадривио Заппата, дороги проходили по поверхности. Параллельные подъездные пути, или «контровиали» , не были заасфальтированы до 1935 года; до этого они были вымощены булыжником, и каждое утро нас будил шум повозок, прибывающих из сельской местности: лязг железных ободов колес повозок по булыжнику, треск кнутов, голоса возчиков. Другие знакомые голоса доносились с улицы в другое время дня: крики стекольщика, сборщика тряпок, человека, который собирал «волосы с ваших гребней», и которому упомянутая выше домработница иногда продавала свои длинные седые волосы; и время от времени голоса нищих на улице, которые пели или играли на шарманке, и которым мы бросали монеты, завернутые в бумагу.

Несмотря на все свои трансформации, квартира, в которой я живу, сохранила свой анонимный и безличный вид: по крайней мере, так она выглядит для нас, живущих в ней. Но хорошо известно, что люди плохо судят обо всем, что их касается, о своей личности, своих достоинствах и недостатках, даже о своих голосах и лицах; другие, возможно, увидят в этом глубокий симптом замкнутости моей семьи. Конечно, я никогда сознательно не требовал от своего дома ничего, кроме удовлетворения своих основных потребностей: пространства, тепла, комфорта, тишины, уединения. И я никогда сознательно не пытался сделать его своим, сделать его похожим на меня, украсить его, обогатить его или как-то его приукрасить. Мне нелегко говорить о моих отношениях с домом: возможно, эти отношения носят кошачий характер; как кошки, я наслаждаюсь физическим комфортом, но могу обойтись и без него, и я вполне мог бы адаптироваться к неудобному месту жительства, как это было много раз в прошлом и как это происходит каждый раз, когда я останавливаюсь в отеле. Я не верю, что на мой стиль письма влияет обстановка, в которой я живу и пишу, и не верю, что эта обстановка может отразиться в моих произведениях. Следовательно, я менее чувствителен, чем большинство, к влиянию окружающей среды, и меня нисколько не затрагивает престиж, который та или иная обстановка придает, сохраняет или подрывает. Я живу в своем доме так же, как живу в своей собственной коже: я знаю много более красивых, просторных, прочных и живописных кож, но мне показалось бы неестественным обменять их на свою собственную.

OceanofPDF.com


Олдос Хаксли

Полка В моей коллекции книг Олдоса Хаксли постоянно присутствует искушение: искушение закрыть любую книгу, которую я читаю, и наугад открыть одну из его книг. Поступать так, бросать книгу, которую ты еще не дочитал, и открывать другую, — это предосудительно, и я это прекрасно понимаю. Это дурной тон, небольшое предательство: ты никогда не узнаешь, что автор приготовил для тебя на страницах, которые ты не прочитал, ты отказался следить за ходом повествования, слушать его; ты был несправедливым судьей, заставив замолчать свидетеля еще до того, как он закончил свои показания. Тем не менее, искушение сильно, и его подпитывает пример самого Хаксли, который признавал, что «беспорядочное чтение» — его любимый порок.

Я часто поддаюсь этому искушению, и всегда отдаю предпочтение его ранним работам, написанным в период с 1920 по 1940 год. Более поздние книги, написанные Хаксли, который уже не был романистом, а стал пацифистом, мистиком, социологом, религиоведом, метапсихиком и психотропными препаратами, менее привлекательны для меня и вызывают у меня беспокойство; я бы осмелился сказать, что этот послевоенный Хаксли, смертельно раненный войной и искренне обеспокоенный судьбой человечества, не смог постичь сущность человечества.

В противоположность этому, и в противоположность мнению многих его современных читателей, книги его раннего периода до сих пор кажутся мне богатыми животворящей пищей. Откройте, например, « Контрапункт» , и вы увидите, сейчас, пожалуй, более отчетливо, чем когда-либо, ту Европу, которая взрастила нас, потому что Лучше или хуже: Европа, которая когда-то была миром, изобретателем и хранителем всех идей и всего опыта, и в то же время циничной, уставшей и слабой перед лицом новых призывов к иррациональному и подсознательному.

Теперь мы видим в новом свете, практически символизирующем годы между двумя мировыми войнами, структуру романов Хаксли. В них ничего, или почти ничего, не происходит: они наполнены интеллектуальными разговорами и дискуссиями, все в фокусе, все ясно и отчетливо; «романы идей», как описывает их сам Хаксли, Филип Куорлз. Однако, когда мы переходим от идей к действию, логос угасает , преобладают насилие и секс, и в то же время сюжет и персонажи становятся раздутыми, пустыми, все менее и менее правдоподобными: вспомним, например, в «Контрапункте» бессмысленное убийство Уэбли Спэндреллом и его собственное театральное самоубийство.

Но насколько правдивыми и убедительными остаются эти персонажи, пока Хаксли не делает ничего, кроме как позволяет им говорить, описывает и сравнивает их происхождение, анализирует их отношения и мнения друг о друге! Здесь его почерк безошибочен, его мастерство и элегантность величественны: он дарит нам галерею убедительных портретов, одних из самых ярких во всей литературе. Хотя его проницательность кажется безграничной, поле его интересов и симпатий, напротив, узко; на его страницах мы встречаем простаков или дураков, и они тоже живут своей жизнью, но на заднем плане. Они существуют, чтобы служить «марионетками», и Хаксли не снисходителен к ним. Его ассортимент ограничен на нижних уровнях (даже Куорлз «интеллектуален до такой степени, что почти человек»): он не смог бы создать даже Баббита или Леопольда Блума.

Однако в изображении своих современников, то есть сверхбогатых людей, Хаксли — настоящий мастер. Все его персонажи неизменно остроумны, образованны и красноречивы, все они примечательны, даже в неудачах; за их спинами ощущается роскошь и солидность Англии, более развитой, менее наивной и менее поэтичной, чем во времена Киплинга. У них нет материальных забот, они страдают лишь от мук любви или философских переживаний; они живут только для того, чтобы общаться, обсуждать острые идеи и не имеют представления о тишине и размышлении.

Они часто ведут дневник, что является уделом одиноких душ, но при этом, как правило, тщательно отмечают каждую находку для последующего использования в обществе. Сам Хаксли делал то же самое: это распространенное явление, которое несколько раздражает. Застать его с поличным, заметить идею или образ в рассказе, а затем увидеть, как они вновь появляются в романе, эксплуатируемые до предела и, так сказать, вторичные. Этот щедрый, великодушный творец внезапно предстает перед нами как скупой, осторожный, не желающий растратить ни цента из своего огромного состояния.

Обладая уравновешенным темпераментом, Хаксли рассчитывает и надеется с помощью разума переосмыслить всё, что неразумно в человеке, и часто ему это удаётся. Именно поэтому первое прочтение его книг произвело на него такое сильное впечатление в фашистской, идеалистической Италии, где использование разума открыто не поощрялось, где философы с отвращением хмурились, сталкиваясь с физиками или анатомами.

Но «Дивный новый мир» требует иной оценки. Это утопический роман, один из самых цельных из когда-либо написанных. В нем нет изящных отступлений, поэтических изысков, даже живых персонажей: книга сухая, напряженная и горькая, но она щедро вознаграждает за повторное прочтение. Она описывает с неумолимой точностью мир, который тогда мог показаться безумной и произвольной фантазией, но который, кажется, все больше вырисовывается на горизонте, к которому мы сегодня движемся. Это лучший из всех возможных миров, который будет существовать, если техникам дать полную свободу действий: мир, спланированный до последнего уголка (и где даже дети создаются по чертежам, а не рождаются, а строятся на конвейере — поодиночке или партиями идентичных близнецов, в зависимости от требований рынка), где тоталитарная сверхорганизация и капиталистический продуктивизм сходятся вместе с Марксом, Павловым, Фрейдом и Фордом. Последние двое, по сути, слились в единое божество, «наш Форд — или наш Фрейд, как он по какой-то непостижимой причине предпочитал себя называть всякий раз, когда говорил о психологических вопросах».

Весь мир объединен в единую сверхдержаву. Больше нет человеческих рас, но человечество разделено на строго обособленные касты, которые подготовлены к выполнению конкретных задач: от «Альф», предназначенных после «выделения» эмбрионов занимать самые ответственные должности, до полуумных «Эпсилонов» (получавших алкоголь еще в эмбриональном возрасте), которые будут счастливы и довольны провести свою жизнь в качестве низкоквалифицированных рабочих. Искусство и наука, чувства и страсти больше не существуют; они представляли бы угрозу стабильности, которая является высшей, поистине единственной ценностью. Этот дивный новый мир. Образование (или, скорее, «обучение») молодежи – государственная монополия: все знания и моральные принципы неудержимо вводятся в спящий мозг. Даже боль исчезла: вся физическая боль – благодаря прогрессу медицины, вся духовная боль – благодаря «эмоциональной инженерии».

И вот все без исключения счастливы, обязаны быть счастливыми в этом новом порядке, который нам, «необусловленным», может показаться только презренным. Несомненно, это кошмар, но более реалистичный и разумный, чем все другие позитивные (« Республика» Платона ) и негативные (« 1984 » Оруэлла ) утопии. Книга глубоко иронична и пессимистична: если вы хотите процветания, свободы и мира, это решение, даже для рационального человека, храма знания, образа Божьего. Это: конституция, выбранная миллионы лет назад муравьями и термитами и с тех пор ни разу не измененная.

В 1958 году в книге «Дивный новый мир: переосмысление» Хаксли мог написать: «В 1931 году, когда писался «Дивный новый мир» , я был убежден, что времени еще предостаточно… Двадцать семь лет спустя… я чувствую себя гораздо менее оптимистично. Мои пророчества… сбываются гораздо раньше, чем я думал». Каким еще пророкам выпала мрачная честь увидеть, как предсказываемый ими «Дивный новый мир» возникает вокруг них?

OceanofPDF.com


Бывший химик

Он Связи, привязывающие человека к его профессии, похожи на те, которые связывают его со страной. Они столь же сложны, часто неоднозначны и обычно полностью понимаются только тогда, когда разрываются: изгнанием или эмиграцией в случае родины; выходом на пенсию в случае профессии. Я оставил карьеру химика несколько лет назад, но только сейчас чувствую, что обладаю необходимой отстраненностью, чтобы оглянуться на нее целиком и понять, насколько она повлияла на меня и насколько я ей обязан.

Я не имею в виду тот факт, что во время моего заключения в Освенциме это спасло мне жизнь, или справедливую зарплату, которую я получал в течение тридцати лет, тем более пенсию, на которую это давало мне право. Вместо этого я хотел бы описать другие преимущества, которые, как я считаю, я получил от этой карьеры, и все они могут быть применены к новой профессии, которую я выбрал, — профессии писателя. Сразу же потребуется оговорка: писательство, строго говоря, не является профессией, или, по крайней мере, на мой взгляд, не должно ею быть — это творческое занятие, и поэтому оно плохо подходит для графиков и сроков, обязательств перед клиентами и начальством. Тем не менее, писательство — это форма «производства», или, скорее, трансформации: человек, который пишет, преобразует свой опыт в форму, доступную и приятную для «читателя», который будет его читать. Опыт (в самом широком смысле: жизненный опыт), следовательно, является сырьем: писатель, которому его не хватает, будет работать напрасно, и хотя он считает, что пишет, его страницы пусты. Теперь... То, что я видел, переживал и делал в своей предыдущей ипостаси, сейчас для меня как для писателя является бесценным источником сырья, историй, которые можно рассказать, и не только историй: это также источник тех фундаментальных эмоций, которые сопровождают сравнение себя с материей (материя — беспристрастный судья, невозмутимый, но неумолимый: если ты совершишь ошибку, она безжалостно тебя накажет), победу, столкновение с поражением. Поражение — болезненный, но полезный опыт, без которого невозможно стать ответственным взрослым. Думаю, любой из моих коллег-химиков подтвердит это: на ошибках учишься больше, чем на успехах. Например, сформулировать объяснительную гипотезу, поверить в нее, полюбить ее, проверить (о, искушение сфальсифицировать данные, надавить на них пальцем!), и в конце концов обнаружить, что она неверна — это цикл, с которым слишком часто сталкиваешься в «чистом состоянии» в процессе работы химиком, но то же самое легко увидеть во многих других областях человеческой деятельности. Тот, кто переживает это честно, становится более зрелой личностью.

Есть и другие преимущества, другие дары, которые химик дарит писателю. Привычка погружаться в материю, стремление исследовать ее состав и структуру, предсказывать ее свойства и поведение, приводит к проницательности, к определенной умственной привычке быть конкретным и лаконичным, к постоянному желанию не останавливаться на поверхности вещей. Химия — это искусство разделения, взвешивания и различения: эти три упражнения одинаково полезны тем, кто собирается описать события или придать форму своим фантазиям. Более того, существует огромное наследие метафор, которые писатель может почерпнуть из химии прошлого и настоящего, и которые те, кто никогда не проводил время ни в лаборатории, ни на заводе, могут знать лишь смутно. Даже непосвященные знают, что значит фильтровать, кристаллизовать и дистиллировать, но лишь на некотором расстоянии; они не могут познать «запечатленную страсть», эмоции, связанные с этими действиями, они не видели их символических теней. Уже на уровне сравнений воинственный химик обнаруживает в себе неожиданное богатство: «черный, как…»; «горький, как…»; липкий, тягучий, тяжелый, зловонный, текучий, летучий, инертный, легковоспламеняющийся — все эти качества химик знает досконально, и для каждого из них он может выбрать вещество, обладающее этим качеством в высшей и образцовой степени. Как бывший химик, хотя сейчас я, возможно, уже и не помню. Если бы я вернулся в лабораторию, где практиковался и неуклюже действовал, я бы до сих пор испытывал что-то вроде стыда, когда в своих текстах использую этот репертуар: словно у меня было несправедливое преимущество перед моими новыми коллегами-писателями, у которых нет такой же воинственности, как у меня.

По всем этим причинам, всякий раз, когда читатель выражает удивление по поводу того, что я, химик, выбрал путь писательства, я считаю себя вправе ответить, что пишу именно потому, что я химик: моя старая профессия во многом перешла в новую.

OceanofPDF.com


Франсуа Рабле

Некоторый Книги дороги нам, даже если мы не можем точно определить причину: в таких случаях, если бы мы копнули достаточно глубоко, скорее всего, обнаружились бы неожиданные сходства, полные проницательных сведений о скрытых аспектах нашей личности. Однако есть и другие книги, которые служат нам спутниками на протяжении многих лет, на всю жизнь, и причина этого ясна, доступна и легко выражается словами; среди этой последней группы я осмелюсь с почтением и любовью упомянуть « Гаргантюа и...» «Пантагрюэль», огромное, но единственное произведение Франсуа Рабле, моего учителя . Странная судьба этой книги хорошо известна всем нам: как она родилась из жизни и ученого досуга Рабле, монаха, врача, филолога, путешественника и гуманиста; как она росла и разрасталась, совершенно без плана, почти двадцать лет и на протяжении более тысячи страниц, самые ослепительные изобретения накапливались в полной свободе воображения, наполовину — крепкая народная эпопея шутовства, а наполовину — пронизанное энергичным, острым моральным сознанием великого ума эпохи Возрождения. На каждой странице вы встречаете дерзко сочетающиеся, блестящие, или непристойные, или приторно-слащавые оскорбления, а вместе с ними — цитаты (подлинные и поддельные, почти все по памяти) из латинских, греческих, арабских и еврейских текстов; достойные и высокопарные упражнения в ораторском искусстве; Аристотелевские тонкости, вызывающие смех великана, и другие, одобренные и санкционированные с добрыми намерениями человека, ведущего чистую жизнь.

Если мы добавим к этому принципиально нерегулярному плетению, то часто встречающееся Сложный язык, яростные нападки и сатира на Римскую курию — всё это объясняет, почему «Гаргантюа и Пантагрюэль» на протяжении веков пользовались популярностью лишь у ограниченного числа читателей и почему многие, в соответствующем изложении и переработанном виде, пытались выдать его за детскую литературу. Тем не менее, мне достаточно открыть его, чтобы почувствовать в нём книгу нашего времени, то есть вневременную, вечную книгу, говорящую на языке, который мы всегда будем понимать.

Это не значит, что в нем затрагиваются фундаментальные темы человеческой комедии: совсем наоборот, ведь вы напрасно будете искать великие традиционные поэтические источники вдохновения — любовь, смерть, религиозный опыт, прихоти судьбы. Потому что у Рабле вы никогда не найдете задумчивости, проницательности, личных размышлений: каждое написанное им слово наполнено иным, остроумным, открытым состоянием души, по сути, состоянием новатора, изобретателя (а не утописта); изобретателя больших и малых историй, бозина или рассказчика из цирка уродов. Впрочем, это возрождение не случайно; мы знаем, что у книги был малоизвестный предшественник, утерянный без следа столетия назад — альманах сельской ярмарки, « Хроники великого гиганта Гаргантюа».

Но два великана его династии — это не просто горы плоти, нелепые пьяницы и обжоры: одновременно, и парадоксально, они являются законными эпигонами великанов, воевавших против Зевса, Нимрода и Голиафа, а также просвещенными князьями и радостными философами. В грандиозном размахе и искреннем смехе Пантагрюэля заложена мечта веков — мечта о трудолюбивом и продуктивном человечестве, которое отворачивается от теней, решительно шагая в будущее мирного процветания, к золотому веку, описанному древними римлянами, — не в прошлом и не в далеком будущем, а в пределах досягаемости, при условии, что могущественные на Земле не отступят от пути разума и будут твердо противостоять врагам как внутренним, так и внешним.

Это не идиллическая надежда; это непоколебимая уверенность. Вам нужно лишь пожелать этого, и мир может стать вашим; всё, что вам нужно, — это образование, справедливость, наука, искусство, закон и пример, поданный древними. Бог существует, но на небесах: человек свободен, не предопределён, он faber sui , создатель самого себя, который должен и может править Землёй, божественным даром. И поэтому мир прекрасен, полон радости, и не завтра, а сегодня: потому что каждому из нас дарованы великолепные наслаждения добродетели и знания. а также телесные радости, также божественный дар, головокружительно роскошных банкетных столов, «теологических» питейных вечеринок и неустанного любовного соития. Любить людей означает любить их такими, какие они есть, телом и душой, tripes et boyaux .

Единственный персонаж в книге, обладающий человеческими чертами, который никогда не переходит в область символизма или аллегории, — это Панурж, замечательный, отсталый герой, квинтэссенция беспокойной, любознательной человечности, в котором Рабле, в гораздо большей степени, чем в «Пантагрюэле», предлагает нам набросок самого себя, своей собственной сложности как современного человека, со своими собственными неразрешенными, но радостно принятыми противоречиями. Панурж — шарлатан, пират, клерк , то охотник, то жертва, храбрый и боящийся «ничего, кроме опасности», голодающий, нищий и распутный, который появляется, попрошайничая на всех языках, живых и вымерших, — это мы, это человечество. Он не является образцом для подражания, он не «совершенство», * но он — человечество, живое в том смысле, что оно ищет, грешит, наслаждается и учится.

Как можно примирить это невоздержанное, языческое, мирское учение с евангельским посланием, никогда не отвергаемым и не забываемым Рабле, пастырем душ? На самом деле, это невозможно: это тоже типично для человеческого существования, пребывания между грязью и небом, между небытием и бесконечностью. Сама жизнь Рабле, или, по крайней мере, то, что нам известно о ней, — это клубок противоречий, вихрь событий, кажущихся несовместимыми друг с другом или с образом автора, который мы традиционно реконструируем на основе его сочинений.

Францисканский монах, а позже (в возрасте сорока лет) студент-медик и врач в госпитале Лиона, издатель научных книг и популярных альманахов, знаток права, греческого, арабского и иврита, неутомимый путешественник, астролог, ботаник, археолог, друг Эразма, предшественник Везалия в использовании человеческих трупов для изучения анатомии; удивительно свободный писатель и одновременно викарий Медона, всю жизнь пользовавшийся репутацией благочестивого и богобоязненного человека — тем не менее, он оставил после себя (намеренно, как можно предположить) образ силана, если не сатира. Мы — От стоической мудрости праведной умеренности — в самом прямом смысле слова, она находится на значительном расстоянии, даже на противоположном полюсе. Урок Рабле — это урок экстремизма, добродетели излишества: не только Гаргантюа и Пантагрюэль — гиганты, но и сама книга гигантская по весу и по напору; гигантскими и невероятными являются подвиги, непристойности, обличительные речи, пародии на мифологию и историю, подробные списки.

Прежде всего, в Рабле и его творениях поражает способность находить радость. Эта несоразмерная и пышная эпопея о плотских удовольствиях неожиданно достигает небес другим путем: потому что человек, испытывающий радость, подобен человеку, испытывающему любовь — он добр, он чувствует благодарность своему Творцу за то, что тот его создал, и поэтому он обретет спасение. Что касается плотских желаний, описанных глубоко ученым Рабле, то они настолько наивны и врожденны, что обезоружат любого интеллектуального цензора: они здоровы, невинны и неотразимы, как сила природы.

Почему нам кажется, что Рабле близок нам? Он, безусловно, не похож на нас; на самом деле, он богат теми добродетелями, которых так не хватает современному человеку — такому сломленному, скованному и усталому. Но он кажется нам близким как образец для подражания, благодаря своему жизнерадостному любопытству, своему веселому скептицизму, своей вере в завтрашний день и в человека; и опять же, благодаря его стилю письма, столь чуждому категориям и правилам. Возможно, мы можем проследить истоки его творчества, и его «Аббатства Телема», через Стерна и Джойса, до ныне триумфального стиля «писать как угодно», без доктрин и предписаний, следуя нити воображения именно так, как она разворачивается, по спонтанному требованию, разной и удивительной на каждом шагу, подобно карнавальному шествию. Он близок нам главным образом потому, что в этом выдающемся художнике мирских радостей мы чувствуем твердое и непреходящее осознание, созревшее благодаря долгой череде переживаний, что в жизни есть нечто большее, чем это. В его творчестве трудно найти хотя бы одну меланхоличную страницу, и все же Рабле был знаком с человеческими страданиями; он молчит о них, потому что, будучи хорошим врачом, даже когда пишет, он отказывается принимать их, его стремление — исцелить их.

Mieulx est de ris que de larmes escrire

Pour ce que rire est le propre de l'homme.


* Здесь и во всей книге «Другие ремесла» звёздочкой отмечено слово или фраза на английском языке в оригинальном тексте Леви.

OceanofPDF.com


Луна и мы 1

Более Сложная, точная и дорогостоящая по сравнению с современной армией, огромная техника мыса Кеннеди тяжело грохочет, приближаясь к критическому моменту. В течение восьми дней, в момент и в месте, которые были предопределены с большой точностью, два человека ступят на лунную землю, отметив знаменательную дату в календаре человечества и воплотив в реальность то, что в каждом предыдущем столетии считалось не просто невозможным, но и парадигмой, общепринятым синонимом невозможности.

Станет необходимым (или, скорее, должно стать необходимым: обыденная речь консервативна, мы до сих пор используем такие термины, как quattro palmenti , tutto spiano — буквально «с четырьмя жерновами» и «полная порция», оба означающие «всё до конца», — хотя никто уже не знает древних смыслов, содержащихся в этих метафорах), станет необходимым отказаться от «мира на Луне», воспринимаемого как символ тщетных фантазий, как не-места; и всё же забавно вспоминать, что всего двадцать лет назад мы говорили о «обратной стороне Луны» как о типичном примере недоступной реальности, по сути, ненаблюдаемой. Даже говорить об этом не стоит. Всё это было сплошной тщетой: подобно спорам о поле ангелов или о талмудической птице, которую упоминает Исаак Дойчер 2 , которая летает вокруг Земли и плюёт на неё каждые семьдесят лет.

Итак, мы собираемся сделать большой шаг: достаточно ли длинны наши ноги — это еще предстоит выяснить. Понимаем ли мы, что делаем? Ряд признаков указывает на то, что у нас есть все основания сомневаться в этом. Конечно, мы знаем, и говорим друг другу, буквальное — я бы хотел сказать, спортивное — значение этого предприятия: это самая смелая и в то же время самая кропотливая операция, которую когда-либо предпринимал человек; это самое длинное путешествие, это самая чуждая среда. Но почему мы это делаем, мы не можем сказать: предлагаемые мотивы слишком многочисленны, тесно переплетены и в то же время взаимоисключающи.

В основе всего этого, у самого подножия, мы можем увидеть проблеск архетипа. За сложностью расчетов, возможно, скрывается наше неявное подчинение импульсу, который возникает при нашем рождении и имеет решающее значение для самой жизни, тому же импульсу, который заставляет семена тополя окутываться пушистыми комочками, чтобы их можно было переносить на большие расстояния с ветром, который заставляет лягушек после окончательной метаморфозы упорно мигрировать из пруда в пруд, рискуя жизнью: это стремление распространить и расселить свой вид на как можно большей территории, поскольку, как известно, именно «небольшой клочок земли» делает нас свирепыми, а близость соседей высвобождает в нас, людях, как и во всех животных, исконные механизмы агрессии, защиты и бегства.

Несмотря на заявления смелой новой науки «футуризма», нам еще меньше известно о том, куда нас приведет этот следующий шаг. Великие технологические прорывы последних двух столетий (новые металлургические производства, паровой двигатель, электроэнергия, двигатель внутреннего сгорания) вызвали глубокие социологические преобразования, но они не поколебали основы человеческой природы; напротив, по меньшей мере четыре крупных новых разработки последних тридцати лет (ядерная энергетика, физика твердого тела, противопаразитарные препараты и моющие средства) привели к гораздо более масштабным последствиям. Они обладают совершенно иным характером, чем кто-либо мог осмелиться предсказать. По меньшей мере три из них серьезно угрожают равновесию жизни на планете и заставляют нас в срочном порядке переосмыслить ситуацию.

Несмотря на эти сомнения и катастрофические проблемы, преследующие человечество, двое мужчин собираются ступить на Луну. Мы, многие, мы, публика, теперь не удивлены, словно избалованные дети: стремительная череда зловещих космических подвигов притупляет нашу способность удивляться, хотя она присуща человеку, является основополагающей для ощущения жизни. Немногие из нас смогут пережить завтрашний полет, подобно подвигу Астольфо, или богословское изумление Данте, когда он чувствует, как его тело проникает сквозь полупрозрачный лунный материал, «сияющий, твердый, прочный и отполированный». К сожалению, наше время — не век поэзии: мы больше не знаем, как ее создавать, мы не знаем, как извлечь ее из невероятных событий, происходящих над нашими головами.

Возможно, еще слишком рано: нам остается только ждать, и поэт космоса обязательно появится? Гарантий нет. Авиации, предпоследнему великому шагу в развитии, уже шестьдесят лет, и она не подарила нам поэтов, кроме Сент-Экзюпери и, на шаг ниже, Линдберга и Хиллари 3 : все трое черпали вдохновение в рискованном, авантюрном, непредсказуемом. Морская литература умерла с прекращением парусного судоходства; никогда не было и не может быть и представить себе поэзию железных дорог. Полеты Коллинза, Армстронга и Олдрина слишком безопасны, слишком хорошо спланированы, недостаточно «безрассудны», чтобы дать материал для какого-либо поэта. Конечно, мы, возможно, просим слишком многого, но все же чувствуем себя обманутыми. Более или менее осознанно мы хотели бы, чтобы новые мореплаватели тоже обладали этим качеством наряду со многими другими, которые их отличают: если бы только они знали, как передавать, сообщать и воспевать то, что они видят и переживают.

Маловероятно, что это произойдёт в ближайшем будущем или позже. Из первобытной чёрной колыбели, где нет ни верха, ни низа, ни начала, ни конца, из царства Тоху и Боху, нет слов До наших дней дошла поэзия, за исключением, пожалуй, нескольких наивных фраз, произнесенных бедным Юрием Гагариным: ничего, кроме носовых звуков, нечеловеческих в своем холодном спокойствии, радиосообщений, которыми обменивались с Землей в соответствии со строгим протоколом. Они не похожи на человеческие голоса: они так же непостижимы, как пространство, движение и вечность.


1. Опубликовано накануне первой высадки человека на Луну Баззом Олдрином и Нилом Армстронгом 21 июля 1969 года; пока Олдрин и Армстронг провели почти двадцать четыре часа на лунной поверхности, Майкл Коллинз оставался в «Аполлоне-11», вращаясь вокруг Луны.

2. Исаак Дойчер (1906–1967), польский историк.

3. Ричард Хиллари (1919–1943) — автор книги «Последний враг» , в которой он описывает свой опыт пилота во время Второй мировой войны.

OceanofPDF.com


Тартарин из Тараскона

я Признаюсь: это лишь частичное «перечитывание». Почти случайно наткнувшись на экземпляр « Тартарина из Тараскона », который, честно говоря, я помнил с немалой точностью, я не осмелился перечитать две другие книги трилогии: «Тартарин в Альпах» (хотя сегодня она должна казаться нам уникальным описанием гостиничных обычаев Прекрасной эпохи) и ипохондрический и ревматичный «Порт-Тараскон». «Тартарин» отпраздновал свой первый столетний юбилей в 1969 году: редкое событие среди книг, укрепившихся за прошедшие столетия, а также среди тех, которые века просто погребают под новыми и непрерывными слоями печатной бумаги, но мне кажется, что «Тартарин» не заслуживает той славы, которой он, похоже, до сих пор пользуется, и остается именно тем, чем всегда был – тонким, поверхностным и, по сути, банальным произведением. Пора заявить прямо: эта книга, слишком уж прославленная и слишком часто предлагаемая молодежи в качестве первого знакомства с французским языком, обязана своей репутацией не чему иному, как грубому и ненадежному юмористическому подтексту. Место, которое Доде отводит своему герою (с немалой долей высокомерия) посередине между Дон Кихотом и Санчо Пансой, — это явное присвоение: Тартарену не хватает содержания, универсальности, не говоря уже о достоинстве этих двух потомков Сервантеса, которое проистекает из ясного осознания каждым из них (по-своему) собственной ценности. Достаточно лишь бегло просмотреть книгу, чтобы понять это, чтобы почувствовать, что Тартарен — мерзкий и ничтожный персонаж.

Так же быстро замечаешь, что «что-то не совсем в порядке» в самой сути, в сердце книги, то есть в отношениях, связывающих писателя с его персонажем. Доде не любит своего Тартарина; напротив, он презирает и ненавидит его. На мой взгляд, это довольно редкий случай во всей литературе, потому что эта любовь необходима, незаменима для любого поэтического творения. Это уникальная любовь, которая позволяет Данте любить Малакоду, Манцони Гризо и Пазолини Томмазино Пуццилли; чистая и бескорыстная любовь, любовь Пигмалиона, которая связывает творца с его творением, когда оно совершенствуется или находится в процессе совершенствования; любовь, которая должна присутствовать, потому что без любви не может быть творения. Под этим я подразумеваю: без нее вы не можете создавать персонажей, живых камней , людей; вместо этого вы создаете призраков, марионеток, поддерживаемых силой слов. На мой взгляд, это действительно точное описание этого тартарина.

Тартарин — персонаж из детского комикса: у него два противоречивых недостатка — он схематичен и одновременно непоследователен. Мы ничего не знаем — и даже не можем себе представить — о прошлом или происхождении этого туманного маленького человека, богатого, но уже в сорок лет бездельничающего, без друзей, без ума, без женщин. Его одержимость, охота, слишком мелочна, чтобы быть его душой: поэтому он пуст, он — основа для клише и удручающе предсказуемых приключений. В то же время, его характеру не хватает твердой руки, как у шута, которого берут на любую роль, чтобы гарантированно вызвать дешевый смех. Это персонаж по расчету: он опытный и тщательно подготовленный охотник, и все же понятия не имеет, где водятся львы; он буржуа из провинции, выросший на чесноке, и он расхаживает по Алжиру, переодевшись турком; Он трусливый мечтатель, но, не задумываясь, вступает в бой в одиночку против корабельных грузчиков, которых принимает за пиратов.

Нельзя отрицать, что книга по-детски привлекательна, и характер читательской аудитории, которую она нашла за столетие своего существования, это подтверждает. Однако она детска вопреки самой себе — не из-за выбранной темы, а из-за неумения: нет более наглядного доказательства, чем неуклюжее, неловкое сентиментальное приключение Тартарина и мавританской певицы. И нельзя сказать, что она «ещё и» детская. Такие книги, как «Гулливер» и «Робинзон Крузо», повсеместно, по-детски наивны, и все же они нравятся людям всех возрастов; напротив, читатель старше восемнадцати лет, которому нравится «Тартарин», должен быть либо деревенщиной, либо тупицей.

Или расист. Это сомнение, это подозрение в тонкой и подсознательной ненависти Альфонса Доде не только к Тартарену, но и к своему милому городу и его согражданам, сохранялось на протяжении всего моего чтения. Более того, мне кажется, что его отвращение является частью более широкого отношения, смутного и запутанного бунта и нетерпимости, которые вооружают родившегося в Ниме автора против своей родины и против самого себя: возможно, это отголосок художественной неудовлетворенности? Или крошечное семя того подрывного гнева, того реакционного безумия, которое так сильно сбило с пути его сына Леона, сделав его прискорбным орудием правых монархистов и «Французского действия»?

Каковы бы ни были глубинные мотивы, ирония, которую Доде использует в своем изображении Тартарена, Тарасконе и Меридионских, хотя и кажется шутливой, на самом деле глубоко язвительна. «Человек с Миди не лжет, он обманывает самого себя… Его неправда для него — не ложь, а своего рода мираж»: это не то высказывание, которое мы сегодня воспринимаем или терпим легкомысленно. Если мы чему-то и научились за последние сорок лет в Европе, так это, безусловно, следующему: любое обобщение недостатков (или даже достоинств) той или иной группы людей опасно и безрассудно; когда мы говорим о Тарасконе, или о чернокожих, или о русских, или об итальянцах в общих чертах, мы рискуем ошибиться и обязательно кого-нибудь обидеть. Тартарен, каким бы неудачным и примитивным он ни был, имеет полное право на защиту от своего создателя: если он был трусом, лжецом и глупцом, то он был таковым по праву, а не из-за крови в его жилах или солнца Прованса, которое «преображает всё».

При всем этом мне еще предстоит доказать, что «Тартарин из Тараскона» — плохая книга: но это так, как ни посмотри. Я не думаю, что моя негативная оценка является результатом часто отмечаемого явления, когда книги, прочитанные в качестве школьного задания (и по большей части, к сожалению, это величайшие произведения, созданные человеческим разумом), в результате навсегда обесцвечиваются или даже отравляются. Нечитабельно. Эта книга плоха от начала до конца, практически каждая её страница. Если бы меня попросили выделить несколько страниц для ненужной антологии, у меня не было бы сомнений: описание гавани Марселя, которое прорисовано живым и проницательным взглядом, без долгих отступлений, с непривычной уверенностью; и любопытная и динамичная встреча с «настоящим» охотником, месье Бомбоннелем, единственным достойным персонажем в книге (хотя он появляется на сцене всего на несколько минут).

В остальном же композиция уныла, лишена живости и воображения: Алжир и Алжир — это описания из вторых рук, все человеческие фигуры картонны, приключения несчастного охотника повторяются на протяжении двухсот страниц. И эти слабые, избитые начала предложений! «Например», «Представьте себе», «Просто представьте» (читателя никогда не следует просить что-либо представить: задача писателя — заставить читателя это представить), «Мне едва ли нужно вам говорить», «Бедствие!»; и обилие многоточий. И все же это Франция, в годы Флобера и Золя: Тартарен из Тараскона — двойник «Сентиментального воспитания».

Тот факт, что книга юмористическая, нельзя считать смягчающим обстоятельством. Любой комический потенциал ограничивается лишь первыми несколькими страницами и основной завязкой, и быстро угасает по мере того, как описание уступает место повествованию. Нет ни одной сцены, которая вызывала бы открытый, освобождающий смех; на самом деле, если рассматривать Тартарина (и это, пожалуй, самое большое удивление при этом перечитывании), мы видим все более мрачную ауру неудачи, окончательного кораблекрушения, разочарования; и нам хочется думать, что если бы Доде полностью понял это трагическое призвание своего маленького человека, вместо того чтобы упорно видеть в нем комическую « мифическую славу» , мы получили бы другую, лучшую книгу.

OceanofPDF.com


Возвращение в школу

я Преодолев препятствия в виде застенчивости и лени, я, уже после своего шестидесятилетия, записался в уважаемую языковую школу, чтобы изучать иностранный язык, который я знаю плохо. Я хотел выучить этот язык лучше, исключительно из интеллектуального любопытства: я освоил основы на слух, в неблагоприятных условиях, а позже много лет использовал его в профессиональных целях, сосредоточившись на практических аспектах, то есть на понимании и умении говорить, но пренебрегая спецификой языка, его грамматикой и синтаксисом.

Мой первый урок в классе был травматичным: я был чужаком, инопланетянином; я не принадлежал этому месту. В классе было около двадцати учеников, из них только трое мужчин; две молодые женщины выглядели лет на тридцать, все остальные — и женщины, и мужчины — были лет двадцати. Учитель, тоже молодой, был образованным, приятным в общении, умным и очень хорошо умел преодолевать стеснение и застенчивость учеников, явно опытным в своей работе и знакомым с препятствиями, мешающими процессу обучения.

Он начал занятие с откровенной и открытой дискуссии. Существует множество причин для изучения иностранного языка, и, соответственно, существует множество различных методов его преподавания; строго говоря, обучение должно быть адаптировано к целям, способностям и предыдущим знаниям каждого отдельного ученика, но, поскольку это было невозможно, потребовался бы ряд компромиссов. Есть те, кто хочет (или нуждается) в изучении языка. Язык используется лишь для того, чтобы его можно было читать, или для изучения литературы, или для общения на нём как турист, или для ведения бизнеса, или для написания деловых писем, или для ведения технических бесед с коллегой-техником; но в рамках этого множества целей можно провести границу между пассивным владением языком (понимание без говорения) и активным владением (понимание и говорение). Что ж, не питайте иллюзий: самые талантливые из вас могут достичь почти полного пассивного понимания устной или письменной речи; только гений в вашем возрасте (и он явно имел в виду возраст большинства студентов) мог бы научиться говорить или писать на языке без ошибок, если только он или она не смогли бы прожить за границей хотя бы шесть месяцев в «полном погружении», то есть, не слыша и не говоря ни слова по-итальянски.

Уже на первых занятиях я понял, насколько жестоко различается обучение в двадцать, сорок и шестьдесят лет. Я считал, что мой слух нормальный: так оно и есть, но только для итальянского. Одно дело слушать, как кто-то говорит на твоем родном языке, где, даже если ты пропустишь слог или слово, ты без труда подсознательно догадываешься о пропущенном или угадываешь его с помощью быстрого мысленного процесса исключения. Но если речь идет о иностранном языке, то пропущенный слог означает пропуск автобуса: человек продолжает говорить, а ты пытаешься восстановить недостающее звено. Понимание может быть затруднено чем-то незначительным, например, эхом голосов на стенах или проезжающим по улице трамваем, но твои юные одноклассники, кажется, не испытывают никаких трудностей. Другие проблемы возникают из-за зрения. Было бы несправедливо жаловаться на свое; в повседневной жизни оно доставляет мне проблемы, пожалуй, только в музеях, где постоянно приходится корректировать фокус, чтобы рассмотреть что-то вблизи, а затем издалека. То же самое происходит и в школе: постоянно требуется умение быстро переключать фокус, глаза должны бесчисленное количество раз перескакивать с тетради на доску и на лицо учителя. Если у вас бифокальные очки, все идет довольно хорошо; но если нет, ваша левая рука занята изнурительной тренировкой «то включается, то выключается, то снова включается».

Существуют более сложные задачи, поскольку они имеют более глубокий характер. Общеизвестно, что процесс обучения может быть нарушен. Процесс обучения делится на три этапа: запечатление в памяти, сохранение и извлечение при необходимости. Последние два этапа достаточно хорошо работают: однажды запечатлённое понятие остаётся в памяти навсегда; извлечь его несложно, и, по сути, с годами вы осваиваете определённые стратегии, благодаря которым феномен «вертится на языке» возникает всё реже. Но вот запечатлеть его в памяти становится всё труднее. Нужно «научиться учиться»: уже недостаточно просто позволить понятию самому добраться до хранилища и закрепиться там. Оно не останется там надолго: оно появляется, но почти сразу исчезает, растворяясь в воздухе и оставляя после себя лишь раздражающий и неясный след. Нужно научиться вмешиваться грубой силой, вбивать его в память; это возможно, но требует времени и усилий. Необходимо методично вести записи и перечитывать их столько раз, сколько потребуется, спустя недели и даже месяцы. Более того: вы понимаете, что, как ни парадоксально, так же трудно стереть, то есть отучиться от ошибочных представлений. Это как если бы затвердел гипотетический воск: труднее оставить след, труднее его стереть. Те ошибки в лексике или грамматике, которые так легко обнаружить при непрофессиональном обучении, позже требуют методичного подхода, терпения и огромных усилий для их исправления.

С другой стороны, возраст влечет за собой не только недостатки. Вы успели кое-чему научиться; стало легче отличать зерна от плевел, то есть, какие понятия следует принять и тщательно зафиксировать, а какие можно пропустить и отбросить. У вас больше времени, больше спокойствия, меньше отвлекающих факторов; вы обладаете (возможно, даже не осознавая этого) целостным массивом знаний, в который новые знания вписываются, как ключ в замочную скважину. У вас есть старые любопытства, которые ждали своего часа десять или двадцать лет, и понятия, которых ждали и желали, запоминаются лучше.

Прежде всего, наши цели различны. Даже в лучших случаях у студента, даже после окончания обязательного образования (где мотивация обычно минимальна), остается лишь косвенная мотивация. Он учится не для того, чтобы получить знания, а для того, чтобы получить сертификат или диплом, который позволит ему продолжить обучение или зарабатывать на жизнь; он редко в полной мере осознает взаимосвязь между обучением и профессиональной деятельностью. компетентность, отчасти потому, что, к сожалению, зачастую такой корреляции не существует. Но даже когда он достаточно убежден в долгосрочной пользе своих занятий, любой реальный интерес может быть слабым. Напротив, пожилой человек, который самостоятельно выбирает курс обучения, без ограничений по расписанию, без обязательного посещения занятий, без страха перед экзаменами, оценками или даже отрицательной оценкой, испытывает ощущение легкости, свободы воли, которое нисколько не ослабляют описанные выше ограничения и жесткие сиденья.

Это учеба, самосовершенствование и рост, но это также игра, театр и роскошь. Игра — то есть упражнение ради самого себя, но упорядоченное и регулируемое правилами — типична для детей; но когда вы играете в возвращение в школу, вы заново открываете для себя вкус детства, нежного и забытого. Соперничество с одноклассниками, победа или поражение, — это форма контакта с молодыми людьми на равных, честная и открытая гонка, которую невозможно было бы устроить где-либо еще. Границы, разделяющие поколения, рушатся; приходится отбросить унылый авторитет старшего и отдать дань уважения превосходным умственным способностям молодежи, которая сидит рядом с вами без насмешек, сочувствия или презрения и заводит с вами дружбу. Более того, подарить себе удовольствие от занятия, не имеющего непосредственной краткосрочной цели, — это роскошь, которая стоит недорого и приносит богатые дивиденды: это как если бы вам бесплатно или почти бесплатно подарили редкий и прекрасный предмет.

OceanofPDF.com


Зачем мы пишем?

Это Нередко читатель, обычно молодой, задает писателю простой вопрос: почему он написал ту или иную книгу, или почему он написал ее именно так, или даже, в более общем смысле, почему он пишет и почему все писатели пишут. Ответить на этот последний вопрос, который включает в себя все остальные, непросто: писатель не всегда осознает причины, побуждающие его к письму, им не всегда движет один-единственный мотив, и иногда за началом и концом одного произведения стоят разные мотивы. Мне кажется, можно выделить как минимум девять мотивов, и я постараюсь описать их здесь; читатель, будь он писателем или нет, без труда найдет и другие. Так почему же мы пишем?

1. Потому что мы чувствуем побуждение или потребность. На первый взгляд, это самая бескорыстная мотивация. Автор, который пишет, потому что что-то или кто-то внутри него заставляет его говорить, не стремится к какой-либо конкретной цели; его работа может принести ему славу и почет, но это будет лишь плюсом, дополнительным преимуществом, а не чем-то, чего он сознательно желал: иными словами, побочным продуктом. Конечно, описанный здесь случай является крайним, теоретическим и асимптотическим; сомнительно, чтобы когда-либо существовал такой чистосердечный писатель или такой художник вообще. Романтики видели себя в этом свете; это не случайно. Мы считаем, что можем заметить подобные примеры среди великих людей более далекого прошлого, о которых мы мало знаем и которых поэтому легче идеализировать. По той же причине далекие горы кажутся нам одного цвета, цвета, который часто сливается с цветом неба.

2. Развлекать других или себя. К счастью, эти два варианта почти всегда совпадают: редко бывает, чтобы тот, кто пишет, чтобы развлекать публику, не получал удовольствия от самого процесса письма, и редко бывает, чтобы тот, кто получает удовольствие от письма, не смог передать своим читателям хотя бы часть этого удовольствия. В отличие от предыдущего случая, существуют настоящие артисты, которые часто не являются писателями по профессии, чужды амбициям, литературным или иным, свободны от обременительных убеждений и догматической жесткости, легки и ясны, как дети, и мудры и рассудительны, как люди, прожившие долгую жизнь с добрыми намерениями. Первое имя, которое приходит мне на ум, — это Льюис Кэрролл, застенчивый англиканский дьякон и математик, проживший безупречную жизнь и очаровавший шесть поколений приключениями своей Алисы, сначала в Стране чудес, а затем в Зазеркалье. Подтверждением его обаятельного гения служит популярность, которой его книги пользуются до сих пор, спустя более века после публикации, не только среди детей, для которых они теоретически предназначались, но и среди логиков и психоаналитиков, которые, кажется, никогда не устают находить новые смыслы на их страницах. Вероятно, эта неизменная популярность его книг объясняется именно тем, что в них никогда ничего не скрывается — ни моральных уроков, ни образовательных заданий.

3. Научить кого-то чему-то. Умение это сделать, и сделать это хорошо, может быть бесценно для читателя, но крайне важно, чтобы понимание было ясным. За редкими исключениями, такими как Вергилий в « Георгиках», дидактический замысел, как правило, подрывает повествовательную ткань изнутри, оскверняя и разрушая её: читатель в Поиск истории должен привести к истории, а не к какому-то нежелательному уроку. Однако, как я уже сказал, есть исключения, и те, у кого в жилах течет поэтическая кровь, умеют находить и выражать поэзию, даже когда речь идет о звездах, атомах, разведении скота и пчеловодстве. Не хочу никого шокировать, упомянув в этом контексте книгу Пеллегрино Артузи « Наука на кухне и искусство хорошо питаться », еще одного человека с чистым сердцем, который никогда не прикрывает рот рукой: он не выдает себя за литератора, он страстно любит искусство кулинарии, столь презрительно отвергаемое лицемерами и ханжами, он намерен его преподавать, он так говорит, и делает это с ясностью и простотой человека, досконально знающего свою тему, спонтанно достигающего уровня искусства.

4. Чтобы улучшить мир. Как вы можете видеть, мы всё дальше отходим от искусства ради искусства. Здесь уместно отметить, что мотивы, которые мы обсуждали, имеют очень мало общего с ценностью создаваемого произведения; книга может быть прекрасной, серьёзной, долговечной и доставляющей удовольствие по причинам, совершенно отличным от тех, которые побудили автора её написать. Можно писать презренные книги по в высшей степени благородным причинам, а также, хотя это случается реже, благородные книги по презренным причинам. Тем не менее, я лично испытываю определённое недоверие к любому, кто «знает», как улучшить мир; часто, хотя и не всегда, такой человек настолько очарован своей системой, что становится невосприимчив к критике. Остаётся лишь надеяться, что ему не хватает чрезмерной силы воли, иначе он может поддаться искушению улучшить мир делами, а не просто словами: именно так поступил Гитлер после написания «Майн Кампф», и я часто думал, что многие другие утописты, если бы у них было достаточно энергии, могли бы развязать войны и массовые убийства.

5. Распространение своих идей. Те, кто пишет с этой целью, представляют собой лишь небольшую группу — и, следовательно, менее опасную — Вариация на тему предыдущего примера. Эта категория, по сути, соответствует категории философов, будь то блестящие, посредственные или высокомерные, любители человечества, дилетанты или безумцы.

6. Избавиться от источника душевных страданий. Часто писательство становится аналогом исповедальни или кушетки Фрейда. Я не возражаю против тех, кто пишет, движимый внутренним напряжением: напротив, я желаю им успеха в освобождении от него, как это удалось мне много лет назад. Однако я прошу их приложить усилия, чтобы отфильтровать эти страдания, воздержаться от того, чтобы выплескивать их грубо и неприкрыто на читателей: в противном случае они рискуют заразить других, не принеся себе никакого облегчения.

7. Стать знаменитым. Я думаю, что только дурак сядет писать с единственной целью — прославиться; но я также верю, что ни один писатель, даже самый скромный, даже самый нехвастливый, даже упомянутый ранее ангельский Льюис Кэрролл, не был застрахован от этой мотивации. Обладать славой, читать о себе в прессе, слышать, как другие говорят о тебе, — это, несомненно, сладко; но немногие радости, которые может предложить жизнь, требуют таких усилий, и немногие труды обещают столь неопределенный результат.

8. Чтобы разбогатеть. Я никогда не понимал, почему люди реагируют либо негодованием, либо изумлением, узнав, что Коллоди, Бальзак и Достоевский писали, чтобы заработать деньги, или чтобы расплатиться с карточными долгами, или чтобы поддержать терпящие крах предприятия. Мне кажется разумным, что писательство, как и любая другая полезная профессия, должно приносить вознаграждение. Но я считаю, что писать исключительно ради денег опасно, потому что это почти всегда приводит к поверхностному стилю, слишком угодливому вкусам широкой публики и сиюминутным веяниям моды.

9. По привычке. Эту мотивацию, самую унылую из всех, я оставил напоследок. Это некрасиво, но так бывает: случается, что у писателя иссякает энергия, он теряет повествовательный драйв, желание наполнить задуманные им образы жизнью и формой; что он перестает придумывать образы; что у него больше нет желаний, даже славы или денег; и что он все равно продолжает писать, по инерции, по привычке, просто «чтобы сохранить имя». Пусть он обратит внимание на то, что делает: на этом пути он далеко не продвинется; он неизбежно начнет копировать самого себя. Молчание более достойно, будь оно временным или окончательным.

OceanofPDF.com


Застой воздуха

Я итальянец, как мы Язык, к повторению которого мы привыкли уже давно, богат и благороден, и в то же время строг и непроницаем, неохотно впитывает новые слова для описания новых вещей. Но за последние 150 лет, и сегодня с головокружительной частотой, на горизонте появляется все больше новых вещей, входящих в нашу повседневную жизнь и требующих от нас их крещения и включения в наше сознание. В основном, новые вещи и новые идеи приходят из мира науки и техники; теперь же нашей стране, кажется, не хватает упрощающего воображения носителей английского языка, которые так хорошо умеют сводить сложные понятия к одному слову, заимствованному из обыденного языка («jet», «clutch», «gear», «kit», «bit», недавний «big bang»), или придумывать односложные слова, полные смысла и быстро входящие в обиход. С этой целью используются самые нетрадиционные лингвистические приемы: аналогии, метафоры, звукоподражания и так далее. Один из печально известных примеров — «смог», городской туман, вызванный промышленным или бытовым дымом; это слово было образовано путем слияния терминов, обозначающих две его составляющие части («дым» и «туман»). Такие слова, которых в английском языке довольно много, называются портманто, по аналогии с чемоданами, предназначенными для перевозки костюмов, которые открываются на две симметричные половины. Мы можем точно определить происхождение некоторых из этих слов: «галумп», что означает «скакать галопом в триумфе », было придумано Льюисом Кэрроллом, автором «Алисы в Стране чудес».

В отличие от этого, здесь, в Италии (хотя и не только здесь), всё устроено иначе. Продолжая гуманистическую традицию в грубой и неразборчивой манере, мы используем старые языки, латынь и греческий, для описания новых вещей. Однако, похоже, результаты не всегда принимаются пользователями, то есть всеми, кто говорит на этом языке; напротив, они сталкиваются с явно «неестественными» словами, навязанными сверху, шаблонными, слишком длинными и не очень понятными, лишёнными каких-либо аналогий, и зачастую перегруженными ложными намёками и аналогиями. Судя по последствиям, хорошо известным любому, кто бывал в медицинской клинике, химической лаборатории или механической мастерской, очевидно, что обычный говорящий испытывает отвращение к словам, которые он вынужден использовать, но которые ему незнакомы. Они представляют собой подлинные чужеродные элементы, насильно проникающие в его язык или диалект, и невольный пользователь бессознательно пытается их изменить: короче говоря, он ведет себя примерно как устрица, которая, будучи засеянной песчинкой с острым краем, отказывается ее терпеть и выталкивает, или же переворачивает ее снова и снова, вынашивая, разглаживая и в конце концов превращая в жемчужину. Как правило, говорящий пытается восстановить «истинное» значение слова, искажая его в большей или меньшей степени: этот процесс, известный как ложная этимология или народная этимология, является проверенным временем механизмом, встречающимся во всех языках и иллюстрируемым древними примерами ( меланхолия, то есть «черная желчь», измененная в итальянском языке на malinconia из-за ложной ассоциации с male , плохим), десятками других замечательных примеров, жадно собранных на ходу Джузеппе Джоаккино Белли¹ ( brodomedico вместо protomedico , mormoriale вместо memoriale, formicare вместо fornicare, sgrassazione вместо grassazion e ) , вплоть до более современных, которые возникают вокруг нас каждый день или даже внутри каждого из нас.

Среди них некоторые имеют скромное происхождение и подразумевают подсознательный процесс, столь же очевидный, сколь и элементарный; другие более смелые и свидетельствуют о более высоких ассоциациях; третьи содержат в себе проблеск поэзии, сарказма или юмора. Riflettario, mobildeno, acqua portabile — все эти слова были придуманы. Созданы людьми, работающими руками, и являются продуктом простого здравого смысла. Слово riflettario (вместо refrattario — «огнеупорный», то есть, к жару пламени) настолько уместно, например, в случае отражательной печи, что его можно было бы безопасно использовать, и, возможно, когда-нибудь это произойдет. Mobildeno (вместо molibdeno , или «молибден») перекликается со словом mobile, или «мебель», учитывая использование этого металла в специальных сталях, и указывает на неприязнь носителя итальянского языка к сочетанию букв b и d , которое он хотел бы исправить. Acqua portabile — или «портативная вода» — содержит неявное обвинение в адрес тех, кто опустошает итальянский язык. Поскольку латинский глагол potare («пить») больше не существует в итальянском языке, зачем бюрократии XIX века выкопать этот замысловатый термин acqua potabile («питьевая вода»), неизвестный древним римлянам и имеющий алхимическое происхождение ( aurum potabile )? Разве acqua da bere («питьевая вода») не было бы более подходящим и, к тому же, более коротким? Отсюда и недоумение, и вполне понятное изменение: питьевая вода — это вода, которая поступает в ваш дом по трубам водопроводной системы без каких-либо усилий с вашей стороны.

Нередко, особенно в случае слов, связанных с медициной, отвергаемый неологизм содержит сильный эмоциональный заряд, опять же, отвращения — уже не к слову, а, скорее, к самому предмету, или, возможно, элемент недоверия или насмешки. Многие из этих «неправильных» слов отражают типичную ситуацию: пациент сидит с открытым ртом в присутствии врача, который произносит сложные слова, как Дон Аббондио или профессор Аззеккагарбугли, ² и который в конечном итоге выставит счет; и невозможно избежать подозрения, что эти сложные слова используются намеренно, чтобы скрыть невежество и беспомощность, так что обязанность платить становится дополнительным и неоправданным бременем. В конце концов, страдает пациент, а не непонятный оракул; именно пациент, в качестве компенсации за свои страдания, должен получить оплату.

Raggi ultraviolenti , или «ультрафиолетовые лучи». Искажение этого слова указывает на хорошо известные последствия длительного воздействия; более того, эти лучи вовсе не фиолетовые. Puz вместо «pus» — слишком уж очевидное слово. Iniezioni indovinose вместо «эндовенозные инъекции»: потому что Необходимо угадывать — indovinare — где находится вена, и это угадывание не всегда сразу оказывается успешным; в этой связи следует также отметить, что в современном языке «диагностировать» выражается как «угадывать ( indovinare ) болезнь», а врач рассматривается как своего рода indovino , или гадалка. Intercolite (от enterocolite, или «энтероколит») по-видимому, содержит очень распространенное и архаичное представление о патогенезе, согласно которому все болезни являются путаницей, смесями, аномальным смешением жидкостей, которые должны оставаться разделенными: желчь в крови, кровь в моче и так далее. Та же модель, конечно, на подсознательном уровне, может быть источником mescolazioni . verme solitario — или «ленточный червь» — часто называют verme salutario или verme. sanitario — «целебный червь» или «санитарный червь» — потому что его логичнее связать с понятием здоровья, чем с какой-либо идеей одиночества. Аналогичная логика привела к появлению термина tifo pidocchiale (вместо tifo petecchial e : «эпидемический тиф» или «петехиальная лихорадка», при которой петехии — это характерные экзантемы, вызываемые болезнью), потому что он распространяется вшами — pidocchi — которые находятся в одежде.

«flautolenze» (флейтолист) принимает комический оборот, одновременно грубый и тонкий, грязный и невинный, объединяя слова «флейтист» и «метеоризм». Его скорее можно назвать произведением проницательного, причудливого поэта, чем анонимным коллективным сочинением. Dolori areonautici — слегка искаженное ошибочное упоминание «аэронавтических болей» — относится к хорошо известному влиянию атмосферных условий на ревматизм (менее ясно происхождение парной формы dolori aromatici , или «ароматические боли»). В выражении tintura d'odio — «настойка ненависти» — невозможно не заметить оттиск отказа .

Подобные отговорки можно обнаружить во многих терминах из химии, используемых для обозначения вредных веществ или веществ, считающихся вредными: cloruro demonio вместо cloruro d'ammonio — примерно «demonium chloride» вместо «ammonium chloride» — или stelerato (что звучит как scellerato , «злой») вместо stearate. Точно так же, во времена крестовых походов, имя Мухаммеда, по-итальянски Маометто, великого врага христианства, было искажено до Малькометто, а в конце XVI века чума обычно называлась pistolence , как будто она могла быть столь же смертоносной, как огнестрельное оружие. Возвращаясь к химии, нельзя не заметить связь бакалита , самого почтенного из всех пластмассовых материалов, жесткого, желтоватого и неприятно пахнущего, с недорогой треской баккала , настолько твердой от соли, в которой она хранится, что ее прозвали «рыбой-палочкой» ( Stockfisch по-немецки, что, опять же, благодаря народной этимологии, с постоянным акцентом на ее жесткость, привело к итальянскому слову stoccafisso ). Обратите внимание, в любом случае, на стереотипное выражение « duro come un baccalà », «твердый как треска».

Леприт — что звучит как проказа — это сокращение от иприт, или «горчичный газ», агрессивное химическое вещество, впервые примененное в Ипре во время Первой мировой войны. Это слово вряд ли возникло в Северной Италии, где и горчичный газ, и проказа известны только по названию. Оно было придумано в тридцатые годы на заводе в Абруццо, где это зловещее вещество производилось тайно, и где еще не стерлась память о столь же зловещей болезни, вызывающей смутно похожие язвы.

В некоторых шахтах в районе Канавезе пирит называют перитом. На пьемонтском диалекте pera означает pietra («камень»): даже пирит, со всем его ложным блеском, делающим его похожим на золото, на самом деле всего лишь камень.

Аделаида, вместо aldeide («альдегид»), — любопытный случай, поскольку, в отличие от всех предыдущих примеров, он, похоже, возник из-за неправильного прочтения, а не из-за неправильного восприятия на слух. Тем не менее, кажется, существует некая предвзятая неприязнь к слову aldeide , возможно, вызванная его необычным и совсем не итальянским звучанием: на заводе, где я долго работал, формальдегид («муравьиный альдегид») обычно называли Forma Dei , великолепный латинский термин с теологическим оттенком. Другое неправильное прочтение привело к искажению имени Прозерпина в Prosperin a : на самом деле, изображенная на фресках молодая женщина розовая и пышногрудая — prosperosa — и никоим образом не похожа на змею, которая, кажется, вплетена в ее настоящее имя. Смена ударения доказывает, что эксперт, который таким образом произнес имя богини, должно быть, неправильно прочитал его в каком-то трактате и никогда не слышал, чтобы кто-то другой его произносил.

Итальянское слово bestemmia также является результатом ложной этимологии. Оно произошло от латинских и греческих корней итальянского blasfemia («богохульство»), которое более или менее эквивалентно слову «оскорбление», с явной отсылкой к bestia («зверю»), поскольку это действие считается более подходящим для зверя, чем для человека.

Lingua sinistrata (от lingua salmistrata , или «рассоленный язык») – это Сейчас это почти не услышишь. Это выражение относится к военному времени и отражает недоверие к консервированным мясным продуктам итальянского производства, доступным в то время. Ария congestionata — «застойный воздух», от «кондиционирование воздуха» — это более позднее понятие, и оно тоже является продуктом всеобщего неприятия всеобщего прогресса, новаторских архитекторов, слишком многоэтажных зданий и неоткрывающихся окон. Concedenza обозначает coincidenza («пересадочные поезда»). Пересадка — или совпадение времени прибытия одного поезда и отправления другого — обеспечивается лишь в самых загадочных терминах расписанием железной дороги. Часто этого не происходит: поэтому, когда удается совершить пересадку, это воспринимается как дар судьбы, благосклонная уступка.

anellina, anitrina и borotalcol нет никакого чувства отторжения ; скорее, это просто попытка интерпретировать их, связав с итальянским термином — «кольцо», «утка», «спирт» — который наиболее близок к ним: соответственно, они обозначают «анилин», «ангидрид» и «борированный тальк».

Sanguis — это практически универсальное итальянское слово для обозначения сэндвича, который пуристы назвали бы tramezzino . Слово tramezzino имеет мало общего с кровью ( sangue, за исключением, возможно, выражения для стейка с кровью: bistecca al sangue ) и ничего общего с резкими слогами, составляющими имя его создателя, лорда Сэндвича, который, согласно легенде, был настолько одержим карточными играми, что никогда не спал и ел только сэндвичи, продолжая играть свободной рукой. Впрочем, «исправление» иностранных слов — очень распространенное явление во всех языках. Латинское название Милана, Mediolanum , которое (вероятно) означало «посреди равнины», не было понятно завоевателям германского происхождения и языка, и они исправили его на Mailand , то есть «земля мая», прекрасное название, которое немцы используют до сих пор. В шестнадцатом веке французы, столкнувшись с итальянским словом partigiana (разновидность кинжала), без колебаний трансформировали его в pertuisane , явно отсылая к pertuis, узкому отверстию, учитывая, что кинжал предназначен для прокалывания. Аналогично во Франции немецкое название горькой капусты, Sauerkraut, — учитывая известную склонность французов произносить иностранные слова в соответствии со своей собственной фонетикой — произносилось примерно как sorcrò t ; Но поскольку это все еще была капуста, это последнее название исказилось и превратилось в шукрут, что буквально означает «капустная корочка», хотя на самом деле у него нет и следа корочки.

Не знаю, знал ли Дефо итальянский или испанский языки; но он, безусловно, приписывает своему герою Робинсону незнание обоих языков и заставляет его писать «runagate» вместо «renegade» (слово, которое, конечно же, имеет итальянское и испанское происхождение): теперь для английского слуха «runagate» означает что-то вроде «убежать от ворот». Таким образом, «истинное» значение слова восстанавливается.

Viturinari и fastudi, вместо veterinario («ветеринар») и fastidio («раздражение»), — это остроумные попытки пьемонтского диалекта придать смысл двум относительно сложным для понимания терминам, связывая их соответственно с vettura («повозка» или «карета») и studio («кабина»): словами, с которыми они не имеют ничего общего, согласно установленной этимологии. Наконец, я хотел бы отметить, что Маутхаузен, название мрачного концлагеря, в Италии произносится исключительно как Matàusen, вероятно, в связи с mattatoio («бойня»); и что в запоминающейся автобиографии Пьеро Калеффи « Si fa presto a dire fame» («Легко сказать «голод»)» мы читаем, что термин Stubendienst, «порядок в казармах (долг)», был итальянизирован итальянцами, не знавшими немецкого, как stupidino или stupendino.


1. Поэт XIX века, известный своими сонетами, написанными на романеско, римском диалекте.

2. Оба являются персонажами романа Алессандро Манцони «Обрученные » (1842).

OceanofPDF.com


Щетинки из гофрокартона

зарплата Предложенные условия едва хватало на жизнь, но жилье, учитывая времена и, особенно, место, откуда я приехал, казалось мне просто райским. Лакокрасочный завод, где я должен был работать, был старым, грязным и заваленным обломками и грязью; неподалеку, между двумя зелеными холмами, находился завод по производству динамита, модернизированный во время войны. Там, в гостевом доме, мне выделили светлую чистую комнату с видом на горы; мне разрешили обедать в столовой компании. Мясо и масло по-прежнему выдавались по карточкам: это разрешение было немалой привилегией.

Еще несколько месяцев назад завод по производству динамита был отнюдь не мирным местом. Были воздушные налеты, нападения партизанских отрядов, жаждущих взрывчатки, облавы немцев (на самом деле, гостевой дом был построен для немцев, поэтому жизнь там казалась мне своего рода местью), торговля на черном рынке, проверки, кражи и череда несчастных случаев на производстве, а значит, и взрывов. Следы этих взрывов все еще были видны, и не только на зданиях и оборудовании: многие рабочие, как рабочие, так и служащие, а также все доставщики и грузчики, были изуродованы или искалечены.

Теперь буря утихла, и воцарилась атмосфера покойа и забвения, напоминающая кладбище. Кафетерием управляла супружеская пара средних лет, трудолюбивые, трезвые и сдержанные; она готовила, а он объезжал долину на сломанном фургоне, возвращаясь с продуктами. Он был вылечен как законным, так и иным способом. Высокий, худой и серьезный, он напомнил мне остроумного слугу Вудхауса, Дживса; но из одной ноздри торчала бечевка, прикрепленная к щеке бинтом. «Она поддерживает его трахею», — сказал мужчина, сидевший рядом со мной, как будто это было совершенно естественно. Я повернулся к мужчине с другой стороны, который был фитотерапевтом; но он проигнорировал мой взгляд и ничего не сказал. Я решил, что за последние несколько лет он видел и похуже.

Однажды вечером вместо повара к нам пришла женщина лет тридцати с небольшим; она уже была бесформенной: бледная, светловолосая, и никогда не смотрела посетителям в глаза. Доктор, румянощёкий и весёлый, заядлый едок и выпивока, известный ловец женщин, поприветствовал её на диалекте громогласным: «Ну, посмотрите, кто здесь!»; молодая женщина ответила слабым голосом и поспешила исчезнуть с пустыми тарелками. «Это Мариса», — сказал он мне с видом человека, готового рассказать интересную историю. «Та, которая связала себе пару чулок из пинкотетра».

«Вопроса профессиональной тайны здесь нет», — продолжил он. «Вы здесь новенький, но вся фабрика уже знает эту историю, на самом деле, весь город. Должен сказать, что раньше мы производили нитрокоттон: другими словами, нитрокоттон. Это была безрассудная, опасная работа, и единственными, кто соглашался здесь работать, были бедняки, сумасшедшие и люди, которые не понимали, что это такое. Меры безопасности были минимальными — насколько я знаю, просто ванна с холодной водой над нитрационной ванной. Если химическая реакция начинала выходить из-под контроля, нужно было дернуть за цепь, как в туалете, и быстро убраться оттуда. Никто не спал спокойно, даже в гостевых комнатах. Нет, сейчас все по-другому, все, что мы делаем сейчас, это разбираем излишки снарядов и гранат. На вид и на ощупь нитрокоттон ничем не отличается от обычного хлопка: он просто немного грубее и теплее на ощупь. Он взорвется только если будет очень сухим и спрессованным; в противном случае он сгорит». вспышка, с ярким желтым пламенем.

«Милио некоторое время ухаживал за Марисой: он дарил ей подарки и давал обещания. Мариса держала его в напряжении, никогда не говоря ему прямо «да» или «нет», потому что Милио был богат, но пил и имел проблемы с законом из-за краденых вещей, которые он...» Купили. Затем, в один прекрасный день, Мариса стала появляться на публике с Клементе: Клементе был красивым молодым человеком, но застенчивым, и, поскольку он немного хромал, его никогда не призывали в армию. Это было не время для свадьбы, но Мариса и Клементе все же поженились: некоторые говорили, что поспешно. Они поженились и начали жить вместе, а после этого Милио стал больше пить. Милио и Клементе были коллегами: оба производили нитрокоттон.

«Всего не хватало; склад, полный хлопка для нитрования, круглосуточно охраняли пара часовых, но сами часовые воровали хлопок и продавали его на черном рынке. Единственным, кто не воровал, был Клементе, и кто знает почему: возможно, ему не хватало смелости, или у него были принципы, или, может быть, он просто знал, что не успеет скрыться. „Ты дурак“, — сказал ему Милио. „Все приносят домой хлопок своим женам для прядения: твоя жена единственная, кто обходится без него, и она жалкая, ее чулки полны дыр“». Клементе сказал, что попробует, но никак не мог определиться. Тогда Милио сказал, что позаботится об этом; но, поскольку он был настроен на месть, он украл комок нитрокоттона вместо обычного хлопка и отдал его Клементе, который торжественно преподнес его Марисе с добрыми намерениями: «Возьми веретено и прялку и пряди; тогда ты сможешь связать себе пару чулок на зиму».

«Мариса увлеклась прядением и вязанием и связала себе длинные чулки. Они немного чесались, но хорошо согревали. Зима прошла без происшествий; в конце февраля Мариса присела перед камином, чтобы потрескать огонь, упало полено, и полетели искры. В одно мгновение чулки исчезли во вспышке желтого пламени, и Мариса упала в обморок от ужаса и боли. Клементе нашел ее, когда вернулся с работы, и он был еще больше напуган, чем она. От чулок не осталось и следа, даже внутри ее туфель, потому что нитрохлопок горит даже без кислорода».

«Ее привезли в мою клинику, и я никогда не видел ничего подобного. Ее ноги были покрыты сплошной ороговевшей кожей, от кончиков пальцев до промежности: ожог заканчивался именно там, как географическая граница. Мне пришлось госпитализировать ее в больницу в Турине; к счастью, главный врач был моим другом, так что особых трудностей не возникло. «Он пытался всё это скрыть; в то время на заводе работали немецкие инспекторы, и они довольно жёстко себя вели, когда ловили кого-то на краже взрывчатки: Милио, вероятно, оказался бы перед расстрельной командой. Он, безусловно, заслуживал наказания, но не до такой степени. Он не был гением, и я довольно тщательно его допросил; он понятия не имел, что сделал, он сделал это в шутку».

«И что же в итоге произошло?» — спросил я.

«Девушку отпустили через три месяца, но она уже не та, что прежде. Она почти ничего не ест, не спит, и время от времени убегает из дома, и её находят бродящей по лесу, не помнящей своего имени. Она думает, что на неё наложили колдовское заклятие, как говорят здесь, или что Бог наказал её за грехи. Впрочем, люди жестоки: когда она идёт по улице, они указывают на неё пальцем и смеются за её спиной, и она это замечает. Что касается двух мужчин, я убедил их, что лучше всего для обоих будет уехать отсюда до конца войны; поэтому они присоединились к партизанам, но к разным группам».

OceanofPDF.com


Против боли

Много , Возможно, всех подростков внезапно охватывает мучительное сомнение: «Всё, что я знаю о мире, дошло до меня через мои чувства: а что, если мои чувства обманывают меня, как это бывает во снах? Что, если звёзды, небо, прошлое, которое я воссоздаю по свидетельствам и артефактам, настоящее, которое я воспринимаю, люди, которых я люблю, и те, кого я ненавижу, боль, которую я чувствую, — что, если всё это было плодом моего собственного нежеланного изобретения, и ничего, кроме меня, не существовало? Что, если я был в самом сердце бесконечной пустоты, бесполезно населённой призраками, которых я пробуждаю? Смотрите, я закрываю глаза и затыкаю уши, и вселенная уничтожается».

Как известно, эта гипотеза логически неопровержима. Она внутренне непротиворечива, не содержит противоречий, её поддерживали философы (но кого они пытались в этом убедить, ведь каждый из них считал себя единственным червяком в огромном яблоке?), и ей даже было присвоено почётное название солипсизм. Её бесчисленные изобретатели рано или поздно отказываются от неё (или просто забывают) по практическим соображениям; на самом деле, она привела бы к поведению, столь же опасному для индивида, как и для окружающих, то есть к инерции, к отказу от влияния на реальность, в которой мы находимся. Более того, мы быстро приходим к осознанию того, что эта гипотеза, какой бы защищаемой она ни была, крайне маловероятна: например, маловероятно, что по чистой случайности моё тело неизменно идентично телам индивидов, населяющих «сон» моей повседневной жизни. взаимодействия. Точно так же гипотеза о том, что Земля является неподвижным центром космоса, не противоречива, но маловероятна.

Эти центростремительные соображения вернулись ко мне, когда я читал статью Энрико Кьяваччи, морального теолога, выступающего за защиту животных. Я готов согласиться с его выводами, но некоторые из его аргументов вызывают у меня сомнения. Он допускает определенную степень страданий, причиняемых животным, просто потому, что «каждое животное служит человеку»; на самом деле, все творение — это «дар Божий человеку». Даже Плеяды? Даже туманность Ориона? Дар, данный человеку за пятнадцать миллиардов лет до его появления на свет, и которому суждено существовать по меньшей мере столько же времени после того, как исчезнет даже память о нашем виде?

К животным нужно относиться с уважением, потому что «Бог считает все творения добрыми» и «обеспечивает их пищей, защищает их», — но как мы можем игнорировать жестокие и терпеливые засады пауков, изощренную хирургию, с помощью которой (вивисекция меркнет по сравнению с этим!) некоторые осы парализуют гусениц, откладывая в них одно яйцо, а затем улетают умирать в другое место, оставляя свою личинку пожирать еще живого хозяина по кусочкам? Можем ли мы утверждать, что и здесь Бог «готовит (для животных) место для отдыха»? А что мы можем сказать о кошках, великолепных машинах для убийства? И о коварной хитрости кукушки, которая убивает своих только что вылупившихся приемных братьев и сестер? Конечно, не то, что эти существа «злые»: но кажется очевидным, что моральные категории добра и зла не подходят для недочеловеков. Гигантская кровавая конкуренция, начавшаяся с появлением первой клетки и продолжающаяся до сих пор вокруг нас, выходит за рамки или ниже наших стандартов поведения.

К животным нужно относиться с уважением, это правда, но по другим причинам. Не потому, что они «хорошие» или полезные для нас (не все из них таковы), а потому, что правило, заложенное в нас и признанное всеми религиями и сводами законов, требует избегать причинения боли, будь то людям или любому другому существу, способному её чувствовать. «Всё — тайна, кроме нашей боли».¹ У обывателя мало определённых фактов, но первый из них таков: страдать (или причинять страдания) допустимо только в том случае, если это предотвращает ещё большие страдания.

Это Простое правило, но его последствия сложны, и это всем известно. Как мы можем сравнивать страдания других со своими собственными? И всё же солипсизм — это инфантильная фантазия: «другие люди» существуют, и среди них следует считать наших попутчиков — животных. Я не думаю, что жизнь вороны или сверчка стоит столько же, сколько человеческая жизнь; даже сомнительно, что насекомое чувствует боль так же, как мы, но птицы, вероятно, чувствуют боль, а млекопитающие — безусловно. Трудная задача всех людей — максимально уменьшить огромный объём этой «субстанции», отравляющей каждую жизнь, — боли во всех её формах; и странно, но удивительно, что мы можем прийти к этому императиву, даже исходя из совершенно разных предположений.


1 . Цитата из стихотворения Джакомо Леопарди «Ultimo canto di Saffo» («Последняя песня Сафо»).

OceanofPDF.com


О малоизвестных произведениях

Мы Никогда не следует устанавливать ограничения или правила для творческой литературы. Те, кто это делает, как правило, подчиняются политическим табу или исконным страхам. На самом деле, письменный текст, как бы он ни был написан, менее опасен, чем принято считать; известное мнение о романе Сильвио Пеллико « Мои тюрьмы », утверждавшее, что он причинил Австрии больше вреда, «чем поражение в битве», — это чистая гипербола. Мы знаем из опыта, что книга или рассказ, независимо от того, благие или злые намерения у автора, — это по сути инертный и безобидный объект; даже в своих самых презренных воплощениях (например, гибриды секса и нацизма или патологии и порнографии) они могут причинить лишь минимальный вред, безусловно, меньший, чем вред от употребления алкоголя, курения или корпоративного стресса. Эту внутреннюю слабость усугубляет тот факт, что сегодня каждый текст задыхается в течение нескольких месяцев от массы новых текстов, наступающих сзади. Более того, правила и ограничения, исторически обусловленные, имеют тенденцию часто меняться; История всех литератур изобилует эпизодами, когда превосходные и замечательные произведения сталкивались во имя принципов, которые оказались гораздо менее долговечными, чем сами тексты. Из этого факта можно сделать вывод, что многие ценные книги, должно быть, исчезли без следа, оказавшись проигравшими в бесконечной борьбе между теми, кто пишет, и теми, кто предписывает, как следует писать. С точки зрения нашей вседозволенной эпохи, судебные процессы (настоящие судебные процессы) над Флобером, Бодлером и Д. Х. Лоу Кажется, что образы писателей столь же гротескны и ироничны, как и образ Галилео, настолько велика разница в положении между теми, кого судят, и теми, кто судит — последние являются узниками своей эпохи, а первые живут в обозримом будущем. Короче говоря, принятие законов в защиту писателей в лучшем случае бесполезно.

Высказав эту мысль и тем самым решительно отвергнув идею установления стандартов, запретов или наказаний, я хотел бы сказать, что, на мой взгляд, писателям никогда не следует писать в туманной манере, потому что письменная речь тем ценнее и тем больше шансов быть прочитанной и запомненной, чем легче ее понять и чем меньше она допускает двусмысленных интерпретаций.

Конечно, для идеально ясного изложения требуется идеально знающий и полностью осознанный автор, а это не соответствует реальности. Все мы состоим из эго и ид, духа и плоти, а также нуклеиновых кислот, традиций, гормонов, опыта и травм, как отдаленных, так и близких; и поэтому мы обречены тащить за собой от колыбели до могилы двойника, немого и безликого брата, который, тем не менее, частично ответственен за наши действия, а следовательно, и за наши страницы. Как всем известно, ни один автор не понимает до конца, что он написал, и все писатели имели возможность удивляться прекрасным и ужасным вещам, которые критики находили в их произведениях, вещам, о которых они сами не подозревали; многие книги содержат примеры плагиата, концептуального или словесного, о котором авторы добросовестно заявляют об отсутствии. Это факт, который мы не можем оспорить: этот источник непознаваемого и иррационального, который каждый из нас хранит в себе, должен быть принят и даже допущен к выражению на своем (неизбежно неясном) языке, но он не должен считаться единственным или выдающимся источником выражения. Неверно, что единственная подлинная форма письма — это та, которая «исходит из сердца», и которая на самом деле происходит из всех различных компонентов, упомянутых выше как отличные от сознания. Это мнение, хотя и устоявшееся во времени, основано на предположении, что сердце, которое «диктует внутри нас», является иным и более благородным органом, чем разум, и что язык сердца одинаков для всех, чего нет. Далеко не универсальный во времени и пространстве, язык сердца капризен, искажен и так же нестабилен, как мода, которой он, собственно, и является. Это лишь часть языка, и мы не можем утверждать, что он одинаков в какой-либо одной стране или периоде времени. Другими словами, это вовсе не язык, и в лучшем случае мы можем назвать его разговорным языком, жаргоном, если не индивидуальным изобретением.

Таким образом, те, кто пишет языком сердца, могут оказаться непонятными, и поэтому вполне разумно задаться вопросом, какова была их цель в написании; действительно (мне кажется, это широко распространенное утверждение), цель письма — это общение, передача информации или чувств от разума к разуму, от места к месту и от времени к времени. Тот, кого никто не понимает, ничего не передает, он лишь глас вопиющего в пустыне. Когда это происходит, доброжелательный читатель должен ободриться: если вы не понимаете текст, вина лежит на авторе, а не на вас. Ответственность писателя — быть понятым теми, кто этого желает: это его профессия, писательство — это общественная служба, и желающий читатель не должен уходить разочарованным.

Признаюсь, я немного идеализировал этого читателя — и у меня странное ощущение, что он находится рядом со мной, когда я пишу. Он похож на идеальные газы термодинамики, идеальные лишь в том смысле, что их поведение совершенно предсказуемо в соответствии с простыми законами, в то время как реальные газы гораздо сложнее. Мой «идеальный» читатель не является ни эрудированным, ни глупцом; он читает не из чувства долга, не в качестве развлечения и не для того, чтобы похвастаться перед обществом, а потому что ему любопытно многое, он хочет выбирать и не хочет делегировать этот выбор кому-то другому; он знает пределы своих знаний и образования и направляет свой выбор соответствующим образом. В данном конкретном случае он с готовностью выбрал мои книги, и ему было бы неловко или неприятно, если бы он не смог понять каждое написанное мной слово, фактически, каждое слово, написанное мной для него , потому что правда в том, что я пишу для него, а не для критиков, не для влиятельных людей или для себя. Если бы он меня не понял, он бы почувствовал себя несправедливо униженным и что я виновен в нарушении контракта.

Здесь можно было бы высказать возражение: бывают ситуации, когда пишешь (или говоришь) не для того, чтобы общаться, а чтобы снять внутреннее напряжение, радость или печаль, и поэтому можно также плакать в пустыне, стонать, смеяться, петь или кричать.

Те, кто кричит, если у них есть на то веские основания, заслуживают Наше понимание таково: плакать и скорбеть, будь то сдержанно или театрально, полезно, поскольку облегчает наши страдания. Иаков воет над окровавленной одеждой Иосифа; во многих цивилизациях крики скорби являются частью предписанного ритуала. Но крик — это крайняя реакция, столь же полезная для отдельного человека, как и слезы, но неумелая и грубая, если рассматривать ее как язык, потому что по определению это нечто совершенно отличное от языка: невысказанное не может быть высказанным, шум — это не звук. По этой причине мне надоели похвалы, которыми осыпаются тексты, которые (здесь я цитирую наугад) «озвучивают самые границы невыразимого, несуществующего, животного воя». Мне надоели «плотная магматическая пастозная масса», «семантический мусор» и заезженные нововведения. Пустые страницы пусты, и, возможно, лучше всего называть их пустыми; если у императора нет одежды, честно говоря, что у него ее нет.

Лично меня тоже утомила щедрая похвала, которую при жизни и после смерти доставали Эзре Паунду, который, возможно, и был великим поэтом, но, чтобы его не поняли, иногда писал даже на китайском языке. Я считаю, что его поэтическая неизвестность имела те же корни, что и его сверхчеловекизм, который сначала привёл его к фашизму, а затем к самомаргинализации: и то, и другое выросло из его презрения к читателю. Возможно, американский суд, который признал Паунда невменяемым и неспособным предстать перед судом, был прав: будучи писателем по натуре, он, должно быть, был очень плохим мыслителем, и это подтверждается как его политическими действиями, так и его маниакальной ненавистью к банкирам. Людям, которые не умеют думать, следует оказывать надлежащую помощь и относиться к ним с уважением, насколько это возможно, даже если, как Эзра Паунд, их могли убедить создавать нацистскую пропаганду против собственной страны, пока она воевала с гитлеровской Германией; Но их не следует хвалить или приводить в пример, потому что лучше быть в здравом уме, чем безумным.

Выразимое предпочтительнее невыразимого, человеческая речь — животному вою. Не случайно два наименее понятных немецкоязычных поэта, Тракль и Целан, покончили жизнь самоубийством с разницей в два поколения. Их общая судьба заставляет нас думать о неясности их поэтики как о своего рода предсамоубийстве, желании не существовать, бегстве от мира, в конечном итоге увенчанном желанной смертью. Они заслуживают нашего уважения, потому что их «животный вой» был ужасно оправдан: для Тракля, по мнению Распад Габсбургской империи — в который он верил — в водоворот Первой мировой войны; для Целана, немецкого еврея, чудом пережившего немецкую резню, несмотря на вынужденное переселение и неизлечимые страдания перед лицом торжествующей смерти. В случае с Целаном, особенно потому, что он был нашим современником (1920–1970), к этому обсуждению необходимо подходить серьезно и ответственно.

Мы можем ощутить трагедию и благородство его песни, но лишь смутно: проникнуть в неё — безнадёжное дело не только для рядового читателя, но и для критика. Мрак Целана — это не презрение к читателю, не неадекватность выражения и не ленивая капитуляция перед потоками подсознания: это истинное отражение мрака его собственной судьбы и судьбы его поколения, и он неумолимо сгущается вокруг читателя, сжимая его в ледяной и железной хватке, от резкой ясности « Фуги смерти» (1945) до мрачного и неизбежного хаоса его последних композиций. Эта тьма, нарастающая от страницы к странице, вплоть до последнего бессвязного бормотания, ужасает, как предсмертный хрип, и, собственно, это именно он и есть. Оно затягивает нас, подобно водовороту, но в то же время лишает нас чего-то, что должно было быть сказано, но не было сказано, и поэтому расстраивает нас и держит на расстоянии. Я считаю, что Целан как поэт должен быть предметом размышлений и скорби, а не объектом подражания. Если то, что он передает, и есть послание, то оно затерялось в «фоновом шуме»: это не общение, это не язык, или, в лучшем случае, это темный и усеченный язык, язык, по сути, человека, который вот-вот умрет и будет одинок, как и мы все одиноки в момент смерти. Но поскольку мы не одиноки, когда живем, мы не должны писать так, как будто мы одиноки. У нас есть ответственность, пока мы живы: мы должны отвечать за то, что пишем, слово в слово, и следить за тем, чтобы каждое слово достигало цели.

В конце концов, хотя привычка говорить с ближним на непонятном языке может быть распространенной среди некоторых революционеров, это ни в коем случае не является инструментом революции: на самом деле это извечный инструмент репрессий, хорошо известный всем церквям, типичный недостаток нашего политического класса и основа всех колониальных империй. Это тонкий способ установить свой статус: когда фра Кристофоро говорит на латыни « Omnia munda mundis » фра Фацио, который не знает латыни, вот результат: «При звуке этих важных слов таинственного значения и Произнесенные с такой решительностью, эти слова, казалось, содержали в себе решение всех его сомнений. Он согласился, сказав: «Хорошо; вы знаете об этом больше, чем я» .

Неверно и то, что только посредством словесной неясности мы можем выразить ту другую неясность, детьми которой мы являемся и которая глубоко внутри нас. Неверно, что беспорядок необходим для изображения беспорядка; неверно, что хаотичная письменная страница — лучший символ того самого хаоса, которому мы поклялись: верить в это — типичная ошибка нашего неуверенного века. Пока мы живы, какая бы судьба нас ни постигла или какую бы мы сами для себя ни выбрали, нет сомнений, что мы будем тем полезнее (и желаннее) для других и для самих себя, и что нас будут помнить тем дольше, чем лучше мы умеем общаться. Те, кто не умеет общаться, или кто общается плохо, используя какой-то код, который понимают только они или избранные, обречены на несчастье и на распространение несчастья вокруг себя. Если они общаются плохо намеренно, они злы или, по меньшей мере, грубы, потому что они навязывают своим читателям тяжелый труд, отчаяние или скуку.

Конечно, если сообщение должно быть эффективным, ясность является необходимым, но не достаточным условием: можно быть ясным и скучным, ясным и бессмысленным, ясным и нечестным, или ясным и вульгарным, но это уже другой вопрос. Если сообщение не ясное, то и смысла нет. Вой животных приемлем: умирающих, безумных и отчаявшихся; здоровый человек, использующий вой животных, либо лицемер, либо глупец, и он заслуживает того, чтобы остаться без читателей. Разговор между людьми на человеческом языке предпочтительнее воя животных, и я не вижу причин, почему он должен быть менее поэтичным, чем этот вой.

Но, повторюсь, это мои личные предпочтения, а не объективные правила. Каждый писатель волен выбирать язык или неязык, который ему больше всего подходит, и может произойти всё что угодно: текст, непонятный самому автору, может стать ярким и доступным читателю; текст, неправильно понятый современниками, может стать ясным и прославленным спустя десятилетия и столетия.


1. Из романа «Обрученные » Алессандро Манцони.

OceanofPDF.com


«Leggere la Vita»

Есть Языки, грамматика и лексика которых развивались по-разному в зависимости от социального положения говорящих на них; языки, в которых существует учёная и придворная версия наряду с вариантом, неграмотным и укоренившимся в разговорной речи, причём последний не обязательно является упрощением первой. Затем есть языки, в которых решающим фактором является пол говорящего: конструкции и лексика, обычно используемые мужчинами, считаются неприличными, редкими или даже религиозно запрещёнными для женщин, и наоборот. Некоторые следы этой дифференциации можно обнаружить (или могли до недавнего времени обнаруживаться) и в западных языках, где многие грубые слова и большинство ругательств по-прежнему используются только мужчинами.

Однако существует странное выражение, которое звучит явно по-женски и использование которого, хотя и ограниченное Северной Италией, но не строго диалектом, постепенно исчезает. Leggere la vita («читать жизнь») кого-либо означает говорить о нем плохо, обсуждать его за его спиной, сплетничать о нем и распространять истории о его проступках, реальных или вымышленных. Этот термин используется только во втором и третьем лице: Я никогда никому не читал его жизнь. Я никогда не слышал, чтобы мужчина произносил это выражение, и если бы кто-то заставил меня это сделать, я признаюсь, что почувствовал бы стеснение, несомненно, унаследованное от предков. Конечно, я не пытаюсь сказать, что только женщины «читают жизнь»; мужчины делают это и всегда делали, но они не используют этот термин для описания этого.

Можно подумать, что эта фраза отсылает к «чтению чьей-то жизни по руке», как это делают гадалки по ладони, но это маловероятно: на вашей ладони читают только положительные и приятные черты характера и предсказания. Тем не менее, возможно, что такое толкование как-то связано с популярностью этого выражения, как будто, распространяя слухи о чьих-то проступках, человек действительно «читает» глубоко и, так сказать, вопреки здравому смыслу, природу и цель его жизни, распознавая его внутреннюю порочность; давно известно, что душа языка пессимистична.

Истинное происхождение этой фразы другое. Читая прекрасный немецкий роман Луизы Ринсер ( «Черная рыба», В книге «Черный осёл » я наткнулся на выражение, которого раньше никогда не слышал: « die Leviten zu lesen », что означает «читать левитов», в эпизоде, не имевшем никакого отношения к левитам или книге Левит, и в контексте, который, скорее, подразумевал «ругать, упрекать». Это пробудило мое любопытство, возможно, отчасти потому, что в каком-то смысле это касалось моего собственного имени, и я попытался прояснить этот вопрос. Это обещало быть скромным, но приятным занятием, как и все проекты, которые предпринимаются не потому, что этого требует работа, или для приобретения заслуг или престижа, а из беспричинного любопытства неопытного дилетанта — из чувства веселья и игривости, желания «поиграть в филолога», как дети «играют в доктора» или «играют в леди». Я начал листать словари и лексиконы.

К моему удивлению, в немецком словаре эта фраза нашлась. Под словом «Levit» или «левит» было добавлено лаконично: « jemandem die Leviten lesen » (то есть «читать кому-либо левитов»): ругать кого-либо. Очаровательными, но малополезными оказались указания из почтенного « Большого пьемонтско-итальянского словаря» В. ди Сант'Альбино, которые я здесь переписываю дословно:

— Lese la vita a un: Выговорить кого-либо, то же самое, что сделать кому-либо замечание или упрек, то есть отчитать, прочитать суровую лекцию; а также просто отчитать кого-либо громко и ясно.

А чуть ниже:

— Apeña chità un, lesie la vita apress: Fare le Scale di Sant'Ambrogio . Провинциальная манера речи, означающая порицать кого-либо, критиковать его, говорить о нем дурно сразу после расставания.

Кратким, но исчерпывающим был « Dizionario etimologico deldialetto piemontese» А. Леви, опубликованный издательством Paravia и недавно переизданный издательством Bottega di Erasmo. Под записью Vita (leze la) находим:

«Упрекать». От монашеского обычая чтения книги Левит на утрене: А. XVI.367 .

Следуя этой последней библиографической ссылке, я узнал, что на рубеже ХХ века несколько лингвистов углубились в изучение этого способа чтения жития, и, по их мнению, оба выражения, итальянское и немецкое, имеют одно и то же происхождение: на утрене, которая обычно проходит в темноте ночи, во многих монастырях и обителях было принято — после пения псалмов и гимнов и после чтения Священного Писания, и особенно Левитской книги, — чтобы настоятель обращался к отдельным монахам, восхваляя их за достижения или, чаще, критикуя за недостатки; другими словами, как только «читали левитов», начинались упреки. Теперь же для итальянского слуха от «leggere i Leviti » до « leggere la vita » — всего лишь небольшой шаг.

Вполне можно предположить, что в каком-нибудь монашеском ордене со строгими правилами это чтение, неизменно повторяемое в ночной стуже, предвещающее горькое лекарство упреков, вызывало сильную боль среди младших братьев, и что его отголоски, какими бы искаженными и теперь почти неразборчивыми они ни были, дошли до нас на древнем потоке повседневного языка. Точно так же в устье реки мы можем увидеть плавающие, уже неузнаваемые фрагменты обычных предметов, которые были оторваны и унесены течением вниз по течению из какой-то далекой, неизвестной долины.

OceanofPDF.com


Надписи на камне

«A dhaesit pavimento anima mea », «Душа моя прилепилась к мостовой»: так гласит Псалом 119, который Данте цитирует в «Чистилище», хотя он переводится по-разному. Душа прилепилась к Тротуары использовались по разным причинам и в течение короткого времени, и этот контакт оказался не совсем бесполезным; по сути, это было исследование. Тротуары — это высокоцивилизованный институт: современные римляне знают это, потому что у них вообще нет тротуаров, и когда они хотят куда-то пройти, им приходится пробираться через пугающие лабиринты автомобилей, припаркованных слишком близко к стенам. Римляне давних времен тоже это знали и построили в Помпеях хорошие и высокие тротуары; и фра Кристофоро в « Обрученных» хорошо знал об этой проблеме, поскольку он фактически стал монахом из-за того, что определенного тротуара совсем не было, или он был грязным, или слишком узким, и в любом случае в результате он был вынужден вступить в несчастливое столкновение, которое заставило его изменить и имя, и судьбу.

Тротуары моего города (и, я не сомневаюсь, любого другого города) полны сюрпризов. Самые новые тротуары сделаны из асфальта, и это кажется полнейшей глупостью: чем глубже мы погружаемся в эпоху экономии, тем глупее кажется использовать нефтяные соединения для создания пешеходных поверхностей. Возможно, в скором будущем городской асфальт будет извлечен с той же бережливостью, с какой извлекают фреску; асфальт будет собран, классифицирован, гидрогенизирован и повторно перегнан, чтобы извлечь ценные компоненты, которые он потенциально может содержать. Содержит. Или, возможно, асфальтовые тротуары будут погребены под новыми слоями какого-то неизвестного другого материала, хотя, будем надеяться, это будет менее расточительно, и тогда археологи будущего обнаружат в них, подобно насекомым плиоцена в янтаре, крышкам от бутылок Coca-Cola и кольцам от язычков пивных банок, делая выводы из этих качественных и количественных данных о наших пищевых предпочтениях. Таким образом, они станут современной версией явления, которое мы сейчас считаем интересным и, следовательно, благородным: Кёккенмёддинген , или кухонные кучи, небольшие искусственные холмики из раковин моллюсков, рыбьих костей и скелетов чаек, которые современные археологи раскапывают вдоль побережья Дании; это были небольшие кучи мусора, которые медленно разрастались вокруг бедных рыбацких деревень, начиная примерно с семи тысяч лет назад, но теперь это великолепные окаменелости.

Самые старые и характерные тротуары, напротив, выложены из плит твердого камня, терпеливо выточенных и обработанных вручную. Степень их износа позволяет приблизительно датировать их: самые старые каменные плиты гладкие и блестящие, сформированные шагами поколений пешеходов, и приобрели вид и теплую патину альпийских валунов, отполированных чудовищным трением ледников. Там, где плита из сланца пронизана кварцем, гораздо более твердым, чем ее каменистая матрица, жила выступает, иногда доставляя неудобства пешеходам с чувствительной стопой. С другой стороны, если износ незначительный или отсутствует, все еще можно различить первоначальную шероховатую поверхность камня, а часто даже отдельные следы от зубила. Это хорошо видно вдоль стен, и особенно заметно на тротуаре перед Палаццо Кариньяно; Прямая пешеходная дорожка, идущая перпендикулярно главному входу, размылась естественным образом, а ниши в барочном фасаде содержат грубые каменные плиты, потому что на протяжении более трех столетий туда практически никто не ступал.

Гораздо более интенсивным стал износ мрамора, который является гораздо менее прочным материалом: пороги многих старых магазинов сделаны из мрамора, и всего за несколько десятилетий в них образовалась вмятина. Эта эрозия порога особенно заметна в некоторых горных церквях и часовнях, куда поколения верующих входили в сапогах, подбитых гвоздями. Часто износ не ограничивается этим. Уже на пороге можно увидеть второе, истертое место, расположенное в полуметре от входа в церковь: оно отмечает почти обязательное место второго шага.

Следует отметить, что на большой каменной плите перед многочисленными подъездными дорожками имеется характерный вырез. От двух косяков отходят две прямые или изогнутые, расходящиеся канавки; между этими двумя канавками, параллельно фасаду здания, проходит ряд других канавок, расположенных через каждые несколько десятков сантиметров, по всей ширине тротуара. Эти канавки были предназначены для обеспечения сцепления с поверхностью подков рабочих лошадей, этих доисторических животных: когда повозка поднималась по пандусу, ведущему с уровня улицы на тротуар, задние копыта лошадей подвергались максимальному напряжению и скользили, если мостовая была ровной. На самых старых из этих рифленых каменных порогов также видны следы железных ободов колес и подкованных железом копыт.

В разных местах города брусчатка несет на себе следы воздушных налетов времен Второй мировой войны. Каменные плиты, разбитые осколочными бомбами, были заменены, но плиты, пробитые зажигательными бомбами, остались на месте. Эти бомбы представляли собой стальные пруты, сбрасываемые вслепую с самолетов, сконструированные таким образом, чтобы они падали вертикально и с достаточной силой, чтобы пробить крыши, чердаки и потолки; когда некоторые из этих зажигательных бомб попадали в тротуары, они аккуратно просверливали десятисантиметровый камень, как промышленный пробойник. Весьма вероятно, что любой, кто удосужился поднять пробитые каменные плиты, обнаружил бы под ними зажигательную бомбу; два таких отверстия, расположенные всего в нескольких метрах друг от друга, можно найти, например, возле дома № 9 бис на Корсо Ре Умберто. Один только вид этих людей способен воскресить в памяти мрачные слухи, циркулировавшие во время войны, о пешеходах, которые не успели добраться до укрытия и были протаранены с головы до ног.

Другие следы менее зловещие и более свежие. Повсюду, но особенно много их на популярных участках улиц, можно заметить круглые пятна на каменных тротуарах, всего несколько сантиметров в диаметре, бледно-белого, серого или черного цвета. Это кусочки жевательной резинки, неуклюже выплюнутые на землю, и они свидетельствуют о выдающихся механических свойствах материала, из которого они сделаны; действительно, если их не соскоблить (а это непростая задача; Для этого требуется время, усилия и крепкие нервы (немногие владельцы магазинов, которые утруждают себя уборкой тротуаров перед своими лавками, прекрасно об этом знают), они практически неразрушимы. Их цвет становится все темнее по мере того, как поверхность впитывает грязь и пыль, но они никогда не исчезают.

Они представляют собой превосходный пример явления, с которым инженеры часто сталкиваются: стремление оптимизировать свойства прочности и долговечности того или иного материала может привести к серьезным проблемам, когда приходит время его утилизации после того, как он отслужил свой срок. Например, снос укрепленных сооружений, возведенных во время Второй мировой войны, представлял собой серьезную проблему; практически невозможно разрушить стекло и керамику — материалы, рассчитанные на века; все более долговечные защитные краски и покрытия, созданные для промышленного использования, породили целое поколение ужасающе агрессивных растворителей и средств для удаления краски. Точно так же, потребность в жевательной резинке, которая выдержит длительное жевание — деформируется, не разрушаясь, подвергаясь совокупному воздействию давления при жевании, влажности, тепла и ферментов — привела к созданию материала, который вполне может выдерживать ходьбу, дождь, замерзание и воздействие летнего солнечного света.

Эти комки жевательной резинки, обладающие излишне превосходными механическими свойствами, нашли различное вспомогательное применение, все из которых в той или иной степени вредны; и это тоже повторяющееся явление. Можно с уверенностью сказать, что ни один из изобретенных человеком инструментов мирного времени не избежал участи быть использованным самым смертоносным образом, то есть в качестве оружия: ножницы, молотки, серпы, вилы, ледорубы; даже короткорукая лопата для траншей, как ужасающе рассказывает нам Эрих Мария Ремарк в фильме « На Западном фронте без перемен». Жевательная резинка не использовалась в качестве оружия, но она применялась для саботажа билетных автоматов в общественном транспорте в самые ожесточенные месяцы студенческих протестов.

Как я уже говорил, комки использованной жевательной резинки можно найти где угодно, но при более внимательном рассмотрении видно, что их максимальная концентрация наблюдается вблизи самых популярных баров и кафе: фактически, любитель жевательной резинки... Чтобы войти, необходимо выплюнуть жевательную резинку, чтобы освободить рот. Поэтому незнакомый с городом турист мог найти эти места общественного развлечения, следуя за потоком жевательной резинки, подобно тому, как акулы находят свою раненую добычу, плывя к местам с более высокой концентрацией крови в воде.

Наряду с другими более очевидными и незначительными элементами, вот признаки, которые можно увидеть на тротуаре, когда душа прилипает к нему, как комок жевательной резинки, из-за лени, апатии или усталости.


1. Леви имеет в виду конкретно демонстрации студентов университетов и других лиц в 1968 году.

OceanofPDF.com


Романы, продиктованные сверчками

в ан В элегантном эссе, написанном, возможно, сорок лет назад, Олдос Хаксли, отвечая молодому человеку, мечтавшему стать писателем и обратившемуся к нему за советом, рекомендовал ему приобрести пару кошек, понаблюдать за ними и описать их. Он сказал ему, если я не ошибаюсь, что животные, и особенно млекопитающие, и домашние животные в частности, похожи на нас, но «без ограничений». Их поведение похоже на наше, если бы мы были свободны от комплексов. Поэтому наблюдение за ними может быть бесценным для романиста, который готовится исследовать самые сокровенные мотивы своих персонажей.

Возможно, всё не так просто. С тех пор возникла и быстро развилась наука этология, показав нам, что животные отличаются друг от друга и от нас, что каждый вид животных подчиняется своим собственным законам, и что эти законы, в той мере, в какой мы способны их понять, находятся в тесном соответствии с эволюционными теориями — то есть, они способствуют сохранению вида, хотя и не всегда отдельной особи. Этологи и павловцы строго предупреждали нас не приписывать животным человеческие психические механизмы и не описывать их антропоморфным языком. В большинстве случаев их требования были приняты, и, если уж на то пошло, укоренилась противоположная тенденция — то есть тенденция описывать людей в зоологических терминах, искать и находить любой ценой животное внутри человека (как это сделал, несколько упрощенно, Десмонд Моррис в «Голой обезьяне» ). Считаю, что не все человеческие действия можно интерпретировать в этих терминах, и что этот метод не очень-то помогает. Сократ, Ньютон, Бах и Леопарди не были голыми обезьянами.

Тем не менее, следует добавить, что объяснение Хаксли, возможно, было неверным, но он был совершенно прав, дав этот совет своему ученику. Более того: если внимательно взглянуть на его самые известные работы, трудно не заметить, что он сам был внимательным и блестящим наблюдателем за животными, в поведении которых он научился распознавать ипостаси и символы добродетелей, пороков и страстей человека. Несомненно, его близость к брату Джулиану, известному биологу и популяризатору науки с настоящим талантом, помогла ему в этом направлении.

Если бы я мог, я бы с готовностью последовал рекомендации Хаксли и заполнил бы свой дом всеми доступными животными. Я бы приложил все усилия не только для наблюдения за ними, но и для общения с ними. У меня не было бы никаких научных целей (у меня нет ни культуры, ни подготовки); моей причиной было бы инстинктивное влечение, а также уверенность в том, что это принесло бы мне необычайное духовное обогащение и более полное представление о мире. За неимением лучшего, я с постоянно обновляющимся удовольствием и удивлением читаю множество старых и новых книг о животных, и они, кажется, дают мне жизненно необходимую пищу, совершенно независимо от их литературной или научной ценности. Они даже могут быть полны лжи, как книги Плиния Старшего: это не имеет значения; их ценность заключается в вдохновении, которое они дарят.

Это древнее наблюдение, древнее даже во времена Эзопа (который, должно быть, был хорошо знаком с этими вопросами), что в животных можно найти все крайности. Существуют животные как огромные, так и крошечные, чрезвычайно сильные и чрезвычайно слабые, дерзкие и неуловимые, быстрые и медлительные, умные и недалекие, величественные и ужасные. Писатель должен лишь выбирать, он может игнорировать истины, изложенные учеными — ему достаточно щедро использовать эту вселенную метафор. Именно покинув человеческий остров, он обнаружит каждую человеческую черту, умноженную в сто раз, лес заранее созданных гипербол.

Многие из них устарели, изжили себя от использования во всех языках: слишком хорошо известные качества льва, лисы и быка больше не могут быть использованы. Но открытия современных натуралистов, столь многочисленные и Замечательные в последние годы явления открыли писателям сокровищницу идей, использование которых находится лишь на робком начальном этапе. В архивах журналов Nature и Scientific American , в книгах Конрада Лоренца и его последователей таятся семена нового стиля письма, который еще предстоит открыть и который ждет своего вдохновителя.

Все мы слышали, как летние вечера сверчки поют дуэтом. Существует множество видов сверчков, и каждый из них поет в своем ритме и на своей ноте; самец издает крик, а самка, которая может находиться на расстоянии до двухсот метров и быть совершенно невидимой, отвечает «в унисон». Дуэт, терпеливый и целомудренный, продолжается часами, по мере того как два партнера медленно сближаются, пока, наконец, не встречаются и не спариваются. Но крайне важно, чтобы самка отвечала точно: ответ, не соответствующий тональности, даже на четверть тона, прервет диалог, и самец отправится на поиски другой партнерши, более подходящей его врожденной модели. По-видимому, это требование точного акустического соответствия является способом предотвращения спариваний между разными видами, которые были бы бесплодными и, следовательно, не служили бы целям «размножения». Считается, что ту же цель преследуют сложные, изящные или гротескные ритуалы ухаживания, наблюдаемые у самых разных животных, таких как пауки, рыбы и птицы (здесь следует отметить, что этологи были вынуждены включить термин «ухаживание» в свой язык, хотя это человеческая метафора).

Один находчивый экспериментатор заметил, что существует способ предсказуемо и воспроизводимо изменять тональность песни сверчка: её частота (то есть тон издаваемого звука) в значительной степени зависит от температуры окружающей среды.

Очевидно, что в естественных условиях самец и самка находятся при одинаковой температуре; но если мы нагреем самку (или самца) даже всего на два-три градуса Цельсия, то голос самца повысится на полтона, и другой сверчок перестанет реагировать: он больше не узнает в ней (или она в нем) потенциального полового партнера. Одно крошечное изменение в факторах окружающей среды приводит к несовместимости. Разве это не зачаток романа?

Пауки, в частности, являются неисчерпаемым источником удивления, размышлений, идей и мурашек по коже. Они (хотя и не все) — методичные и фанатично консервативные инженеры: обычный садовый паук, паук-красавка, Паук-диадема плетет свою радиальную, симметричную паутину на протяжении десятков миллионов лет, следуя строгой модели. Он не терпит несовершенств. Если паутина повреждена, он не будет ее чинить; он разрушает ее и плетет новую. В ходе исследования воздействия наркотиков биолог ввел пауку крошечную дозу ЛСД. Одурманенный паук не остался без дела и, следуя обычаям своего вида, немедленно принялся плести паутину, но сплел чудовищную, искаженную, деформированную паутину, очень похожую на видения людей под воздействием наркотиков: плотную и запутанную в одних местах, с разрывами в других. Когда работа была завершена, одурманенный паук занял свое место в углу паутины, ожидая неожиданной добычи.

Хорошо известно, что многие самки пауков пожирают самцов сразу после или, в некоторых случаях, даже во время полового акта; то же самое делают самки богомолов, а пчелы с тщательной яростью уничтожают всех трутней в улье после того, как один из них отправляется в брачный полет с будущей пчелиной маткой. Все это идеи, наполненные собственным смутным смыслом, и они вызывают приглушенные отголоски в глубинах нашего цивилизованного сознания.

Убийство самки — практически обычное явление среди пауков. Самка, как правило, крупнее и сильнее самца, и как только оплодотворение завершено, она склонна обращаться с ним так же, как и с любой другой добычей. Самец не всегда пытается защититься или убежать: у разных видов, кажется, он почти подчиняется циничному эволюционному плану природы, согласно которому, как только задача размножения выполнена, смысл его существования исчезает, и инстинкт самосохранения, следовательно, угасает. Но когда самец паука, наоборот, пытается защититься, мы попадаем в драматический и запутанный мир, который находит свой человеческий аналог только на криминальных или психопатических окраинах общества; или, возможно, аналога нет, но возникает соблазн придумать его, чтобы описать ситуации, которые не могли себе представить даже наши трагики.

Есть пауки, которые начинают свой ухаживание с того, что предлагают самке подарок: живую добычу, парализованную их ядом, связанную и с кляпом во рту, обмотанным нитями. Это не бескорыстный подарок. Самка принимает его, наедавшись досыта, пока самец терпеливо ждет, и, как только ее голод утолен, их спаривание не заканчивается убийством. Другие самцы, танцуя вокруг... Самку в ритуальном ухаживании постепенно заманивают в сеть из прочных нитей и оплодотворяют только тогда, когда этот агрессивный партнер, одновременно желанный и внушающий страх, обездвижен. Есть и другие (и кто здесь сможет устоять перед искушением, несомненно, несправедливой и вычурной человеческой интерпретации?), которые ведут себя с поразительной дальновидностью и презренным двуличием.

В сезон вылупления яиц самцы отправляются в набеги, чтобы захватить незрелых, а значит, еще слабых самок; каждый самец похищает и заточает одну из них. Он связывает ее своей невероятной нитью, рассчитанной на тысячу применений, и держит в плену, кормя ее лишь с неохотой (чтобы она не стала слишком сильной) и защищая от всех возможных агрессоров, пока она не достигнет половой зрелости; затем он оплодотворяет ее и бросает. Как только самка обретает полную силу, ей не составляет труда освободиться от оков. Здесь мы находимся на размытой границе между криминальным репортажем и оперой-буффа. Трудно не вспомнить неоднозначные и стереотипные отношения между опекуном и подопечным, наставником и учеником, между коварным тюремщиком Доном Бартоло, раздутым зрелыми страстями, и нежной юной Розиной, запертой в четырех стенах, но будущей «змеей»: « tutti e due son da legar » («их обоих нужно сдерживать») .

Многие животные, отличающиеся значительным разнообразием строения, имеют яркую окраску, но при этом их мясо отвратительно на вкус или ядовито; например, золотые рыбки и божьи коровки, или, соответственно, осы и некоторые змеи. Яркая окраска служит сигналом и предупреждением, чтобы хищники могли распознать их издалека и, благодаря предыдущему опыту, воздержаться от нападения. Есть ли параллели в поведении человека? В целом, опасные люди склонны сливаться с толпой, чтобы избежать опознания, но они ведут себя иначе, когда считают себя выше закона.

Нам следует внимательнее задуматься над внешним видом бойцов, как их описывает Манцони; использованием ярко окрашенной военной формы (широко распространенной до 1900 года); и некоторыми отличительными манерами в одежде и речи, которые позволяют легко различать членов этих отрядов. отдельные уровни организованной преступности («апачи», мафиози). Помимо этих примеров, я хотел бы придумать и описать персонажа-божью коровку, которого, возможно, можно узнать по некоторым отрывкам Гоголя: ипохондрика, недовольного собой, своим соседом и окружающим миром, неприятного и нытика, который носит ливрею, узнаваемую издалека (или крылатую фразу, или дефект речи), так что его ближний, которого он презирает, быстро замечает его присутствие и старается не мешать ему.


1. В опере Россини «Севильский цирюльник» .

OceanofPDF.com


Домум Сервавит

«Канал» — это Один из самых удачных образов, заимствованных из повседневного языка для удовлетворения постоянно обновляющихся требований специализированного языка. Всем известно, что такое канал: он обязывает воду течь от истока к выходу, между двумя берегами, которые, по сути, невозможно переполнить. Но этот термин также подходит для других примеров потока, в которых «что-то» (жидкость, рой частиц, движение на шоссе, толпа людей, а также сумма денег, пакет энергии, фрагмент информации) движется в одном измерении и направлении, вынужденное делать это материальными или символическими насыпями. В этом смысле нет сомнений, что шоссе — это канал, как и телефонная связь; менее корректно говорить о телевизионных каналах, потому что в этом случае точка происхождения едина, а выходов (телевизионных экранов) миллионы. Таким образом, телевизионный канал — это тонко разветвленный канал, и канал только в том смысле, что транслируемая программа течет исключительно к предполагаемым пользователям, не распространяясь на других.

Отдельное обсуждение следует посвятить почтовому «каналу». С момента своего зарождения (в Китае, возможно, шесть тысяч лет назад) считалось необходимым, чтобы сообщение передавалось между надежными каналами связи, то есть информация доходила до получателя, не будучи перехваченной посторонними. Для обеспечения непроницаемости почтового канала был придуман ряд печально известных ухищрений. Например, невидимые чернила и криптографические коды, а также другие, еще более изобретательные способы, такие как нанесение надписи на бритую голову курьера, ожидание отрастания волос и отправка его в путь; получатель затем брил голову курьера и читал сообщение. Тем не менее, наиболее практичным способом обеспечения секретности была и остается печать и ее современные аналоги. Проблема создания материала, пригодного для использования в качестве печати, проста: он должен быть способен принимать четкий оттиск, быстро затвердевать, сохранять оттиск в значительном диапазоне температур и не быть чрезмерно хрупким. Как видите, это хорошее описание пластичных материалов, и на самом деле классическим материалом, используемым для печатей на протяжении всей истории, был старший представитель семейства пластичных материалов — сургуч. Воск практически не имеет отношения к своему составу: основным компонентом является лак, странный и выдающийся материал, который заслуживает здесь обсуждения.

Лак — это продукт столкновения двух изобретательных фантазий: медлительной, неторопливой фантазии эволюции, то есть природы, которая его создала, и быстрой и гибкой фантазии человека, который счел его пригодным для различных целей. Истинным изобретателем лака является насекомое со скромными привычками: его жизнь, простая и незатейливая, — это пародия на утопию социального государства, которая так часто обсуждается в наши дни. Самец и самка этого существа начинают свою жизнь в виде красноватых личинок, едва различимых невооруженным глазом; в бесчисленных роях они лениво исследуют ветки некоторых экзотических деревьев, пока не найдут трещину в коре, достаточную для того, чтобы глубоко вонзить свои хоботки в сочную древесину: в этот момент о них заботятся, они обречены на жизнь без забот, но, в то же время, без переживаний, эмоций или ощущений. Их численность огромна — миллионы особей на одном дереве, и, по сути, термин «лак», используемый во всех языках для описания выделяемого ими вещества, происходит от древнего санскритского слова, означающего «сто тысяч».

Сотни тысяч крошечных паразитов перекачивают животворящий сок и растут бесшумно, но даже самые благополучные существа должны обладать или освоить искусство, позволяющее им защищаться. Искусство, которое они развили, — это весьма достойное химическое искусство: они превращают растительный сок в смолу, обладающую свойствами, которые не являются ни банальными, ни отвратительными — в частности... Они выделяют лак. Он вытекает из пор, покрывая не только спину, но и все тело; они настолько плотно прилегают друг к другу, что панцирь, покрывающий одну особь, сливается и соединяется с панцирями соседних, так что пораженные ветви в конечном итоге покрываются плотной и блестящей коркой, которая, должно быть, привлекала внимание людей с самых древних времен. Под этим панцирем, защищенная и заключенная в темницу, находится армия присосок. Самцы общаются с внешним миром только через крошечное отверстие, позволяющее им дышать; самки также держат открытым второе отверстие, продолжение своего полового отверстия, и именно через него происходит оплодотворение.

Через несколько недель наступает половая зрелость, и здесь судьбы самца и самки расходятся. Самка продолжает оставаться на одном месте и, по сути, теряет ноги, поскольку они ей больше не нужны. Подобно образцовой римской матроне древности, domum servavit, lanam fecit : она жила дома, прядя шерсть или, в нашем случае, выделяя смолу. Самец решает предпринять одно мимолетное предприятие: достигнув зрелости, он покидает свою темницу и оплодотворяет несколько самок без прямого контакта, используя предназначенное для этого отверстие; затем он умирает. Оплодотворенные самки, практически без исключения, остаются в своих ячейках и продолжают выделять смолу; они откладывают яйца внутри ячейки и выживают до вылупления, после чего тоже умирают, и личинки, вылупившиеся из яиц, начинают новый цикл. Пытаться извлечь мораль из поведения животных вокруг нас — это давняя и бессмысленная дурная привычка; Потакать этому опасно, но весело. Хочется сказать, вслед за Эзопом: «Басня учит нас», что цена гарантированного процветания может быть высока, а досрочный выход на пенсию может оказаться фатальным.

Лак — благородная смола; он прозрачен, устойчив к ударам и солнечному свету, обладает приятным запахом, блестит, а также имеет уникальное и любопытное свойство, безусловно полезное для его создателя-насекомого: при воздействии влаги его водопроницаемость уменьшается, а не увеличивается, как у почти всех других органических материалов; короче говоря, на молекулярном уровне он ведет себя как зонтик, который самопроизвольно раскрывается в начале ливня.

Личность человека, открывшего лак, остается неизвестной. Вероятно, он был одним из тысяч забытых Дарвинов и Ньютонов, которые отмечали это открытие. На протяжении всех прошлых веков и продолжая накладывать отпечаток на нашу собственную жизнь, люди растрачивают свои таланты в обществе, которое их не ценит, прикованные к скучной и монотонной работе. Кто-то, должно быть, заметил, что защитные свойства лака подходят для защиты не только ленивого и прожорливого паразита, который его выделяет. В частности, они могли бы использоваться для защиты секретности почты, то есть для заделывания отверстий в канале, по которому передаются письменные сообщения, что с незапамятных времен является именно той целью, для которой служил сургуч, но у смолы есть и другие применения. С незапамятных времен лак нагревали, смешивали с пигментами различных оттенков, а затем давали ему затвердеть в виде блоков. Эти блоки сильно прижимали к деревянным деталям, когда их обрабатывали на токарном станке: тепло от возникающего трения снова расплавляло цветной лак, который затем равномерно растекался по дереву «до толщины человеческого ногтя», украшая его внешний вид и защищая от влаги. Этот необычный метод лакирования все еще использовался в Индии на рубеже веков и описан Киплингом.

Сегодня лак используется в основном в качестве связующего вещества в спиртовых лаках. Очевидно, что при описанной выше системе покрывать можно только предметы симметричной цилиндрической формы и размера, подходящего для токарной обработки. Если бы смола использовалась в качестве краски или лака, необходимо было бы найти растворитель для ее растворения и технологию для ее восстановления до легкорастворимой формы. Растворитель был найден в начале XIX века и представляет собой обычный ректифицированный спирт; технология, ныне устаревшая, удивительна.

Смола расплавлялась и процеживалась через ткань, чтобы удалить насекомых и фрагменты древесины. Затем ей давали затвердеть в плоские блоки весом пять-шесть килограммов; эти блоки снова нагревались, пока смола не становилась липкой. На этом этапе «растягивательницы» начинали работу, в основном очень молодые женщины или девушки. С рассвета до заката они сидели на корточках на земле, хватая плоский блок в пяти точках обеими руками, зубами и обеими ногами, а затем быстро вставали, вытягивая руки; таким образом, блок растягивался в лист пятиугольной формы, высотой с растягивательницу, прозрачный и хрупкий, как стекло. Этот лист разламывался на тонкие хлопья. которые можно было легко растворить. В этом действии, повторявшемся бесчисленное количество раз, маленькие девочки-машины поднимались из сжатой, закрытой позы бутона в открытую позу цветка. Это, должно быть, был комичный, жестокий и изящный балет, и в нем мы можем разглядеть гения, столь же циничного, как тот, который лишил самок насекомых ног: гения, который без колебаний низвел бы человека до уровня орудия труда, заставив его вернуться к животному действию, в котором рот, некогда мастерская слова, снова стал инструментом для укуса.

OceanofPDF.com


Кулак Ренцо

Признаюсь , И не от хвастовства, а, скорее, от стыда: у меня лишь уменьшается интерес к новым книгам, и я склонен перечитывать уже знакомые. Точно так же с годами желание (или, может быть, способность?) заводить новые дружеские отношения ослабевает, и человек предпочитает глубже погружаться в старые: возможно, замечая пару новых нюансов или даже несколько ранее незамеченных достоинств.

Последовательное чтение уже знакомой книги может происходить, так сказать, с расширенными возможностями увеличения, подобно некоторым чудесным последовательностям фотографий, на которых вы видите муху, затем ее голову с тонкими усиками и сложными глазами, затем единственный глаз, напоминающий хрустальный купол, и, наконец, сложную, но необходимую внутреннюю структуру этого глаза; или же то же самое чтение можно осуществить, если мы снова обратимся к языку фотографии, при другом освещении или под другим углом. По правде говоря, не все книги подходят для чтения с увеличительным стеклом: другими словами, не все они обладают «тонкой структурой»; но для тех, которые обладают, усилия вознаграждаются, и именно такие книги я люблю больше всего.

Я только что закончил перечитывать в «Обрученных» знаменитую сцену, в которой Ренцо, оправившись от чумы, возвращается в Милан на поиски Лючии. Это великолепные страницы, уверенные в себе, богатые сильной, печальной человеческой мудростью, которая обогащает вас и которая, как вы чувствуете, верна во все эпохи: не только во времена, когда разворачивается действие, но и во времена Манцони. И в нашей собственной жизни тоже. После долгих и безрезультатных поисков Ренцо наконец узнает адрес дома, где, как говорят, остановилась Люсия, но он не чувствует облегчения; напротив, он глубоко встревожен. В тот последний момент, столкнувшись с грубым и немедленным выбором: Люсия мертва или Люсия жива, «он предпочел бы оставаться в неведении обо всем и быть в начале пути, конец которого, напротив, был близок». Кто не испытывал подобного беспокойства, возможно, у дверей кабинета врача? Но только проницательный исследователь человеческой души может свести его к нескольким словам, воссоздать истину, лежащую в его основе.

Сразу после этого, в знаменитом и лаконичном эпизоде (чуть больше страницы) о матери, которая отказывается передать монашеской телеге свою мертвую дочь, «но любовно одетую… как будто… на давно обещанный праздник», и вместо этого сама кладет тело на телегу, мы видим нависающую тень величайшего сомнения, которое может терзать религиозную душу, проблему всех проблем, источник всего зла. Это загадка, которая мучила и Иова, и Ивана Карамазова, и самое темное пятно на гитлеровской Германии: почему невинные? почему дети? почему Провидение останавливается, столкнувшись со злобой людей и болью мира? Это размышление, намекнутое, но оставленное невысказанным, этот момент глубокого сострадания выделяется на мрачном фоне улиц Милана, опустевших после резни; Здесь единственным признаком жизни является наглое и зловещее присутствие монатти : «некоторые носили красную форму, другие… разноцветные перья и банты, которые эти звери надевали, чтобы показать свою жизнерадостность посреди стольких общественных страданий».

Подобно дьяволам из Малеболге, монатти — это группа. Они разработали групповую философию и групповую этику. После того, как Ренцо сбегает на их повозке, где они приняли его за сеятеля чумы, у них происходит запоминающийся разговор с ним: «Ты пришел, чтобы оказаться под защитой монатти : считай себя в церкви»; «Ты прав, заражая этих псов… которые в награду за нашу жизнь… ходят и говорят, что, как только смерть возьмет свое, они хотят повесить всех нас»; незадолго до этого — с зараженным чумой Доном Родриго, который Когда кто-то восстал против ареста, один из чиновников гневно и презрительно кричал: «Негодник! Ты осмеливаешься бросить вызов чиновнику ! Судебным приставам! Тем самым, кто совершает акты милосердия!» Они ищут оправдания в собственных глазах и в глазах других: они — «судейские приставы», их работа незаменима, их решения не подлежат обжалованию.

Примечательно, как Манцони, столь искусно создающий образы и метафоры, столь лаконичный и эффективный в изображении пейзажей и душевных состояний (и, по сути, душевных состояний, заключенных в пейзажах), вместо этого проявляет нерешительность и неуклюжесть, когда дело доходит до человеческих жестов. Не могу сказать, является ли это наблюдение новым, и тем более, справедливо ли оно, но в контексте того же эпизода, упомянутого выше, и на той же странице, я нахожу два «жеста», находящихся на грани правдоподобия или даже возможности. Ренцо, окруженный толпой угрожающих прохожих, проталкивается наружу и бросается бежать «галопом, с поднятой вверх рукой, сжатой в кулак, готовый к любому, кто встанет у него на пути». Однако бежать с высоко поднятым кулаком совершенно неестественно. Это неэкономично, даже на короткое расстояние: вы тратите гораздо больше времени, чем потребовалось бы, чтобы сжать и поднять кулак во второй раз. Мне вспомнилась прекрасная тосканская шутка. Мать, склонившись над балконом, говорит соседке: «Синьора, раз уж вы открыли рот, не могли бы вы позвать моего Джанни, который тоже внизу, во дворе?»

Сразу после этого убегающий Ренцо решает укрыться в одной из повозок, принадлежащих монатти : «Он прицелился, прыгнул и взлетел, правая нога на землю, левая в воздух, руки высоко подняты». Это действительно плохо выполненный снимок, или, скорее, полностью выдуманный. Ни на одной из фаз прыжка не могло бы существовать статуеподобное положение, подобное описанному; но, возможно, это гораздо очевиднее для нас, привыкших с детства видеть спортивную фотографию, чем для современников Манцони.

В романе встречаются и другие нереальные, вычурные образы, подобные этому; они предполагают косвенный мыслительный процесс, как если бы автор, находясь перед изображением человеческого тела, попытался создать его иллюстрацию в стиле той эпохи, а затем в письменном тексте попытался проиллюстрировать саму иллюстрацию, а не непосредственный визуальный факт. Ренцо, в ярости, необычной для... Однако, вполне оправданный сдержанным поведением Дона Аббондио, он похитил священника и запер его в комнате, где тот пытается узнать имя влиятельного тирана, препятствующего его свадьбе, «при этом склонившись над ним, прижав ухо ко рту, напрягая руки и крепко сжимая кулаки за спиной».

Жест передан точно, но сам жест кажется неправдоподобным, навязчивым, чрезмерным. Он напоминает код выражения немого кино, который сегодня кажется нам таким странным и комичным, а в своё время был общепринятым; по сути, это был код, результат конвенции, согласно которой жест был назначен для замены слова, которое экран ещё не мог передать зрителю, и поэтому он мог сильно отличаться от наших повседневных жестов.

По дурному совету Агнезе, Ренцо отправляется к профессору Аззеккагарбульи и, в качестве подарка на всякий случай, берет с собой четырех каплунов, потому что никогда не следует идти с пустыми руками «к таким господам». В лаконичном изложении эти каплуны играют важную роль и описаны сдержанно и мастерски. Их откормили к свадебному пиру: «Возьмите этих четырех каплунов — бедняг, которым я должен был свернуть шеи перед воскресным пиром, и принесите их ему». Эти «бедняги» несут на себе печать литературного и психологического гения: это сборник того переплетения благочестия, терпимости и цинизма, которое так типично для Италии. Слова сочувствия не произносятся, потому что каплунам вот-вот свернут шеи: это их несомненная участь как домашних жертв. Нет: Агнезе совершила перенос и увидела в них символическое значение, так что каплуны — это невинные, страдающие за грехи других. Не они, а Люсия и Ренцо, и сама Агнезе — вот кто эти «бедняги».

Неслучайно всего несколькими фразами дальше они явно очеловечиваются, в сравнении, которое по праву стало знаменитым и даже вошло в область пословиц: пока Ренцо несёт их, он грубо трясёт, так что их свисающие головы «тем временем продолжают клевать друг друга, как это слишком часто случается с партнёрами по несчастью». Но и здесь, в этой книге, столь образцовой своим трезвым пессимизмом, человеческий жест кажется надуманным: даже во времена голода четыре каплуна весят не менее одиннадцати килограммов, и только Геркулес Можно было бы трясти их, поднимать и перебрасывать из стороны в сторону одной рукой, как описано здесь; и для этого потребовались бы геркулесовский мим и актёр, а не скромная прядильщица шёлка.

Во введении к изданию « Обрученных » издательства Einaudi Альберто Моравиа предлагает увидеть в романе «католический реализм», идущий параллельно «социалистическому реализму» Советского Союза, то есть выдающуюся литературную профессию, призванную к пропагандистской деятельности, даже если эта профессия в силу своего совершенства превосходит и стирает эти цели. Этот тезис меня смущает, но, безусловно, существуют описания жестов, которые могли бы его подтвердить.

В шестой главе фра Кристофоро негодует по поводу дерзости дона Родриго: когда его призывают отказаться от своих коварных замыслов против Люсии, Родриго просит монаха убедить её взять себя под его защиту. «„Ваша защита!“ — воскликнул он, сделав два шага назад и гордо встав на правую ногу. Уперев правую руку в бедро, он указал левым указательным пальцем на дона Родриго и испепеляющим взглядом посмотрел на него. „Ваша защита!“» Здесь мы видим не монаха, а барочный памятник монаху. Опять же, можно предположить, что автор придумал этот образ поперечным путём: не переходя напрямую от изображения к слову, а вставляя между ними сцену, разыгранную актёром — и, признаем, посредственным актёром.

Интересно, что несколькими страницами дальше Ренцо приписывают очень похожий жест, но с совершенно иной целью. В присутствии Люсии и Агнезе Ренцо, охваченный яростью, угрожает взять правосудие в свои руки, даже рискуя потерять любовь Люсии; две женщины пытаются его успокоить. «Некоторое время он стоял неподвижно, погруженный в размышления, созерцая молящее выражение лица Люсии. Внезапно он сердито посмотрел на нее, отступил на шаг назад, указал на нее рукой и указательным пальцем и закричал: „Всё! Он сам напрашивается. Он должен умереть!“» Это, пожалуй, самая слабая фраза в романе: создается впечатление, что театральный жест каким-то образом заразил «саундтрек» и испортил его.

Но здесь Манцони оправдывается: Ренцо, возможно, показалось бы полезным в тот момент вселить немного страха в сердце Люсии, поскольку до этого момента она твердо отвергала более прямое решение — применение силы. свадьба; возможно, Ренцо «применил небольшую хитрость, чтобы усилить [страх Люсии], чтобы воспользоваться этим». Манцони, кажется, готов допустить определенные решения в речитативе только «когда в сердце человека сталкиваются две сильные страсти»; но в этом «столкновении» мы ясно видим стоическое католическое отвращение автора к эмоциям, которые порабощают его персонажа, каким бы любимым он ни был.

Очевидно, что чтение под увеличительным стеклом — это безжалостное занятие. Горе тому автору, который практикует это над собственными произведениями. Если он так поступит, то почувствует себя обреченным на бесконечную переписку каждой страницы, и каждая из его книг превратится в произведение с открытым концом.


1. Во время чумы 1630 года монатти собирали трупы из домов, улиц и больниц и хоронили их.

OceanofPDF.com


Тридцать часов на борту «Касторо 6»

Тридцать Часы, проведенные мной на борту «Касторо 6» в апреле 1980 года, были редким подарком для такого сухопутного жителя, как я, для человека, для которого море — это всего лишь нечто, что можно испытать во время летних каникул в Лигурии, или преображенное существо, которое появляется на страницах Кольриджа, Конрада, Верна и Мелвилла. В частности, последние два писателя часто приходили мне на ум во время моего слишком короткого пребывания на борту: если быть точным, я вспоминал «Двадцать тысяч лье под водой», и особенно «экскурсию», которую капитан Немо проводит для профессора Ароннакса по механическим недрам «Наутилуса » , и фразу (впервые запечатлевшуюся в моей памяти более тридцати лет назад) Чезаре Павезе в предисловии переводчика к «Моби Дику » : « Мелвилл… — человек, чье знакомство с жизнью выходит далеко за рамки «длинных Ватиканов и уличных киосков», и который знает, что величайшие стихи — это те, которые рассказывают неграмотные моряки на баке».

Эти две цитаты, или, возможно, следует сказать, две литературные зацепки, следует воспринимать буквально, как и любую другую цитату. Моряки на борту « Касторо» отнюдь не неграмотны: на самом деле, они — морские инженеры, вид людей, которого не существовало во времена Мелвилла, но которых Верн предвидел и предсказал с помощью того таинственного шестого чувства технологического провидца, позволившего ему опередить свое время на пятьдесят или сто лет в использовании вертолетов в военное время, телевидения, ракет, несущихся к Луне (и особенно с мыса Канаверал!), с их человеческим потенциалом. экипаж и подводная лодка, которая, учитывая все обстоятельства, была вполне правдоподобной.

Надеюсь, капитан Пьетро Костанцо простит меня за сравнение его с мизантропичным, мстительным, люциферианским капитаном Немо; да и «Касторо » , впрочем, не является подводной лодкой, хотя, как и « Наутилус» , его днище кишит чудесами. Как и подводные лодки (и фактически технически она обозначается как «полупогружная»), и, как китобои прошлого и настоящего, это не корабль, для которого плавание является вспомогательной задачей, само собой разумеющейся, поскольку он в основном предназначен для других, четко определенных целей. Устройства, которые он содержит, вызывают восхищение из-за крайней точности, с которой они были адаптированы к конкретной и необычной задаче: проложить по морскому дну, от Туниса до Сицилии, на невиданных ранее глубинах, жесткую стальную трубу, покрытую цементом, управляя ею так, как если бы она была такой же легкой и гибкой, как резиновая трубка.

История технологий показывает нам, что для решения новых задач необходимы как научная подготовка, так и высокая точность, но этого явно недостаточно. Требуются еще два качества: опыт и изобретательность, но в профессии добычи природного газа, относительно новой, опыт охватывает не столетия или тысячелетия, а, скорее, сжат в десятилетия или даже более короткие промежутки времени. Он намного короче человеческой жизни, и отцам нечему учить своих сыновей; невозможно полагаться на медленную квазидарвиновскую эволюцию, которая преобразила огнестрельное оружие за пять веков или автомобиль за один. Опыт требует проб и ошибок, но здесь нет времени на ошибки и их исправление. Должна преобладать фантазия, которая работает скачками, за короткие промежутки времени, посредством радикальных и быстрых изменений. Но ни один ценный опыт не должен быть потрачен впустую, даже опыт, восходящий к самым ранним временам; Подобно тому, как наше тело унаследовало генетический механизм и белковую структуру одноклеточных организмов, и подобно тому, как автомобиль перенял конструкцию конной повозки, так и в Castoro 6 можно обнаружить любопытные и выдающиеся новаторские идеи, восходящие к заре нашей цивилизации: дома на сваях, двухэтажные дома. корпус катамарана. Об этом тоже стоит задуматься: подобно великим идеям и глубоким проблемам философии (делима ли материя бесконечно; конечна ли Вселенная или бесконечна, вечна или бренна; обладаем ли мы свободной волей или являемся рабами), так и великие изобретения техники преобразуются, но никогда не умирают. Рычаг, колесо и крыша сохранились на протяжении тысячелетий; ни один металл до сих пор не вышел из употребления, и, если что, для самых древних металлов были найдены бесчисленные новые применения. Трудно представить себе хотя бы один устаревший пластиковый материал, в то время как самые старые из них — фенольные смолы и полистирол — остаются такими же важными, как и прежде.

То же самое можно сказать и о людях на борту « Касторо». Подобно тому, как само судно уникально и не похоже ни на что другое на Земле, так и его экипаж совершенно неповторим; или, возможно, следует сказать, его экипажи, потому что есть три отряда по 150 человек в каждом, которые работают посменно: два отряда находятся на борту (двадцать восемь дней, включая воскресенья и праздники, двенадцать часов дежурства и двенадцать часов отдыха каждый день), а один отряд находится на суше, с четырнадцатью выходными днями. Это смешанный экипаж, включающий сварщиков, механиков, электриков, инженеров-электриков, крановщиков, инженеров-механиков, слесарей и рабочих, а также стюардов и матросов. Тем не менее, разделение («интерфейс») между моряками и промышленными рабочими, а также, на более высоком уровне иерархии, между офицерами и инженерами корабля, отнюдь не четко выражено, поскольку метод навигации «Касторо » довольно необычен.

От настоящего судна мы ожидаем быстрой и прямолинейной езды, а также редкого использования реверсивных двигателей. « Касторо», напротив, движется вперед только по пути к месту работы; по правде говоря, даже использование терминов «нос», «вперед» и «назад» применительно к «Касторо» не имеет особого смысла : у него нет настоящего носа, хотя конец, с которого труба опускается в воду, обычно называют носом, и поэтому судно движется назад при укладке труб. Оно может двигаться во всех направлениях, поскольку имеет четыре ориентируемых винта, по одному на каждом углу нижней части корпуса. Обычно оно не движется быстрее шести или семи узлов; для этого судна устойчивость и положение гораздо важнее скорости, поскольку это, по сути, чрезвычайно сложная плавучая мастерская. Другими словами: оно должно быть Способная оставаться неподвижной относительно морского дна и, в частности, относительно трубы, с допусками не более нескольких десятых метра; она не должна колебаться под воздействием волн; она должна оставаться невосприимчивой к ветру и течению; а при движении для укладки трубы она должна делать это с точно контролируемой скоростью. Для обеспечения необходимой надежности была внедрена усовершенствованная система автоматизации, которая гарантирует, что каждый раз, когда «спускается» отрезок трубы, двенадцать лебедок двенадцати якорей (мощные якоря, весящие от двадцати до двадцати пяти метрических тонн каждый) и четыре группы гребных винтов с двигателями работают согласованно, обеспечивая скольжение трубы в воду без воздействия ударов, превышающих допустимые значения, предусмотренные техническими характеристиками и прочностью материалов. Момент «спуска на воду» — то есть продвижения трубы, которое происходит (если всё работает как надо) примерно каждые десять минут, — незабываемое зрелище: по команде электронного мозга, управляющего операцией, колоссальные лебёдки одновременно приходят в движение, подтягивая кормовые и вытягивая носовые тросы, и сорокатысячетонный гигант «Касторо 6» начинает тяжело двигаться к побережью Сицилии ровно на двенадцать метров, то есть на длину участка трубы. Но движение настолько плавное и мягкое, что находящиеся на борту даже не ощущают его. Они видят только, как труба скользит вперёд, и считают, что труба движется, пока корабль стоит на месте. Это наглядная иллюстрация галилеевской относительности, и вспоминается описание Данте башни Гарисенда, которая, кажется, наклоняется к земле, когда за ней движутся облака, гонимые ветром.

Автоматизация — относительно новое искусство, и, естественно, её практикующие — молодые люди. Но и мужчины старшего поколения часто оказывались бесценными, и не только в более традиционных профессиях, таких как моряки и стюарды: их опыт, накопленный за годы работы на самых разных должностях, оказался чрезвычайно полезным при решении непредвиденных ситуаций; действительно, было бы наивно ожидать, что в такой сложной системе, неизбежно работающей в столь необычных условиях, всё будет функционировать по плану и без аварий. Мне рассказали о двух эпизодах, двух непредвиденных обстоятельствах, которые доказывают важность опыта и изобретательности даже сейчас. когда возникает необходимость быстро решить новую проблему и «с учетом имеющихся ресурсов».

Основой работы « Касторо » является сварка. По сути, это сварочный цех длиной около ста пятидесяти метров (пятисот футов); вдоль трубы, по мере ее постепенного продвижения, расположены восемь сварочных станций, и соединения секций трубы свариваются частично автоматически, частично вручную, в соответствии с чрезвычайно сложными сварочными технологиями. Перед «спуском» и после завершения сварки необходимо провести рентгенографическую проверку качества: если сварной шов безупречен, труба продолжает движение; если обнаруживаются какие-либо дефекты, они быстро устраняются. Рентгеновский генератор размещен в устройстве, которое перемещается на колесном шасси внутри трубы, или, возможно, точнее будет сказать: оно остается неподвижным относительно корабля, в то время как труба движется вокруг него; это устройство удерживается на месте тросом, и из-за своей вытянутой формы его прозвали «поросенком». В какой-то момент во время прокладки трубы, по причинам, которые до сих пор остаются загадкой, «поршень» внезапно исчез: должно быть, оборвался кабель, колесная платформа скатилась вниз по склону трубы, и дорогостоящая техника оказалась в трехстах метрах от нас. Это была очень плохая новость: помимо необходимой остановки прокладки трубы (мне сообщили, что одна минута работы на Castoro 6 стоит 280 000 лир!), «поршень» почти полностью заблокировал трубу, и его нужно было удалить как можно быстрее, любой ценой.

Собрались лучшие специалисты, и были выдвинуты различные предложения, самым заманчивым из которых было следующее: позвонить в Тунис, попросить тунисцев вставить в трубу шар из резины или другого податливого материала, а затем закачать в трубу за ним сжатый воздух, как в пневматической почтовой системе. Шар достигнет поросенка на дне Средиземного моря и вытолкнет его наружу. Они все еще обсуждали это, когда один из членов экипажа вышел вперед; он был бывшим рыбаком, и ему показалось очевидным, что поросенка нужно выловить. Его предложение не казалось таким уж простым в реализации, но оно было простым, быстрым и не стоило бы больше нескольких тысяч лир; мужчину сопроводили в сварочную мастерскую, где он заказал большой крюк и утяжелил его грузом. Он вставил крюк и груз в горловину трубы, и После нескольких минут терпеливых и умелых попыток он поймал поросенка и вытащил его из трубы.

Второй эпизод имел циклопические масштабы. Как уже упоминалось, позиционирование и движение «Касторо 6» зависят от сложной системы якорной стоянки. Двенадцать гигантских якорей развернуты радиально вокруг судна, и обычно судно «ходит» на своих двенадцати якорях: двигаясь и волочась по тросам, оно в конечном итоге достигает точки, которая находится слишком близко к тросам, ближайшим к Сицилии, и, когда это происходит, эти якоря поднимаются, а затем снова опускаются дальше вперед, в то время как якоря с тунисской стороны перемещаются ближе к судну. Время, углы и расстояния перестановки якорей определяются бортовым компьютером, а операция выполняется буксирами, которые следуют за «Касторо» и кружат вокруг него, словно послушные дворецкие. Длина швартовных тросов (стальные, диаметром три дюйма) составляет 2700 метров. В конечном итоге, «Касторо» , вместе со своими якорями, обозначенными соответствующими буями, буксирами и судами снабжения*, курсирующими туда и обратно с суши, доставляя судну трубы, топливо и другие припасы, покрывает водную поверхность площадью в несколько квадратных километров.

В ночь сильной непогоды один из упомянутых выше буев исчез: таким образом, стало невозможно с какой-либо точностью определить местоположение якоря, находившегося под ним, и, следовательно, переместить его, когда придёт его очередь. По-видимому, буй был каким-то образом повреждён: это был непотопляемый буй, но его плавучесть явно была нарушена, и вес троса, соединяющего его с якорем, удерживал его где-то посередине водной толщи, в точке, неизвестной ни по местоположению, ни по глубине. Это тоже была проблема рыболовства, но проблема слепого рыболовства; кроме того, якорь на морском дне весил двадцать пять метрических тонн, плюс ещё как минимум десять метрических тонн цепи. Проблема была решена так, как решил бы её слепой человек — то есть на ощупь. Один из буксиров закрепил большой крюк под тяжёлым стальным тросом, всё ещё видимым на протяжении нескольких метров, идущим от « Касторо» до самого якоря; Затем буксир начал двигаться сквозь ужасающее море, позволяя крюку скользить вдоль троса, удерживая его под давлением. Крюк опускался под наклоном, следуя по цепной линии троса почти два километра, пока не достиг... массивные звенья цепи, соединяющей трос с якорем: он зацепился за первое звено, и мощная лебедка буксира подняла якорь и цепь достаточно высоко, чтобы поднять поврежденный буй на поверхность.

Итак , это те самые «стихи», о которых говорил Павезе, упоминая Мелвилла. Мне их рассказали не на баке (я не думаю, что на « Касторо 6 » он вообще есть), а за столиком в кафетерии, за бокалами хорошего вина; и не неграмотные матросы, а капитан Костанцо и другие члены экипажа, некоторые молодые, некоторые помоложе, кибернетические инженеры, только начинающие свою карьеру, механики, гордящиеся каждым болтом на своем оборудовании, рабочие-моряки, заново открывшие для себя вековые добродетели компетентности, проверенной на практике, и хорошо выполненной работы в этом колоссальном и необычном предприятии. Надеюсь, никто из них не удивится и не расстроится, узнав, что их истории показались мне поэтичными. По сути, в их словах, сдержанных, учтивых, точных и ненавязчивых, я услышал отголосок голоса другого мореплавателя и рассказчика, чьи давние приключения с тех пор стали бессмертной поэзией: моряка, который десять лет бороздил неизведанные моря, и чьими главными добродетелями, намного превосходящими храбрость, которой ему, безусловно, никогда не недоставало, были терпение и находчивость.

OceanofPDF.com


Изобрести животное

К Изобрести из ничего животное, способное существовать (под которым я подразумеваю физиологическое существование, рост, питание, выживание в окружающей среде и противостояние хищникам, размножение), — задача практически невыполнимая. Это сложная задача, намного превосходящая наши умственные способности и даже возможности самых мощных компьютеров: мы до сих пор слишком мало знаем о существующих живых механизмах, чтобы осмелиться создать свои собственные, пусть даже только на бумаге. Другими словами, эволюция всегда демонстрировала себя гораздо более разумной, чем самые умные эволюционисты. Каждый прошедший год подтверждает, что механизмы жизни не являются исключением из законов химии и физики, но разрыв, отделяющий нас от окончательного понимания этих жизненно важных явлений, также продолжает увеличиваться. Дело не в том, что проблемы никогда не решаются, вопросы никогда не получают ответа; дело в том, что каждая решенная проблема порождает лишь десятки новых, и этот процесс не подает признаков завершения.

Тем не менее, наш трехтысячелетний опыт литературы, живописи и скульптуры показывает, что даже придумать животное из ничего по прихоти, животное, возможное существование которого нас совершенно не интересует, но чей образ может каким-то образом задеть наши чувства, — задача не из легких. Все животные, придуманные мифологией, в каждой стране и в каждую эпоху, — это попурри, рапсодии черт и конечностей хорошо известных животных. Самым известным и самым сложным творением была химера, гибрид козы, змеи и льва, настолько фантастический. что сегодня это название эквивалентно «тщетной мечте»; но его также используют биологи для описания монстров, которых они создают или мечтают создать в своих лабораториях посредством трансплантации органов между различными животными.

Кентавры — удивительные существа, носители множества архаичных символов, но Лукреций уже тогда осознал их физическую невозможность и попытался доказать это необычным аргументом: в три года лошадь находится в расцвете сил и энергии, в то время как человек — ребёнок, и «часто даже тогда он во сне ищет молочные соски груди, ещё младенец», только что отлучённый от материнского молока; как могут сосуществовать две природы, которые « non florescunt pariter » («никогда/ Они одновременно достигают расцвета своей зрелости, и, по сути, «никогда не сгорают от одной и той же страсти любви»?

В более позднее время Филип Хосе Фармер в прекрасном научно-фантастическом романе указал на проблемы с дыханием у классических кентавров и решил эту проблему, снабдив их «вместо человеческих легких органом, похожим на меха, который проталкивал воздух через гортанное отверстие». Другие настаивали на проблеме их питания, указывая на то, что маленького человеческого рта было бы недостаточно для прохождения необходимого количества корма для лошадиной части тела.

Иными словами, можно предположить, что человеческое воображение, даже не сталкиваясь с вопросами правдоподобия и биологической осуществимости, всё же колеблется, прежде чем двигаться в новых направлениях, и предпочитает заново собирать знакомые составляющие элементы. Если мы перечитаем замечательную « Книгу воображаемых существ» Борхеса, мы не найдём ни одного животного, которое было бы по-настоящему оригинальным с точки зрения дизайна; нет ни одного, которое хотя бы отдалённо приближалось бы к невероятно новаторским решениям, которые можно найти у некоторых паразитов, таких как клещ, блоха и ленточный червь.

В средней школе недалеко от Турина был проведен эксперимент: детям было предложено описать вымышленное животное, и результаты подтвердили пределы нашего воображения. В основном они описывали мифологических животных, то есть составных существ: скопления разных конечностей, таких как Пегас и Минотавр, или же гигантские и сверхбольшие создания, напоминающие Левиафана из книги Иова, великанов Рабле, одновременно людей и животных, стоглазого Аргуса, восьмиглазого... Вооруженный Шива, трехголовый Цербер и символ нефтяной компании ENI — шестиногий пёс. Но в рамках этих ограничений расцвели смелые, жизнерадостные и тревожные идеи.

Палач живёт под землёй, потому что боится ужасных животных, описанных другими детьми, и спит двадцать два часа из двадцати четырёх. Он питается исключительно человеческой плотью и фруктовыми деревьями, а во время бега может развивать скорость до 200 километров в час. Самка чрезвычайно плодовита : «Она рожает детёнышей восемь или девять раз в месяц и всегда рожает пятьдесят или шестьдесят маленьких палачей», но рожает она в своём подземном логове из соображений безопасности, упомянутых выше.

Лимфодинозавр тоже живёт в подвале, в коробке , наполненной бумагой и соломой. Автор не указывает его размеры, которые, должно быть, не особенно велики, но её описание встречи с животным вызывает едва уловимую дрожь ужаса: маленькая девочка несколько раз спускалась в подвал за вином и слышала странные звуки, но наверху ничего не говорила, «как обычно». И вот она одна, в темноте и грязи подвала, места древних страхов, городской и современной версии Подземного мира; и, вот, зверь выходит наружу, и маленькая девочка кричит, «потому что он был таким уродливым». В заключении чувствуется подлинный ужас: «Я больше никогда не хочу видеть это животное».

Гигантская Шея — это сложное существо, как, впрочем, и два предыдущих («У него голова меч-рыбы… и он весит как собака-бульдозер»), но оно отличается от них одной удивительной особенностью: «Лесорубы используют его для распиловки дров». Хотя это и не указано явно, это, должно быть, результат технологического загрязнения, потому что на самом деле «у него шесть частей шеи» (видимых на беглом, но точном эскизе, предоставленном автором: это, по сути, шесть позвонков), «которые время от времени ломаются, и поэтому, когда его отдают в мастерскую, он тратит много денег и теперь беден».

Затем есть животное с непроизносимым восемнадцатисложным названием, которое «обладает отличительной чертой использовать свой хвост для еды, чтобы голова могла отгонять опасность». Еще более строгий поиск рационального объяснения. Автор описания Лепторонтибуса демонстрирует необычайную для него озабоченность правдоподобием. У него три глаза, рост 1,80 метра, и он «всех боится». У него нет костей, «он стоит прямо, с замысловатой нервной системой». В этом эксцентричном зоопарке это, пожалуй, единственный «экономичный» вид, автору которого удалось не просто вызвать удивление или ужас. «У него всего одно легкое, и он дышит через отверстие, расположенное на одной линии с желудком», но это не обычный желудок; как только животное «закончит жевать, оно проглатывает пищу, которая не скользит по трубке, а падает прямо в своего рода мешок, и это будет его желудок». Автор также обеспокоен неловким вопросом экскрементов: «Чтобы изгнать все ненужное, он использует отверстие на подошве каждой лапы (всего у него десять лап)». Кто хотя бы раз в жизни не завидовал скромности и сдержанности Лепторонтибуса ?

, образ Мострумгарикоса совершенно преувеличен. Он пожирает буйволов и слонов: он пикирует вниз, чтобы атаковать их, спрыгивая головой вниз с деревьев и «вонзая свои острые зубы в мозг своей добычи»; он также может дышать под водой; он весит четыре тысячи тонн; самка рожает шестьдесят детенышей каждый месяц; его кости прочнее стали, и «когда он падает с горы высотой даже пять тысяч метров, он совсем не страдает»; у него двенадцать сердец и шестьдесят ребер, и мы могли бы бояться его как непобедимого и бессмертного существа, если бы не тот факт, что «он боится только одной болезни, гломатита, которая его убивает». В этой последней детали мы видим выживание архетипа: нет зла без лекарства, нет неуязвимости без ахиллесовой пяты.

Другое животное описывается, если говорить честно, довольно кратко; его имя не называется, но оно довольно умное и сильное. «Когда оно ищет, ищет снова и снова и ничего не находит, оно способно разорвать на куски даже маленькое и невинное животное… У него прекрасная шкура, и дамы покупают его мех». Его смерть пронизана трагическим и торжественным достоинством: «Оно может прожить определенное количество лет, и когда оно знает, что умрет в этот день, оно начинает есть столько, сколько может, чтобы не забыть о еде, которой когда-то наслаждалось».

Коко — сюрреалистичное, кроткое и скромное существо (у него всего три глаза и рост всего двадцать сантиметров). Я завидую тому удовольствию, которое, должно быть, получил автор, описывая его. «Он ест камни, ветки, цветы и кошек»; он родом из Китая, но «живет по адресу Виа Архимеда, 2» и играет с... Соседские дети; с другой стороны, «он часто живет повсюду в деревне, потому что меняет место жительства каждый день… Сейчас ему сорок лет, и он курит трубку каждые пять минут», но его также ждет трагическая смерть: Коко «доживает до ста лет, а затем умирает на бегу, что является традицией среди этих странных животных», и в этот момент я не могу устоять перед искушением процитировать Теннисона в переводе и цитировании Борхеса, этого великого художника странных смертей. Речь идёт о Кракене, ещё одном вымышленном животном, гигантском кальмаре длиной в полтора мили: «Под грохотом верхних глубин… Кракен спит в своём древнем, безмятежном, ничем не вторгшемся сне… Там он лежал веками и будет лежать, / Набрасываясь на огромных морских червей во сне, / Пока последний огонь не раскалит глубину; / Тогда, однажды явившись людям и ангелам, / С рёвом он поднимется и умрёт на поверхности» (Борхес, « Книга вымышленных существ »).

Этот перечень существ был бы неполным, если бы мы упустили из виду Киберкуса. Его описание начинается в скучных тонах. У него обычные шесть ног, хотя они «тонкие, как травинки», обычные квадратные уши, один глаз треугольный и красный, другой — квадратный и черный, но затем следует шок: «У него двухметровый хвост из ванильного крема». С этого момента текст начинает развиваться, следуя вдохновению до его крайних логических последствий. Киберкус « живет в холодном лесу, иначе, если бы он оставался на солнце, он бы растаял»; «он слаб, и если в него попадет стрела, он будет лопаться как сапожник, плюс есть легенда… однажды стадо этих животных вышло на дневной свет, чтобы напасть на людей, но как только они вышли, они растая». С тонким, осознанным комическим оттенком автор сообщает нам, что Киберкус питается мышами и шоколадом, и заканчивает ударом меча: «Это животное бегает очень медленно».

OceanofPDF.com


Белка

Некоторый Несколько лет назад мне довелось познакомить двух моих довольно пожилых тетушек, живших в небольшом провинциальном городке, с джентльменом по имени Перроне. Мои тетушки мгновенно перевели его фамилию как Прюн, и на протяжении всего разговора они продолжали обращаться к нему на диалекте как Мунссю Прюн; джентльмен, как оказалось, воспринял это как нечто само собой разумеющееся.

Фамилии, происходящие из диалектов, распространены повсюду, и значение многих из них утрачено. Тем не менее, в Пьемонте такие фамилии, как Бержезио, Краветто, Масоэро, Шина, Суита и Пентенеро, быстро признаются местными, и при разговоре на диалекте они возвращаются к своему исконному виду ( Берже = пастух, Кравет = козлёнок, Масуэ = арендатор, Шина = позвоночник, Суита = засуха, Пентене = изготовитель гребней), что свидетельствует о бессознательном, а возможно, и совершенно сознательном неприятии неуклюже итальянизированных форм этих фамилий. В качестве крайнего примера можно привести фамилию Суита, которая, по словам человека, носящего это имя, даже сейчас звучит фальшиво и вычурно, если произносить её с округлым итальянским звуком «у» .

Описанный мной случай произвел на меня впечатление, потому что фонетическое расстояние между Perrone и Prùn значительное, и, будучи городским жителем, я понятия не имел, что prùn — это слово, обозначающее белку. Честно говоря, в разных местах Пьемонта это же слово используется также для обозначения морских свинок и даже кроликов, что, возможно, объясняет почему. Фамилии, происходящие от этого слова, настолько распространены и многочисленны: Проне, Проно, Прон, Прунотто, Пронелло и Прунетти, помимо упомянутого ранее Перроне. Согласно « Словаре итальянских фамилий» Эмидио де Феличе , Перроне — лишь одна из многих фамилий, происходящих от Пьетро (Петра), но я предпочитаю полагаться на «местный» слух моих двух тетушек.

По мнению некоторых лингвистов — однако это мнение отвергается некоторыми другими (обе группы лингвистов — немцы: невероятно, как усердно немецкие филологи XIX века изучали корни итальянского языка, его различные диалекты и даже самые сложные разговорные формы) — слово prùn можно проследить непосредственно до латинского pronus , которое имеет все значения соответствующего итальянского слова ( prono , или английское «prone»), а также несколько дополнительных. Отсылка несомненна: спина белки никогда не бывает ровной. Когда животное стоит на четвереньках, оно «лежат» (наклонены) к земле, потому что его передние лапы короче задних, а когда оно поднимается на задние лапы, принимая почти человеческую позу, сжимая в лапах орех, который грызет, оно неизбежно наклоняется вперед, потому что его тело должно служить противовесом его заслуженно знаменитому хвосту. Этот хвост в более или менее узнаваемом виде встречается в названиях белок почти во всех европейских языках, начиная с древнегреческого. Его греческое название — skìouros , составное из двух слов, означающих «тень» и «хвост»: на самом деле, существовало распространенное поверье, что в жаркие дни белка прячется от солнца в тени своего хвоста, и я был бы благодарен, если бы Марио Ригони Штерн, ¹ который давно поддерживает дружеские и доверительные отношения с белками (чувства, которые вполне заслуженно взаимны), сказал мне, является ли это очаровательной легендой или фактом.

Научное название Sciurus произошло от слова skìouros , но носители вульгарной латыни, которые ненавидели сочетание iu (даже если, как ни отвратительно это говорить, они с удовольствием поедали мясо этого маленького зверька, весящего не более трехсот-четыреста граммов), превратили название в scurius . Отсюда до итальянского scoiattolo — небольшой шаг: мы добираемся туда с помощью двойного уменьшительного суффикса, и действительно, мало кто из животных заслуживает этого больше. Уменьшительное: белка — это живое уменьшительное слово. Опять же, scurius плюс уменьшительное дает нам как английское «squirrel», так и французское écureuil, и, по-видимому, является также источником немецкого слова Eichhorn, чаще встречающегося как Eichhörnchen — опять же, уменьшительное. Eiche по-немецки означает «дуб», а Horn — «рог»; однако дубы имеют очень мало общего с белками (белки могут гнездиться на дубах, но это лишь один из многих видов, и они могут есть желуди, но также едят бесчисленное множество других семян и фруктов), в то время как рог не имеет к ним абсолютно никакого отношения. Это ложная этимология, продукт народной попытки осмыслить слово иностранного происхождения, которое (на первый взгляд) кажется необъяснимым.

За всю свою жизнь я встречал очень мало белок, да и не надеюсь встретить ещё много. Иногда я видел их в лесу, перепрыгивающими с ветки на ветку, используя свои хвосты как рули или стабилизаторы; или других, менее робких и более откровенно меркантильных, в парках Женевы и Цюриха, которые осмеливались подойти достаточно близко, чтобы взять еду из руки и даже, казалось, выражали благодарность. А ещё я видел других, содержащихся в неволе, но они казались не менее живыми и жизнерадостными, чем их сородичи из леса. Их было около дюжины, содержащихся в большой клетке: внутри клетки находилась меньшая клетка для белок, или беговая дорожка, цилиндрическая, открытая с одной стороны и свободно вращающаяся вокруг горизонтальной оси.

Одно из маленьких существ придумало игру: оно забиралось на беговую дорожку и, быстро разбегаясь, заставляло её быстро вращаться; затем оно резко останавливалось, но беговая дорожка, которая весила больше него, продолжала вращаться, раскручивая его на несколько оборотов. В этот момент оно отпускало хватку и позволяло себя подбросить вверх и под углом наружу через открытую сторону колеса, как камень из рогатки. Его траектория никогда не была случайной; оно осматривало местность и приземлялось там, где выбирало, например, на небольших качелях примерно в полутора метрах от себя, и там сидело, покачиваясь взад-вперед, явно довольное.

Много лет назад я столкнулся с ещё одной белкой-заключённой в биохимической лаборатории. Эта тоже находилась в беговой дорожке, похожей на беличью клетку, но на этот раз она была закрыта с обеих сторон и медленно вращалась благодаря небольшому электродвигателю: белку заставляли бесконечно ходить по беговой дорожке, чтобы её не тащило за собой. В той лаборатории учёные проводили эксперименты. Проводя эксперименты над сном, я предполагаю, что они периодически брали образцы крови у этого маленького существа, чтобы выявить токсины, вырабатываемые при длительной бессоннице.

Белка была измотана: она плелась по этой бесконечной тропе, и это напомнило мне о галеристах и других подневольных рабочих в Китае, которые были вынуждены днями ходить на подобных беговых дорожках, чтобы качать воду в ирригационные каналы. В лаборатории больше никого не было; я выключил мотор, беговая дорожка остановилась, и белка тут же заснула. Возможно, это моя вина, что мы до сих пор так мало знаем о сне и бессоннице.


1. Итальянский писатель Марио Ригони Штерн (1921–2008) был другом Леви.

OceanofPDF.com


Книга странных данных

Много Подобно тому, как Франческо Берни осмелился писать стихи в восхваление ночных горшков и чумы, я бы осмелился сказать, что инфляция принесла, по крайней мере, одно преимущество: она прояснила для всех нас точное значение миллиона — суммы, которая теперь доступна почти каждому, чего едва ли можно было сказать во времена синьора Бонавентуры. 1 На самом деле, наша способность представлять себе вещи ограничена, и те, кто хочет или нуждается в том, чтобы передать нам, насколько велики очень большие вещи на самом деле, или насколько малы очень маленькие вещи, неизменно спотыкаются о нашу многовековую глухоту к этим вещам, а также о неадекватности повседневного языка. Научно-популярные деятели в таких областях, как астрономия и ядерная физика, давно знали об этой проблеме и изо всех сил пытались компенсировать неадекватность, используя парадоксы и пропорции: если бы Солнце уменьшилось до размера яблока... если бы миллиард лет сжался до длины одного дня...

Образовательная ценность этих ухищрений может варьироваться в довольно широких пределах и зависит прежде всего от их изящества: если оно отсутствует, читатель испытывает то же чувство разочарования, что и при чтении голых фактов. Преодолевая эти опасности, пожилой голландский ученый с юношеской смелостью отправился по пути парадоксов и поразительных эквивалентностей — за пределы абсурда — движимый желанием показать нам, насколько странна окружающая нас Вселенная, даже в тех аспектах, чья странность скрыта за обыденностью.

В Книга, изданная много лет назад, но всё ещё полезная, написана Р. Хоувинком (одним из ведущих мировых экспертов в области полимеров и каучука) ради удовольствия собрать несколько сотен любопытных фактов из областей астрономии, физики элементарных частиц, биологии и экономики; она называется «Странное». Книга «Book of Data» (Амстердам: Elsevier, 1965) с самого начала призывает нас сосредоточиться на порядках величин: наносекунды, которые мы сегодня бездумно упоминаем, говоря о компьютерах, — это чрезвычайно короткие промежутки времени; в одной секунде столько наносекунд, сколько секунд в тридцати годах.

Астрономия — это область «астрономических чисел», и мы все знаем, по крайней мере в качественном плане, что звёзд очень много, но изображение, которое предоставляет Хоувинк, гораздо красноречивее и легче запоминается: только в нашей галактике любой человек, желающий «убежать от всего», мог бы выбрать одну из тридцати солнечных систем. Увидеть падающую звезду кажется нам довольно необычным зрелищем, и мы с удивлением узнаём, что большинство этих «звёзд» на самом деле представляют собой металлические или каменистые частицы размером меньше зерна проса; тем не менее, около 15 000 тонн достигают поверхности Земли каждый день. Если бы этот невидимый «сухой дождь», который, вероятно, продолжается столько же, сколько существует наша планета, не смывался постоянно дождями, он бы уже образовал слой космической пыли толщиной в двадцать метров.

Мы так же неспособны представить себе огромные размеры звёзд, как и ничтожную малость частиц; поэтому полезно знать, что чайная ложка воды содержит столько же молекул, сколько чайных ложек воды в Атлантическом океане. Электроны вращаются вокруг атомного ядра со скоростью в сто раз большей, чем скорость любой ракеты, запущенной человеком, но когда через проводник с площадью поперечного сечения в один квадратный миллиметр протекает ток силой в один ампер, скорость движения электронов вперёд ничтожна: двадцать пять сантиметров в час, что намного медленнее, чем очередь в почтовом отделении. Каков диаметр этих электронов? Практически бессмысленно приводить цифры для непосвящённого: гораздо живописнее сказать, что если бы Ной в 3000 году до нашей эры начал... Если бы электроны перемещались по нити со скоростью один электрон в секунду в течение восьми часов в день, сегодня длина цепочки составила бы две десятых миллиметра.

Хорошо известно, что растения растут, извлекая необходимый им углерод не из земли, а из воздуха, а именно, используя следовые количества углекислого газа, содержащегося в атмосфере. Но поразительно узнать, что количество углерода, таким образом удерживаемого каждый год, который затем становится единственным доступным в питательной форме для людей и животных, в сорок раз превышает количество углерода, добываемого за тот же период времени из угольных шахт мира.

Несколько показательных данных свидетельствуют о том, что будущее человечества в конечном итоге зависит от того, как (рационально, иррационально или просто безумно) мы обрабатываем поля и разводим скот. На каждого человека приходится пять гектаров засушливой земли, но из этих пяти гектаров один слишком холодный для обработки, один слишком горный, один слишком бесплодный и один слишком засушливый; остается всего один гектар на человека, но в настоящее время используется только половина этой площади. Один американский фермер, выращивающий зерновые, производит в среднем 100 килограммов пшеницы в час (хотя нам не сообщается, на какие инвестиции). Для достижения того же результата требуется семнадцать чилийских фермеров, двадцать четыре пакистанских фермера и пятьдесят японских фермеров; сопоставимых данных по Италии и другим европейским странам не приводится. Каждый год датская корова дает в десять раз больше молока, чем весит сама; индийская корова дает только в два раза больше своего веса, но, поскольку она очень постная, в абсолютном выражении она дает лишь десятую часть удоя, производимого датской коровой.

По всей видимости, некоторые числовые корреляции — не просто совпадение: подсчитано, что вес бактерий в гектаре плодородного лугового слоя эквивалентен весу скота, который может на нем нормально разместиться. Один кубический сантиметр этого слоя почвы содержит популяцию микроорганизмов, сопоставимую с численностью населения планеты: такое же количество людей, если почва достаточно уплотнена, могло бы поместиться в озере Уиндермир в Англии (примерно эквивалентном озеру Орта в Италии).

К большому огорчению сторонников макробиотики во всем мире и к поощрению голодающих, мы узнаем, что семнадцать добровольцев в Соединенных Штатах в течение многих месяцев питались исключительно синтетически произведенной пищей. То есть, речь идет о продуктах питания, произведенных химическими процессами, полностью исключающих продукты животного или растительного происхождения; по завершении эксперимента все испытуемые оказались в отличном состоянии здоровья. Следовательно, одной фабрики по производству синтетической пищи среднего размера было бы достаточно для обеспечения продовольствием населения крупного города; тем не менее, нам хотелось бы узнать результаты более длительного эксперимента, поскольку болезни, вызванные недоеданием, проявляются лишь постепенно.

Если взглянуть на наши тела глазами Хоувинка, они приобретают сюрреалистические черты, будь то эфирные или земные. Женщина, опирающаяся на туфлю на высоком каблуке, оказывает на землю давление, подобное давлению на стенки обычного парового котла высокого давления; поток воздуха, проходящий через наш нос при нормальном вдохе, приблизительно равен силе ветра 2 по шкале Бофорта; но уровни энергии, задействованные во «вспомогательных службах» (то есть в наших органах чувств и коммуникации), невероятно низки. Мощность звука, издаваемого человеком, который говорит три часа в день на протяжении средней продолжительности жизни, примерно достаточна для нагревания чашки чая, в то время как энергии, которую можно было бы извлечь из горошины, падающей с высоты трех сантиметров, если бы она была полностью преобразована в свет, было бы достаточно, чтобы активировать зрительный нерв каждого человека, когда-либо жившего на Земле.

Наш мозг — самый сложный объект во Вселенной, но для его работы требуется не больше энергии, чем для 100-ваттной лампочки. К этому утверждению можно добавить, что, как и в случае с лампочкой, большая часть этой энергии рассеивается в виде тепла; доля, фактически используемая для умственных операций, минимальна, и, насколько мне известно, на момент написания этой статьи она не была измерена.

Каждый из примеров из области экономики — это крошечный электрический разряд. Доллар, вложенный под 4% сложных процентов в год Рождества Христова, сейчас стоил бы сто тысяч глобусов из чистого золота, каждый размером с Землю. Что касается этого, то уже некорректно называть золото самым ценным веществом par excellence: плутоний стоит в тридцать раз дороже золота, а нейтрон — в миллион раз дороже. Тем не менее, если позволите, я бы посоветовал читателю воздержаться от накопления запасов любого из этих двух материалов; плутоний радиоактивен и чрезвычайно токсичен, в то время как нейтроны... Это было бы ужасным вложением, потому что период полураспада у них составляет около шестнадцати минут. Иными словами, если вы купите килограмм нейтронов, то через четверть часа их будет всего 500 граммов, через полчаса — 250 граммов, через сорок пять минут — 125 граммов и так далее.

Наша потребительская цивилизация на самом деле — цивилизация отходов. Офисный работник в настоящее время «производит» в среднем два килограмма макулатуры в день, которая содержит больше калорий, чем необходимо для его и его жены питания. В промышленно развитых странах грузовики, отправляемые на свалку, могут потерять не более 0,1 процента своего первоначального веса. Стоимость написания одного километра шариковой ручкой и проезда одного километра на автомобиле примерно одинакова, если не учитывать зарплаты автора и водителя.

Книга предоставляет нам около двухсот подобных фрагментов информации. Они варьируются от элегантных до легкомысленных и гротескных, но ни один из них не бесполезен: все они призваны показать нам что-то о мире, в котором мы живем, то есть дать нам более ясное представление о нем; но во многих случаях «показать» на самом деле означает показать нам, что мы вообще не способны представить себе определенные объекты и явления (то же самое, согласно некоторым религиям, относится и к Богу). Наше воображение такого же размера, как и мы сами, и мы не можем расширить его дальше. Классическая физика тоже создана по нашим меркам; чтобы спуститься в ядро атома или подняться в межгалактическое пространство, нам нужна другая физика, где интуиция больше не помогает, а, наоборот, является препятствием. Для таких обывателей, как мы, единственным инструментом, позволяющим нам хотя бы мельком увидеть то, что находится за пределами наших собственных границ, являются эти «странные данные». Это не наука, но они побуждают нас к ее изучению.


1. Синьор Бонавентура — главный герой известного итальянского комикса, который начал выходить в 1917 году; каждое его злоключение приводит к тому, что он выигрывает миллион лир.

OceanofPDF.com


Прыжок блохи

На В экспозиции Кремлевского музея находится величественная проволочная клетка кринолина, принадлежавшего какой-то фрейлине — я уже забыла, какой именно — при царском дворе. К поясу, или, вернее, к леденящему кровь металлическому обручу, служившему поясом, прикреплены две маленькие фарфоровые трубки, по форме и размеру напоминающие пробирку химика; на табличке в музее указано, что это были ловушки для блох. В нижнюю часть насыпали чайную ложку меда; блохи, перелетая с одного куска ткани на другой, привлекались ароматом меда, забирались в трубку, скользили по гладким стенкам и падали на дно, где и застревали.

Это всего лишь глава из романа, описывающая бесконечную борьбу между двумя формами хитрости: сознательной, кратковременной хитростью человека, который должен защищаться от паразитов и изобретает свои уловки в течение одного-двух поколений, и эволюционной хитростью паразитов, которая требует миллионов лет, но приводит к результатам, которые нас поражают.

Среди животных именно паразиты заслуживают особого восхищения за оригинальность изобретений, заложенных в их анатомии, физиологии и повадках. Однако мы восхищаемся ими не потому, что они неприятны на вкус или вредны; тем не менее, как только мы преодолеем это предубеждение, перед нашими глазами откроется царство, в котором, поистине, реальность превосходит воображение. Взять хотя бы кишечных червей: они питаются за наш счет, Они питаются настолько совершенной пищей, что, будучи уникальными во всем творении, наряду, возможно, с ангелами, не имеют анального отверстия. Или возьмем, к примеру, кроличьих блох, чьи яичники, благодаря сложному взаимодействию гормональных сигналов, работают синхронно с яичниками хозяина: таким образом, и самка кролика, и ее гость рожают одновременно, так что каждому маленькому кролику при рождении выдается своя порция крошечных личинок, и он выйдет из гнезда уже с блохами своего возраста.

Это необходимые формы хитрости. Мы должны помнить, что профессия паразита («тот, кто ест рядом с тобой») непроста ни в животном, ни в человеческом мире. Хороший паразит должен эксплуатировать хозяина, который больше, сильнее и быстрее (или, в человеческом понимании, богаче и могущественнее), но при этом он должен причинять своему хозяину как можно меньше страданий, рискуя быть изгнанным; и он должен заботиться о том, чтобы хозяин не умер (по-человечески: не обанкротился), потому что он сам разорится вместе с хозяином. Рассмотрим комаров и летучих мышей-вампиров, которые, хотя и отличаются друг от друга, изобрели анестезию и используют ее, чтобы не беспокоить сон своего хозяина во время его скромного кровотечения. Человеческий аналог этой анестезии можно найти в обожании могущественного дарителя милостей, но параллель между человеческими и животными паразитами не может быть расширена дальше; В нашем сложном обществе нахлебник за обеденным столом в значительной степени уступил место паразитическим социальным классам и доходам, от которых гораздо сложнее защититься.

Между паразитами человека и животных сохраняется одно существенное различие. Человеку-паразиту старой школы требовался интеллект, поскольку ему не хватало соответствующих инстинктов: для него паразитизм был выбором, и он был вынужден изобретать собственные механизмы. Животный паразит, насколько нам известно, полностью руководствуется инстинктами, полностью запрограммирован, а его мозг минимален или вовсе отсутствует. В этом есть экономический аспект; охота за огромным, быстро развивающимся хозяином имеет настолько непредсказуемый результат, что вид предпочел вложить свою изобретательность не в мозг, не в пищеварительный аппарат, не в органы чувств, а в невероятно мощный репродуктивный аппарат: ленточный червь, лишенный мозга, пищеварительного тракта и опорно-двигательного аппарата, в течение своей взрослой жизни производит миллионы яиц. Эта огромная компенсаторная плодовитость служит для Нам сообщают, что «детская смертность» ленточного червя чрезвычайно высока, и что вероятность того, что личинка выживет, составляет порядка одного случая на миллион.

Человеческие блохи, с которых мы начали, вышли из моды, и никто по ним не скучает, но на самом деле в последние несколько лет мы наблюдаем загадочное возрождение вшей, поэтому нам следует быть начеку. Важно помнить, что блоха, помимо того, что является переносчиком эпидемий, всего несколько десятилетий назад была частью европейской цивилизации и фольклора, присутствовавшей во всех социальных классах (как показывает описанный выше кринолин), и часто упоминалась литераторами. Бернардин де Сен-Пьер, обладавший безграничной верой в провидение, писал, что блохи темные и привлекаются светлой тканью, чтобы люди могли их поймать: «Если бы у этих маленьких черных, светлых, ночных животных не было инстинкта к белому цвету, нам было бы невозможно их заметить и поймать». Джузеппе Джоаккино Белли в сонете 1835 года пишет удивительно чувственную миниатюру, изображающую пурчиаролу ( девушку, кишащую блохами), которая не находит большего удовольствия, чем избавление от своих блох:

У каждого свои предпочтения.

Мой предназначен для блох, понимаете — мне нравится

раздавить их и услышать потрескивание.

В « Забавных рассказах » Бальзака монахини весёлого аббатства Пуасси объясняют невинной послушнице, что она должна сделать, чтобы определить, самец ли пойманная ею блоха, самка или девственница, но добавляют, что найти девственную блоху — чрезвычайно редкое явление, «поскольку у этих тварей нет морали, все они дикие распутницы и покоряются первому попавшемуся соблазнителю».

В массовом сознании блоха, как и муха, имеет родственные связи с дьяволом. В «Фаусте» , в подвале Ауэрбаха, Мефистофеля встречают бурными аплодисментами, когда он поет песню о короле, у которого была огромная блоха, которого он любил как сына (а не как дочь: pulce , женское имя на итальянском, — Floh, а мужское — на немецком), и для которого сшил прекрасный костюм из шелка и бархата.

Честно говоря, внешний вид блохи под микроскопом настолько необычен, что граничит с дьявольским, и в то же время дьявольским. Его отличительной чертой является способность избегать поимки благодаря такому быстрому прыжку, что он мгновенно ускользает из поля зрения и, кажется, исчезает. Именно этот прыжок стал предметом многолетних исследований терпеливой и талантливой учёной-любительницы, Дамы Мириам Ротшильд. Неудивительно, что натуралист игнорирует наше отвращение и наши табу; на самом деле, эти исследования дали настолько удивительные результаты, что даже неспециалисты заслуживают о них знать.

Прыжок блохи соизмерим с необходимостью: прыжок кротовой блохи или любой другой блохи, живущей на постоянно обитающем в норе животном, слаб или даже отсутствует, поскольку забраться на медлительного или малоподвижного хозяина не составляет труда. С другой стороны, когда хозяин быстро передвигается и активен, например, кошка, олень или человек, крайне важно, чтобы насекомое, как только завершит свою метаморфозу, успешно выполнило основополагающее действие своей жизни, то есть прыжок, который доставит его с земли к месту назначения. Человеческая блоха совершала прыжки высотой в тридцать сантиметров , то есть, по меньшей мере, в сто раз превышающие длину самой блохи.

Однако сила, необходимая для такого прыжка, не может быть обеспечена никакими мышцами, тем более мышцами насекомого: насекомые практически инертны при низких температурах, а блохе, по сути, приходится совершать «холодный» прыжок, поскольку она часто завершает свою метаморфозу в неотапливаемых помещениях, таких как полы некоторых человеческих жилищ, и как только она выходит из личиночной стадии, ей необходима кровь.

Учитывая возникшую проблему, эволюция на протяжении миллионов лет проб и ошибок нашла элегантное решение. Мощная мускулатура, обеспечивавшая полет крылатых предков блохи, была преобразована и связана с системой упругого накопления механической энергии: по сути, это механизм натяжения, спускового механизма и высвобождения, подобный тому, что использовался в старинных арбалетах или пружинных подводных ружьях, применяемых сегодня аквалангистами.

Эластичный деформируемый орган блохи, аналогичный пружине подводного ружья и луку арбалета, состоит из белка, практически уникального в животном мире, похожего на резину, но обладающего значительно превосходящими свойствами. Таким образом, энергия, необходимая для невероятного и мгновенного прыжка, накапливается в течение более медленной подготовительной фазы: между одним прыжком и следующим блоха должна «набраться сил», накопить энергию. Энергия заключена в его пружинах, но даже для этой паузы требуется всего несколько десятых секунды. В этом секрет, позволяющий насекомому прыгать даже в холодных условиях, и прыгать так высоко и так далеко.

Дама Ротшильд и её коллеги исследовали и реконструировали эти тонкие явления, создав, например, высокоскоростные камеры, работающие за счёт прыжка самой блохи. Возможно, некоторые читатели задаются вопросом, какова цель таких исследований: религиозный человек мог бы ответить, что гармония творения отражена даже в блохе; светский же предпочёл бы указать, что этот вопрос не имеет значения, и что мир, в котором мы изучаем только полезные вещи, был бы мрачнее, беднее и, возможно, даже более жестоким, чем тот мир, в котором нам суждено жить. По сути, второй ответ не сильно отличается от первого.

OceanofPDF.com


Переводить и быть переведенным

В соответствии с В Книге Бытия говорится, что у первых людей был только один язык: это сделало их настолько амбициозными и искусными, что они принялись строить башню, достигавшую высоты неба. Бог был оскорблен их дерзостью и наказал их изощренным способом: не молнией, а смешением их речи, что сделало невозможным продолжение их богохульного деяния. Этот эпизод имеет параллели, и это не случайно, с историей первородного греха, которая предшествует этой в Библии и которая была наказана изгнанием из рая; мы можем заключить, что языковые различия с самых ранних времен воспринимались как проклятие.

И они остаются проклятием, как знает каждый, кто был вынужден жить или, что еще хуже, работать в стране, где он не говорит на языке, или кто был вынужден вбивать себе в голову иностранный язык во взрослом возрасте, когда таинственный материал, в котором запечатлены воспоминания, становится все более неподатливым. Более того, для многих людей на более или менее сознательном уровне любой, кто говорит на другом языке, по определению является иностранцем, чужаком, «чужаком» и отличается от меня; а кто-то другой — потенциальный враг или, по крайней мере, варвар, то есть, с этимологической точки зрения, заикающийся, тот, кто не может говорить, квази-нечеловек. Таким образом, языковое трение имеет тенденцию перерастать в расовое и политическое трение, еще одно проклятие, которое нас преследует.

Казалось бы, тех, кто занимается профессией переводчика или устного переводчика, следует уважать, поскольку они стремятся минимизировать ущерб, причиненный вавилонским проклятием; однако, как правило, это не так, потому что перевод — дело непростое, и поэтому результаты работы переводчика часто оказываются низкого качества. Это порождает порочный круг: переводчику плохо платят, а тот, кто мог бы стать хорошим переводчиком, ищет более высокооплачиваемую работу.

Перевод — сложная задача, поскольку языковые барьеры гораздо выше, чем принято считать. Словари, особенно карманные словари, предназначенные для туристов, могут быть полезны для удовлетворения основных потребностей, но они представляют собой коварный источник иллюзий; то же самое можно сказать и о многоязычных электронных переводчиках, появившихся на рынке в последние годы. Соответствие, которое подтверждают как первый, так и второй, между словом в исходном языке и соответствующим словом в целевом языке, почти никогда не бывает истинным. Соответствующие смысловые области могут частично совпадать, но полное совпадение — редкое явление, даже между языками, структурно близкими и исторически связанными.

Итальянское слово invidia имеет более специализированное значение, чем французское envie , которое также может означать желание, и чем латинское invidia , которое также включает в себя ненависть и отвращение, как свидетельствует итальянское прилагательное inviso (отвратительный). Вероятно, первоначально эта группа слов относилась исключительно к идее «недоброжелательного взгляда», как в смысле причинения вреда взглядом, то есть бросания сглаза, так и в смысле чувства дискомфорта при взгляде на человека, который нам ненавистен, и о котором мы говорим (но только по-итальянски), что non possiamo vederla (буквально «мы его не видим», что означает «мы его терпеть не можем»); но впоследствии во всех языках это слово приобрело разные значения.

Похоже, что одни языки не обладают широкой смысловой областью, а другие — узкой: это явление носит капризный характер. Сфера значений итальянского глагола fregare включает как минимум семь значений, в то время как сфера значений английского глагола «to get» практически бесконечна. Stuhl в переводе с немецкого означает «стул», но, благодаря цепочке метафор, которую довольно легко восстановить, он также стал означать «экскременты». Кажется, только в итальянском языке существует различие между птичьими перьями ( piume ) и перьями ( penne ); во французском же языке... В английском и немецком языках это различие полностью игнорируется, и немецкое слово Feder на самом деле описывает четыре различных предмета: пиуму (птичье перо), перо для письма и пружину любого вида.

Еще одна ловушка для переводчика — так называемый ложный друг. По отдаленным историческим причинам (которые, безусловно, было бы интересно выяснить в каждом конкретном случае) или иногда из-за одного-единственного недоразумения термины в одном языке могут появляться в другом языке, приобретая значение, которое уже не является похожим или смежным — как в упомянутом выше случае — а совершенно иным. В немецком языке Stipendium — это стипендия ( stipendio — «зарплата» по-итальянски), Statist — это статист в пьесе ( statista — «государственный деятель» по-итальянски), Kantine — это магазин или лавка ( cantina — «подвал» по-итальянски), Kapelle — это оркестр ( cappella — «часовня» по-итальянски), Konkurs — это банкротство ( concorso — конкурс или соревнование по-итальянски), Konzept — это черновик ( concetto по-итальянски — «концепция»), а Konfetti — это конфетти (но confetti по-итальянски — это миндаль в сахарной глазури).

Французские макароны — это не « маккерони » (macaroni) , как они звучат для итальянского слуха, а скорее итальянские амаретти (в переводе с итальянского — «макаруны»). В английском языке слова «sensible», «delusion», «ejaculation», «apology», «compass» никоим образом не означают того, что итальянец мог бы предположить на первый взгляд; то есть, чувствительность ( sensibile ), разочарование ( delusione ), выделение спермы (единственное значение слова eiaculazione ), извинение ( apologia ), рисование компасом ( compasso ). «Второй помощник капитана» — это terzo ufficiale (буквально «третий офицер») по-итальянски. «Инженер» — это не инженер в итальянском смысле, а любой, кто работает с моторами или двигателями: говорят, что этот «ложный друг» дорого обошелся не только нескольким переводчикам, но и молодой дворянке из Южной Италии, которая в годы сразу после последней войны вышла замуж за американского железнодорожного инженера, основываясь на обещании, данном из лучших побуждений, но совершенно неправильно понятом.

Мне не посчастливилось говорить по-румынски, на языке, страстно любимом лингвистами, но, должно быть, он кишит ложными друзьями и представляет собой настоящее минное поле для переводчиков, если верно, что friptură — это жаркое (по-итальянски « frittura » — жареная рыба), что sufflet — это душа или дух (по-итальянски это очень похоже на soufflé ), что dezmierdà означает ласкать (для итальянца это слово звучит как скатологический), и что indispensabili означает нижнее белье («indispensable» по-итальянски). Каждый из этих терминов В описании указана ловушка, расставленная для неосторожного или неопытного итальянского переводчика, и забавно подумать, что ловушка расставлена в обе стороны: немец рискует принять итальянского государственного деятеля за статиста.

Еще одна ловушка для переводчика состоит из идиоматических выражений, которые присутствуют во всех языках, но специфичны для каждого из них. Некоторые из них легко расшифровать, а некоторые настолько странны, что насторожат даже начинающего переводчика: я не думаю, что кто-то беззаботно напишет по-итальянски, что в Великобритании «льет дождь из кошек и собак», но есть и другие случаи, когда фигура речи звучит гораздо безобиднее, смешиваясь с общим повествованием, рискуя быть переведенной дословно; один из таких случаев произошел при переводе романа на итальянский язык, где мы читаем, что у известного благодетеля есть настоящий скелет в шкафу, что может показаться правдоподобным, но, безусловно, необычным.

Писатель, не желающий ставить своих переводчиков в неловкое положение, должен воздерживаться от использования идиоматических выражений, но это легче сказать, чем сделать, потому что все мы, как в устной, так и в письменной речи, используем такие выражения, даже не осознавая этого. Ничто не может показаться итальянцу более естественным, чем сказать « siamo a posto », « fare fiasco », « farsi vivo », « prendere un granchio », упомянутое выше « non posso vederlo » и сотни других подобных выражений (соответственно, «we are in place», что означает «все хорошо»; «do a wine bottle», что означает «провал»; «make oneself alive», что означает «не быть чужим» или «связаться с кем-либо»; «catch a crab», что означает «совершить ошибку»; «I can't see him», что означает, как отмечалось выше, «я его терпеть не могу»). Тем не менее, все это бессмысленно для иностранного читателя, ¹ и не все из этих выражений объяснены в двуязычном словаре. Даже итальянский вопрос « Quanti anni hai? » — это идиоматическое выражение, буквально означающее «Сколько вам лет?». Носитель английского или немецкого языка ответил бы что-то эквивалентное итальянскому « Quanto vecchio sei? » — буквально «Насколько вы пожилы?», — что звучит нелепо для нас, особенно если вопрос адресован ребенку.

Другие трудности возникают из-за использования местных терминов, общих для всех регионов. Языки. Любой итальянец знает, что такое «Ювентус» (футбольная команда-чемпион), и любой итальянец, читающий газеты, понимает, на что намекают слова «Квиринале», «Фарнезина», «Пьяцца дель Джезу» и «Виа делле Боттеге Оскуре» (соответственно, Квиринальский дворец, резиденция президента Итальянской Республики; дворец Фарнезина, официальная резиденция Министерства иностранных дел Италии; Пьяцца дель Джезу, штаб-квартира Христианско-демократической партии; и Виа делле Боттеге Оскуре, штаб-квартира Коммунистической партии Италии), но если переводчик, работающий с итальянским текстом, не погрузился глубоко в итальянскую историю, он наверняка будет в замешательстве, и никакой словарь ему не поможет. Если он ею обладает, ему поможет лингвистическая чувствительность, которая является самым мощным оружием переводчика, хотя ей и не учат в школе, так же как невозможно научить мастерству написания стихов или сочинения музыки; она позволит ему проникнуться личностью автора переводимого текста, отождествить себя с ним, и даст ему понять, когда что-то в тексте звучит неправильно, не работает, фальшивит, лишено смысла или кажется ненужным или неприятным. В таких случаях это может быть вина автора, но чаще всего это сигнал: одна из описанных здесь ловушек поджидает его, невидимо, с раскинутыми челюстями.

Но чтобы быть хорошим переводчиком, недостаточно просто избегать ловушек. Задача гораздо сложнее: она требует переноса выразительной силы текста с одного языка на другой, что является сверхчеловеческим подвигом, до такой степени, что некоторые знаменитые переводы (например, перевод «Одиссеи» на латынь или Библии на немецкий язык) стали знаменательными поворотными моментами в истории нашей цивилизации.

Тем не менее, поскольку текст является продуктом глубокого взаимодействия между творческим талантом автора и языком, на котором он выражает себя, каждый перевод неизбежно влечет за собой определенную степень потерь, сравнимую с потерями того, кто обращается к меняле. Эти потери варьируются по масштабу, от больших до малых, в зависимости от мастерства переводчика и характера оригинального текста; как правило, они минимальны для технических или научных текстов (но в этом случае переводчик должен не только владеть двумя языками, но и понимать, что он переводит, что подразумевает третью область знаний), и довольно обширны для поэзии (то, что осталось от « e vegno in parte ove non è che luca », «Я достиг той части, где ничего не блестит», если его сократить и перевести как “ giungo in un luogo buio ”, “Я прихожу в темное место”? 2 ).

Все эти минусы могут напугать и обескуражить любого начинающего переводчика, но мы можем добавить к этому и плюсы. Помимо того, что перевод является делом цивилизации и миротворчества, он также может приносить уникальное удовлетворение: только переводчик по-настоящему читает текст, читает его глубоко, во всех его нюансах, взвешивая и оценивая каждое слово и каждый образ, а может быть, даже обнаруживая пробелы и ложные фрагменты. Когда ему удается найти или даже изобрести решение проблемы, он чувствует себя «богом», не неся, однако, бремя ответственности, которое лежит на плечах автора: в этом смысле радости и труды перевода для творчества — это как радости и труды бабушек и дедушек для родителей.

Многие писатели, как античные, так и современные (Катулл, Фосколо, Бодлер и Павезе), переводили тексты, которые им особенно нравились, доставляя удовольствие как себе, так и читателям, и часто находили в этой работе беззаботное и легкомысленное состояние души человека, посвятившего свой выходной день делу, отличному от повседневной работы.

Стоит сказать несколько слов о положении писателя, оказавшегося в ситуации, когда его переводят. Перевод — это не работа ни на будни, ни на выходные; это вовсе не работа, а состояние полупассивности, подобное состоянию пациента на каталке хирурга или кушетке психоаналитика, и оно изобилует бурными и противоречивыми эмоциями. Автор, обнаруживший перед собой страницу своего произведения, переведенную на понятный ему язык, будет испытывать то ли льстить, то ли предавать, то ли возвышать, то ли подвергать рентгеновскому обследованию, то ли кастрировать, то ли выравнивать, то ли насиловать, то ли приукрашивать, то ли убивать. Редко он остается равнодушным к переводчику, будь то знакомый или незнакомец, который засунул свой нос и пальцы ему в внутренности: он с радостью послал бы ему то ли свое сердце, то ли сразу, то ли чек, то ли лавровый венок, то ли секундантов на дуэль.


1. Для англоязычного читателя, конечно, нет ничего загадочного в значении итальянского слова fiasco во втором примере.

2. Ад . Песнь IV:151.

OceanofPDF.com


Детская международная организация

А Давным-давно я случайно увидел небольшую группу детей, играющих в классики в одной украинской деревне. Я не понимал, что они говорят друг с другом и как называют свою игру (которая в Италии обычно называется campana , или «колокольчик», а также settimana и mondo ), но, судя по всему, правила, которым они следовали, были такими же, как и наши. Игра заключалась в том, чтобы выцарапать на земле узор из прямоугольников, а затем прыгать через них в разных стилях: с закрытыми глазами и не наступая на линии; с открытыми глазами, но прыгая на одной ноге и подбирая камешек из прямоугольников; балансируя другой камешек на голове, на тыльной стороне ладони, на ноге и так далее; те, кто совершает нарушение, теряют ход, и побеждает тот, кто сможет выполнить всю программу за кратчайшее время.

В те времена схема расположения прямоугольников была одинаковой как в Украине, так и в Италии; с тех пор она немного изменилась. Было бы интересно узнать, изменилась ли она аналогичным образом и в Украине, и я думаю, что да, потому что вселенная детских игр связана таинственными путями.

Английская супружеская пара с филологическим усердием посвятила себя изучению этих каналов, вложив в эту работу бесценное сочетание строгости и воображения, которое отличает британскую культуру. Иона и Питер Опи посвятили этому десятилетие с 1959 по 1969 год. Они опросили более десяти тысяч детей. Детей просили лишь описать правила их спонтанных игр, в которые взрослые никогда не вмешивались и которые не требовали никакого оборудования, даже палки или мяча: «нужны были только игроки».

Помимо этих интервью, они также изучили огромное количество документальных материалов, опираясь на исследования, проведенные в далеких странах, а также на древние и современные литературные свидетельства. В результате появилась книга, полная неожиданностей, « Детские игры на улице и на детской площадке» (Oxford University Press, 1969), за которой, как предполагается, последует еще один том об играх, требующих мяча, шариков или других подобных предметов.

Как и любая хорошая книга, эта отвечает на некоторые вопросы, но она задает больше вопросов, чем дает ответов, и эти вопросы, безусловно, гораздо интереснее. Описанные здесь игры, хотя и наблюдались по всей Европе и за ее пределами, знакомы любому итальянцу, у которого есть или были дети, который общается с детьми или даже просто помнит свое детство. Конечно, под разными названиями, но с удивительно похожими ритуалами, мы находим во многих их вариантах как «игры в догонялки», так и «игры в прятки», крики «олли олли оксен фри», «игры в полицейских и разбойников», и до этого момента в этом нет ничего странного. Эти игры рациональны: они воспроизводят ситуации и азарт охоты и засады, и, вероятно, их корни глубоко уходят в наше наследие как охотничьих, социальных, сварливых млекопитающих. Даже щенки и котята, хотя и принадлежат к видам, которые были одомашнены тысячелетиями, воспроизводят в своих играх ритуалы охоты и борьбы.

Труднее понять, почему игры или абстрактные обряды, по-видимому, лишенные утилитарного смысла, встречаются в примерно одинаковых формах в странах, находящихся на значительном расстоянии друг от друга. Один из примеров — известная игра «четыре угла», которая нерациональна. Нет никаких оснований для того, чтобы четыре игрока, занимающие углы, не оставались там неопределенно долго, так что ребенок, которому досталась неприятная роль «водящего», остается «водящим» также неопределенно долго. И все же, на протяжении столетий (игра задокументирована еще в 1600 году) и во многих местах по всему миру ритуал остается неизменным, как будто это не игра, а религиозный обряд.

То же самое можно сказать и об очаровательной, но (для взрослого) раздражающей игре, которая в Италии называется regina reginella (королева, маленькая королева). Для тех, кто её не помнит, регина (маленькая королева) стоит на одном конце поля, а напротив неё (или него), выстроившись в ряд на расстоянии десяти или двадцати метров, стоят все остальные игроки. Каждый из них по очереди спрашивает королеву, сколько шагов он должен сделать, чтобы добраться до «её замка», и королева отвечает самым капризным образом, каким только можно себе представить, но в соответствии с традиционным словарём, что он должен сделать, например, четыре гигантских шага, или шесть львиных шагов, или пять муравьиных шагов, или даже десять ракообразных шагов; в последнем случае игрок-жертва должен идти назад.

Как видите, игра предельно несправедлива; по сути, это воздержанная детская версия пассателлы , игры с выпивкой, восходящей к Древнему Риму. Побеждает тот, кто добирается до замка, неизменно и исключительно тот ребенок, которого выбрала в качестве фаворита королева; став в свою очередь королевой, этот ребенок отплатит первой королеве за оказанную услугу, в соответствии с неприятным правилом мафиозного этикета. Здесь нет места для личной инициативы, интеллекта, силы или мастерства игроков; несмотря на это, игра распространена во многих странах и имеет лишь несколько вариантов (немного, но уникально: на Британских островах Опи, среди прочих, зафиксировали «шаг гусеницы», «шаг банановой кожуры» и «шаг лейки»; последний заключается в том, чтобы плюнуть как можно дальше и остановиться там, куда попала плевок).

Практически во всех играх на «захват» создается убежище (обозначаемое различными названиями: там, где я вырос, оно называлось il tocco ), где преследуемый находится в безопасности от захвата; особенно популярен вариант, известный в Италии как риальцо , но сорок лет назад известный как портинария , который во Франции называется le chat perché, а в Англии — off-ground-he: в скобках «он» или «оно» — это игрок, которого в Италии называют « sotto », буквально «под». В этой версии иммунитет от захвата приобретается путем забирания на любую поверхность, которая выступает выше уровня земли. Риальцо — или «подняться» — хорошо известен во всем мире.

Ритуалы, предшествующие началу любой игры, также носят международный характер. Обычно они заключаются в жеребьевке, чтобы определить игрока или игроков, которым поручается роль «водящего» — то есть, кому отводится наименее желанная роль в игре, — но справедливая система выбора используется лишь в редких случаях, например, Это похоже на жеребьевку с коротким жребием. Широко распространенная и справедливая, но сложная, поскольку допускает переигровку только между двумя игроками, не более, так называемая (в Европе) китайская морра, которую, я полагаю, все мои читатели знают; практически в каждой стране три жеста руками обозначают камень, ножницы и бумагу, и обоснование кругового способа, в котором каждый жест превосходит следующий, остается тем же.

Опять же, в скобках: я не нашел упоминания у удивительно прилежных Опи о каком-либо решающем виде игры, который я видел в Пьемонте. Два претендента выбирают соответственно четное и нечетное число, но затем, вместо того чтобы воспользоваться классической игрой «морра», один из них щипает кожу на тыльной стороне левой руки; тот, кто назовет количество складок, четных или нечетных, появившихся на коже, выигрывает раунд.

Опи уделили сравнительно мало внимания призыву к перемирию или тайм-ауту, повсеместно используемому для просьбы или навязывания перемирия в соревновательных играх: они ограничились наблюдением, что на Британских островах используется призыв «Ячмень!», не вдаваясь в происхождение этого любопытного термина. В Италии, насколько мне известно, сегодня призыв звучит как «Алиморта! », что очевидно по смыслу, и «Аливива!» , означающее возобновление игры. Пятьдесят или шестьдесят лет назад в Пьемонте (я не знаю, было ли это верно в других местах) призыв был «Марса!». Я бы предложил читателю, которому может показаться привлекательной подобная антропология в малом масштабе, задать вопрос: «марса » на арабском языке означает «порт», отсюда Марсала, Марса-Матрух и другие топонимы; вероятно, это также означает «убежище, приют». Может ли это быть происхождением призыва, указывающим на то, что он, следовательно, происходит из южной Италии? Чтобы проверить эту гипотезу, мне нужно, чтобы читатели постарше, которые, возможно, играли в прятки на Сицилии в детстве, попытались вспомнить, как в те времена и в их родном городе заключали перемирие. Надеюсь, они это сделают.

Несмотря на множество более быстрых и справедливых систем, которые мы легко можем себе представить, и которые, собственно, и были придуманы, самым популярным способом выбрать ведущего на земле является игра в счет, и вот тут-то все и становится интереснее. Я думаю, каждый помнит хотя бы одну-две игры в счет , которые он использовал или слышал от других в детстве. Это рифмованные песенки. Как правило, в каждой строке четыре резких ударения; Опи, используя другие существующие сборники, насчитали более двухсот таких стихотворений по всей Европе и в англоязычных странах. Некоторые из них, более поздние, были «рационализированы» и имеют более или менее ясное значение, но очевидно, что фаворитами являются более старые, и это чистая магия. Тем не менее, можно выделить ряд международных категорий, не более четырех или пяти: ритм и, часто, рифма остаются неизменными, в то время как слова искажаются в соответствии с духом местного языка.

Очевидно, что ритуальный характер бросания жребия преобладает над утилитарной целью; действительно, значение слов не имеет значения (сколько протестов вызвала Римско-католическая церковь, когда решила исключить латынь из мессы!), но очень важно повторение жестов и слов, которые, будучи магическими, должны восприниматься как «сивиллинские». Таким образом, эти слова сводятся к чистому звучанию, что объясняет сложность отслеживания их происхождения.

Однако для одной из упомянутых выше категорий источник был установлен: хотя игры на счет, относящиеся к этой категории, широко распространены на территории бывшей Британской империи, их происхождение не английское, а валлийское, и они воспроизводят не древнюю, практически вымершую форму разговорного валлийского языка, а, скорее, последовательность порядковых числительных, вероятно, докельтских, которые пастухи Уэльса использовали давным-давно исключительно для подсчета скота. По-видимому, они использовали именно эти числа, а не обычные, чтобы отгонять зло — то есть, чтобы не дать злым духам понять происходящее и не лишить стадо одного или нескольких животных, либо украв их, либо вызвав болезнь. Очевидно, что популярность этих игр на счет объясняется именно их многовековой непонятностью.

Похожая, но более современная история была реконструирована итальянской исследовательницей Матицией Марони Лумброзо. Будучи маленькой девочкой в Виареджо, она выучила эту игру на счет: « Inimíni mani mo / chissanía baistò / effiala retingò / inimíni mani mo »; много лет спустя она узнала, что это английская игра на счет («Eeny meeny miny mo / catch a nigger by his toe / if he hollers let him go / eeny meeny miny mo»), и что ей научили маленького ребенка. Группа итальянских детей, сфотографированная пожилой англичанкой. Эта песня быстро прижилась, и я не могу исключить возможность того, что она до сих пор распространяется, именно потому, что она не имела никакого смысла для итальянских ушей и поэтому была особенно увлекательной. Впрочем, даже на английском языке лишь вторая и третья строки имеют хоть какой-то смысл. Остальное — чистое очарование.

В заключение, следует отметить, что не только странные игры на счет используются повсюду, но и в целом одни и те же игры на счет используются повсюду. Было бы упрощением заключить, что игры на счет и, в более общем смысле, спонтанные игры являются международными, потому что «дети одинаковы во всем мире». Почему они одинаковы? Одинакова ли их игра повсюду, потому что она проистекает из биологического наследия, потому что она воспроизводит некую врожденную потребность, которую они (и мы) испытываем в наборе правил? Или их игры лишь кажутся спонтанными, и на самом деле они воспроизводят (символически, в карикатурной форме) «игры» взрослых? Факт остается фактом: политические границы невосприимчивы к нашим вербальным культурам, в то время как цивилизация игр и развлечений, которая по своей сути невербальна, пересекает их с беззаботной свободой ветра и облаков.


1. Упоминания относятся как к мертвым, так и к живым.

OceanofPDF.com


Язык химиков I

Хотя их Поскольку эта профессия относительно новая, в отличие от профессий теологов, виноделов или рыбаков, химики с самого начала чувствовали себя обязанными обзавестись собственным специализированным языком. Тем не менее, в отличие от других профессиональных языков, язык, используемый химиками, должен был адаптироваться к функции, которая, на мой взгляд, не имеет себе равных в панораме бесчисленных специализированных жаргонов: он должен уметь точно указывать и, по возможности, описывать более миллиона отдельных объектов, поскольку именно столько (и это число растет с каждым годом) химических соединений, встречающихся в природе или синтезируемых химическим путем.

Химия, в отличие от Минервы, не возникла внезапно, а развивалась кропотливо, благодаря терпеливым, но слепым усилиям трех поколений химиков, говоривших на разных языках и часто общавшихся только письменно; поэтому химия XIX века развивалась через ужасный клубок языков, остатки которого сохранились до наших дней. Оставим в стороне вопрос неорганической химии, которая сталкивается с относительно простым набором проблем и заслуживает отдельного рассмотрения. В органической химии, то есть в химии углеродных соединений, объединяются по меньшей мере три различных формы выражения.

Самый старый из них также является самым причудливым и изящным; он предполагает присвоение каждому новому соединению по мере его открытия вымышленного названия, которое отсылает к природному продукту, из которого оно было впервые получено. Изолированные вещества: такие названия, как гераниол, каротин, лигнин, аспарагин и абиетиновая кислота (по-итальянски abies или abiete , пихта серебристая), довольно ясно (по крайней мере, для нас, неолатинов!) указывают на происхождение вещества, но ничего не говорят о его составе. Еще более малоизвестным, по крайней мере для нас, является адреналин, названный так потому, что он был выделен из надпочечников ( ad renes , «рядом с почками», по-латински). Итальянское слово, обозначающее бензин — benzina — получило свое название (на итальянском и немецком языках; в других языках есть разные слова для его обозначения) от природного продукта, но через странную и запутанную химическую и лингвистическую историю. В основе всего этого лежит бензоин, ароматическая смола, которую импортировали из Таиланда и Суматры по меньшей мере последние две тысячи лет и которая когда-то использовалась не только в производстве парфюмерии, но и в медицине: я не уверен, на каком основании, возможно, просто на опасном рассуждении о том, что вещества, источающие приятный запах, обязательно «полезны для здоровья». Торговля этой смолой, как и многими другими специями, контролировалась арабскими купцами и мореплавателями. Поскольку дух рекламы, наряду со стремлением защитить коммерческие секреты, так же древен, как и сама торговля, арабы продавали этот продукт под красивым, но намеренно вводящим в заблуждение арабским названием: они называли его «лубан джави» , что означает «благовония Явы», хотя бензоин, строго говоря, вовсе не был благовонием и уж точно не происходил с Явы.

В Италии и Франции первый слог ошибочно принимали за определенный артикль и отбрасывали; то, что осталось от названия, то есть banjawi, произносилось и писалось по-разному, пока не закрепилось как benzoé, beaujoin, benjoin и, наконец, benzoin. Прошли столетия, пока в 1833 году немецкий химик не предложил подвергнуть бензоин сухой дистилляции — то есть интенсивному нагреванию без добавления воды — в одной из тех реторт, которые до сих пор встречаются кое-где как геральдические символы химии, хотя химики их больше не используют. В те времена считалось, более или менее осознанно, что такая обработка полезна для отделения летучей, благородной, «сущностной» части вещества (и не случайно бензин до сих пор называют essence по-французски) от инертного осадка, остающегося на дне реторты: другими словами, это был способ отделить душу от тела. Во многих языках слово «дух» используется для обозначения как души, так и алкоголя и других жидкостей, которые легко испаряются.

Таким образом, немецкий химик получил «душу», «сущность» бензоина и назвал его Бензином . Фактически это был продукт, который мы сегодня называем бензолом, но, учитывая доступные в то время аналитические ресурсы, было нелегко отличить его от нефтяной фракции, которая имеет примерно ту же степень дистилляции и теперь называется по- итальянски benzina (бензин). В первые несколько десятилетий XIX века эти два названия и два продукта были в основном взаимозаменяемы, и, если подумать, даже сейчас бензол мог бы быть хорошей заменой бензину, если бы он не был таким токсичным. Многие автомобили, используемые партизанами, работали на бензоле или других, еще более экзотических и опасных видах топлива, без видимых повреждений. Странное совпадение, что человека, построившего первый эффективный бензиновый двигатель в 1885 году, звали Бенц; То есть, если только его фамилия (которая до сих пор является частью официального названия компании Mercedes) фактически не способствовала тому, что инженер Карл Бенц стал изобретателем.

История названия метана также берет свое начало в процессе сухой дистилляции и стремлении выделить сущность или «дух» древесины. Сухая дистилляция древесины позволяет получить сложные жидкости, сильно различающиеся в зависимости от вида древесины, и в любом случае состоящие в основном из воды. Однако часто они содержат небольшой процент того, что сейчас называется метиловым спиртом.

Другой химик XIX века, на этот раз французский, очистил этот «древесный спирт», описал его свойства и заметил, что он очень похож на старый и хорошо известный «винный спирт»: его аромат и вкус были даже приятнее, чем у «винного спирта», но при употреблении даже в небольших количествах он приводил к необратимой слепоте, что подтверждало, что приятный запах может быть ужасным проводником. Вероятно, с помощью какого-то коллеги-классика он неуклюже перевел «древесный спирт» как « мети гиле », потому что в древнегреческом языке гиле означает дерево, а мети в общем смысле обозначает опьяняющие жидкости (вино, гидромель и т. д.). Это «мети» также встречается в древнем названии аметиста: не из-за его фиолетового цвета, а потому что считалось, что этот камень обладает свойством бороться с опьянением.

От слова « метиловый спирт » произошло слово «метиловый спирт», а от него, в свою очередь, произошло название метана, который является его химическим соседом. Между химиками разных стран существовало первое элементарное соглашение, согласно которому насыщенным углеводородам следовало присваивать окончание -ан . За метаном последовал этан, от корня слова «эфир»; за пропаном — после небольшого искажения греческого слова protos , то есть «первый»; и за бутаном — от корня слова butyros , которое, в свою очередь, происходит от греческого слова, означающего рикотту из коровьего молока. Другие насыщенные углеводороды, пентан, гексан, гептан и так далее, получили несколько менее причудливые названия, основанные на греческих цифрах, соответствующих числу атомов углерода.

, но более выразительный , — это язык так называемых приблизительных формул. Утверждение, что обычный столовый сахар — это C₁₂H₂₂O₁₁ , или что старое соединение Пирамидон, любимое семейными врачами, — это C₁₃H₁₇ON₃ , ничего не говорит нам о происхождении или применении этих двух веществ, но дает нам представление об их составе. На самом деле это приблизительный, неполный язык: он говорит вам , что для построения молекулы Пирамидона необходимо тринадцать атомов углерода, семнадцать атомов водорода, один атом кислорода и три атома азота, но ничего не говорит о порядке и структуре, в которой эти атомы связаны друг с другом. Другими словами, это примерно то же самое, как если бы наборщик вытащил из своего наборного ящика буквы c , e , s , t , l и a и заявил, что таким образом написал слово «castle»: непосвященный читатель или тот, кто не имеет подсказки из контекста, с тем же успехом мог бы прочитать «cleats» или, кто знает, какую еще анаграмму. Это краткая форма письма, и у нее есть только одно преимущество (типографическое по своей природе): она хорошо помещается в строке печатного текста.

Третий язык обладает всеми преимуществами, и его единственный недостаток заключается в том, что его «слова» не укладываются в рамки обычной печати. Он стремится (или пытается) дать нам портрет, изображение крошечного молекулярного сооружения: он отказывается от большей части символики, которая является неотъемлемым элементом любого языка, возвращаясь к уровню иллюстрации или пиктографии. Это как если бы вместо слова «замок» мы напечатали или нарисовали изображение замка. Эта система напоминает профессора из страны Бальнибарби, которого Свифт описывает в « Путешествиях Гулливера» : по его словам, можно было бы вообще отменить все слова и рассуждать без них, и вместо слов он предлагал людям носить с собой «все необходимое для выражения». «Конкретная тема, о которой они должны говорить», то есть то, что сегодня известно как «референт»: кольцо, если речь идет о кольцах, корова, если речь идет о коровах, и так далее. Таким образом, утверждал профессор, «это послужило бы универсальным языком, понятным всем цивилизованным нациям». Нет сомнения, что объективный, или, скорее, объектно-ориентированный язык Бальнибарби и структурные формулы химиков близки к совершенству с точки зрения понятности и интернационализма, но оба они также имеют недостаток громоздкости и неудобства, о чем слишком хорошо знают недовольные наборщики учебников по органической химии.

Конечно, язык структурных формул, несмотря на свои стремления к портретной живописи и в отличие от Балнибарбиша, частично сохранил символичность именно потому, что является подлинным языком. Во-первых, потому что его изображения не в натуральную величину, а нарисованы в «масштабе» (то есть, в огромном увеличении) примерно один к ста миллионам. Во-вторых, потому что вместо форм атомов они содержат графический символ для них, то есть сокращение их названия, и потому что оказалось полезным вставлять между самими атомами силы, которые удерживают их вместе, представленные символическими линиями.

И, наконец, по фундаментальной причине, которая применима ко всем портретам, изображенный объект, как правило, обладает глубиной, трехмерной структурой, в то время как портрет остается плоским, потому что страница, на которой он должен быть напечатан, плоская. И все же, несмотря на все эти ограничения, если мы сравним эти обычные схемы с «реальными», квазифотографическими портретами, которые стали возможны благодаря тонким технологиям за последние несколько десятилетий, мы обнаружим поразительное сходство: молекулы, выраженные словами, небольшие эскизы, полученные в результате рассуждений и экспериментов, действительно очень похожи на конечные частицы материи, которые предполагали атомисты древности, когда видели пылинки, танцующие в луче солнечного света.

OceanofPDF.com


Язык химиков II

когда я был Будучи работающим химиком, я страдал от жары, холода и страха, и никогда бы не подумал, что после ухода с многолетней работы почувствую ностальгию. И все же это случается в свободные минуты, когда механизм переключается в нейтральное положение, как работающий на холостом ходу двигатель: это происходит благодаря уникальной фильтрующей способности памяти, которая позволяет счастливым воспоминаниям сохраняться и медленно душит остальные. Недавно я случайно встретил старого сокамерника, и мы поговорили о том, о чем обычно говорят ветераны; наши жены заметили и указали нам, что за два часа разговора мы не затронули ни одного болезненного воспоминания, а лишь редкие моменты затишья или отдельные эпизоды.

Передо мной таблица химических элементов, «периодическая таблица», и я испытываю ностальгию, словно смотрю на классную фотографию, где мальчики в галстуках-бабочках, а девочки в скромных черных туниках: «каждого я знаю по-своему» .¹ Истории о борьбе, поражениях и победах, которые связывают меня с определенными элементами, я уже рассказывал в другом контексте; так же, как и истории об их характере, добродетелях, пороках и странностях. Но теперь мое ремесло другое, это ремесло слов, отобранных, взвешенных, тщательно и терпеливо подобранных; и поэтому, на мой взгляд, элементы теперь стремятся стать словами, а не вещью, чем-то. Меня глубоко интересует название предмета и причина, по которой он так называется. Ландшафт — это другое дело, но он столь же разнообразен, как и ландшафт самих предметов.

Всем известно, что «самостоятельно уважающих себя» элементов, существующих в природе как на Земле, так и среди звезд, насчитывается девяносто два, от водорода до урана (последний, кстати, несколько утратил свою репутацию в последние десятилетия). Сейчас их названия, если их пересмотреть, образуют живописную мозаику, простирающуюся во времени от далекой доисторической эпохи до наших дней, и в этой мозаике, возможно, можно увидеть все языки и цивилизации западного мира: наших таинственных индоевропейских предков, Древний Египет, греческий язык древних греков, греческий язык эллинистов, арабский язык алхимиков, националистическую гордость XIX века и вплоть до глубоко подозрительного интернационализма послевоенных лет.

Начнём обзор с двух наиболее известных и наименее экзотических элементов: азота и натрия. Их международные обозначения, то есть одна буква или пара букв, используемые для сокращения общепринятого и первоначального названия, — это, соответственно, N и Na, инициалы азота и натрия, и здесь мы можем увидеть следы древнего недоразумения. Азот означает «рождённый из нитрата», а натрий — «вещество натрона»; первоначально на языке Древнего Египта нитрат и натрон были одним и тем же.

В сложной письменной форме этого языка считалось излишним обозначать гласные (возможно, потому что высекать слова в камне сложнее, чем использовать шариковую ручку, а пропуск гласных избавлял каменотесов от работы), и три согласных NTR в общем обозначали солевые высолы: как те, что обнаруживались на старых стенах, которые по-итальянски до сих пор называются salnitro , а в других языках более выразительно — «каменная соль» или селитра (от греческого petra ), так и ту, которую египтяне добывали из определенных месторождений и использовали для мумификации. Последняя состоит в основном из соды, то есть карбоната натрия, тогда как селитра состоит из азота, кислорода и калия.

Иными словами, это были «несолевые соли» — вещества с соленым видом, водорастворимые, бесцветные, но отличающиеся по вкусу от обычной поваренной соли; и стеклодувы быстро поняли это в процессе производства. В стекле один вид соли можно было заменить другим без существенных различий в конечном продукте (что нам достаточно легко понять: при температурах, достигаемых в тигле стеклодува, обе соли распадаются, кислотная часть исчезает, и в расплавленной массе остается только оксид металла). Греки, а позже и древние римляне, при транслитерации египетских текстов вставляли гласные совершенно произвольно, и только после этого вариант «нитро» стал использоваться для обозначения нитрита, отца азота, а «натро» — для обозначения соды, матери натрия.

В этом смысле азот, вещество, химически довольно инертное, находится в центре многовековых споров о номенклатуре. Названный «азотом» почти два века назад французским химиком с сомнительным греческим термином («без жизни»), он, как я уже говорил, для англичан называется «рожденным из нитрида» (азот), а для немцев — «удушающим» ( Stickstoff ). Нет согласия даже по поводу символа: французы, которые претендуют на авторство его открытия, до недавнего времени отвергали символ N и использовали вместо него Az (некоторые до сих пор его используют, просто чтобы подчеркнуть свою позицию).

Если просмотреть список названий минералов, то перед вами предстанет настоящее изобилие собственных имен. Создается впечатление, что ни один минералог не удовлетворился завершением своей карьеры, не дав своего имени какому-либо минералу, добавив к нему окончание -ит, как в случае с лавровым венком: гарниерит, сенармонтит и тысячи других.

Химики всегда были более сдержанны; в своем обзоре я обнаружил только два названия элементов, которые первооткрыватели решили присвоить себе: гадолиний (открытый финским химиком Гадолином) и галлий. С последним связана любопытная история. Он был выделен в 1875 году французским химиком Лекоком де Буабодраном; «cocq» (сейчас пишется «coq») по-французски означает «петух», или «gallus» по-латински, и Лекок назвал свой элемент галлием. Несколько лет спустя, в том же минерале, который исследовал французский химик, немецкий химик Винклер открыл новый элемент; это были годы серьезной напряженности между Германией и Францией, и немец считал, что название галлий — это националистическая дань уважения Галлии, поэтому он назвал свой элемент германием, чтобы свести счеты.

Помимо этих двух, лишь немногие из совершенно новых и крайне нестабильных Элементы, которые тяжелее урана и добываются человеком в ничтожно малых количествах из ядерных реакторов и огромных ускорителей частиц, получили личные имена; в частности, они были посвящены Менделееву, Эйнштейну, мадам Кюри, Альфреду Нобелю и Энрико Ферми.

Более трети всех элементов получили названия, указывающие на их наиболее очевидные свойства, посредством более или менее сложных лингвистических путей. Так, хлор, йод и хром — от греческих слов, означающих, соответственно, «зеленый», «фиолетовый» и «цвет», и обозначающих цвета солей или паров (или, в других случаях, полосы их спектра излучения). Так, барий — «тяжелый», фосфор — «легковес», а бром и осмий, с различными нюансами, — «вонючки» (но какой химик, заслуживающий такого названия, мог бы перепутать эти два крайне неприятных запаха?).

Также в этом духе, который я бы назвал описательным и который свидетельствует о скромности и здравом смысле, водороду и кислороду были даны названия, означающие, соответственно, «произведенные водой» и «произведенные кислотой»; но поскольку их крещение было делом рук французского химика Лавуазье (или, по крайней мере, подтверждено им), немецкие химики отвергли его и наложили на эти названия два грубых перевода: Wasserstoff и Sauerstoff , или, соответственно, «водяное вещество» и «кислотное вещество», и русские последовали их примеру, придумав пару vodorod и kislorod .

Только три элемента, получившие «описательные» названия, демонстрируют признаки полета фантазии: диспрозий («труднодоступный»), лантан («скрытый») и тантал. В третьем названии из этого списка первооткрыватель (Экеберг, 1802 год: он был шведом, нейтральным гражданином, поэтому выбранное им название не было изменено) хотел отсылать к Танталу, мифическому грешнику, описанному в «Одиссее» : он погружен в воду по шею, но вечно мучается от жажды, потому что каждый раз, когда он наклоняется, чтобы напиться, вода отступает, оставляя лишь сухую землю. Он, химик-новатор, испытывал те же муки во время чередования надежд и разочарований на пути, который в конечном итоге привел к признанию его элемента.

Помимо упомянутого германия, примерно двадцати элементам были даны названия, которые более или менее четко указывают на страну или город, в котором они были обнаружены: лютеций (по старому названию Парижа), сканирование. Дий из Скандинавии, гольмий из Стокгольма, рений из Рейна. Наряду с этими географическими знаменитостями следует упомянуть малоизвестную шведскую деревню Иттербю, поскольку неподалеку от нее был обнаружен минерал, содержащий ряд ранее неизвестных элементов. Минерал получил название иттербит, и из различных частей этого названия, с помощью процедуры, напоминающей ту, что используется в словесных головоломках, называемых «логогрифами», последовательно были образованы названия иттербий, иттрий, тербий и эрбий.

Я намеренно опустил в сторону историю названий древних элементов, хорошо известных всем, которые изучались и использовались древнейшими цивилизациями за тысячи лет до появления первого химика: железо, золото, серебро, медь, сера и многие другие. Это сложная и увлекательная история, которая, возможно, заслуживает отдельного рассказа.


1 . Из поэмы Джованни Пасколи (1855–1912) «L’Aquilone» («Воздушный змей»).

OceanofPDF.com


Бабочки

Здание , в настоящее время (1981 г.) В здании, где когда-то располагалась великая туринская больница Оспедале Маджоре ди Сан Джованни Баттиста, сейчас проходит реконструкция. Это не самое радостное место. Его древние стены и высокие своды, кажется, пропитаны страданиями многих поколений; бюсты его благодетелей, выстроившиеся вдоль лестниц, смотрят на посетителя с безразличным взглядом мумий. Но когда вы добираетесь до крестообразного свода, где сходятся два центральных зала, и до выставки бабочек, собранной там Туринским региональным музеем естественной истории, ваше сердце наполняется радостью, и вы чувствуете, что вернулись к мимолетному, но головокружительному состоянию студента на экскурсии. Как и после любой хорошо продуманной выставки, или, действительно, после получения духовной пищи, вы выходите сытыми и одновременно голодными еще больше.

Представьте себе зоолога, который знает всё о птицах и млекопитающих, но ничего о насекомых, и скажите ему, что существуют сотни тысяч видов животных, отличающихся огромным разнообразием, которые разработали способ построения своей раковины, используя уникальное производное глюкозы и аммиака; что, когда эти маленькие животные вырастают до такой степени, что «больше не помещаются в своей коже», или, скорее, в своей нерасширяющейся раковине, они сбрасывают её и отращивают другую, большую; что в течение своей короткой жизни они трансформируются, принимая формы, которые так же радикально отличаются, как заяц от щуки; что они бегают, Летать, прыгать и плавать, и им удалось адаптироваться практически к любой среде на Земле; что, имея мозг весом не более доли миллиграмма, они сумели овладеть навыками ткача, гончара, шахтера, убийцы с ядами, охотника и кормилицы; что они способны жить на любом органическом веществе, живом или мертвом, включая те, которые синтезированы человеком; и что некоторые из них живут в чрезвычайно сложных обществах и занимаются такими практиками, как консервирование продуктов питания, контроль рождаемости, рабство, союзы, войны, сельское хозяйство и разведение скота — ну, этот маловероятный зоолог отказался бы в это поверить. Он сказал бы нам, что эта модель животного, напоминающая насекомое, — это нечто прямо из научной фантастики, но если бы такое действительно существовало, оно стало бы ужасным соперником человеку и в конечном итоге непременно победило бы его.

В мире насекомых бабочки пользуются привилегированным статусом: любой, кто посетит выставку бабочек, поймет, что аналогичная выставка, посвященная таким отрядам, как двукрылые или перепончатокрылые, даже имеющая не меньшее научное значение, пользовалась бы меньшей популярностью. Почему? Потому что бабочки прекрасны, но это не единственная причина.

Почему бабочки прекрасны? Конечно, не для того, чтобы доставлять удовольствие людям, как утверждали противники Дарвина: бабочки существовали по меньшей мере за сто миллионов лет до появления первого человека. Я считаю, что само наше представление о красоте, которое по своей природе относительно и культурно, на протяжении веков формировалось на основе бабочек, а также звезд, гор и моря. Доказательством этого может служить рассмотрение головы бабочки под микроскопом: для большинства наблюдателей восхищение сменяется ужасом и отвращением. В отсутствие культурных привычек этот новый объект вызывает у нас недоумение; огромные глаза без зрачков, рогообразные усики, чудовищный ротовой аппарат — все это представляется нам дьявольской маской, искаженной пародией на человеческое лицо.

В нашей цивилизации (но не во всех) яркие цвета и симметрия считаются «красивыми», поэтому бабочки и так прекрасны. Бабочка же – настоящая фабрика красок: она превращает как потребляемую пищу, так и выделяемые отходы в ослепительные пигменты. Более того, она способна получать свои великолепные металлические и переливающиеся эффекты исключительно физическими средствами, используя лишь интерференцию. эффекты, которые мы наблюдаем в мыльных пузырях и в масляных пленках, плавающих на поверхности воды.

Но очарование бабочек — это не просто результат цвета и симметрии: этому способствуют и более глубокие факторы. Мы не находили бы их такими красивыми, если бы они не умели летать, или если бы летали так же прямо и внимательно, как пчелы, или если бы они могли жалить, или, особенно, если бы они не проходили через тревожную тайну метаморфозы. Последнее явление приобретает для нас значение плохо расшифрованного послания, символа и знака. Неудивительно, что такой поэт, как Гвидо Гоццано («друг куколок»), так страстно изучал и любил бабочек: скорее, удивительно, что так мало поэтов любили их, поскольку превращение из гусеницы в куколку и из куколки в бабочку отбрасывает длинную и предостерегающую тень.

Подобно тому, как бабочки прекрасны по определению и служат нам эталоном красоты, так и гусеницы (« entòmata in difetto », — называл их Данте, — «подобные… неразвитым насекомым») уродливы по определению: неуклюжие, медлительные, жалящие, прожорливые, волосатые, недалекие, они, в свою очередь, символичны, символизируют грубость и незавершенность, недостижимое совершенство.

Два документальных фильма, сопровождающие показ, с помощью мощного взгляда кинокамеры открывают нам то, что лишь немногие человеческие глаза когда-либо имели возможность увидеть: гусеница, зависшая в своей высокой, временной могиле, коконе, превращающаяся в инертную куколку, а затем выходящая на свет в совершенном облике бабочки; крылья еще непригодны, слабы, как смятая папиросная бумага, но через несколько мгновений они укрепляются и расправляются, и новорожденное насекомое взлетает. Это второе рождение, но в то же время и смерть: существо, улетевшее прочь, — это психика, душа, а разорванный кокон, оставшийся на земле, — это смертные останки. В более глубоких слоях нашего сознания бабочка с ее беспокойным полетом — это простая душа, фея, а иногда даже ведьма.

Странное английское название бабочки восходит к древнему северному поверью о том, что бабочка — это дух, который ворует масло и молоко или делает их кислыми; а также к Acherontia atropos , крупной средиземноморской моли с рисунком в виде черепа на груди, которую Гоццано назвал... В вилле синьорины Феличиты встречается проклятая душа, «приносящая горе». Крылья, которые в популярной иконографии приписывают феям, — это не пернатые птичьи крылья, а полупрозрачные ребристые крылья бабочки.

Тайный визит бабочки, описанный Германом Гессе на последней странице его дневника, — это неоднозначное предзнаменование, оттененное безмятежным предчувствием смерти. Пожилой мыслитель и писатель, находясь в своем уединении в Тичине, видит, как «что-то темное, безмолвное и призрачное» взлетает: это редкая бабочка, Nymphalis antiopa с коричнево-фиолетовыми крыльями , и она садится ему на руку. «Медленно, словно человек, спокойно дышащий, эта красавица раскрывала и закрывала свои бархатные крылья, цепляясь за тыльную сторону моей ладони шестью тонкими ножками; через мгновение она исчезла, прежде чем я успел заметить ее уход, в ярком жарком свете».


1 . Отсылка к стихотворению Гвидо Гоццано (1883–1916) «Синьорина Фелисита овверо ла фелисита».

OceanofPDF.com


Боязнь пауков

Очень Моему юному другу в третьем классе задали написать сочинение о насекомых, и его триумфальное вступительное слово звучало так: «Насекомые получили свое название от того, что у них шесть ног». Учительница заметила, что их название было бы столь же уместным, если бы у насекомых было семь ног, на что он ответил, что разница между шестью и семью ногами невелика.

Разница между шестью и восемью лапами должна быть гораздо больше. Многие люди, дети и взрослые, женщины и мужчины, смелые и робкие, испытывают сильное отвращение к паукам, и если спросить их, почему именно пауки, они обычно отвечают: «Потому что у них восемь лап».

Мне не стыдно признаться, что я отношу себя к их числу, и я никогда не забуду одну из самых ужасных ночей в своей жизни: мне было, наверное, девять лет, я спал в деревне, в спальне, где обои отклеились от стены и поэтому усиливали звуки, как барабан. Я уже почти заснул, когда услышал тиканье. Я включил свет, и передо мной предстало чудовище: черное, одно из ног, спускающееся к тумбочке с нерешительной, но неумолимой походкой Смерти. Я позвал на помощь, и служанка с несомненным удовлетворением раздавила привидение (безобидную Тегенарию ).

Этот древний ужас пауков, ныне дремлющий благодаря исчезновению этих врагов из городской среды, в которой я живу, пришел мне на ум, когда я читал статью, опубликованную в газете La Stampa несколько недель назад. В ней Изабелла Латтес Койфман описывает ряд новых открытий, касающихся половой жизни пауков. Все пауки, от крошечных алых пауков, живущих в пористых породах, до толстых крестовиков, поджидающих добычу, опустив голову, в центре своих геометрических паутин, вызывают у меня совершенно неоправданный ужас и отвращение, весьма специфические. Я бы прикоснулась к жабе, дождевому червю, крысе, таракану или слизню, и, если бы мне гарантировали, что мне не будет причинен вред, я бы даже прикоснулась к скорпиону или кобре; но никогда к пауку. Почему?

Приведённый выше ответ — классический, но в то же время и неверный. Очевидно, нет никаких оснований считать, что восемь лапок вызывают больше отвращения, чем шесть или четыре, даже если допустить, что мы, враги пауков, перед тем как предаться ритуальному трепету, будем считать лапки; которых, в конце концов, часто бывает семь или даже меньше, потому что пауки попадают в аварии (на дороге или на работе) в четыре раза чаще, чем мы, двуногие, и потому что, если их схватить за лапку, пауки с радостью отпустят её: они «знают», что новая вырастет при следующей линьке. Однако столь же неудовлетворительными являются и другие обычные ответы.

Некоторые говорят, что ненавидят пауков, потому что они жестоки. Так оно и есть, но не больше, чем многие другие животные. Любой, кто часами наблюдал, как кошка играет с изувеченной мышью, находящейся на пороге смерти, в лучшем случае пожалеет мышь; к кошке он почувствует понимание, а может быть, и злобную млекопитающую солидарность, хотя жестокость кошки (по крайней мере, внешне) более неоправданна и виновна, чем жестокость паука. Мы не можем подвергать животных моральным суждениям («ибо каждое ваше желание» — то есть их желание — «является делом природы»); насколько же меньше у нас права переносить наши человеческие моральные суждения на животных, столь далеких от нас, как членистоногие. Судя по поведению раненых или потерявших конечности пауков и насекомых, кажется маловероятным, что они испытывают что-либо сравнимое с тем, что мы называем болью, и, с другой стороны, вероятно, наша жалость к жертвам пауков напрасна: лучше было бы направить её, скажем, на кур, содержащихся в клеточных батареях, или на жертв людей.

Некоторые ненавидят пауков, потому что они «уродливые и волосатые». Действительно, многие пауки волосатые, но если шерсть отталкивает, почему мы с удовольствием прикасаемся ко многим другим животным, покрытым шерстью или мехом? На самом деле, мы любим именно их шерсть, и эта странная любовь заставляет нас стричь их или даже снимать шкуру, чтобы украсить себя их мехом. Другие пушистые существа, такие как медоносные пчелы или шмели, тоже не вызывают у нас отвращения. Что касается уродства, то здесь нет более двусмысленного или сомнительного термина: благоразумие подсказывает, что его следует использовать только в отношении творений человека. В природе нет ничего уродливого: ни животных, ни растений, ни камней, ни водоемов, тем более нет уродливых звезд на небе. Нас учили называть уродливыми («уродливыми зверями») некоторых животных, которые считаются вредными, но на этом уродство природы заканчивается.

Неужели мы ненавидим пауков потому, что они расставляют ловушки? Я считаю, что это тоже всего лишь морализаторство. Паутина, скорее, заслуживает восхищения; и на самом деле ею восхищаются все, кто не подвержен нашей фобии или кто её преодолел. Наблюдать за вылуплением паучьего гнезда, когда пауки, вылупившись из яиц, разлетаются по кусту и, занятые делом, плетут свою собственную паутину, – это чудесное, а не ужасное зрелище. Каждый из них не больше булавочной головки, но рождается мастером: без колебаний, без ошибок, он плетёт паутину размером с почтовую марку и занимает позицию, чтобы поджидать свою крошечную добычу. Он рождается взрослым, и мудрость передаётся ему вместе с его формой. Ему не нужно ходить в школу: неужели это то, что внушает нам ужас?

Существуют и более смелые объяснения. Кто может остановить психолога подсознания в исполнении его обязанностей? Все оружие из арсенала было применено против пауков. Пушистость пауков, предположительно, имеет сексуальное значение, и испытываемое нами отвращение, следовательно, указывает на неосознанное нами неприятие секса: именно так мы его выражаем, и, по той же логике, именно так мы будем стремиться от него освободиться.

Способ, которым паук ловит свою добычу, обматывая её нитями, когда она запутывается в паутине, на первый взгляд, делает его символом матери: паук — это враг-мать, которая окутывает и поглощает нас, которая чего-то хочет. чтобы вернуть нас в утробу, из которой мы появились, плотно завернуть нас, чтобы вернуть нас в беспомощное состояние младенчества, чтобы снова взять нас в свою власть; и есть те, кто указывает, что почти во всех языках названия пауков женского рода, что самые большие и красивые паутины плетут самки, и что некоторые самки пожирают самцов после или во время спаривания. Этот последний факт странен и ужасен, если рассматривать его с человеческой точки зрения, но он не объясняет, как сильное отвращение может возникнуть из наблюдения, которое почти никто не видел своими глазами и о котором очень немногие узнали из книг.

Я считаю, что здесь уместны более простые объяснения. В странах Средиземноморья пауков считают ядовитыми, а в Испании и на юге Италии до сих пор живо помнят историю с тарантулами. Считалось, что укус тарантулы заражает человека смертельной болезнью, от которой можно было выздороветь только отчаянными танцами. Сегодня мы знаем, что тарантул безвреден, как и почти все пауки в нашей стране, но нет ни одного ребенка, особенно в сельской местности, которому бы мама не говорила: «Не трогай это, это паук, он ядовитый» — а детские воспоминания остаются надолго.

Возможно, дело не только в этом. Старая паутина, которую мы находим в подвалах и на чердаках, наполнена символическим смыслом: это знамена пренебрежения, отсутствия, упадка и забвения. Она скрывает творения человека, словно окутывая их саваном, таким же мертвым, как и руки, которые создавали их на протяжении многих лет и столетий. И невозможно не заметить скрытный способ — правда, чрезвычайно специфический — с которым пауки появляются на сцене: не с воинственным жужжанием ос, не с молниеносной решимостью крыс, а сквозь невидимые трещины, медленным и бесшумным шагом призраков; иногда они неожиданно падают прямо с темного потолка в конус света лампы, подвешенные на своей метафизической нити. Призрачны также и их ночные паутины, невидимые, но липкие на наших лицах, когда ранним утром мы проходим между живыми изгородями по тропинке, по которой еще никто не ходил.

Что касается моей личной и незначительной фобии, то она имеет свидетельство о рождении. Это гравюра Гюстава Доре, иллюстрирующая Арахну в 12-й песне « Чистилища» , с которой я столкнулся в детстве. Молодая женщина, которая Данте, осмелившись бросить вызов Минерве на соревнование в искусстве ткачества, был наказан нечестивым преображением. На иллюстрации она «уже наполовину паук», и изображена она блестяще, спиной к морде, с пышной грудью там, где, как можно было бы ожидать, должна быть ее спина, а из спины вылезли шесть корявых, волосатых, болезненных ног: шесть, что вместе с отчаянно размахивающими руками составляет восемь. Преклонив колени перед новорожденным чудовищем, Данте, кажется, созерцает его половые органы, испытывая одновременно отвращение и вуайеризм.


1 . Из произведения Леопарди «Il passero solitario» («Одинокий дрозд»).

OceanofPDF.com


Сила Янтаря

Если ты потрёшь Если приложить к янтарю ткань, произойдут несколько странных и незначительных вещей: вы услышите потрескивание, в темноте увидите искры, кусочки соломы и обрывки бумаги, помещенные рядом, начнут безумно танцевать. По-гречески янтарь назывался elektron ; примерно до 1600 года эти эффекты не наблюдались ни на каких других веществах, и поэтому их называли электрическими эффектами. Назвать что-либо так же приятно, как назвать остров, но это может быть и опасно: опасность заключается в том, как вы убеждаете себя, что самая сложная часть работы выполнена и что то, что вы только что назвали, также объяснено.

Вплоть до XIX века никто не подозревал, что эта маленькая игра с янтарем была сигналом, который нужно было расшифровать: что это было предсказание — в форме загадки — о силе, которая изменит облик мира, и что эти прекрасные искры по своей природе напоминали молнию. Тем не менее, во всех западных языках сохранился термин «электричество», то есть «сила янтаря»; только венгры придумали неологизм, который, логичнее всего, означает «сила молнии».

Сегодня общеизвестно, что электрические эффекты можно получить, потирая друг о друга некоторые твердые предметы, но обычно упускается из виду, что аналогичные явления могут быть вызваны также трением жидкости о твердое тело. Я обнаружил это много лет назад весьма эффектным образом.

Было лето. Во дворе фабрики находилось нечто наверху. Подземный резервуар для хранения, вмещавший десять тонн растворителя. К нему подошел рабочий завода с емкостью в руке: он намеревался наполнить его, как он и другие рабочие делали бесчисленное количество раз за эти годы. Он открыл кран на резервуаре, и растворитель вырвался пламенем, словно из огнемета. Рабочий завода отбросил емкость в сторону и побежал поднимать тревогу. Тем временем жидкость продолжала выливаться: на земле образовалась горящая лужа, быстро распространяющаяся и угрожающая проникнуть в производственные помещения.

На помощь (к всеобщей огромной удаче) пришел опытный, смелый человек, оказавшийся на месте происшествия: ему удалось пробраться между пламенем и резервуаром и закрыть кран, после чего огонь погас, не причинив серьезного ущерба. Это самопроизвольное воспламенение довольно обычного вещества казалось таинственным и волшебным, но затем я нашел объяснение в специализированном справочнике: некоторые жидкости, в том числе чрезвычайно чистые углеводороды, электризуются, если текут по трубопроводам со скоростью, превышающей заданные пределы.

Между резервуаром и краном, по сути, находился довольно узкий участок трубы; рабочий завода, должно быть, открыл кран одним движением, и жидкость на этом небольшом расстоянии получила электрический заряд. Это был первый слив за день, но уже было позднее утро, и светило солнце; следовательно, жидкость находилась в трубе достаточно долго, чтобы нагреться до температуры выше точки воспламенения. Должно быть, между краном и самой жидкостью возникла небольшая искра, после чего произошло воспламенение.

Таким образом, это была скрытая опасность: ни очевидная, ни банальная. Как от нее защититься? Согласно упомянутому руководству, существуют вещества, которые, если их добавить к углеводородам в очень малых количествах, делают их достаточно проводящими, чтобы устранить риски, связанные с «силой янтаря». Нам показалось странным и абсурдным, что эти понятия так мало известны, даже среди людей, работающих с растворителями; в любом случае, мы приняли предписанную добавку, и с тех пор, благодаря ей или нет, ничего подобного больше не повторялось.

Однако в другом случае я сам чуть не высвободил эту силу, проявив чрезмерное рвение и полнейшее невежество. Это было... Утром 31 декабря завод был закрыт. Охранник позвонил мне и велел поскорее приехать; на дороге, у главных ворот, перевернулся автоцистерна с бензином, и он не знал, что делать. Я сказал ему позвонить в пожарную службу, а сам, на всякий случай, отправился в путь, готовясь к необычному празднованию Нового года.

Я обнаружил зловещую картину. Водитель грузовика, то ли из-за осторожности, то ли из страха, отцепил кабину, которая тоже была заполнена бензином, и скрылся вместе с ней в тумане. Автоцистерна лежала на боку, через дорогу от завода, и бензин хлестал из-под крышки (которая была закрыта неплотно или открутилась при ударе). Было очень холодно, и бензин, вместо того чтобы испаряться, скапливался на соседнем поле.

Вскоре прибыла пожарная бригада; мы собрались вместе и решили, что первым делом нужно поставить автоцистерну на место, но для этого потребуется кран; они позвонили в гараж, чтобы прислали кран, но я сказал, что, похоже, опасно прикреплять крюк к прицепу в атмосфере, насыщенной парами бензина: удар стали о сталь может вызвать искры. Поэтому пожарные предложили покрыть все пеной — прицеп, дорогу и поле, и это было сделано мгновенно, после чего поле стало белоснежным и выглядело прекрасно.

Пока мы ждали кран, и бензин продолжал выливаться и стекать под слоем пены, меня поразила другая опасность. По мере того, как топливный бак постепенно опустошался, в него поступал воздух, заменяя бензин, но этот воздух был насыщен легковоспламеняющимися парами: это могло привести к образованию взрывоопасной смеси, и нельзя было исключить возможность возникновения искры по какой-либо причине — во время подъемных работ, от удара разводного ключа о металл или даже от трения выливающегося бензина. Кто мог сказать, содержал ли этот бензин печально известную присадку?

Я сказал лейтенанту-пожарному, что, возможно, было бы разумно заполнить резервуар для опорожнения инертным газом. На заводе у нас было достаточно огнетушителей с CO₂ : мы могли осторожно приподнять крышку, распылить углекислый газ и снова закрыть ее. Лейтенант одобрил; наступила ночь, и мы начали операцию в свете прожекторов. Один за другим мы опорожняли резервуары. В наполовину полный бак (другая половина все еще была заполнена бензином из-за угла наклона перевернутой машины) мы залили пять или шесть огнетушителей, а затем снова закрыли крышку.

Тем временем холод усилился, туман сгустился; все остальные в мире, в тепле родных домов, готовились к празднованию, а мы чувствовали себя брошенными. Пожарные бегали взад и вперед, как канатоходцы, по резиновым шлангам пеногенератора, потому что смесь в шлангах начала замерзать. Перевернутая цистерна, покрытая пеной, приобрела вид многовекового кораблекрушения.

Наконец, незадолго до полуночи прибыл кран, а вместе с ним и шампанское, щедрость которого я уже не помню, кто его предоставил: местная полиция, топливная компания или завод. Автоцистерну поставили на место, мы радостно похлопали друг друга по спине, чтобы согреться, и подняли тост за Новый год, за успех операции и за опасность, которой нам удалось избежать.

Два дня спустя я узнал, что опасность, которой мы избежали, оказалась ещё серьёзнее, чем мы предполагали. В другой книге, такой же малоизвестной, как и первая, я прочитал, что огнетушители с CO₂ отлично подходят для тушения пожаров после их возникновения, но их ни в коем случае нельзя распылять на легковоспламеняющиеся растворители, чтобы предотвратить возгорание. Когда углекислый газ с силой вырывается из сопла, он охлаждается и конденсируется в иголки сухого льда; когда они касаются самого сопла, они электризуются и генерируют искры, которые могут воспламенить растворитель до того, как атмосфера станет инертной, или когда огнетушитель опустеет. В книге описывался ужасный пожар со взрывом, произошедший в Нидерландах: погибли десятки людей, и он был вызван неправильным использованием огнетушителя с CO₂ .

Мне кажется, из этих двух историй можно извлечь мораль. Наш мир становится все более сложным, и каждому из нас необходимы все более совершенные и современные знания. Существует множество опасных профессий, и анализ опасностей (как явных, так и скрытых) должен быть основой любого профессионального образования. Мы никогда не сможем устранить все риски или решить все проблемы, но каждая решенная проблема — это победа с точки зрения спасения человеческих жизней, здоровья и имущества.

Ничто не заменит профессионализма: мы недавно убедились в этом на примере ужасной истории ребенка, упавшего в заброшенный колодец и погибшего после двух дней добродушных, но ошибочных попыток спасти его. 1 Доброжелательность, мужество, дух самопожертвования и импровизационная гениальность малополезны, и на самом деле, в отсутствие профессионализма, они могут даже навредить. Мир на Земле обещан людям доброй воли, но в чрезвычайной ситуации горе тем, кто полагается на спасателей, приносящих лишь добро.


1. В июне 1981 года в Вермичино, деревне недалеко от Фраскати, ребенок упал в колодец, и попытки спасения транслировались в прямом эфире по телевидению; все они потерпели неудачу.

OceanofPDF.com


Раздражительные шахматисты

Даже Гораций, сам поэт, признавал, что предпочитает оставлять многие вопросы без внимания, чем рисковать навлечь на себя вражду раздражительного племени поэтов; и поэты, или, в более общем смысле, писатели, остаются раздражительными и сегодня. Достаточно вспомнить драмы, окружающие литературные премии, или глубокую ненависть, которую поэты питают к критикам, если в рецензии содержится хотя бы малейший намёк на сомнение. Теперь мы читаем, как Карпов и Корчной молча разрывают друг друга на части в Мерано, о раздражительности шахматистов. 1 Почему это качество присуще шахматистам и поэтам? Есть ли что-то общее у шахмат и поэзии?

Любители этой благородной игры настаивают на своем: шахматная партия, даже если в нее играют любители, — это суровая метафора жизни и борьбы за жизнь, а добродетели шахматиста — разум, память и изобретательность — это добродетели любого мыслящего человека. Строгие правила шахмат, требующие, чтобы фигура, однажды коснувшись ее, двигалась, и запрещающие отменять ход, который был обдуман лучше, — воспроизводят неумолимую природу выбора, который человек делает в жизни. Когда ваш король, из-за вашей некомпетентности, невнимательности, безрассудства или превосходства противника, все ближе преследуется, ему угрожают (хотя угроза должна быть четко объявлена: это никогда не ловушка), его загоняют в угол и, наконец, отгоняют. Тем не менее, вы постоянно замечаете, как над шахматной доской парит символическая тень. То, что вы переживаете, — это смерть; это ваша смерть, и в то же время это смерть, за которую вы несёте вину. Переживая её, вы изгоняете её и укрепляетесь.

Эта яростная и рыцарская игра, таким образом, также поэтична: и так её воспринимает каждый, кто когда-либо в неё играл, независимо от уровня мастерства, но я сомневаюсь, что источник раздражительности поэтов и шахматистов кроется именно в этом. Поэты и все, кто занимается творческой и индивидуальной деятельностью, имеют нечто общее с шахматистами: полную ответственность за свои действия. В других человеческих начинаниях это редко, или никогда, не встречается, будь то высокооплачиваемые и серьёзные или неоплачиваемые и игривые. Возможно, не случайно, например, теннисисты, играющие в одиночку или, в лучшем случае, в парах, более раздражительны и невротичны, чем футболисты или велосипедисты, которые соревнуются в командах.

Те, кто действует самостоятельно, без союзников или посредников между собой и своей работой, лишаются оправданий перед лицом неудачи, а оправдания — бесценное обезболивающее. Актер может свалить вину за свою неудачу на режиссера, или наоборот; человек, работающий на производителя, может чувствовать, что его собственная ответственность размывается ответственностью многочисленных коллег, начальства и подчиненных, и еще больше осложняется «обстоятельствами», конкуренцией, прихотями рынка и непредсказуемыми событиями. Учитель может винить учебную программу, директора и, конечно же, учеников.

Политик, по крайней мере в плюралистическом режиме, прокладывает себе путь сквозь джунгли напряженности, сговоров, открытой или скрытой вражды, ловушек и привилегий, и когда он терпит неудачу, у него есть тысяча возможностей оправдаться перед другими и перед самим собой. Но даже деспот, обладатель абсолютной власти, единственный арбитр своих открытых и декларируемых решений, столкнувшись с крахом, будет искать виновного вместо себя — он тоже тянется за обезболивающим. Сам Гитлер, осажденный в Рейхсканцелярии, за час до самоубийства в гневе возложил всю вину на немецкий народ, который был недостоин его. Но тот, кто подстрекает своего епископа атаковать то, что он считает слабым местом в линии противника, остается один, не имеет соучастников даже в теории и должен полностью и индивидуально ответить за свое решение, подобно поэту в перед своим письменным столом, перед своими «мелкими, жалкими рифмами». Даже если это всего лишь в контексте игры, он взрослый мужчина, совершеннолетний.

Следует добавить, что поэты и шахматисты работают только своим мозгом, и все мы склонны обижаться на качество своего мозга. Обвинить ближнего в дефекте почек, легких или сердца — не преступление; а вот сказать, что у него дефект мозга, — это, безусловно, преступление. Быть признанным глупым и услышать об этом гораздо неприятнее, чем быть названным обжорой, лжецом, гневливым, похотливым, ленивым или трусливым: каждая слабость, каждый порок находит своих защитников, свою собственную риторику, тех, кто облагораживает и возвышает его, кроме глупости.

«Глупец» — сильное слово и едкое оскорбление: возможно, именно поэтому в каждом языке, и особенно в диалектах, существует множество синонимов этого термина, все они в большей или меньшей степени эвфемистичны, как, например, слова, связанные с сексом или смертью. Если Христос, согласно Евангелию от Матфея (5:22), счел необходимым предупредить, что всякий, кто скажет брату своему «Рака», будет подвержен суду синедриона, а всякий, кто скажет «Безумец», будет подвержен огню геенны, то это знак того, что он осознавал оскорбительный характер подобных суждений.

Перед ними и шахматист, и поэт стоят беззащитными: они обнажены догола. Каждый написанный ими стих, каждый сделанный ими ход носит их подпись. У них нет соратников, нет сообщников: они учились у мастеров, живых и кровных, или на расстоянии столетий и континентов, но они знают, что трусливо возлагать вину за свои неудачи на учителей, или, в любом случае, на других. Теперь же тот, кто обнажен, чья плоть открыта миру и густо покрыта нервными окончаниями, без доспехов, которые могли бы его защитить, без одежды, которая могла бы его скрыть и замаскировать, одновременно уязвим и раздражителен. В нашем сложном обществе мы редко оказываемся в таком состоянии, и все же мало кто из нас никогда не сталкивается с моментом обнажения. И поэтому мы страдаем от наготы, к которой мы плохо приспособлены: даже наша реальная, неметафорическая кожа раздражается при воздействии солнечного света.

Поэтому, несмотря на то, что я ужасный шахматист, я считаю, что было бы хорошо, если бы в шахматы играли шире, и, возможно, их преподавали и практиковали в наших школах, как это делается сейчас. В Советском Союзе это продолжалось много лет. Другими словами, всем, особенно тем, кто стремится к руководящим должностям или политической карьере, было бы полезно с раннего возраста научиться жить как шахматисты, то есть думать, прежде чем сделать ход, даже осознавая, что время, отведенное на каждый ход, ограничено; помнить, что каждый наш ход провоцирует следующий ход у противника, который трудно, но не невозможно предсказать; и платить за неправильные ходы.

Проявление этих добродетелей, безусловно, выгодно в долгосрочной перспективе как для отдельного человека, так и для общества. В краткосрочной перспективе это имеет свою цену, которая заключается в том, что мы становимся немного раздражительными.


1. Анатолий Карпов сыграл с Виктором Корчным в матче за звание чемпиона мира по шахматам в Мерано, Италия, осенью 1981 года.

OceanofPDF.com


Космогония Кене

Я Я всегда считал, что писать нужно ясно и упорядоченно; что писать — значит передавать сообщение, и если сообщение не понято, виноват автор; поэтому вежливый писатель обязан сделать так, чтобы его произведения были понятны как можно большему числу читателей, как можно легче. После прочтения книги Раймона Кене « Карманная космогония» ( Petite cosmogonie portative ; по-итальянски Piccola cosmogonia portatile [Турин: Эйнауди, 1982]), я вынужден пересмотреть эти принципы: я верю, что буду продолжать писать так, как задумал, но я также считаю, что Кене был совершенно прав, писав так, как писал, что диаметрально противоположно моему стилю, и что я хотел бы писать так, как писал он, если бы только был на это способен.

Кенео популярен в Италии прежде всего благодаря своим романам, самым известным из которых является восхитительный «Зази в метро» . Кенео, умерший в 1976 году в возрасте семидесяти трех лет, был не только романистом, но и поэтом, издателем, и общался с сюрреалистами, математиками, биологами и лингвистами. В течение двадцати лет, начиная с 1956 года, он был директором уважаемой « Энциклопедии Плеяды», но одновременно основал журнал «потенциальной литературы», который описывал и предлагал ослепительные примеры игры слов: не было ни одной области знаний, которая ускользала бы от его любопытства, всегда живого и никогда не дилетантского. «Эта космогония» — поэма александрийскими стихами, разделенная на шесть песен, впервые опубликованная в 1950 году. Она рассказывает не что иное, как историю Вселенной. После прочтения я был ошеломлен, взволнован, с головокружением, словно только что спустился с американских горок.

Нет сомнений, это необыкновенная книга, в обоих смыслах этого слова. Это книга не для всех: она не для рассеянных читателей, необразованных читателей или читателей, ищущих мгновенного развлечения; она не гомогенизирована и не заготовлена заранее — её нелегко усвоить. Каждая из её почти четырнадцатисот строк содержит загадку, по-разному хитрую, тривиальную или наполненную смыслом: с отсылками к выдающимся французским предшественникам (эта добродушная и универсальная душа здесь, как ни странно, оказывается своего рода шовинистом: он прямо обращается к своим « французским читателям». Но, возможно, это означает лишь то, что он прекрасно осознаёт, насколько по сути непереводима его поэзия), таким как Бодлер, Ламартина и Рембо. Однако, если присмотреться, это неоднозначные отсылки, находящиеся где-то посередине между почтением и насмешкой.

На каждом шагу читатель сталкивается со сленгом, дерзко вплетенным в терминологию, заимствованную из всех областей естественных наук; слова, транскрибированные фонетически (« l'histouar des humains », « tu sais xé qu'un concept »; некоторые далекие насекомые обнаружили « que l'air est un espace où qu'on peut sdeplacer »). Часто пауза, требуемая поэтическим метром, выражается произвольным написанием (« révolussilon » вместо « révolution »), что соответствует манере, которая появляется в эссе Кене еще в 1937 году и позже элегантно используется для передачи «разговорного французского» в его романах.

Разнообразие его словесных выдумок поразительно. Диплодок , одно из крупнейших ископаемых пресмыкающихся, назван «бесконечным идиотом»; гигантские китообразные, бродящие в глубинах океана, одновременно являются « геркулесами » и « ошибками »; корабли, атакующие Сиракузы и их оборонительные сооружения, спроектированные Архимедом, — это « les flottes nazirêmes », то есть, как объясняет автор немецкому переводчику, римские триремы со злым умыслом: иными словами, нацистские триремы.

Учитывая количество каламбуров, перевод Серджио Сольми на одиннадцатисложный стих является выдающимся, потому что никто не смог бы сделать лучше, и в то же время неудовлетворительным, поскольку неизбежно утрачена как минимум половина колорита и остроты книги. В любом случае, это отличное руководство для итальянского читателя: оно воодушевляет и облегчает путь, но текст, расположенный напротив, остается незаменимым.

я Думаю, я достаточно сказал об эрудированных причудах Кене, и хотел бы прояснить одну вещь: это не просто капризы учёного писателя, стремящегося развлечь себя. В этой космогонии они играют особую роль; каламбуры, вульгаризмы и юношеские выходки, словно ножницы, отсекают всякое подозрение в риторической дрожжевой заносчивости. Таким же образом часто пользуются Ариосто и Гейне; благодаря этому эти поэты остаются читабельными и сегодня, даже для неспециалистов, в то время как те, кто отверг этот приём, оказываются в подвешенном состоянии. Это непреложный закон: автор, который не может смеяться сам по себе, в идеале даже за свой счёт, в конце концов становится невольной мишенью для смеха. Кене, великий виртуоз смеха, своим комическим остроумием добивается того, к чему многие другие тщетно стремились, и объединяет в единое целое столь обсуждаемые «две культуры».

Это отнюдь не простое начинание. В этом барочном и неортодоксальном, но в основе своей серьезном стихотворении возникают необычные доктрина и поэзия, сочетание, которое не предпринималось со времен Лукреция: но Кене есть Кене, и он боится затяжных полетов. Его обращение к Венере тесно связано с тем, что начинается в «О природе вещей», но его лирический импульс одновременно торжественный и шутовской: поэзия науки неразрывно связана с игривостью. Именно Венера, « мать игр искусств и терпимости », подарила долинам горы, женщинам мужчинам, цилиндрам поршни, а угольным вагонам локомотивы. Благодаря богине все животные, в своем месте и в свое время, наслаждаются планетой « en y procréfoutant ».

За двуязычным текстом следует чрезвычайно проницательный «Карманный путеводитель по карманной космогонии», написанный Итало Кальвино, другом и последователем автора (и сколько же кеноских нюансов мы находим в его книгах, начиная с «Космикомиков »!). Кальвино принимает вызов и играет в игру: его ясный комментарий точно сохраняет легкость и дух текста, и он с терпением и почтением работает над тем, чтобы распутать узлы; это тоже интеллектуальная игра. И действительно, с терпением: пусть читатели будут предупреждены, эта книга требует терпения; это не дешевое чтение.

Кальвино проделал здесь работу филолога, обратившись к первоисточникам и изучив комментарии Жана Ростана, известного биолога. Он был знатоком и другом Кене, а также пытливым натуралистом и химиком. Он разгадал множество загадок, но не все: сам автор уже признавал, что некоторые из них он не мог объяснить, — озарения момента. Возможно, это и к лучшему для читателя, любящего игры; возможно, именно он найдет решение.

Терпение читателя будет вознаграждено. Из этого лабиринтного текста рождаются отрывки блестящей поэзии и одновременно актуальные и захватывающие темы. «Просопопея Гермеса», которую мы читаем в третьей песне, по-своему выражает серьезную и глубокую мысль, поэзию истоков: естественное понимание вселенной, которое мы редко встречаем у других «авторитетных» поэтов.

Поэзия звучит повсюду, кто обращает на неё внимание: и не только в природе. « Il voit dans chaque science un registre bouillant / Les mots se gonfleront du suc de toutes choses » («Он видит в каждой науке кипящий регистр / слова наполняются соком всего сущего»); поэзия есть в лютике и в луне весной, но также в вулканах, кальции и фенольной функции. « On parle des bleuets et de la marguerite / alors pourquoi pas de la pechblende pourquoi ? » («Мы говорим о васильках и маргаритках / тогда почему бы не говорить и о урановой руде?»). Как мы можем не согласиться? Эпический труд Кюри, который привёл от урановой руды к выделению радия, тщетно ждёт поэта, способного рассказать эту историю.

Речь идёт о самом сложном фрагменте стихотворения. Вскоре после этого Меркурий описывает автора своим читателям следующими словами (перевод мой, дословный): «Этот, понимаете, совсем не дидактичен / что он мог бы дидактизировать, если он почти ничего не знает?» Это один из важнейших элементов произведения. Не наука несовместима с поэзией, а дидактизм, звучащий с кафедры, исходящий из догматического, программного, назидательного намерения. Кене ненавидит программное, он король произвольного: он начинает перечислять все сто химических элементов, а затем, под надуманным предлогом, останавливается на скандии, атомный номер которого равен 21, и на этом игра заканчивается.

В этой космогонии, которая начинается с Хаоса и доходит до автоматизации, история человечества намеренно умещается всего в две строки. Но когда он пользуется случаем, чтобы выразить свои чувства, Космическая и библейская радость Начала и одновременно необходимость конца – Кене расправляет крылья и демонстрирует свою силу. Он проявляет её, в своей всегда удивительной манере, в самых последних строках поэмы: описав ранние дни Земли, рождение Луны, таинственный переход от кристаллов к вирусам, первобытных чудовищ, людей и их первые изобретения, он взлетает с тонами из «Эксельсиора 1 » в апофеоз вычислительных машин; но именно здесь его музыка останавливается, подобно сломавшейся старой счетной машине, и повторяется, как застрявшая пластинка, застревая на инфинитивах глаголов и, наконец, заканчиваясь. Consummatum est – космогония завершена.


1. Балет (или серия балетов) XIX века, воспевающий триумф прогресса и машин.

OceanofPDF.com


Силуэт инспектора

Что Для пенсионеров любого пола право и потребность в новых, незаинтересованных и приятных занятиях сегодня воспринимаются как нечто само собой разумеющееся: существуют туроператоры, курорты и отели, ориентированные исключительно на пожилых людей. Для пожилых людей, которые сопротивляются такой завуалированной эксплуатации или которым не хватает средств, чтобы наслаждаться этим, я предлагаю домашнее занятие, которое мне нравилось, не сопряжено с риском, практически ничего не стоит и доступно каждому. Все, что вам нужно, это словарь; задача состоит в поиске тех нарицательных существительных, которые изначально были именами собственными, имен людей, которые со временем, по какой-то причине, утратили свою заглавную букву. Но чтобы это открытие считалось справедливым, важно, чтобы в сознании игрока первоначальное имя собственное давно исчезло, уступив место нарицательному существительному. Короче говоря, эта игра сводится к поиску строчных букв, подобно сбору грибов.

Объясню на примере. Читая роман, название которого я забыл, я наткнулся на итальянское слово siluetta , осуждаемое пуристами как ненужный галлицизм, и слово, которое я, вероятно, встречал бесчисленное количество раз до этого, не испытывая ни любопытства, ни признаков нетерпимости. Пуристы предлагают заменить его на model , profile , outline , figure ; я не пурист, и если представится возможность, или если я найду такую возможность самостоятельно, я с удовольствием напишу siluetta или даже вернусь к оригинальному французскому слову silhouette , потому что оно мне особенно нравится. Это живописное слово: оно тонкое и лёгкое, сужающееся (возможно, потому что я Подсознательно его можно ассоциировать со словом siluro , «торпеда», или с французским sillon , означающим «борозда» или «канавка»?), и оно имеет отчетливый вид изящного женского уменьшительного слова, идеально подходящего для описания, например, тела юной пловчихи, выделяющейся на фоне неба, когда она ныряет с трамплина. Но уменьшительное от чего?

Уменьшительная форма от ничего. Это не уменьшительная форма, она женского рода только внешне, не имеет никакого отношения ни к siluro , ни к sillon , а строчная первая буква — это артефакт. В любом старом издании Larousse можно найти правдивую историю Этьена де Силуэта из Лиможа, генерального контролера печально разорившихся французских государственных финансов в 1759 году. По-видимому, у него были самые лучшие намерения, но он действовал слишком жестко. Одержимый аскетизмом, он издавал указы, которые были настолько поспешными и странными, что быстро стал непопулярным, и фактически король отстранил его от должности всего через несколько месяцев после назначения, возможно, отчасти потому, что безрассудный чиновник зашел так далеко, что предложил сократить привилегии королевской семьи. Его высмеивали в сатирических газетах, и в его адрес распространялись шутки, пословицы и образные выражения.

Всё началось с того, что под термином « à la Silhouette » подразумевался любой недоработанный, неуклюжий или глупый указ; затем этот термин стал обозначать всё, что плохо соответствовало своей функции или было выполнено слишком вычурно и дёшево, и, в частности, портреты, сведенные к простому контуру, стали называть « à la Silhouette ». Со временем сам контур стал называться силуэтом , и именно этим долгим путём, когда заглавная буква его имени затерялась в памяти потомков, инспектор вошёл в историю, парадоксальным образом не вопреки своим ошибкам, а именно благодаря им. Тем не менее, нет сомнений в том, что если бы его имя было менее элегантным, эта эволюция имела бы другой исход или закончилась бы раньше. Это не единственный случай, когда строчная буква увековечивает плохую репутацию: сегодня термин «квислинг» используется для обозначения человека, сотрудничающего с угнетателем своей страны, предлагая свои услуги в качестве губернатора, и он будет продолжать использоваться в этом качестве еще долго после того, как Видкун Квислинг, норвежский предатель времен Второй мировой войны, будет забыт.

Однако, как правило, заглавная буква в начале имени является данью уважения добродетелям или изобретательности обладателя имени. Меценаты каждого Время и место почти два тысячелетия сохраняли славу Гая Килния Мецената, учёного друга Горация и Вергилия. Для домохозяек по всему миру имя Юстуса фон Либига, известного и разностороннего немецкого химика, связано с бульонным кубиком из говядины, с которым его имя стало практически синонимом: «либиг » — это нарицательное имя для повседневного предмета. В этом есть ирония: Либиг был пионером во всех областях чистой и прикладной химии; он, безусловно, является одним из отцов-основателей современной химии; и всё же его имя неразрывно связано с его единственным успешным коммерческим предприятием, которое скорее можно назвать спекулятивным, поскольку в действительности для получения говяжьего экстракта необходим капитал, а не знания или изобретательский дух.

В конце концов, справочники по моей предыдущей профессии изобилуют существительными, которые когда-то были собственными, а теперь стали нарицательными или используются как нарицательные: генератор Киппа, горелка Бунзена, воронка Бюхнера, экстрактор Сокслета — умные устройства, разработанные в химических лабораториях девятнадцатого века, которые наслаждаются почти вечной, почти лишённой своих изобретателей. Кто ещё помнит профессора Сокслета, моравского химика, врача и философа? Более полувека от него остался лишь пепел, но изобретённый им гениальный экстрактор («Сокслет») до сих пор работает в лабораториях по всему миру, с тем медленным, прерывистым и бесшумным ритмом, который делает его таким похожим на орган в нашем теле.

Как я уже упоминал выше, я испытал головокружительный восторг грибника, нашедшего красивый белый гриб, когда узнал, что буровые вышки — то есть эти металлические решетчатые конструкции, используемые для бурения в землю в поисках и добыче нефти, — получили свое название от мистера Деррика, палача из Лондона XVI века: он любил свою работу и изобрел новую модель виселицы — решетчатую, высокую и стройную, — которая была хорошо видна издалека. Это случайное открытие настолько меня заинтриговало, что в одной из своих книг я построил вокруг него сюжет. Этот случай во многом параллелен истории гильотины, изобретенной Жозефом-Игнасом Гильотином, винтовки шассепо и многих других: в каждую эпоху орудия убийства, как правило, обновляются и совершенствуются. Еще один прекрасный гриб, хотя и более мимолетный, чем упомянутые здесь, — это... Мария, изобретательница водяной бани: говорят, что изобретателем водяной бани была первая алхимик в истории, никто иная, как Мария, или Мириам, сестра пророчицы Моисея.

Немногие французы знают, что слово «la poubelle» , означающее мусорное ведро, увековечило имя месье Пубеля, префекта, изобретшего его в XIX веке. В Италии определенный вид выдвижной лестницы, установленной на прицепе и состоящей из телескопических секций, которые можно разворачивать одну за другой с помощью лебедки, называется scala-porta (лестница-ворота, лестница-дверь) или даже, как ни странно, vedova-porta (вдовья дверь, вдовья дверь). Эти названия не имеют ничего общего с тем, что лестница портативна (как можно было бы предположить, глядя на porta-ladder ), а увековечивают (или должны были увековечить) имя синьора Порта, который изобрел ее столетие назад, и его вдовы, которая долгое время владела патентом; Но и в этом случае, если бы судьба решила дать синьору Порта менее странную и подходящую фамилию, ему, возможно, никогда бы не выпала удача потерять свою заглавную букву, и, по всей вероятности, изобретенная им лестница получила бы многосложное псевдогреческое название, например, перипланетическая лестница или анаптектическая лестница.

OceanofPDF.com


Написание романа

После тридцати пяти лет ученичества и написания автобиографических текстов, пусть и завуалированных, я однажды решил переступить черту и написать роман, не особо интересуясь разгорающимися сейчас спорами о том, жив роман или мертв, и если жив, то в добром здравии. Теперь, когда начинание завершено, книга напечатана и продается в книжных магазинах, у меня приятное ощущение возвращения домой из экзотического путешествия, и, как любой вернувшийся, я чувствую желание рассказать о том, что я видел, и пригласить друзей на «слайд-шоу». Конечно, друзьям часто бывает скучно на таких непрошенных показах; если так, то в этом случае им достаточно просто перевернуть страницу.

Каково это — писать о том, что ты сам придумал? Писать о том, что ты видел, проще, чем выдумывать, и менее увлекательно. Это одновременно и письмо, и описание: у тебя есть план, ты погружаешься в свои воспоминания, недавние или давние, организуешь свои различные находки (если у тебя есть талант), каталогизируешь их, а затем берёшь своего рода мысленную камеру и начинаешь щёлкать. Ты можешь быть посредственным фотографом, хорошим или даже «фотографом изящных искусств»; ты можешь облагородить изображаемые вещи, или изобразить их безлично, сдержанно и честно, или даже дать искажённое, плоское, размытое, смещенное от центра изображение, недоэкспонированное или переэкспонированное, но в любом случае тебя направляют, ведут за руку, за факты, и ты твёрдо стоишь на земле.

Написание романа — это совсем другое дело, это своего рода сверхписьмо: вы больше не касаетесь земли, вы в полете, со всеми волнениями, ужасами и восторгами первопроходца в биплане из парусины, бечевки и фанеры; или, возможно, точнее, в привязанном воздушном шаре, швартовы которого перерезаны. Первоначальное ощущение, которому суждено вскоре угаснуть, — это ощущение безграничной, почти развратной свободы. Вы можете выбрать тему или историю, которая вам нравится, будь то трагическая, фантастическая или комическая, лунная, солнечная или сатурнианская; вы можете поместить ее в любую эпоху, от Первого Дня Сотворения мира (или даже раньше, почему бы и нет?) до наших дней — или даже в самое далекое будущее — которое вы вольны формировать по своему усмотрению. Вы можете развернуть свою историю где угодно: в гостиной своего дома, в небесах, при дворе Тамерлана, в трюме рыболовного траулера, внутри красного телеца, в глубинах шахты или в борделе — короче говоря, в любом месте, которое вы когда-либо видели, о котором слышали, читали, видели на фотографиях, в кино или представляли себе, воображаемо, воображаемо, невообразимо.

Весь мир принадлежит вам, нет, космос; и если этот космос стесняет ваши возможности, вы можете изобрести новый, который будет соответствовать вашим целям. Если он подчиняется законам физики и здравому смыслу, хорошо; если нет, это тоже хорошо, а может быть, даже лучше. В любом случае, вы не вызовете никакой катастрофы — в лучшем случае, какой-нибудь придирчивый читатель напишет, чтобы выразить в самых изысканных выражениях свое разочарование или несогласие. Короче говоря, помимо потраченного впустую времени, вы не подвергаетесь большему риску, чем студент, сдающий эссе: в худшем случае вы получите плохую оценку. Неплохая работа, не правда ли?

Что касается персонажей, здесь все становится сложнее. Об этом — любовном треугольнике между автором, персонажем и читателем — написано множество книг, но, поскольку я теперь эксперт, я выскажусь, то есть покажу свою презентацию. Что касается персонажей, то поначалу создается впечатление неограниченной свободы. Теоретически, вы обладаете над ними абсолютной властью, такой, какой не имел ни один тиран на земле. Вы можете создавать их карликами или великанами, вы можете мучить их, пытать, убивать, оживлять; или наделять их вечной красотой и молодостью, силой и мудростью, которых у вас нет, наслаждаться каждой минутой (но разве можно описать такое, не утомив читателя?), как... а также любовь, богатство, гениальность. Но только теоретически, потому что вы связаны с ними гораздо теснее, чем может показаться.

Каждый из этих фантомов рождается из вашей плоти, в его жилах течет ваша кровь, к лучшему или к худшему. Вы сами его породили. Хуже того, это своего рода индикатор, он дает представление о части вас, о внутреннем напряжении, подобно тем стеклянным меткам, которые вбивают в стену, чтобы определить, насколько вероятно распространение трещины. Это ваш способ сказать «я»: когда вы перемещаете их или заставляете их говорить, вы дважды подумаете, прежде чем что-то сделать, потому что они могут сказать слишком много. Они могут даже пережить вас, увековечивая ваши вредные привычки и ошибки.

Действительно, персонажи книги — странные существа. У них нет кожи, крови, плоти, они менее реальны, чем картина или ночной сон, они обладают лишь субстанцией слов, черными завитушками на чистом листе бумаги, и все же вы можете проводить с ними время, беседовать с ними сквозь века, ненавидеть их, любить их, влюбляться в них без памяти. Каждый из них — хранитель определенных элементарных прав и знает, как их отстаивать. Как автор, вы обладаете свободой только на вид. Если, однажды создав своего гомункула, вы попытаетесь ему противостоять, если попытаетесь навязать ему действие, противоречащее его природе, или запретить ему совершать действие, которое ему бы подошло, вы столкнетесь с невидимым, но безошибочным сопротивлением: как если бы вы приказали своей руке коснуться раскаленного железа или предмета, который вам (или вашей руке) отвратителен. Он, несуществующий, здесь, присутствует, оказывает давление, сопротивляется вашей руке: вольно и невольно, безмолвно и упрямо. Если вы настаиваете, он чахнет. Он становится отстраненным и несговорчивым, перестает подсказывать вам свои реплики; он уменьшается, сплющивается, становится тонким и пустым. Он — бумага, и он снова превращается в бумагу.

Есть еще один способ, которым ваша свобода творчества проявляется лишь кажущейся. Подобно тому, как невозможно превратить человека из плоти и крови в персонажа, то есть создать его объективную, неискаженную биографию, так же невозможно совершить обратную операцию, создать персонажа, не вложив в него, наряду со своими собственными авторскими прихотями, фрагменты людей, которых вы встречали, или других персонажей.

Первую невозможность демонстрируют тысячелетия литературы. Отдача от написанного портрета неизменно низка, даже в самых лучших произведениях: всей «Одиссеи» недостаточно, чтобы дать нам представление об Одиссее, но этого недостаточно даже в полноценном классическом романе или откровенной биографии, в которой автор стремится описать рост, цвет волос, глаз и лица своего героя, его телосложение, манеру говорить, смеяться, ходить и жестикулировать. Даже здесь никогда не достигается уровень мимесиса, и причина кроется в принципиальной неадекватности наших средств выражения. Кино и телевидение ближе всего к этому подходят; на самом деле, кадры с умершими людьми, как правило, трогают нас глубже, чем письменный портрет. Это нас тревожит: человек, которого мы видим движущимся и говорящим на экране, на самом деле не мертв. А если голограммы когда-нибудь окажутся способными подарить нам третье измерение, это будет еще более тревожно, это будет нести в себе оттенок колдовства. Для писателя попытки конкурировать с этими средствами массовой информации — пустая трата времени.

Но невозможность создать персонажа из ничего кажется мне столь же незыблемой. Я уже говорил, что автор неизменно переносит в персонажа (сознательно или нет, намеренно или нет, в некоторых случаях осознавая это только при перечитывании страниц спустя годы после их написания) часть себя; но остальное, не-я, никогда не выдумывается полностью. Оно изобилует воспоминаниями: и они тоже, сознательные или бессознательные, добровольные или нет. Персонаж, которого вы наивно считаете созданным в своей мастерской, оказывается химерой, мозаикой из кусочков, из моментальных снимков, сделанных, кто знает, когда, и затерянных на чердаке вашей памяти. Другими словами, это скопление, и вы можете претендовать на то, что сделали его ярким и правдоподобным; но для этого искусства, извлечения организма из коацервата, я не думаю, что можно установить четкие правила.

Можно попытаться установить несколько негативных правил: вашему персонажу не обязательно быть добродетельным, приятным или мудрым; ему также не обязательно быть последовательным; на самом деле, возможно, верно обратное. Слишком последовательный персонаж становится предсказуемым, то есть скучным: он не совершает резких движений, он запрограммирован, у него нет свободы воли. Он должен быть непоследовательным, как и все мы, иметь переменчивое настроение, совершать ошибки, сбиваться с пути, расти от страницы к странице, или приходить в упадок, или умирать. Если он остается неизменным... Он будет не подобием живого существа, а, скорее, подобием статуи, то есть двойным подобием.

Не стоит заблуждаться: за этим противоречием скрывается более глубокая последовательность, но определить её мне не под силу; было ли она соблюдена, станет ясно лишь позже, когда слова будут написаны, и сигнал подаст кровь читателя, которая на мгновение станет немного теплее и быстрее.

OceanofPDF.com


Стабильный/Нестабильный

Я читаю С искренней радостью сообщаю, что штаб-квартира пожарной охраны Большого Турина планирует распространить (предполагаю, через школы) десять тысяч экземпляров руководства по предотвращению несчастных случаев, и особенно пожаров в домах. С радостью, а также с удивлением от того, что никому это раньше не приходило в голову, и с лёгкой ностальгией по моей прежней профессии, где страх перед пожаром был постоянной заботой на протяжении всего моего рабочего дня (и даже многих часов отдыха и расслабления); в качестве компенсации это также делало нас быстрыми и бдительными и напоминало о тех временах, когда этот страх внушали детям и он оставался с ними на всю жизнь, потому что дома строились из дерева.

Любой, кому довелось работать с деревом — по профессиональным или художественным причинам, или просто ради развлечения — знает, что это необыкновенный материал, не имеющий себе равных даже среди самых современных пластмасс. У него есть два главных секрета: он пористый, а значит, лёгкий, и обладает резко различающимися свойствами вдоль и против волокон; достаточно представить себе различные эффекты, вызванные ударом топора по верхушке или боку бревна. Не существует «плохой» древесины, и нет такого сорта дерева, древесина которого не нашла бы специфического применения: кедр для карандашей, липа для клавиш пианино, бальза для давних судов, отправившихся из Южной Америки на таинственный Запад, а также для стульев, которые киноактеры разбивают друг о друга в сценах драк.

Для На протяжении тысячелетий древесина была строительным материалом, «материалом» по определению, до такой степени, что в некоторых языках одно и то же слово используется для обозначения «материи» и «древесины». Нет сомнений в том, что наши предки, десять или сто тысяч лет назад, научились работать с деревом задолго до того, как научились отливать бронзу. И все же рядом с их костями мы находим кремни, раковины, бронзу, серебро и золото, но никогда (или только в самых исключительных случаях) дерево, и это должно нас насторожить.

Следует помнить, что древесина, как и все органические вещества, стабильна только внешне. Ее превосходные механические свойства сочетаются с присущей ей химической хрупкостью. В нашей богатой кислородом атмосфере древесина примерно так же стабильна, как бильярдный шар, стоящий на полке с бортиком не выше толщины бумажной салфетки. Она может оставаться там долгое время, но достаточно легкого, незаметного толчка или даже дуновения воздуха, чтобы сбить ее с края и упасть на пол. Другими словами, древесина стремится к окислению, то есть к разрушению.

Процесс разрушения может происходить крайне медленно, в тишине и холоде, как в случае с погребенной древесиной, благодаря воздуху и бактериям, обитающим под землей; или же он может быть мгновенным и драматичным, когда импульс обеспечивается источником тепла. Тогда вспыхивает пожар: редкое явление в наших городах из цемента, железа и стекла, но распространенное в прошлом. Память о нем остается яркой в местах, где люди до сих пор строят из дерева. Много лет назад в Норвегии я провел ночь в чудесном отеле, полностью построенном из дерева, посреди огромного и безмолвного леса. В углу каждой комнаты лежал свернутый кусок толстой веревки, один конец которой был свободен, а другой прикреплен к полу: в случае пожара ее использовали бы, чтобы спуститься через окно на землю.

Поскольку враг древесины — воздух, или, точнее, кислород в воздухе, понятно, что древесина подвергается большей опасности, чем больше окружающего её воздуха: древесина в тонких листах, в палочках, в стружках, в опилках. Последний вариант, в особенности, представляет собой источник риска, который, я надеюсь, не был упущен из виду в упомянутом выше руководстве: отчасти потому, что он широко используется и часто складывается в кучу и забывается, как любой другой инертный материал. Но он не всегда инертен, особенно когда он сухой.

В На заводе, где я много лет проработал, было обычной практикой использовать опилки для уборки полов. Мы знали, что с этим веществом нужно обращаться осторожно, поэтому никогда не хранили его в производственном помещении: однажды мы купили десять бочек с опилками и хранили их на улице, под навесом; никому и в голову не приходило закрыть их крышками, потому что уборщики часто приходили за опилками, и потому что «так всегда делалось».

Бочки простояли там много месяцев, пока однажды бригадир не пришел и не сказал мне, что из одной из бочек идет дым. Я пошел посмотреть сам: девять бочек были холодными на ощупь, десятая — раскаленной, и из-под опилок поднимался зловещий столб дыма. Мы разрыли ее лопатой: в центре бочки обнаружилось гнездо из тлеющих углей, а вокруг опилки уже начали обугливаться. Если бы мы хранили эту бочку в производственном цехе или на складе, вся фабрика могла бы сгореть.

Почему одна бочка сгорела, а остальные девять нет? Мы долго обсуждали это, а затем, решив внимательнее осмотреть уцелевшие бочки, заметили, что опилки были совершенно неоднородными: возможно, они были из разных лесопильных заводов, но определенно состояли из разных видов древесины. Вероятно, они также содержали посторонние примеси. Эти факторы могли бы объяснить, почему бочки вели себя по-разному, но это мало помогало понять, почему одна бочка загорелась именно так. Затем кто-то заговорил о самовозгорании, и все успокоились, потому что, как только вы даете неизвестному что-то название, у вас сразу же возникает ощущение, что вы знаете об этом немного больше.

В любом случае, я пошел рассказать эту историю тогдашнему начальнику пожарной охраны, человеку прямолинейному и практичному. Нет, у него не было четких представлений о самовозгорании, на самом деле, он считал это обманчивым названием, словом, призванным скрыть невежество, чем-то вроде того, что врачи называют криптогенной лихорадкой; но он видел множество случаев, подобных нашему, не все из которых были связаны с опилками, некоторые из них заканчивались катастрофой, и все они имели одну общую тревожную черту. В каждом случае, казалось бы, инертная куча материала, лежащая где-то забытой — на чердаке, в подвале или на свалке, — под воздействием чего-то, что почти всегда оставалось неизвестным, внезапно «вспоминала», что обладает энергией, что она не находится в... состояние равновесия с окружающей средой, то есть, иными словами, оно находилось в том же состоянии, что и бильярдный шар на полке.

Границы этой хрупкой стабильности, которую химики называют метастабильностью, простираются далеко идущими. В их пределах, наряду со всем живым, находятся практически все органические вещества, как природные, так и синтетические, а также другие вещества, все те, которые мы можем наблюдать, как они резко и неожиданно меняют свое состояние: чистое небо, тайно насыщенное влагой, внезапно затянутое облаками; спокойный водоем, который при температуре ниже 0 градусов Цельсия замерзает за считанные мгновения, если бросить в него маленький камешек. Но возникает соблазн расширить эти границы еще немного, включить в эту территорию наше социальное поведение, наши противоречия, все современное человечество, обреченное и привыкшее жить в мире, где все кажется стабильным, но на самом деле таковым не является, в котором ужасающие силы (и я говорю не только о ядерных арсеналах) спят, но лишь легко.

OceanofPDF.com


Владыки нашей судьбы

Это оно? Допустимо ли человеку, некомпетентному, беспомощному и наивному, но не совсем незнакомому со злом в мире, сказать пару слов в чисто личном качестве по поводу одной из важнейших проблем — надвигающейся ядерной угрозы? Недавно издательство Mondadori опубликовало итальянское издание фундаментальной, необходимой и ужасающей книги Джонатана Шелла «Судьба Земли» : после прочтения книги чувствуешь себя ошеломленным, испуганным, но в то же время испытываешь непреодолимое желание действовать, обсудить ее или хотя бы обдумать, что, как ни странно, мы делаем нечасто. Короче говоря: в случае затяжной ядерной войны не только не будет ни проигравших, ни победителей, но и совокупное воздействие взрывов и последующей радиоактивности приведет к вымиранию в течение нескольких дней или месяцев не только человечества, но и всех теплокровных животных; рыбы, возможно, проживут немного дольше; насекомые и некоторые растения, безусловно, выживут. Что будут делать «привилегированные» люди, выбравшись из своих чрезвычайно дорогих и современных убежищ от ядерных осадков?

Как видите, ситуация уникальна: опыт истории, мрачная мудрость недавних войн нисколько не помогают. И всё же мы об этом не задумываемся, или, по крайней мере, не задумываемся; молодые люди, по-видимому, думают об этом меньше всего, и, возможно, потому что они родились в атомный век, они, кажется, принимают нынешнее равновесие сил, несмотря на то, что оно не даёт никаких гарантий долгосрочной стабильности. Почему? По ряду причин.

Потому что мы склонны подавлять все источники наших страданий, подобно тому как мы все с незапамятных времен научились подавлять свои страдания перед собственной смертью. Потому что нам всем нужно сосредоточиться на более насущных проблемах, таких как голод в мире, наша неминуемая судьба, болезни, бедность, неопределенность правосудия и занятости. А также потому, что, возможно, на каком-то более или менее сознательном уровне сохраняется небольшая доля оптимизма, почерпнутая из памяти обо всем, что произошло вокруг нас со дня сорокалетней давности, когда атомный реактор Ферми впервые был введен в эксплуатацию, доказав одновременно, что человечество в будущем может полагаться на безграничный источник энергии, и что энергии, высвобождаемой при трансмутации нескольких граммов материи, может быть достаточно, чтобы уничтожить два города за считанные секунды и причинить неисчислимое количество человеческих страданий.

С того дня и до наших дней, за более чем сорок лет напряженного противостояния, временами холодного, временами менее напряженного, мы видели, что даже в самых серьезных кризисах возобладала элементарная осмотрительность: подобно тому, как во время Второй мировой войны отравляющие газы не применялись, несмотря на то, что ужасающие арсеналы этих газов были доступны всем сторонам, так и во время Карибского кризиса и в мрачной трясине Вьетнама противоборствующие стороны смотрели друг другу прямо в глаза и не нажимали на ядерную кнопку.

Этого, конечно, недостаточно, чтобы успокоить нас; тем не менее, существует разительная разница между стилем политики, который практиковался в первой и второй половинах двадцатого века. В первой половине мы стали свидетелями (и как многие из нас этому способствовали!) появления личностей, выходящих далеко за рамки человеческого понимания, до сих пор плохо расшифрованных, таких как Гитлер и Сталин (в некоторых аспектах и в своих амбициях то же самое, пожалуй, можно сказать о последнем кайзере и Муссолини); они смогли использовать прессу, а затем и новые средства массовой информации, чтобы эмоционально мобилизовать свой народ, и во взаимодействии с ним и друг с другом они развязали ужасы двух мировых войн.

Сейчас средства массовой информации значительно выросли в могуществе и получили широкое распространение, и все же, по причинам, которые нам непонятны, вероятность появления среди нас неуправляемых, бесчеловечных личностей, подобных двум упомянутым выше, кажется, уменьшилась. Мы не знаем почему, но в наши дни мировую арену, похоже, занимают серые, неуверенные, мимолетные люди, которые появляются и действуют, но не являются ни демоническими, ни... Харизматичность: качества, которые лишь кажутся противоположными и одинаково отвратительны.

Последним харизматичным человеком, пожалуй, был Мао, о котором мы до сих пор мало знаем и чьи плюсы и минусы мы не можем взвесить. Эти новые люди, кажется, в основном озабочены сохранением власти для себя и своих последователей. Они не вызывают энтузиазма, но мы научились остерегаться энтузиазма: вокруг мелких подражателей этих моделей далекого прошлого, похоже, не сформировался и не формируется сгусток слепой, безмозглой, фанатичной поддержки, подобный той, которая, казалось, дала власть Гитлеру и Сталину. Будущее, которое обещают нам эти новые и, к счастью, скромные лидеры (хотя они, возможно, и склонны совершать самые презренные поступки), не является поводом для ликования, но это и не апокалипсис, которого они, кажется, боятся так же сильно, как и мы, и «спонтанного» наступления которого они также опасаются. Вместо этого это бесконечно затянувшаяся серия лицемерных переговоров, изнурительных, в основном секретных, но все же переговоров: это бесконечный тупик.

И все же именно этим безликим хозяевам нашей судьбы — избранным ли они на самом деле, или только по-видимому, или вовсе не избранным волей своих народов — мы доверили огромные полномочия по принятию решений: именно они и только они находятся в диспетчерских пунктах. Именно на них мы должны влиять, и мы должны дать им ясно понять нас, из каждого уголка мира, всеми доступными средствами, всеми возможными инициативами, даже самыми странными и наивными, на которые способно наше воображение.

Мы не требуем от них многого: лишь немного большей дальновидности. Несмотря на все наши проблемы, мы сильнее, чем когда-либо. Всего за несколько десятилетий мы невероятно расширили границы наших знаний, как в отношении чего-то огромного, так и в отношении чего-то невероятно малого; возможно, скоро мы узнаем, была ли, как и когда (но не почему!) создана Вселенная. Мы робко ступили на Луну, победили самые ужасающие эпидемии и сконцентрировали в крошечных кремниевых чипах поразительные «интеллектуальные» возможности; решения проблем энергетики и демографического взрыва больше не являются утопическими мечтами, и мы знаем, что деградация окружающей среды не является фатальным и необратимым проклятием.

Как Мы, представители нашего вида, не глупы. Разве мы не должны суметь разрушить барьеры полицейских государств и передать от одного народа к другому наше стремление к миру? Не могли бы мы, например, вынести на обсуждение на наших международных саммитах старую идею, вдохновленную клятвой, которую Гиппократ когда-то сформулировал для врачей? Что каждый молодой человек, намеревающийся посвятить себя изучению физики, химии или биологии, должен поклясться не проводить исследования и изыскания, которые явно вредны для человечества? Это наивно, и я это понимаю; многие откажутся принести эту клятву, многие поклянутся ложно, но наверняка найдутся те, кто сохранит веру, и число учеников чародея сократится.

Речь отличает нас от животных: мы должны научиться грамотно использовать слова. Умы гораздо более примитивных народов, существовавшие тысячи и миллионы лет назад, решали более сложные задачи. Мы должны обеспечить, чтобы ропот голосов, доносящийся из глубин, был слышен громко и отчетливо, даже в странах, где ропот запрещен. Этот ропот порождается не только страхом, но и чувством вины целого поколения. Мы должны усилить его. Мы должны предложить, выдвинуть и навязать людям, которые нами руководят, несколько ясных и простых идей, которые поймет любой хороший торговец: что соглашение — это наилучшая сделка, и что в долгосрочной перспективе взаимная добросовестность — это самая хитрая уловка.

OceanofPDF.com


Новости с неба

Иммануил Кант Он осознал два чуда творения: звездное небо над головой и нравственный закон, заключенный в нем. Давайте оставим в стороне вопрос о нравственном законе: есть ли он в каждом человеке? Верно ли, можем ли мы признать, что он заложен в нас от природы, что мы рождаемся с ним, и что в течение жизни человека он развивается и созревает, или же он, скорее, деградирует и вымирает? Каждый прошедший год лишь усиливает наши сомнения. Перед лицом политического некроза, поражающего нашу страну, и не только нашу; перед лицом бессмысленной гонки за ядерным перевооружением, мы едва ли можем избежать подозрения, что существует некий извращенный принцип, который перевешивает нравственный закон, благодаря которому власть достается тем, кто совершенно безразличен к этому закону — который мы считаем неизменным во времени и во всей Вселенной, клею, скрепляющему все цивилизации, — и не чувствует его воздействия, кто лишен его и, кажется, не замечает его отсутствия.

Однако звёздное небо всё ещё там: оно над головой для всех, хотя мы, городские жители, видим его лишь изредка, скрытое смогом, зажатое между крышами, изуродованное телевизионными антеннами. Кстати, позвольте мне здесь сделать небольшую паузу и упомянуть одну мысль, которая меня тревожит. В отличие от радиоволн, волны, используемые для трансляции телевидения, не отражаются обратно на Землю верхними слоями атмосферы: они не заключены внутри нашей земной оболочки, они больше не являются нашим личным делом. Видимый диапазон света — например, ночное городское уличное освещение — ведёт себя аналогично, но эти волны содержат практически Никакой информации. Телевизионные волны, напротив, богаты информацией; они проникают через ионосферу и уходят в космическое пространство. Земля на этих длинах волн «светится», она разговорчива. Проницательный внеземной наблюдатель, должным образом оснащенный и любопытный к нашей жизни, мог бы многое узнать о наших рушащихся правительствах, наших стиральных порошках, наших аперитивах и подгузниках, которые мы используем для младенцев. Такой наблюдатель получил бы своеобразную картину того, как мы живем.

Но вернемся к звездному небу. Когда мы видим его ясными ночами, с высоты, далекой от помех нашего собственного освещения, оно остается тем же: его очарование не изменилось. «Мерцающие звезды Медведицы» ¹ — это те же самые звезды, которые вернули Леопарди чувство покоя: буква W Кассиопеи, крест Лебедя, гигант Орион, треугольник Волопаса, окруженный Северной Короной и Плеядами, которые так любила Сапфо: все они по-прежнему те же; мы научились узнавать их еще в детстве, и они были с нами на протяжении всей нашей жизни. Это небо «неподвижных звезд», неизменное, нетленное; антагонист нашего земного мира, благородное, совершенное, вечное, которое обнимает и окутывает низменное, изменчивое, эфемерное.

И все же мы больше не имеем права смотреть на звезды таким наивным и упрощенным образом. Человеческое небо уже не то, что было раньше. Мы научились исследовать его с помощью радиотелескопов, мы знаем, как запускать на орбиту приборы, способные обнаруживать излучение, блокируемое атмосферой, и мы обязаны осознавать, что звезды, видимые нам невооруженным глазом или с помощью приборов, составляют лишь ничтожно малое меньшинство; небо быстро заполняется множеством новых и неожиданных объектов.

Сто лет назад Вселенная была исключительно «оптической»; она не была особенно загадочной, и мы верили, что она будет становиться все менее и менее загадочной. Мы воспринимали ее как дружелюбную и знакомую: каждая звезда была солнцем, подобным нашему, больше или меньше, теплее или холоднее, но принципиально не отличалась; некоторые звезды, казалось, были несколько неустойчивы, и кое-где появлялись новые, но все указывало на то, что устройство Вселенной везде одинаково. Спектроскопы посылали обнадеживающие сигналы: Бояться нечего, звёзды состоят из водорода, гелия, магния, натрия и железа — основных химических веществ Земли.

Считалось вероятным, что у каждой звезды-солнца есть свой собственный свита планет: некоторые астрономы (в первую очередь Камиль Фламмарион, неутомимый популяризатор) даже утверждали, что у каждой звезды должна быть своя планета, иначе у неё не было бы причин для существования. Действительно, каждая планета, включая те, что вращаются вокруг нашего Солнца, должна была быть обиталищем жизни, или когда-то была им, или ей суждено стать им в будущем: чрезмерно внимательные наблюдатели видели мимолетные огни и дым на Луне, а на Марсе — сети каналов, слишком упорядоченные и геометрически выверенные, чтобы быть продуктом природы без посторонней помощи. Вселенная, населённая только нами, несовершенными, была бы не чем иным, как огромным и бесполезным механизмом.

Теперь небо, нависшее над нашими головами, уже не кажется нам знакомым. Оно становится всё более замысловатым, непредсказуемым, жестоким и странным; его тайна не угасает, а растёт, и каждое открытие, каждый ответ на старые вопросы порождает бесчисленное множество новых. Коперник и Галилей вытеснили человечество из центра творения: это была лишь смена адреса, хотя многие восприняли это как понижение в статусе и унижение. Сегодня наше сознание простирается гораздо дальше: мы видим, что воображение создателя Вселенной не уважает наши собственные границы, более того, у него нет границ, и наше изумление тоже становится безграничным. Мы не только не являемся центром космоса, но и чужды ему: мы — сингулярность. Вселенная чужда нам, и мы чужды внутри Вселенной.

Поколения влюбленных и поэтов с уверенностью смотрели на звезды, словно на знакомые лица: они были дружелюбными символами, вселяющими уверенность, предопределяющими судьбы, обязательными атрибутами как народной, так и возвышенной поэзии; Данте заканчивал каждую из трех песнопений своей поэмы словом «звезды». Звезды сегодня, как видимые, так и невидимые, изменили свою природу. Они — атомные печи. Они передают не послания мира или поэзии, а другие послания, тяжеловесные и тревожные, расшифровываемые лишь немногими посвященными, спорные, чуждые.

Список небесных чудовищ практически бесконечен: наш повседневный язык не справляется с его описанием, он не подходит для этой задачи. Существуют «маленькие» звезды, обладающие невероятной плотностью и вращающиеся десятки раз в секунду. Излучая в космос бессвязный поток радиоволн, ни для кого не предназначенный и лишенный смысла: они всегда так делали и всегда будут делать. Существуют звезды, излучающие энергию с интенсивностью, превышающей мощность всей нашей галактики, настолько далекие, что мы видим их такими, какими они, должно быть, выглядели на заре времен. Есть и другие, не горячее чашки чая; и, наконец, широко обсуждаемые черные дыры, которые являются скорее продуктом предположений, чем наблюдений — предполагаемые небесные могилы и воронки, гравитационные поля которых, как считается, настолько интенсивны, что ни материя, ни излучение не могут их покинуть.

Ученый и поэт еще не родился — и, возможно, никогда не родится — который смог бы извлечь гармонию из этой запутанной тьмы, сделать ее совместимой, сравнимой и усвоенной нашей традиционной культурой и опытом наших пяти скудных чувств, призванных направлять нас в пределах земных горизонтов. Эта весть с небес бросает вызов нашему разуму.

Это вызов, который мы должны принять. Наше благородство, подобное разумным тростникам, требует этого: возможно, небеса больше не являются частью нашего поэтического наследия, но они будут — и уже являются — жизненно важной пищей для наших мыслей. Возможно, наш мозг уникален во Вселенной: мы не знаем, правда ли это, и, скорее всего, никогда не узнаем, но мы знаем, что это нечто более сложное и трудноописываемое, чем звезда или планета. Давайте не будем лишать его питания, давайте не будем поддаваться панике при мысли о неизвестном. Возможно, именно изучающим звезды предстоит рассказать нам то, что пророки и философы не смогли нам рассказать или рассказали плохо: кто мы, откуда мы пришли и куда мы идем.

Будущее человечества неопределенно, даже в самых процветающих странах, и качество жизни снижается; тем не менее, я считаю, что открытия, сделанные о бесконечно большом и бесконечно малом, достаточны, чтобы оправдать конец этого столетия и тысячелетия. Смелое достижение очень немногих в области нашего понимания физического мира гарантирует, что этот период будет оценен не просто как возвращение к варварству.


1. Из стихотворения Леопарди «Le ricordanze» («Воспоминания»).

OceanofPDF.com


Жуки

Это Говорят, что известный британский биолог Дж. Б. С. Холдейн, ещё в те времена, когда он был убеждённым приверженцем марксизма (то есть до того, как скандал с Лысенко подорвал многие его убеждения), ответил церковному деятелю, спросившему о его представлении о Боге: «Он чрезмерно любит жуков». Я предполагаю, что Холдейн, используя общий термин «жуки», имел в виду жуков, и в этом случае мы, безусловно, можем с ним согласиться: по причинам, которые нам не совсем понятны, только эта «модель», хотя и в рамках удивительно многообразного класса насекомых, насчитывает по меньшей мере 350 000 официально каталогизированных видов, и новые виды открываются каждый день. Поскольку существует множество сред обитания и частей мира, которые ещё не исследованы специалистами, по оценкам, в настоящее время существует полтора миллиона видов жуков. А мы, млекопитающие, так гордящиеся своей ролью венца творения, насчитываем не более 5000 видов; Вряд ли будет обнаружено больше нескольких десятков новых видов, в то время как многие из существующих быстро вымирают.

И все же изобретение жуков не кажется таким уж новаторским: оно состоит «всего лишь» в изменении назначения передней пары крыльев. Это уже не крылья, а «надкрылья»: они затвердели и утолщились, и их единственная функция — защищать задние крылья, которые перепончатые и нежные. Если вы вспомните тщательную церемонию, с которой божья коровка или майский жук готовятся к полету, и вы поймете... Если сравнить это с мгновенным и направленным взлетом мухи, легко заметить, что для большинства жуков полет — это не способ избежать нападения, а скорее метод передвижения, к которому насекомое прибегает только для дальних перелетов: немного похоже на нас, кто, летя на самолете, мирится с покупкой билета, регистрацией и долгим ожиданием в аэропорту. Божья коровка раскрывает надкрылья, пытается распутать крылья, наконец, расправляет их, наклонно поднимает надкрылья и начинает свой полет — ни ловкий, ни быстрый. По-видимому, мы должны сделать вывод, что за прочную броню приходится платить высокую цену.

Но броня жуков — это восхитительное сооружение: к сожалению, ею можно любоваться только в витринах зоологических музеев. Это шедевр природной инженерии, напоминающий доспехи, полностью сделанные из железа, которые носили средневековые воины. В ней нет щелей: голова, шея, грудь и брюшко, хотя и не сварены вместе, образуют прочный блок, практически неуязвимый, хрупкие усики могут втягиваться в каналы, и даже суставы ног защищены выступающими сегментами, напоминающими поножи из «Илиады » . Сходство между жуком, медленно и сильно пробирающимся сквозь траву, и танком настолько велико, что сразу же на ум приходит метафора, работающая в обоих направлениях: насекомое — это крошечный танк, танк — это огромное насекомое. А спинка жука геральдична: выпуклая или плоская, непрозрачная или блестящая, она представляет собой аристократический герб, хотя её внешний вид не имеет символической связи с «призванием» её владельца — то есть с тем, как он ускользает от хищников, размножается и питается.

Именно здесь «пристрастие» Всевышнего к жукам дает волю всей его фантазии. На Земле нет ни одного органического материала, живого, мертвого или разложившегося, который не нашел бы поклонника среди жуков. Многие жуки всеядны, другие питаются только одним видом растений или животных. Есть жуки, которые едят только улиток и превратились в идеальный инструмент для этой цели: они стали живыми шприцами с объемным брюшком, но головой и грудью, имеющими вытянутую и проникающую форму. Они проникают в мягкое тело своей жертвы, вводят в него пищеварительные жидкости, ждут, пока ткани разложатся, а затем высасывают их.

Прекрасные cetoniae (так любимые Гоццано: « Disperate cetonie capovolte » — « «Отчаянные перевернутые жуки-цетонии» — одна из самых прекрасных строк итальянского стихотворения — питаются только розами, в то время как не менее прекрасные священные жуки живут исключительно коровьим навозом: самец формирует из навоза шар, захватывает его задними лапками, словно между двумя шарнирами, затем движется задом, толкая и катая его, пока не найдет подходящую почву для закапывания; затем появляется самка и откладывает в него одно яйцо. Личинка будет питаться этим материалом (уже не низменным), который предусмотрительная пара собрала с таким трудом, и после линьки из могилы выйдет новый жук: действительно, по мнению некоторых древних наблюдателей, то же самое насекомое, что и прежде, восставшее из мертвых, подобно Фениксу.

Другие жуки обитают в вялой или стоячей воде. Они великолепные пловцы: некоторые, по неизвестным причинам, плавают по узким кругам или сложным спиралям, в то время как другие движутся по прямым линиям в погоне за невидимой добычей. Однако ни один из них не утратил способности летать, поскольку им часто приходится покидать высохший пруд и искать другой водоем со спокойной водой, возможно, на значительном расстоянии. Однажды, ехав ночью по залитой лунным светом трассе, я услышал, как окна и крыша моей машины посыпались, словно градом: это был рой жуков-плавунцов, блестящих, темно-коричневых с оранжевой каймой, каждый размером с половину грецкого ореха; они приняли асфальт трассы за реку и безуспешно пытались приземлиться на воду. Эти жуки, по гидродинамическим причинам, достигли компактности и простоты формы, которые, как мне кажется, уникальны в животном мире: если смотреть сверху, они представляют собой идеальные эллипсы, из которых выступают только ноги, превращенные в весла.

Когда дело доходит до спасения от опасностей и хищников, эти насекомые «продумывают всё до мелочей». Некоторые экзотические виды, размером не больше боба, обладают невероятной мышечной силой. Возьмите одно из них в руку, и оно выберется наружу между пальцами; если его проглотит жаба (ошибка! хотя жаба проглотит любой мелкий предмет, движущийся горизонтально), оно не будет действовать по тактике Ионы, проглоченного китом, или Пиноккио и Джеппетто в чреве ужасной акулы, а, используя силу своих передних лап, предназначенных для рытья нор, просто пророет выход через тело хищника.

К числу других необычных случаев спасения относятся случаи с жуками-щелкунами семейства Elateridae. Красивые местные жуки с вытянутыми телами. Если их поднять или как-либо потревожить, они сложат ноги и усики и притворятся мертвыми; но через минуту-две вы услышите внезапный щелчок , и насекомое взлетит в воздух. Этот короткий прыжок, призванный дезориентировать нападающего, не зависит от ног: жук-щелкун придумал оригинальную систему натяжения и расслабления. В положении, в котором он притворяется мертвым, грудная клетка и брюшко смещены, образуя небольшой угол: они внезапно выпрямляются, когда освобождается своего рода защелка, и жук-щелкун исчезает.

Холодный свет светлячка (он тоже жук) не предназначен для защиты; вместо этого он служит для облегчения спаривания. Это также изобретение, не имеющее аналогов среди животных, живущих вне воды; но существуют суперсветлячки других видов, самки которых имитируют постоянный свет самки светлячка, тем самым привлекая самцов и пожирая их, как только те садятся рядом.

Такое поведение вызывает сложный спектр впечатлений: изумление, любопытство, восхищение, ужас, веселье. Но мне кажется, что преобладает ощущение странности: эти маленькие летающие крепости, эти крошечные, но удивительные машины, чьи инстинкты были запрограммированы сто миллионов лет назад, не имеют ничего общего с нами и представляют собой совершенно иной подход к проблеме выживания. В какой-то степени, или даже просто символически, мы, люди, узнаём себя в социальных структурах муравьев и пчел, в трудолюбии паука и в танце бабочки. Но на самом деле нас ничто не связывает с жуками, даже родительская забота, поскольку крайне редко самка жука (и ещё реже самец) видит своё потомство перед смертью. Они — другие, инопланетяне, монстры. Кафка знал, что делает, создавая свою ужасную галлюцинацию, в которой коммивояжер Грегор Замза, «проснувшись однажды утром от тревожных снов», обнаруживает, что превратился в огромного жука, настолько нечеловеческого, что ни один член его семьи не может терпеть его присутствие.

Итак, следует сказать: эти «другие» продемонстрировали восхитительную способность адаптироваться ко всем климатическим условиям, они колонизировали все экологические ниши и едят всё подряд: некоторые даже пробивают себе путь сквозь свинец и фольгу. Они разработали броню, обладающую необычайной устойчивостью к ударам, сжатию, химическим веществам и радиации. Некоторые из них роют норы. Норы, уходящие на несколько метров вглубь земли. В случае ядерной катастрофы они были бы главными кандидатами на роль наших преемников (но не навозные жуки; им не хватало бы сырья для питания).

Прежде всего, их технология гениальна, но примитивна и основана на инстинктах; со дня их захвата мира должно пройти много миллионов лет, прежде чем жук, особенно любимый Богом, завершит свои вычисления и обнаружит, написанное на листе бумаги огненными буквами, что энергия равна массе, умноженной на квадрат скорости света. Новые короли планеты будут жить долго и мирно, занимаясь лишь пожиранием и паразитированием друг на друге в кустарных масштабах.

OceanofPDF.com


Ритуал и смех

Есть Те, кто пишут, чтобы удивлять, и, действительно, бывали времена, когда главной целью писательской профессии считалось вызвать у читателя изумление: но книга, которая больше всего меня удивила и на которую я наткнулся случайно, определенно не была написана с этой целью. Это книга на религиозную тему, или, точнее, на ритуальную, а я не религиозный человек; но я не собираюсь комментировать эту книгу с критической точки зрения, потому что я уважаю верующих и иногда им завидую. Ее особенности заставили меня задуматься: они вернули меня к образу мышления о жизни и мире, который далек от нашего, но который мы должны понимать, если хотим понять самих себя, и который было бы глупо отвергать с презрением.

Книга называется « Шульхан Арух» ( «Накрытый стол» ); она была написана на иврите (хотя я читал её в переводе) в шестнадцатом веке испанским раввином. Несмотря на внушительный вес, это сборник многих предшествующих томов, и в основном он содержит правила, обычаи и верования иудаизма того времени. Книга разделена на четыре раздела, которые касаются, соответственно: предписаний для повседневной жизни, субботы и праздников; еды, денег, чистоты и траура; брака; гражданского и уголовного раввинского права. Автор, Йозеф Каро, был сефардом и ничего не знал о законах и обычаях восточных евреев; поэтому текст был позже переработан известным раввином Моисеем Иссерлесом из Кракова, который Он написал комментарий, метко названный «Скатерть», который, по его замыслу, должен был заполнить пробелы в произведении и сделать его доступным для читателей-ашкенази.

Как известно, евреям запрещено произносить «истинное» имя Бога: даже если оно напечатано в книгах, при чтении вслух его необходимо заменять синонимами. Обычно разрешается произносить слово «Бог» на языках, отличных от иврита (хотя я знал одного немецкого еврея, который из-за крайнего благоговения и страха согрешить писал «Гтт» вместо «Готт» в своих письмах; немногие итальянские ученики Любавичского Ребе делают то же самое, пишу «До» вместо «Дио » ), и все же авторы «Накрытого стола» и «Скатерти» беспокоятся о том, что может произойти в общественных банях, где присутствие обнаженных человеческих тел делает атмосферу крайне кощунственной; поэтому в банях предпочтительнее не произносить имя Бога «даже на немецком или польском». Как видите, это, безусловно, толкование Иссерлеса: в конце концов, кажется, что в Испании XVI века общественные бани были не очень распространены. По аналогичным причинам не следует писать adiós , addio или adieu в заключительных приветствиях писем: письмо может испачкаться или оказаться в мусорном ведре.

Понятие наготы очень обширно, особенно когда речь идёт о женщинах: нагота включает в себя любую часть тела, которая обычно прикрыта, а также волосы. Короче говоря, нагота включает в себя всё, что может привлечь внимание мужчины и отвлечь его от мыслей о Боге; поэтому «даже голос женщины, поющей» сравним с наготой.

Та же крайняя тенденция, «построение ограждения вокруг закона», наблюдается и в отношении запрета на работу в субботу. Основные виды труда земледельцев и ремесленников того времени распространяются с безудержной фантазией. Запрещено давить виноград: следовательно, любое «отжимание» также запрещено; например, нельзя отжимать фрукты; но если полученную жидкость нужно вылить, то можно отжать, и можно отжать и процедить салат. Запрещено охотиться; что делать с блохой? Можно поймать ее и отбросить подальше, но блоху нельзя убивать. Охота также подразумевает поимку или ловлю: поэтому, прежде чем закрыть ящик или сундук, нужно убедиться, что в нем нет ни мух, ни моли. Если бы вы заперли их внутри, вы бы... Если вы совершите охоту, непреднамеренно и неосознанно, вы нарушите субботу.

Как следует себя вести, если в субботу вы случайно заметите, что ваш чан протекает? Вы не можете заделать протечку, потому что это будет низкоквалифицированная работа; вы также не можете прямо попросить своего слугу-христианина или друга позаботиться об этом, потому что приказывать другим работать тоже запрещено. Вы также не можете предложить заплатить ему на следующий день, потому что это будет договор, а договоры тоже запрещены в субботу.

Предлагаемое решение таково: если ущерб грозит стать серьезным, можно безлично заявить: «Если кто-то это починит, у него не будет причин об этом жалеть».

В день отдыха и радости также запрещено писать и стирать, возможно, в память о тех временах, когда письмо означало высекание букв на камне. Этот запрет породил впечатляюще разветвленный корпус примеров нарушений. Не разрешается обводить буквы или даже завитки на запотевшем стекле; при обращении с книгой следует быть осторожным, чтобы не поцарапать ее обложку ногтем; с другой стороны, разрешено есть пирог с надписями или изображениями. Подметание — это форма истирания, и поэтому, с безрассудным расширением понятия, оно включено в число запрещенных действий, поскольку влечет за собой стирание; но разрешается делать это «непривычным способом», например, используя гусиные перья вместо метлы. Запрещено разжигать огонь, а также тушить его. Конечно, разрешается тушить огонь в субботу, если это угрожает жизни людей; Однако, «если предмет одежды загорится, можно полить водой ту часть, которая не горит, но не непосредственно на огонь».

Идолопоклонство должно быть мерзостью. Нельзя даже смотреть на идолов или приближаться к ним ближе, чем на четыре локтя. Если, проходя мимо идола, вы случайно уколете себя шипом, не следует наклоняться, чтобы его вытащить, потому что это может быть воспринято некоторыми как жест уважения, но вы должны воздерживаться от наклона, даже если рядом никого нет, потому что позже это может показаться вам самим таким жестом в вашей памяти. Вы должны отойти, или сесть, или, по крайней мере, повернуться спиной к идолу.

Что касается запрета на одновременное употребление мяса и молочных продуктов, Формулируются гипотезы и решения, напоминающие исследования и задачи шахматистов: то есть, представляются ситуации, абстрактные и изящно невероятные, но полезные для тонкого рассуждения. Если два благочестивых еврея обедают вместе за одним столом, и один ест мясо, а другой молочные продукты, они должны провести линию на скатерти, чтобы разделить эти две зоны, или каким-либо образом обозначить границу. Они не должны пить из одного стакана, потому что следы пищи могут к нему прилипнуть. Если вместе с мясом приготовить блюдо с миндальным «молоком», нужно оставить несколько целых миндальных орехов, чтобы было очевидно, что это не настоящее молоко.

Что мы можем сказать об этом лабиринте? Продукт минувших дней? Пустая трата времени и интеллекта? Упадок религиозных чувств до массы правил? Стоит ли нам отбросить, забыть или защищать этот «Накрытый стол» ? И если да, то как? Я не думаю, что мы можем просто так отмахнуться от этой книги, или от ритуала вообще, как мы поступаем с вещами, которые ничего для нас не значат. Ритуал, любой ритуал, — это сгусток истории и доистории: это косточка фрукта со сложной, изящной структурой, это загадка, которую нужно разгадать; если разгадать, это поможет нам разгадать другие загадки, которые затрагивают нас более глубоко. И кроме того, Манесы, или духи предков, безусловно, что-то значат.

Более того, я чувствую в этой Таблице очарование, присущее всем временам, очарование тонкости , беспристрастной игры интеллекта: придирки к мелочам — это не занятие бездельника, а, скорее, форма умственной тренировки. За этими любопытными страницами я вижу вековую тягу к смелым дискуссиям, интеллектуальную гибкость, которая не боится противоречий, а, наоборот, приветствует их как неизбежный элемент жизни; а жизнь — это правила, жизнь — это порядок, господствующий над Хаосом, но правила имеют свои изъяны, неисследованные уголки исключений, вседозволенность, потворство своим слабостям и беспорядок. Горе тем, кто их стирает: они могут содержать семена всего нашего завтра, потому что механизм Вселенной точен, точены законы, которые им управляют, и каждый год мы открываем новые тонкости в правилах, которым подчиняются частицы. Часто цитируется высказывание Эйнштейна: «Тонок Господь, но не злонамерен»; следовательно, точен, по Его образу и подобию, должны следовать за Ним. Стоит отметить, что среди физиков и кибернетических инженеров много евреев восточноевропейского происхождения: может ли их изысканность быть всего лишь талмудическим наследием?

Однако, прежде всего, и под серьезной внешностью, я чувствую в этом Зале смех, который мне нравится: это тот же смех, что и в еврейских народных сказках, где правила смело переворачиваются с ног на голову, и это наш собственный смех, смех «современных» читателей. Тот, кто написал, что зажать блоху между большим и указательным пальцами — это форма охоты, или что открывать в субботу книгу, на полях которой есть надписи, вероятно, незаконно (потому что, делая это, человек стирает написанное), смеялся, когда писал, так же, как мы смеемся, когда читаем: он ничем не отличался от нас, даже если был занят различением законных и незаконных форм работы, а мы — корпоративными балансами, железобетоном или буквенно-цифровыми кодами.

OceanofPDF.com


Невидимый мир

Один день, Мой отец, завсегдатай всех букинистических лавок вдоль Виа Чернайя, принес мне домой тонкий, элегантно переплетенный томик; он был напечатан в Лондоне в 1846 году, и название, одновременно скромное и претенциозное, звучало так: « Размышления о животных, или Взгляд на невидимый мир, открытый под микроскопом, Гидеона Алджернона Мантелла, эсквайра, доктора права, члена Королевского общества». За титульным листом следовало высокопарное посвящение: «Благороднейшему маркизу Нортгемптонскому», занимавшее двенадцать строк, некоторые из которых были набраны готическим шрифтом.

Мне было пятнадцать лет, и я сразу же был ослеплен: прежде всего иллюстрациями, поскольку я не знал ни слова по-английски. Но я купил словарь и, к своему счастливому удивлению, обнаружил, что, в отличие от латыни, этого пособия было достаточно, чтобы понять все или почти все; то есть я очень ясно понимал сам текст, который с откровенной точностью описывал внешний вид и повадки «анималькулов». Гораздо меньше я понимал многословное предисловие, в котором цитировались Гершель, Шелли, Гоббс и Байрон, Мильтон и Локк, а также многие другие избранные духи, которые так или иначе занимались невидимыми вещами, находящимися между Землей и небом.

У меня сложилось впечатление, что автор, возможно, путает невидимые вещи, потому что они слишком малы, с невидимыми вещами, потому что их не существует, такими как гномы, феи, призраки и т.д. Духи умерших; но тема была настолько интересной, настолько отличалась от уроков, которые мне давали в школе, в колледже Джинназио, и настолько идеально соответствовала моему тогдашнему любопытству, что я на несколько недель погрузился в эту тоненькую книжку, что, к сожалению, негативно сказалось на моем успеваемости, но с той пользой, что я немного выучил английский.

Эпиграф к книге был захватывающим, занимая промежуточное положение между научным и пророческим: «В листьях каждого леса — в цветах каждого сада — в водах каждого ручейка — существуют миры, кишащие жизнью, бесчисленные, как великолепие небес». Неужели это правда? В буквальном смысле правда, в водах каждого ручейка? Внутри меня внезапно и мучительно, как спазм в животе, возникла острая потребность в микроскопе, и я сказал об этом отцу.

Отец посмотрел на меня со слегка встревоженным выражением лица. Дело было не в том, что ему не нравился мой интерес к естествознанию. Он был инженером, работал промышленным дизайнером на крупном заводе в Венгрии; на момент написания этих строк он занимался продажей и установкой электродвигателей, но в молодости он вращался в позитивистской среде Турина своего времени: Чезаре Ломброзо, Амедео Херлицка, Анджело Моссо — ученые, которые одновременно были скептиками и легко сбивались с пути истинного, и которые, казалось, по очереди гипнотизировали друг друга, читая Фонтенеля, Фламмариона и Анни Безант, и поднимая в воздух столы.

Мой отец испытывал к науке любовь, смешанную с сожалением, и он был бы рад, если бы я пошел по пути, от которого его вынудили отказаться превратности жизни; тем не менее, ему казалось несколько неестественным, что его сын-подросток желает микроскопа вместо множества других беззаботных и простых удовольствий, которые предлагает мир. Я думаю, он обратился за советом к кому-то другому: факт остается фактом, что несколько месяцев спустя микроскоп был доставлен к нам домой.

Оглядываясь назад, этот прибор был не слишком впечатляющим: он обеспечивал лишь 200-кратное увеличение, освещение было тусклым, а хроматические аберрации вызывали головокружение, но я влюбился в него мгновенно, даже больше, чем в велосипед, который мне удалось раздобыть после двух лет уговоров и осторожных дипломатических переговоров. Впрочем, велосипед и микроскоп в некотором смысле были дополнением. Замечание: без велосипеда и отправившись из центра города, как иначе я мог бы добраться до садов, лесов и ручейков, упомянутых в моем тексте? В любом случае, прежде чем планировать экспедицию, я посвятил себя микроскопическому перечислению всего, что мог найти при себе и в своем окружении.

Вырванные мной из кожи головы волосы имели совершенно неожиданный вид: они напоминали стволы пальм, и при ближайшем рассмотрении можно было разглядеть на их поверхности крошечные чешуйки, благодаря которым волос казался более гладким на ощупь, если провести пальцем от корня к кончику, а не в обратном направлении: вот первый вопрос, на который микроскоп был способен ответить. Корень же волоса, напротив, был совершенно отвратительным; он выглядел как дряблый клубень, покрытый бородавками.

Рассмотреть кожу кончиков пальцев было очень сложно, потому что практически невозможно было удержать палец неподвижно перед объективом; но когда мне это удалось на несколько секунд, я увидел странный пейзаж, напоминающий террасы лигурийских холмов и вспаханную землю: большие розовые полупрозрачные борозды, идущие параллельно, но с резкими изгибами и разветвлениями. Гадалка по ладони, оснащенная микроскопом, смогла бы предсказать будущее гораздо детальнее, чем рассматривая ладонь невооруженным глазом. Было бы интересно — и даже в какой-то степени элементарно — исследовать кровь и увидеть красноватые шарики, описанные в книге, но мне не хватило смелости проколоть палец, а моя сестра (которая, кстати, казалась совершенно глухой к моему энтузиазму) категорически отказалась прокалывать мой палец или позволить проколоть свой.

Мухи, бедные создания, были настоящей сокровищницей наблюдений: крылья — тонкий лабиринт жилок, вплетенных в прозрачную и переливающуюся мембрану; глаза — пурпурная мозаика удивительной правильности; ноги — арсенал когтей, жестких волосков и резиновой подкладки, тапочек, подошв Vibram и кошек, все это слилось воедино. Еще одна сокровищница находилась в цветах, красивых или некрасивых — это не имело большого значения; из лепестков мало что можно было получить (моего увеличения было недостаточно, чтобы рассмотреть их структуру), но каждый вид оставлял свою пыльцу на предметном стекле, и каждая пыльца была изысканной и специфичной: ее можно было различить. Отдельные гранулы, тонкие и изящные структуры, крошечные сферы, овалы, многогранники, некоторые гладкие и блестящие, другие ощетинившиеся гребнями или вершинами, белоснежные, темно-коричневые или золотистые.

Столь же специфическими были формы кристаллов, которые можно было получить, позволяя растворам различных солей испаряться на предметном стекле: поваренной соли, сульфата меди, дихромата калия и других, которые я выпросил у фармацевта. Но здесь я обнаружил нечто новое: стало возможным наблюдать за тем, как кристаллы возникают и растут, — наконец-то что-то начало двигаться. Микроскоп больше не ограничивался неподвижными растениями и мертвыми мухами. Любопытно, что первыми движущимися объектами оказались именно те, которые были наименее живыми, — кристаллы, принадлежащие к неорганическому миру. Возможно, этот термин был не совсем точным.

В воде из ваз с цветами я тоже обнаружил движение, и это движение не было торжественным и упорядоченным, как рост кристаллов. Вместо этого оно было бурным и головокружительным, захватывающим дух: бурлящая активность, которая становилась тем более неистовой, чем больше застаивалась вода в вазе. Вот они, наконец, те самые «животные», обещанные в моей книге: я смог опознать их по изящным, крошечным, слегка идеализированным иллюстрациям, которые были терпеливо раскрашены вручную акварелью (я понял это, когда коснулся одного из них крошечной каплей воды). Некоторые из «животных» были большими, другие — крошечными: одни мгновенно проносились по полю зрения микроскопа, словно устремляясь неизвестно куда, другие лениво задерживались, словно пасясь, а третьи тупо кружились на месте.

Самыми прекрасными из всех были вортицеллы: крошечные прозрачные чашечки, колыхавшиеся на ветру, словно цветы, прикрепленные к соломинке длинным, настолько тонким стеблем, что его едва было видно. Достаточно было малейшего толчка, прикосновения ногтя к окуляру микроскопа, и в одно мгновение стебель сжимался в спираль, а горлышко чашечки закрывалось. Через несколько мгновений, словно страх прошел, крошечное существо приходило в себя, стебель снова вытягивался, и если присмотреться, можно было разглядеть маленький вихрь, давший вортицеллам их название: нечеткие мелкие частицы кружились вокруг чашечки, и казалось, будто некоторые из них оказались внутри. Время от времени, словно устав от пребывания на одном месте, вортицелла поднимала якорь, вытаскивала свой стебель и отправлялась на поиски. Это было животное, похожее на нас, оно перемещалось с места на место, реагируя на происходящее под влиянием голода, страха или скуки.

Или по любви? Подозрение, одновременно успокаивающее и тревожное, возникло в тот день, когда я впервые поехал на велосипеде к берегам Сангоне и привёз домой образец стоячей воды и песка из реки, которая тогда была незагрязнённой. Здесь можно было увидеть чудовищ: огромных червей длиной почти миллиметр, которые извивались, словно подвергаясь пыткам; других прозрачных маленьких существ, видимых невооружённым глазом как крошечные алые точки, которые под микроскопом оказались усеяны усиками и пучками шерсти, двигаясь рывками, как потерпевшие кораблекрушение блохи.

Но пейзаж был заполонен парамециями: обтекаемые, проворные, извивающиеся, словно старые тапочки, они носились туда-сюда так быстро, что, если я хотел наблюдать за ними, мне приходилось уменьшать масштаб изображения. Они бороздили океан своей капли воды, вращаясь вокруг своей оси, врезаясь в препятствия, чтобы затем развернуться и снова рвануть вперед, словно обезумевшие скоростные катера. Казалось, они искали свет и воздух, одинокие и суетливые: но я увидел, как двое внезапно остановились, словно заметили друг друга, словно им понравилась друг друга; я увидел, как они приблизились, прижались друг к другу и продолжили свой путь в более медленном темпе. Как будто в этом слепом союзе они обменялись чем-то, извлекая из этого таинственное и ничтожное удовольствие.

OceanofPDF.com


«Самые радостные создания в мире»

Недавно , Черонетти, как и подобает семитскому учёному, «перечитал» «Песнь о великом диком петухе »; по странному совпадению, почти одновременно я, как и подобает зоологу, перечитал « Похвалу птицам » Джакомо Леопарди. 1 После десятилетий интенсивных и широко популяризированных исследований поведения животных, остаётся странное и смутно отчуждающее впечатление, похожее на чувство, которое можно испытать, созерцая утреннюю звезду Венеру (именно в эти ясные рассветы она достигает своего наибольшего великолепия), прочитав, что её сияющая яркость, воспетая бесчисленными поэтами, является результатом отражения солнечного света через атмосферу из «Божественной комедии» Данте — удушающую , обжигающую, сверхсжатую и, кроме того, насыщенную облаками серной кислоты. В обоих случаях, и в первом, и во втором, поэтический дискурс, который мы воспринимаем в окружающей нас природе, сохраняется, но меняется по тону и содержанию.

Нельзя сказать, что мрачное послание « В похвалу птицам» утратило свою ценность. И для нас, если мы ограничимся певчими птицами, которых знаем лучше всего, теми, что населяют наши сады, холмы и дворы, птицы остаются «самыми радостными существами в мире». Они кажутся нам счастливыми, потому что судьба наделила их пением и полетом, и Леопарди видел их в Точно так же, отчасти потому, что природа, которая так обострила их чувства, также наделила их «самыми яркими способностями к воображению»: не «глубокими, пылкими и бурными», а, скорее, разнообразными и проворными, как у детей, на которых они также похожи своей непрерывной и, казалось бы, бессмысленной живостью.

По мнению Леопарди, птицы могут быть счастливы, потому что свободны от осознания тщеславия жизни. Поэтому они не знакомы со скукой, недугом, свойственным только сознательным людям, и чем печальнее становится их отчуждение от природы, тем сильнее становится скорбь. Более того, птицы защищены от экстремальных холодов и жары, и если окружающая среда становится враждебной, они могут мигрировать, пока не найдут лучшие условия для жизни. И всё же, несмотря на свою независимость и свободу по определению, они всё ещё чувствительны к присутствию человека, и их голоса прекраснее всего там, где царят человеческие обычаи.

Эта их песня, которую Леопарди определяет как отличительную черту птиц и признак их счастья, является беспричинной, смехотворной песней, «выражением радости», способной передать эту радость тем, кто её слышит, «свидетельствуя, пусть и обманчиво, о радости мира». Точно так же волнение птиц, тот факт, что их «никогда не видят в покое», является чистым проявлением радости; оно происходит «без видимой причины», в то время как их полёт просто «доставляет им удовольствие». В заключение, Леопарди, или, точнее, вымышленный философ древности, которому приписывается « Похвала птицам» , хотел бы (но «только на время») «превратиться в птицу, чтобы вкусить радость их жизни».

Эти страницы тверды и ясны, по-прежнему актуальны, и их сила проистекает из постоянного, но невысказанного сравнения с нищетой человеческого существования, с нашей принципиальной нехваткой свободы, символизируемой нашей привязанностью к земле. Тем не менее, мы можем задаться вопросом, что бы написал Леопарди, если бы вместо того, чтобы полагаться на Бюффона и ограничивать свое внимание птицами, чье пение он слушал долгими вечерами в своей деревне, он, например, прочитал бы книги Конрада Лоренца и расширил бы свои наблюдения, включив в них другие виды птиц. Я думаю, что, прежде всего, он бы отказался от попыток сравнивать птиц с людьми. Приписывать животным (за возможным исключением собак и некоторых обезьян) такие чувства, как веселье, скука и счастье, — это Допустимо только в контексте поэзии — в противном случае это произвольно и вводит в заблуждение.

То же самое можно сказать и об интерпретации птичьего пения: специалисты по поведению животных говорят нам, что птичье пение, особенно когда оно одиночное и мелодичное (и, следовательно, особенно приятное для нас), имеет очень специфическое значение: защита территории птицы и предупреждение потенциальных соперников или нарушителей. Поэтому было бы уместнее сравнивать его не с человеческим смехом, а с менее дружелюбными человеческими артефактами, такими как заборы и ворота, которыми землевладельцы окружают свою собственность, или невыносимые электрические сигнализации, предназначенные для отпугивания грабителей от квартир.

Что касается живости птиц (некоторых, другие, например, болотные птицы, относительно спокойны), то это необходимое решение проблемы выживания. Она наблюдается главным образом у птиц, питающихся семенами или насекомыми, которые, следовательно, вынуждены быть предельно активными в поисках пищи, разбросанной по обширным территориям и часто труднодоступной; в то же время, высокая температура их тела и тяжелый труд в полете требуют от них большого количества пищи. Очевидно, это порочный круг: тяжелый труд для добычи пищи, обильное питание для компенсации затрат на этот тяжелый труд — непрерывный цикл, хорошо знакомый большинству людей.

Этими довольно упрощенными рассуждениями я вовсе не хотел сказать, что наше восхищение птицами неоправданно. Оно вполне оправдано, даже если мы примем объяснения ученых (не без разногласий между ними): на самом деле, особенно если мы их примем, но тогда это восхищение сместит фокус на другие, более тонкие достоинства.

Как можно не восхищаться, например, приспособляемостью скворцов? Будучи чрезвычайно общительными, они всегда обитали вокруг сельскохозяйственных угодий, где иногда разоряли виноградники и оливковые рощи. В последние несколько десятилетий они открыли для себя города: по-видимому, впервые они поселились в Лондоне в 1914 году, и лишь в последние несколько лет добрались до Турина. Здесь, в качестве зимней базы, они выбрали несколько больших деревьев на площади Карло Феличе, Корсо Турати и в других местах, ветви которых зимой лишены листьев, с наступлением ночи словно висят, усыпанные странными черноватыми плодами.

На рассвете они выстраивались в плотные ряды, «на работу», то есть, Поля за пределами промышленной зоны; они возвращаются домой на закате гигантскими стаями, состоящими из тысяч отдельных птиц, за которыми следуют разрозненные отставшие особи. Издалека эти стаи кажутся облаками дыма; затем, внезапно, они демонстрируют удивительные маневры, облако превращается в длинную ленту, затем в конус, затем в сферу; наконец, оно снова расширяется и, подобно огромной стреле, указывает прямо на свое ночное убежище. Кто командует этой армией? И как он отдает приказы?

Ночные хищные птицы — это необыкновенные охотничьи машины. Их необычный внешний вид, несколько неуклюжий в состоянии покоя, всегда вызывал любопытство, а иногда и отвращение. В полете они бесшумны, обладают мощными когтями и большими глазами, направленными вперед, что придает им смутно человеческий облик, но даже самые большие и чувствительные глаза слепы в полной темноте. Тем не менее, в строгих экспериментальных условиях было замечено, что сова способна с молниеносной скоростью схватить мышь даже в полной темноте, если мышь издаст хотя бы малейший звук. Нет сомнений, что птица находит свою добычу с помощью слуха, и асимметрия ушей птицы, которая наблюдалась давно, вероятно, играет свою роль; но как именно обрабатываются слуховые сигналы, пока остается загадкой.

Более глубокой загадкой является то, как птицы ориентируются в пространстве. Мы знаем, что не все перелетные птицы используют одинаковые методы ориентации, и что многие птицы применяют различные стратегии одновременно, полагаясь на ту или иную в зависимости от погодных условий; безусловно, географические ориентиры и положение солнца играют свою роль, как, вероятно, и магнитное поле Земли, и обоняние птиц.

Но поражает и вызывает почти религиозный трепет тот факт, что некоторые перелетные птицы, летающие только в ясные ночи, не только ориентируются по звездам, но и с большой точностью определяют свое местоположение по конфигурации неба, даже если их переместили куда-то во время эксперимента. Более того, на это способны не только птицы, ранее летавшие со своими стаями во время миграций, но даже молодые птицы, совершающие свой первый полет. Короче говоря, все работает так, как будто они родились с небесной картой и внутренними часами, независимыми от местного времени, и все это заключено в мозге весом менее грамма.

Не менее удивительно и поведение кукушки, которое, в свете нашей человеческой морали, кажется, продиктовано извращенной хитростью. Вместо того чтобы строить гнездо, самка кукушки откладывает яйцо в гнездо более мелкой птицы; законные владельцы гнезда часто (хотя и не всегда) не замечают нарушителя, сидящего на чужом яйце вместе со своим собственным выводком, пока не вылупится птенец кукушки. Как только он появляется, еще без перьев и слепой, он обладает специфической чувствительностью и нетерпимостью: он не выносит присутствия других яиц. Он извивается, вертится и толкается, пока не вытолкнет все яйца своих предполагаемых братьев и сестер из гнезда.

Два «родителя» отчаянно кормят птенца днями напролет, пока он не вырастает больше их самих. Это похоже на чтение бульварного романа, и не знаешь, чему больше удивляться: совершенству инстинктов кукушки или отсутствию инстинктов у ее невольных хозяев: но даже в играх природы должны быть победители и проигравшие.

Короче говоря, птицы, как и другие животные, могут не уметь делать всё то, что умеем мы, но они умеют делать то, чего мы не умеем, или что мы не умеем делать так хорошо, или что мы можем делать только с помощью каких-либо инструментов. Если бы эксперимент, о котором мечтал Леопарди, удалось осуществить, мы бы вернулись к своим человеческим способностям, имея в своём колчане гораздо больше стрел.


1. Гвидо Черонетти — итальянский философ и поэт. Упомянутые тексты — это две оперетты Леопарди «Моральные оперетты» .

OceanofPDF.com


Знак химика

Говорят , что Масоны здоровались друг с другом, поглаживая ладонь при рукопожатии. Я бы хотел предложить химикам (или бывшим химикам, таким как я) моего поколения, при знакомстве, показывать ладонь правой руки: как раз посередине, где сухожилие сгибателя среднего пальца пересекает то, что хироманты называют линией головы, у большинства из них есть небольшой, очень специфический профессиональный шрам, происхождение которого я объясню.

В современных химических лабораториях можно за считанные минуты собрать очень сложное оборудование, используя конические шлифованные стеклянные соединения: это быстрая и простая система, соединения обеспечивают хорошую герметизацию даже в вакууме, детали взаимозаменяемы, существует огромный ассортимент, а сборка так же проста, как игра с конструкторами Lego или Erector. Но до 1940 года конические стеклянные соединения были неизвестны или непомерно дороги в Италии и, в любом случае, недоступны для студентов.

Для герметизации использовались пробки или резиновые заглушки; когда (что часто случалось, например, чтобы соединить колбу с охладителем) нужно было вставить стеклянную трубку, согнутую под прямым углом, в просверленную пробку, мы брали трубку и надавливали, одновременно поворачивая ее: часто стеклянная трубка разбивалась, и зазубренный конец колол нас в руку. Было бы легко — на самом деле, этого требовал долг — предупредить посвященных об этой незначительной и легко предотвратимой опасности, но, как мы знаем, импульс сохраняется. В каком-то темном племенном уголке нашей природы, который заставляет нас желать, чтобы каждое посвящение было болезненным, запоминающимся и оставляло свой след. Вот, на ладони нашей рабочей руки, был наш знак: знак химиков, которые все еще в какой-то степени оставались алхимиками, все еще в какой-то степени членами тайной секты.

Впрочем, и опять же в области герметичных печатей, профессора старшего поколения с некоторой ностальгией говорили о «лютах», которые использовали химики-первопроходцы до появления пробок: это были смеси ( lutum на латыни означает «грязь») глины и льняного масла, или свинцового оксида и глицерина, или асбеста и силиката, или других веществ, которые они использовали для соединения своего примитивного оборудования. Далеким потомком является красноватая стеклянная мастика на основе свинца или красного свинца, которая вышла из употребления несколько десятилетий назад.

Приём в лабораторию отчасти напоминал обряд посвящения. Для юношей и девушек существовал белый лабораторный халат: лишь изредка появлялись еретики или те, кто хотел выглядеть еретиком, носили чёрный или серый халат. В нагрудном кармане лежала лопатка — символ гильдии. Проводилась церемония вручения стеклянной посуды: хрупкой, священной именно потому, что она была хрупкой, и если её разбить, то придётся за это заплатить; впервые за всю нашу академическую карьеру, фактически, впервые в жизни, мы несли ответственность за то, чем не владели, за то, что нам было торжественно доверено (в обмен на подписанную расписку).

Это привело к возникновению своеобразного рынка. Часто стеклянная посуда, неправильно подвергнутая воздействию открытого огня, издавала зловещий цокот и треск. Если трещина была небольшой, мы делали вид, что ничего не произошло, и надеялись, что кладовщик не заметит, когда посуду вернут; если же трещина была большой, предмет продавали с аукциона — он всегда был на что-то годен. Он мог пригодиться тому, у кого химический препарат дал неудачный результат, или у кого образовался осадок, который нужно было взвесить, или кто по каким-либо личным причинам просто хотел выпустить пар; он или она платили несколько лир за поврежденное стекло, а затем публично, с максимальной силой и шумом, швыряли его об стену над раковиной в лаборатории.

Огромная лабораторная раковина и прилегающая к ней территория постоянно привлекали множество людей. Они приходили туда покурить, поболтать, И даже ухаживать за девушками: но лабораторная работа, особенно аналитическая, — это серьезное и трудоемкое занятие, и даже когда мы ухаживали за девушками, было трудно избавиться от сопутствующего этому беспокойства. Происходил оживленный обмен информацией, советами и жалобами.

Это было странно: провалить устный экзамен, конечно, было неприятно, но к этому относились с юмором, как сам провалившийся, так и его одноклассники; это было скорее несчастным случаем на производстве, чем провалом, это была неудача, которую можно было описать с некоторой радостью, почти хвастливо, как растяжение связок при катании на лыжах. Неправильный результат химического анализа был хуже, возможно, потому что в глубине души мы знали, что суждение других людей (в данном случае, наших учителей) произвольно и спорно, в то время как суждение о вещах всегда неумолимо и справедливо: это закон, перед которым все равны.

Никто из тех, кто «пропустил» какой-либо элемент в качественном анализе, не хвастался этим, тем более тот, кто «изобрел» его — то есть обнаружил нечто, чего не было в таинственном грамме мелкодисперсного порошка, который нам дали для анализа. «Пропустивший» мог быть просто отвлечен или близорук; «изобретатель» мог быть только глупцом. Одно дело не видеть то, что есть, другое — видеть то, чего нет.

Во многом два вида анализа, качественный и количественный, отличались от всего, что мы видели и делали до этого. Не случайно индивидуальные ценности часто оказывались искажены, как это случалось на уроках физкультуры в средней школе. Лучшие ученики, с их феноменальной памятью, те, кто триумфально сдавал устные экзамены, эксперты в распутывании сложностей теоретической химии, умело излагавшие усвоенные понятия или, возможно, выдававшие за понятые вещи, способные вести себя уверенно, даже когда это было не так, и в некоторых случаях наделенные исключительным умом, не всегда были компетентны в лабораторной работе. Здесь требовались другие добродетели: смирение, терпение, методичность, ручные навыки; и даже, почему бы и нет? хорошее зрение и обоняние, крепкие нервы и мышцы, стойкость перед лицом неудач.

В частности, количественный анализ, и особенно анализ в весовых единицах, представлял собой сложную задачу. Преподаватель, будь то профессор или ассистент, раздавал каждому студенту пробирку, содержащую в растворе... Неизвестное количество элемента. Наша задача заключалась в том, чтобы «осадить» его, то есть сделать нерастворимым, используя определенный реагент в строгих условиях; собрать все осадок (что часто занимало часы работы) на фильтре; промыть; высушить; прокалить; дать остыть, а затем взвесить на прецизионных весах. Эта последовательность не оставляла места для индивидуальной инициативы; она подразумевала изнурительные периоды ожидания и маниакальное внимание к деталям. Это была непривлекательная работа, потому что она слишком напоминала то, что может сделать машина (и на самом деле сегодня машины делают это гораздо лучше и быстрее, чем люди).

Теперь, когда прошло много десятилетий, я наконец могу признаться: мой наивысший балл в 30, полученный на экзамене по количественному анализу в 1940 году, был незаслуженным, или, скорее, наградой за сомнительные навыки. Я взял за основу результаты, полученные моими однокурсниками при измерении элемента, который был предметом практического экзамена, и понял, что с небольшими вариациями все они попадают в «кванты»: то есть, все они являются целыми кратными определённому значению. Здесь не было ничего метафизического, и смысл был ясен: чтобы сэкономить время и силы, профессор, вместо того чтобы отмерять каждому кандидату его порцию более или менее случайным образом, использовал бюретку, то есть длинную вертикальную трубку, откалиброванную и градуированную, присваивая каждому целое число кубических сантиметров раствора.

Однажды я проверил это, под каким-то предлогом войдя в секретную комнату, где готовили наши практические контрольные работы: да, там, на виду, стояла бюретка, всё ещё полная бледно-голубого раствора. Всё, что мне нужно было сделать, это провести хотя бы поверхностный анализ, а затем округлить результат в большую или меньшую сторону так, чтобы он соответствовал ближайшей ступени моей шкалы. Я рассказал о своём открытии только двум близким друзьям, и они, как и я, получили высшую оценку — 30.

Я не знаю, проводятся ли до сих пор количественные анализы с использованием этой системы. Если да, то пусть это признание послужит предостережением для ленивых профессоров и студентов. К сожалению, этот приём бесполезен, когда речь идёт о бесчисленных практических случаях, когда химик, получивший диплом, сталкивается с печальной задачей количественного определения вещества растительного, животного, минерального (или даже коммерческого) происхождения. Как известно, природа не делает скачков, по крайней мере, макроскопических.

Девушки, казалось, чувствовали себя в лаборатории более комфортно, чем юноши. В то время, когда, по крайней мере в Италии, феминизм еще не имел большого веса, студентки заметили обнадеживающую преемственность между работой по дому и лабораторной работой: лабораторная работа была лишь немного точнее в своих требованиях, но сходство было очевидным, а дискомфорт от нового был пропорционально меньше. У нас вошло в приятную традицию, что наши коллеги-женщины в пять часов приносили нам чай, приготовленный в лабораторной посуде; иногда к нему даже подавали крошечные экспериментальные печенья, наспех и дерзко приготовленные из крахмала и солодовых ферментов и выпеченные в сушильном шкафу для осаждения.

Несмотря на упомянутые выше трудности, я считаю, что у каждого химика остались нежные воспоминания и чувство ностальгии по университетской лаборатории. Не только потому, что это было место тесного товарищества и совместной работы, но и потому, что, покидая эту лабораторию каждый вечер, и особенно в конце семестра, мы испытывали ощущение, что «научились чему-то»; что, как учит нас жизнь, отличается от простого «познания чего-то».

OceanofPDF.com


Лучшие товары

Он Конференция по иудаизму в Восточной Европе, состоявшаяся в Турине в феврале 1984 года, стала самым масштабным исследованием этой темы, проведенным в Италии, а возможно, и во всей Европе, со времен Второй мировой войны. Она была посвящена огромным различиям между этой ветвью иудаизма, которая на протяжении многих веков была главной, и многими другими ветвями, включая итальянский иудаизм, и для участников конференции предоставила прекрасную возможность для переосмысления.

Всего за чуть более чем одно поколение восточноевропейские евреи перешли от замкнутого и архаичного образа жизни к активному и восторженному участию в трудовых конфликтах, отстаивании национальных интересов и дебатах о правах и достоинстве мужчины (и женщины).

Они были одними из ведущих деятелей русских революций 1905 и 1917 годов; только в Варшаве в 1920-х годах они издавали не менее трех ежедневных газет и бесчисленное количество периодических изданий по всем вопросам политической дискуссии; им даже удалось создать совершенно оригинальный корпус фильмов еще до того, как нацисты начали свою резню. В чем источник этой впечатляющей и спонтанной энергии? Как такой мощный голос мог появиться в скудном социальном сообществе?

Стоит изучить причины, по которым евреи имели такой большой «вес» в странах, где этот вес воспринимался с уважением и искренним любопытством, но чаще всего с затаенной горечью, завистью и даже дикой ненавистью. Я считаю, что, как это всегда бывает в истории... В человеческих делах нет одной единственной причины, а скорее, переплетаются множество причин; однако среди них есть одна, которая кажется мне преобладающей.

В иудаизме есть неизменная черта, действующая во все времена и во всех местах, — это акцент, который на протяжении веков делался на образовании. Начиная с позднего Средневековья, среди евреев Восточной Европы начала формироваться особая система образования.

Образование считалось высшей ценностью в жизни: «лучшим товаром», как гласит пословица. Обучение начиналось в четыре года и продолжалось всю оставшуюся жизнь, по крайней мере, теоретически и в той мере, в какой позволяли жизненные трудности; оно предоставлялось за счет общества, и почти ни один ребенок не оставался без образования. Необразованных жалели или презирали, образованных же восхищались, и они фактически представляли собой единственную признанную аристократию.

Конечно, это были методы обучения, которые кардинально отличались от тех, которые мы используем сегодня: представление о них можно получить из романов Хаима Потока ( «Избранные» и последующих книг), в которых рассказывается о том, как эти методы, наряду с более передовыми педагогическими экспериментами, до сих пор сохраняются в хасидских общинах, переселившихся в Соединенные Штаты.

Их обучение было строго религиозным: сразу после изучения непростого еврейского алфавита ребенка сразу же отправляли на чтение Торы и дословный перевод длинных отрывков с иврита на идиш; многие другие отрывки, некоторые из которых были довольно длинными, предстояло выучить наизусть. В последующие годы ребенок изучал ряд комментариев к Библии и правила жизни и молитвы. Нашим университетам соответствовали раввинские школы (ешивы, согласно местному произношению), где курс обучения включал Талмуд.

Несомненно, такая учебная программа имела множество пробелов по сравнению с тем, что преподается сегодня: ничего об истории, географии или языке места их проживания; ничего или почти ничего о точных и естественных науках; несколько представлений о медицине, основанных на суевериях; мало западной или светской философии; нет литературы, искусства или музыки.

Учение было обременительным и навязчивым, и, особенно в ешивах, занимало весь день, но оно не было догматическим. Учитель ссылался Задавались вопросы о том, как интерпретировать тот или иной отрывок из Талмуда, или указывалось на какое-либо противоречие, или задавался вопрос. Затем следовала свободная, страстная, софистическая дискуссия, порой проницательная, но всегда упрямая: в некоторых случаях центральная тема забывалась, и группа уходила в причудливые отступления, в которых формальная элегантность или смелость аргументации преобладали над уместностью и строгостью.

Везде, где была синагога, пусть даже всего лишь старая деревянная хижина, существовала и библиотека, состоящая, естественно, исключительно из религиозных книг, но посещаемая молодежью, взрослыми и пожилыми людьми. Таким образом, каждое поселение, каким бы маленьким оно ни было, представляло собой очаг культуры, расположенный на обширной территории, где нееврейское население было почти полностью неграмотным, а еврейское население, как правило, довольно бедным, состояло, безусловно, не из профессиональных интеллектуалов, а из ремесленников, лавочников, торговцев и фермеров.

К этому образовательному давлению добавлялось принудительное многоязычие. До ярости гитлеровского вихря и на всей территории царской черты оседлости, то есть от Польши и Литвы до Молдавии и Украины, объединяющим языком в архипелаге еврейских общин был идиш с несколькими вариантами в лексике и произношении: маме лошен, как его ласково называли, «родной язык». Но, как уже упоминалось, в очень раннем возрасте детей учили «священным языкам» — ивриту и арамейскому; более того, неизбежное взаимодействие с окружающим населением заставляло евреев с детства изучать свой язык.

В этом смысле сам идиш, язык, представляющий большой интерес для лингвистов (и не только для них), по своей сути многоязычен: к средневековому рейнскому диалекту, уже содержавшему заимствованные слова из латыни и французского, были добавлены многие еврейские и арамейские термины, часто небрежно заимствующие немецкое склонение или спряжение (например, от еврейского слова ganav, «вор», происходит причастие прошедшего времени geganvet, «украденный»), а также немалое количество русских, польских, чешских и других слов.

Это язык кочевого народа, которого история гонит из одной страны в другую, и он несёт на себе следы каждого этапа своего пути. Его эволюция ещё не завершилась: идиш Восточной Европы Евреи, иммигрировавшие в Соединенные Штаты в XIX веке, не исчезли; напротив, их культура обогащается английскими терминами, тем самым переходя на следующий этап развития. В то же время, наиболее выразительные и наименее легко заменяемые слова идиша проникают «снизу» в различные профессиональные жаргоны, а затем и в повседневную речь.

«Родной язык» — это, по сути, разговорный язык (хотя он и получил признание благодаря богатому, пусть и поздно раскрывшемуся, корпусу литературы), что делает его чрезвычайно гибким и проницаемым; его глубоко гибридная природа превращает его в инструмент умственной гимнастики как для тех, кто на нем говорит, так и для тех, кто стремится понять его и реконструировать его происхождение.

Я считаю, что эти культурные факторы сыграли первостепенную роль в недолгом, но интенсивном расцвете ашкеназского иудаизма и, в более общем смысле, в необъяснимом сохранении еврейского народа на протяжении тысячелетий невзгод, эмиграций и метаморфоз.

Конечно, другие факторы также играли и продолжают играть роль связующего звена: религия, коллективная память, общая история, традиции, сами преследования и изоляция, навязанная извне. Независимым доказательством служит тот факт, что, когда все эти факторы ослабевают или исчезают, еврейская идентичность, в свою очередь, ослабевает, и общины, как правило, распадаются, как это произошло в Веймарской Германии и как это происходит сегодня в Италии.

Возможно, это цена, которую приходится платить за подлинное равенство прав и статуса; если это так, то цена будет очень высока, и не только для евреев. Резня и рассеяние евреев Восточной Европы стали невосполнимой потерей для всего человечества. Иудаизм не умер, но борется за выживание: он замалчивается и не признается в Советском Союзе, смешивается с еврейским населением обеих Америк, в Израиле погружен в различные традиции и глубокие социологические и исторические преобразования.

В наши дни мы справедливо опасаемся вымирания некоторых видов животных, таких как панда и тигр. Однако вымирание культуры, столь же плодотворной и созидательной, как та, что обсуждалась на конференции, — это катастрофа гораздо большего масштаба. Стихи Ицхака Каценельсона, варшавского поэта, убитого вместе со всей семьей и родными в Освенциме, которые по счастливой случайности сохранились, должны зловеще отзываться в душах всех: «Над литовскими и польскими городами солнце никогда не найдет / Сияющего старого еврея у окна, читающего псалмы».

OceanofPDF.com


Ископаемые слова

Много лет назад, Когда я впервые прочитал «Сержанта в снегу » Марио Ригони Штерна , меня поразил эпический вопрос, навязчиво повторяемый в ночи и ледяном холоде реки Дон: « Сержант -майор, мы когда-нибудь доберемся домой?». Байта — убежище, прибежище, спасение, дом.

Странно, что слово «байта», широко используемое по всему Альпийскому хребту, довольно похоже на еврейское слово «байт», которое, по сути, означает «дом». Это совпадение впервые пробудило мое любопытство, когда мне было одиннадцать лет, и я пытался немного читать по-еврейски, что, к сожалению, впоследствии было полностью забыто. Мне казалось очевидным, что альпийский термин должен был произойти от иврита, который был «древнейшим языком на земле», и это предполагаемое происхождение вызывало у меня детскую гордость: римляне могли завоевать моих иудейских предков и разрушить Иерусалим, но по крайней мере одно еврейское слово заняло место соответствующего латинского слова.

Короче говоря, это было небольшое подтверждение правоты. Я едва ли подозревал, что наткнулся на подтверждение теории регионов, столь любимой лингвистами, согласно которой наличие данного слова в отдаленных регионах является свидетельством его древности: это возрождение языка, который в промежуточных регионах был погребен под более новаторскими способами речи.

Десятилетиями я цеплялся за это любопытство, затерянное среди бесчисленных других в огромном хранилище неразрешенных вопросов, пока наконец не прочитал в словаре, что это на самом деле «альпийское слово, восходящее к...» «Палеоевропейский субстрат, простирающийся от Страны Басков до Эгейского моря»: и тут я почувствовал столь же детскую радость.

Таким образом, мне довелось наткнуться на выдающуюся находку, очень редкий артефакт лингвистического прошлого, предшествующего истории, возможно, на артефакт золотого века, когда весь Средиземноморский бассейн говорил на одном языке, до Вавилонской башни, до того, как свирепые орды дорийцев, галлов и иллирийцев налетели с севера, принеся войны и смешение языков; когда баск мог сказать « andiamo a baita » жителю Эгейского моря, и его поймут.

Как будто в этом еще есть необходимость, я должен признаться, что здесь я говорю о своей старой слабости — о том, что в свободное время я увлекаюсь областями, в которых ничего не понимаю, не для того, чтобы создать для себя единую целостную культуру, а исключительно ради удовольствия: чистого наслаждения дилетанта. Я предпочитаю подслушивать, а не слушать, заглядывать в замочные скважины, а не созерцать обширные и торжественные панорамы; я предпочитаю переворачивать в пальцах отдельную плитку, а не созерцать мозаику целиком. Вот почему члены моей семьи с любовью смеются надо мной всякий раз, когда видят меня со словарем или глоссарием в руках, а не с романом или трактатом (а это случается часто). Правда, я предпочитаю частное общему, случайные и фрагментарные чтения систематическим исследованиям.

Это, безусловно, вредная привычка, но одна из наименее опасных; если отбросить чтение, она проявляется в склонности делать то, чего на самом деле не умеешь. Таким образом, может даже случиться так, что вы научитесь это делать, но это случайность, побочный продукт: главная цель — сама попытка, странствие, исследование.

Помню, как некоторое время назад читал замечательное эссе на эту тему, конечно же, в дилетантском стиле, бедного Паоло Монелли: оно называлось «Elogio dello schiappino» ( «Похвала неумехам ») и восхваляло тех, кто пытается пробиться в чужих профессиях, самоучек, лыжников, которые выходят на снег, не взяв уроков и не прочитав справочников, тех, кто стремится выучить иностранный язык не с помощью грамматики, а изучая газеты или свободно вступая в разговор с первым встречным иностранцем, художников-любителей — другими словами, тех, кто пытается учиться на собственном опыте, а не на трактатах или у учителей, то есть на безграничном море чужого опыта. Эта похвала, конечно, парадоксальна: лучше и быстрее учишься, следуя более традиционным путям, но спонтанные подходы интереснее и таят в себе больше неожиданностей.

Особым примером такого «непринужденного» вольного занятия для меня является бездумное изучение этимологических словарей: занятие, которое тем более полезно, поскольку оно делается исключительно ради самого себя, без какой-либо практической цели и без критического анализа, на что я в любом случае был бы не способен, да и без серьезной языковой подготовки тоже. У меня их пять: итальянский, французский, немецкий, английский и пьемонтский. Больше всего я ценю последний, потому что он скрывает в себе неожиданные свидетельства о дворянском происхождении нашего диалекта, диалекта, на котором я говорю плохо, но который я люблю той «истинной любовью», которая связывает нас с местом, где мы родились и выросли, любовью, которая превращается в тоску по дому, когда мы далеко.

Речь идёт о словах на пьемонтском диалекте, происходящих от латыни без посредничества итальянского языка. Их немало, и почти все они принадлежат к языку сельской местности: региону, где разговорный язык перешёл от деревенской латыни (часто с примесью местных кельтских или лигурийских диалектов) прямо к диалекту, довольно похожему на современный пьемонтский, а итальянский язык используется лишь в последние несколько десятилетий, по требованию администрации и распространяясь благодаря внутренней миграции, радио, затем кино и, наконец, триумфально, телевидению.

Вполне логично, но в то же время удивительно и трогательно, что ласку до сих пор называют musteila на пьемонтском диалекте ( mustela на латыни): в итальянизированном городе Турине ласок никогда не видели, и не было необходимости передавать это название из поколения в поколение. Наш bulé — это латинское boletus : что касается грибов, ни один другой неолатинский диалект 1 — ни национальный язык итальянского, ни соседний французский — не оказался столь верным латыни, как язык, на котором говорим мы, аллоброги. Кроме того, ни один fritto misto не отдает такого уважения грибам, как fritto alla piemontese ; и я бы не удивился — на самом деле, я бы почувствовал шовинистическую гордость — если бы кто-то должны были показать мне, что взаимосвязь обратная, другими словами, что древние римляне впервые научились называть белый гриб белым от каких-то давно забытых жителей Западной области, то есть от нас.

Подобное чувство радости я испытал, когда, просматривая недавний перевод «Копы» Вергилия , выполненный Андреа Занзотто и опубликованный издательством Vanni Scheiwiller, обнаружил в латинском тексте на соседней странице не что иное, как наш пьемонтский термин topia , неизвестный в итальянском языке и используемый как римлянами, так и греками, с определением, лишь немного отличающимся от пьемонтского (цветочная клумба, а не пергола или беседка). Также в пьемонтском и латинском языках без итальянского влияния встречаются такие слова, как tisoire (ножницы, или ferramenta tonsoria ), pàu (страх, pavor ), arsenté (полоскать, recentar e ), ancheui (сегодня, hanc hodi e ), aram (по-итальянски rame , медь, но диалектное слово гораздо ближе к латинскому aeramen ), слово stibi, до сих пор широко используемое каменщиками (низкая перегородка, stipes; итальянское stipite имеет другое значение), pré (куриный желудок, называемый petrarius, потому что в нем часто были камешки), malavi, которое соответствует не итальянскому malato, или больной, а латинскому male habitus , в плохом состоянии.

Жемчужиной этой короны, возвращаясь к тому, с чего мы начали, является само прилагательное latin или ladin , которое на пьемонтском диалекте означает «легкий», «быстрый», «плавный». Современный итальянский язык уже не воспринимает латынь как «легкий» язык par excellence, но даже Ариосто все еще считал его таковым, когда рассказывал нам, что граф Орландо говорил на сарацинском языке «как будто это была латынь». Что ж, не так давно я слышал, как местный мальчик расхваливал свой велосипед (на пьемонтском диалекте), говоря, что он более « латинский », чем велосипед его старшего брата.

Это незначительные открытия, уже бесчисленное количество раз сделанные экспертами в этой области, но всё равно испытываешь приятное чувство, когда заново их открываешь. Примерно такое же удовольствие мы испытываем, когда посреди леса горнолыжных подъемников поднимаемся на гору Банчетта, имея при себе только лыжи и сапоги из тюленьей шкуры.


1. Примечание автора: После первой публикации этой статьи мне сообщили, что и в каталанском языке слово «гриб» — bolet .

OceanofPDF.com


Череп и орхидея

М любые годы Недавно, вскоре после окончания войны, я подвергся (точнее, я сам подвергся: почти добровольно) серии психологических тестов. Без особой убежденности, если не сказать с неохотой, я подал заявку на работу в крупную производственную компанию. Мне нужна была работа, но крупные компании меня не привлекали; я испытывал двойственные чувства и одновременно боялся и надеялся, что мою заявку отклонят. Мне прислали приглашение пройти «ряд экзаменов» с оговоркой, что результаты этих экзаменов не повлияют на решение о приеме на работу, но предотвратят «помещение круглого человека в квадратную дыру». Этот яркий образ поразил меня и пробудил любопытство: я был моложе, чем сейчас, и мне нравилось все новое. Попробуем, посмотрим, что получится.

В зале ожидания я оказался в компании примерно тридцати других кандидатов, почти все мужчины, почти все молодые, почти все встревоженные. Нас подвергли поспешному медицинскому осмотру и небрежному клиническому собеседованию; все это воскресило неприятные воспоминания о церемонии, на самом деле гораздо более жестокой, которая несколько лет назад ознаменовала мое попадание в концлагерь — словно незнакомец заглядывал тебе внутрь, чтобы увидеть, что ты скрываешь и сколько стоишь, как будто смотришь на коробку или сумку.

Первое задание заключалось в том, чтобы нарисовать дерево. Я ничего не рисовал со времен начальной школы. Однако у дерева есть определенные специфические свойства; Я включила их все и сдала свой рисунок. Он получился невероятно похожим на дерево.

Следующее испытание оказалось сложнее: молодой человек с сомнительным выражением лица вручил каждому из нас брошюру с 550 вопросами, на каждый из которых нужно было дать простой ответ «да» или «нет». Некоторые вопросы были глупыми, другие — крайне нескромными, а третьи, казалось, были плохо переведены с плохо понятого языка. «Вам иногда кажется, что ваши проблемы можно решить самоубийством?» Может быть, и можно, может быть, нет, но я, конечно, не собираюсь вам об этом рассказывать. «По утрам вы чувствуете болезненность в верхней части головы?» Нет, правда нет. «У вас есть или были когда-либо проблемы с мочеиспусканием?» Мужчина за соседним столом был из Таранто, он толкнул меня локтем и спросил: «Друг, что такое смешение мочеиспусканий?» Когда я объяснил, он оживился. «Вы верите, что революция может улучшить нынешнюю политическую ситуацию?» За какого дурака вы меня принимаете! Я не революционер, но даже если бы и был… .

Молодой человек вышел из комнаты со стопкой брошюр, и на сцену вышла девушка, брюнетка, которая была явно моложе самого молодого из присутствующих. Она велела нам по очереди пройти в ее кабинет, который находился неподалеку. Когда подошла моя очередь, она показала мне четыре или пять карточек с загадочными сценами и попросила свободно описать чувства, которые они во мне вызвали. На одной картинке была изображена пустая лодка без весел, перевернутая на бок и брошенная в зарослях кустарника и деревьев. Я рассказал ей, что наша старая экономка, когда мы спрашивали ее: «Как дела?», всегда уныло отвечала: «Как лодка в лесу», и молодая женщина, казалось, была довольна.

На другой открытке были изображены несколько крепко спящих крестьян, лежащих на земле среди стогов сена, с надвинутыми на лица шляпами; мне показалось, что они испытывают жажду, усталость и заслуженный, хотя и временный, отдых. На третьем рисунке молодая женщина сидела на корточках у изножья кровати в неестественной и неестественной позе, голова зажата между плечами, а спина выгнута, словно она пытается использовать свою спину как доспехи против чего-то или кого-то; на полу лежал неясный предмет, который мог быть ружьем. Я не помню сюжеты других рисунков; мне понравилась эта интерпретация, и она вызвала у меня определенные чувства. Было комфортно, и девушка сказала, что заметила это, но больше ничего не сказала и проводила меня в соседнюю комнату.

Здесь, за столом, сидела стильная и очень красивая молодая женщина. Она улыбнулась мне так, словно знала меня много лет, и попросила сесть напротив. Она предложила мне сигарету, а затем начала задавать ряд технических, личных и интимных вопросов, таких, какие задают исповедники во время исповеди. Особенно ее интересовали мои чувства к матери и отцу: она настойчиво задавала их, до назойливости, но ни разу не сбрасывая своей профессиональной улыбки.

К тому моменту я уже прочитал Фрейда и не чувствовал себя совсем неподготовленным. Я справился на отлично; более того, я даже осмелился сказать этой милой женщине, что очень жаль, что у нас так мало времени, иначе мы могли бы дойти до переноса, и я мог бы пригласить ее на ужин, но она прервала меня с раздраженным видом. В этот момент я действительно начал получать удовольствие: моя мука от ощущения, что меня взвешивают и исследуют, исчезла.

Затем я попал в другую небольшую комнату, где работала еще одна экзаменаторша: эта женщина была старше своих коллег и к тому же более высокомерна. Она даже не смотрела мне в глаза, раскладывая передо мной десять фигур теста Роршаха. Это большие бесформенные, но симметричные пятна, полученные путем складывания пополам чистого листа бумаги с черными или цветными пятнами чернил посередине: на первый взгляд они могут показаться парами гномов, скелетами, масками, насекомыми, рассматриваемыми под микроскопом, или хищными птицами; при втором взгляде они уже ничего не значат. По-видимому, то, как испытуемые их интерпретируют, дает ключ к пониманию их общей личности. Так уж получилось, что несколько дней назад мой друг рассказал мне об этих фигурах и одолжил мне руководство, которое прилагается к ним и в котором с множеством любопытных деталей объясняется, как интерпретировать их; то есть, что скрывается внутри человека, который видит в пятнах череп или, наоборот, орхидею. Мне показалось этичным сообщить экзаменатору о том, что этот тест может быть загрязнен.

Я ей рассказала, и она пришла в ярость. Как я смею совершать такое нарушение? Это было неслыханно: это были конфиденциальные, частные дела, и гражданские лица не имели права вмешиваться в них. Их профессия была деликатной, и никто не должен был пытаться ею воспользоваться. Самое главное, Однако: что же она теперь напишет в моём личном деле? Она точно не могла оставить его пустым. Другими словами, я поставил её в безвыходное положение. Я ушёл, придумав какое-то расплывчатое оправдание, и отложил дело в сторону; когда пришло письмо с предложением должности, я ответил, что уже устроился на другую работу, что было правдой.

Несколько месяцев спустя я случайно узнал, что настоящими кандидатами были не мы, тридцать человек, а они, проводившие тестирование: это была команда психологов, находящихся на испытательном сроке, и проводимые ими тесты представляли собой их первую работу, то, что ученики-мастера называют своим «шедевром».

С тех пор меня больше никогда не подвергали подобным испытаниям, и я этому рад. Я им не доверяю: мне кажется, что они нарушают некоторые наши основные права, и, кроме того, они бесполезны, потому что девственного кандидата больше не существует. Но мне они нравятся, когда к ним относятся игриво: тогда они лишаются своей самонадеянности и даже будоражат воображение, порождая новые идеи и способные научить нас чему-то о самих себе.

OceanofPDF.com


Магазин моего дедушки

Мой У моего деда по материнской линии был магазин тканей на старой Виа Рома, ещё до того, как этот район Турина был безжалостно снесён в 1930-х годах. Это было длинное, затенённое помещение с одним-единственным окном, выходящим перпендикулярно Виа Рома и расположенным ниже уровня улицы. Через несколько дверей находилось ещё одно, параллельное, похожее на пещеру пространство — кафе-бар, замаскированный под грот, с большими коричневыми цементными сталактитами, в которые были вставлены маленькие разноцветные зеркала; сзади к барной стойке были прикреплены вертикальные полосы зеркал. Эти полосы, я не могу сказать, было ли это сделано намеренно или случайно, были не на одном уровне, а прикреплены под небольшим углом друг к другу: это означало, что, проходя мимо входной двери бара, вы видели, как ваши ноги разрастаются в игре зеркал, как будто у вас их пять или шесть вместо двух, и детям того времени, то есть нам, это казалось настолько забавным, что мы просили отвести нас на Виа Рома, чтобы просто посмотреть на это.

Фамилия моего деда не была Уготти, но все называли его Монсу Уготти, потому что он купил магазин у торговца с такой же фамилией. Торговец, должно быть, был популярным человеком, потому что это имя прижилось и у моих дядей, и несколько лет после войны некоторые на Виа Рома даже называли меня Монсу Уготти.

Мой дед был серьезным и тучным патриархом; он был остроумен, но никогда не смеялся; он говорил мало, используя редкие и точно выверенные фразы, наполненные как явным, так и скрытым смыслом, часто ироничным, всегда сдержанным авторитетом. Я не думаю, что он когда-либо читал хоть одну книгу. Его жизнь была ограничена домом и магазином, которые находились не дальше четырехсот метров друг от друга, расстояние, которое он проходил пешком четыре раза в день. Он был умелым бизнесменом, а дома – не менее талантливым поваром, но на кухню заходил только по особым случаям, чтобы приготовить изысканные, но трудноперевариваемые блюда; в этом случае он проводил там весь день и выгонял всех женщин, жену, дочерей и прислугу.

Персонал его магазина представлял собой странную коллекцию аномальных экземпляров человечества. На фоне унылого ряда постоянно меняющихся продавцов возвышалась неизменная и добродушная Тота Джина, кассирша. Ее невозможно было отличить от кассового аппарата, прилавка и высокого помоста, на котором стояла вся эта масса. Снизу ее величественная грудь растекалась по поверхности прилавка, переливаясь через края, словно домашнее тесто. У нее были золотые и серебряные зубы, и она угощала нас конфетами «Леоне».

Монсу Гиандоне неправильно произносил букву «р » и носил парик. Монсу Джили носил кричащие галстуки, гонялся за женщинами и слишком много пил. Франческо (никакого Монсу в его имени не было: он был низкоквалифицированным рабочим) был родом из Монферрато, и его называли Скьяпальфар, Железный Разрушитель, потому что однажды на него напали, и, оторвав одну из длинных рукояток, используемых для подъема навеса, он разбил череп нападавшему. Он умел ходить на руках, мог делать колесо, а после закрытия магазина даже перепрыгивал через прилавок.

Наряду с моим дедом и продавцами, двое моих дядей также продавали ткани. Вероятно, они предпочли бы другую работу, но авторитет моего деда, никогда не выражавшийся резкими словами или даже приказами, оставался неоспоримым и бесспорным. Между собой продавцы говорили на пьемонтском диалекте, вставляя, однако, около двадцати технических терминов, которые покупатели (а это были почти исключительно женщины) теоретически никогда не смогли бы расшифровать, и которые составляли собой скелетный микроязык, элементарный, но необходимый код, лексика которого произносилась быстро и шепотом.

В этом жаргоне первостепенное значение играли цифры: для простоты они сводились к последовательности закодированных цифр, и мой дедушка использовал их, чтобы сообщить продавцу предлагаемую цену (со скидкой). или, наоборот, завышенные цены для того или иного покупателя; на самом деле, фиксированных цен не было, и они варьировались в зависимости от личности покупателя, его платежеспособности, семейных связей и других неуловимых факторов. « Missià » обозначало надоедливого покупателя; « tërdes-un » («тринадцать-один») был самым страшным типом покупателя, который заставлял вас снимать с полок сорок разных товаров, спорить о цене и качестве два часа, а затем уходить, ничего не купив. В последнее время этот термин был расшифрован, и не кем иным, как tërdes-un , который устроил сцену; после этого термин был заменен эквивалентом «Savoy», который также вскоре вышел из употребления. Другие термины просто означали «да», «нет», «устоять» и «сдаться».

Мой дед поддерживал дружеские, но дипломатически сложные отношения с рядом своих конкурентов, некоторые из которых были также дальними родственниками. Они навещали друг друга в магазинах, которые одновременно выполняли шпионские миссии, по воскресным дням устраивали гомеровские пиры и называли друг друга синьором-вором и синьором-мошенником. Отношения с продавцами в магазинах также были неоднозначными. В магазинах продавцы были полностью подчинены; однако иногда, по воскресеньям, когда погода была хорошая, мой дед мог приглашать их на экскурсии в пивную «Борингиери» (на нынешней площади Адриано). Однажды, и только однажды, он даже прокатил их на местном поезде до самого Бейнаско.

С другой стороны, отношения с лавочниками вдоль Виа Рома и в окрестных районах, продававшими обувь, постельное белье, ювелирные изделия, мебель и свадебные платья, были спокойными. Мой дед посылал самого молодого и сообразительного продавца на станцию Порта Нуова встречать поезда, прибывающие из провинции: его задачей было выискивать пары, обручившиеся и приехавшие в Турин за покупками, и направлять их в магазин. Но как только они покупали необходимые ткани, миссия молодого человека продолжалась: он должен был отвезти пару в магазины других, связанных с ним торговцев, которые, конечно же, были готовы отплатить им тем же.

На карнавале мой дедушка пригласил всех внуков посмотреть парад аллегорических платформ с балкона магазина. В те времена улица Виа Рома была вымощена чудесной деревянной плиткой, обеспечивающей поверхность, по которой не скользили бы подкованные железом копыта рабочих лошадей; По улице также проходили трамвайные пути. Мой дедушка снабжал нас большим количеством конфетти, но запрещал бросать ленты, особенно в сырую погоду: ходила легенда о том, как маленький мальчик бросил мокрую ленту через трамвайный провод и получил удар током.

На карнавале моя бабушка тоже вышла на балкон магазина, что было редким событием: она была невысокой, хрупкой женщиной, но в ее лице читалась царственная аура многодетной матери, и даже при личном общении у нее было то вневременное, восторженное выражение, которое исходит от портретов наших предков в их массивных рамах. Сама она происходила из огромной семьи, насчитывавшей двадцать один ребенок, рассеянных, как семена одуванчика по ветру: один был анархистом, бежавшим во Францию, другой погиб в Первой мировой войне, еще один был известным гребцом и невропатом, а один (история рассказывалась шепотом и с ужасом в голосе), еще находясь под присмотром кормилицы, был съеден в своей колыбели свиньей.

OceanofPDF.com


Долгая дуэль

" Некоторый «Люди с удовольствием поднимают пыль Олимпии, проносясь на колесницах, и задевают поворотный столб своими раскаленными колесами»: так или что-то близкое к этому, сказал Гораций, и крошечный клан, к которому я принадлежал, был встряслен легким и приятным электрическим разрядом. Наш класс старшеклассников, состоящий из сорока одного ученика, все мужчины и практически все грубияны, были дико непроницаемы для знаний, которые нам преподносились. Некоторые ученики отвергали их или высмеивали с высокомерием, в то время как другие (большинство) позволяли им льться на них, как утомительный дождь.

Но не мы. Нас было пятеро или шестеро, и в глубине души мы провозгласили себя избранной элитой нашего класса. Мы разработали свой собственный, до неприличия тенденциозный моральный кодекс: учёба была необходимым злом, которое мы принимали с терпением сильных, учитывая необходимость успешного продвижения по службе; но существовала чёткая иерархия изучаемых предметов. Философия и естественные науки считались лучшими; древнегреческий, латынь, математика и физика были приемлемы как инструменты для понимания первых двух предметов; итальянский язык и история были безразличны; история искусств и физическая культура были сущим мучением. Те, кто не принимал этот рейтинг (который, как мы тогда не знали, был создан в первую очередь благодаря таланту и человеческой теплоте наших учителей), автоматически исключались из нашего круга.

Существовали и другие догмы: необходимо было говорить о девушках и с девушками без сентиментализма — по сути, самым грубым, барачным языком. Мы принимали спортивные занятия, такие как плавание и фехтование; лыжный спорт мы неохотно пропускали, «что-то исключительно для богатых»; футбол мы отвергали, «потому что он закаляет колени»; и полностью исключали теннис, считая его женоподобным, подходящим для знатных молодых дам. Я, которая каждое лето играла в теннис в Бардонеккье, иногда даже в смешанных парах, никогда не признавалась в этом: но, по сути, я постоянно находилась на периферии клана, меня принимали, потому что я хорошо знала латынь и была готова раздавать копии своих работ, мне завидовали, потому что у меня был собственный микроскоп, но считали диссиденткой, потому что, несмотря на мои усилия, мой словарный запас был недостаточно вульгарным. Но принцем спорта была легкая атлетика: любой, кто соревновался в легкой атлетике, по определению принадлежал к избранным, а те, кто игнорировал ее, были изгоями. Двумя годами ранее, в 1932 году в Лос-Анджелесе, Беккали одержал победу в беге на 1500 метров, и мы все мечтали повторить его успех или хотя бы занять первое место в какой-нибудь другой дисциплине. Наши небольшие Олимпийские игры проходили днем, на стадионе, который стоял там, где сейчас находится Политехнический институт.

Это было великолепное сооружение, одно из первых железобетонных зданий, возведенных в Турине: завершенное примерно в 1915 году, к 1934 году оно уже было заброшено и обветшало, являясь ярким примером растраты налоговых денег. Овальная часть беговой дорожки, длиной 800 метров, представляла собой голую землю, испещренную выбоинами, небрежно засыпанными гравием; на гигантских ярусах сидений росли сорняки и хилые саженцы. Официально вход был запрещен, но мы пробрались внутрь через кафе, катя наши велосипеды.

Некоторые из нас метали ядро (кусок цемента) или самодельное копье, другие изо всех сил старались прыгать в высоту или в длину, но мы с Гвидо строго придерживались « Олимпийского гимна», провозглашенного Горацием. Мы нашли свое призвание в беге на средние дистанции, но забег Беккали на 1500 метров был для нас слишком сложным; пыльных 800 метров беговой дорожки было более чем достаточно. Эти три строки примирили нас с латынью; древние римляне вовсе не были полными ископаемыми — они знали жар соревнований, они были такими же людьми, как и мы. Жаль, что латынь, которую они писали, была такой сложной.

Гвидо был молодым варваром с накачанным телом. Он был умным и амбициозным, и завидовал моим академическим успехам; я же, в свою очередь, завидовал ему за его мускулы, рост, красоту и преждевременные страсти. Это пересекающееся соперничество породило между нами странную, грубоватую дружбу, исключительную, конфликтную, никогда не проявляющую привязанности, не всегда верную, подразумевающую неустанное соперничество, настоящую борьбу и, по сути, сделавшую нас неразлучными. Нам было пятнадцать или шестнадцать лет, и это конкурентное напряжение было бы более или менее нормальным, если бы мы были на равных, но это было не так. Я обладал определенным преимуществом в культурном плане, потому что у меня дома было много книг, и мой отец, инженер, мгновенно приносил мне еще, если я хотя бы намекал на какое-то конкретное желание (за исключением Сальгари, которого он ненавидел и запрещал мне читать), в то время как мой соперник родился в скромной семье; Но Гвидо не был ни глупым, ни ленивым, и он просил меня одолжить ему все упомянутые мной книги, читал их с жадностью, обсуждал со мной (мы почти всегда придерживались противоположных взглядов), а затем отказывался возвращать их; таким образом, его культурный недостаток уменьшался месяц за месяцем.

Напротив, его преимущество в физическом плане было неоспоримым. Гвидо весил шестьдесят килограммов чистой мышечной массы, а я едва достигал сорока пяти; о каких-либо рукопашных состязаниях не могло быть и речи, но именно соревнование было нам нужно и мы жаждали его (возможно, я жаждал его больше, чем он), и прежде чем открыто соревноваться на беговой дорожке, мы придумали всевозможные косвенные состязания. Несколько недель мы бросали друг другу вызов, кто дольше сможет задержать дыхание, сначала без каких-либо особых приспособлений, а затем, со временем, оттачивая свои навыки. Я придумал идею предварительного насыщения крови кислородом, делая серию длинных, глубоких вдохов; Гвидо обнаружил, что можно выиграть несколько секунд, соревнуясь лежа на спине на полу, а не сидя; я усовершенствовал технику внутреннего дыхания, сокращая и расширяя грудную клетку с сжатой голосовой щелью. Это работало, но Гвидо заметил, что я делаю, и тут же скопировал меня. Мы оба упорно держались, пока не оказались на грани обморока; Мы соревновались по очереди. Каждый из нас держал секундомер перед все более выпученными глазами другого. Не было необходимости проверять друг друга. Нам бы и в голову не пришло жульничать в плане фактической блокировки дыхательных путей, потому что мы оба стремились проверить свою силу воли, а не победить друг друга. Насколько я помню, результаты были далеко не впечатляющими; мы задерживали дыхание почти на сто секунд, а затем, вопреки традиции, договорились приостановить соревнование, «потому что, если мы этого не сделаем, мы затормозим свой рост».

Нет сомнения, что именно Гвидо изобрел игру в пощёчины. Неписаные правила развивались сами собой: цель состояла в том, чтобы застать противника врасплох, на улице, за его партой, а по возможности и в классе, без предупреждения, со всей силой ударить его прямо в лицо посреди мирной беседы. Считалось честным — фактически, отличным игровым приёмом — отвлекать противника пустой болтовнёй и даже бить его сзади, но всегда и только по щеке, никогда по носу или глазам; запрещалось бить второй раз, пользуясь его оцепенением; разрешалось, но практически невозможно, блокировать пощёчину; считалось бесчестным протестовать, жаловаться или обижаться; было обязательно дать отпор, не тут-то и там, а позже, или на следующий день, когда обстановка успокоится, внезапно и без предупреждения. Мы стали экспертами в чтении по лицу друг друга едва уловимого напряжения, возникающего непосредственно перед пощёчиной: «Смотри, твои глаза закатываются, жаждая крови», — процитировал я « Божественную комедию» Данте, и Гвидо галантно похвалил меня. Вопреки всему, я вышел победителем из этого жестокого турнира, набрав очки: мои рефлексы были быстрее, чем у Гвидо, возможно, потому что мои руки были короче, но мои пощёчины, хотя и были многочисленнее его, были гораздо менее сильными.

Гвидо с лёгкостью одержал победу в придуманном им самим конкурсе, который он проводил ещё до появления стриптиза, даже в Америке; я же не смог преодолеть свою скромность и поэтому участвовал всего один раз, а потом бросил, сняв обувь. Как я уже говорил, в том классе все были мужчинами; конечно, мы не все были грубиянами, но настоящими лидерами среди нас были именно грубияны, уж точно не мы, «интеллектуалы». Гвидо бросил им вызов и победил их всех. Испытание заключалось в раздевании в классе, и это могло происходить только во время урока естествознания, потому что учитель... Он был близорук и никогда не выходил в класс. Некоторые раздевались догола, четверо — до трусов, но только Гвидо разделся с головы до ног. Опасность быть вызванным к доске была частью игры и добавляла ей остроты: время от времени мы видели, как учитель вызывал кого-нибудь, и тот в панике натягивал штаны под партой.

Гвидо, обладавший генеральскими инстинктами, принял необходимые меры предосторожности. Под каким-то предлогом он договорился о том, чтобы его место пересадили со второго ряда на последний, он тренировался быстро одеваться, он дождался следующего дня после контрольной, и наконец, когда наш учитель объяснял части скелета указкой, он не только полностью разделся, но и, голый, забрался на свой стул, а затем на рабочий стол, пока мы все затаили дыхание, балансируя между восхищением и возмущением. Там он оставался довольно долгое время.

Верные нашей общей мифологии, мы наконец-то посвятили себя легкой атлетике, но вскоре стало очевидно, что Гвидо одержит победу во всех дисциплинах, кроме одной, а именно — забега на 800 метров. Но он был полон решимости обогнать меня на дистанции 800 метров, чтобы его спортивное превосходство осталось незапятнанным.

Забег по беговой дорожке был изнурительным испытанием. Мы были в кроссовках, и гравий натирал ноги, снижая силу шага. Мы пробежали эту дистанцию вместе всего один раз, и это была настоящая бойня; ни один из нас не хотел уступать другому, даже на несколько футов: мы не знали, что единственный рациональный способ пробежать дистанцию — это позволить сопернику прорваться вперед, экономя силы для финального рывка. Вместо этого мы оба были полностью измотаны к середине дистанции; я замедлился не из великодушия или расчетов, а от полного истощения; Гвидо, в знак уважения, пробежал еще около десяти метров, а затем тоже сошел с дистанции.

После этого, каждый из нас был поражен упрямством другого, и мы побежали наперегонки с хронометром: один, задыхаясь, мчался по дорожке, другой следовал за ним на велосипеде и выкрикивал промежуточные результаты; но Гвидо не был спортсменом, и вместо того, чтобы уважать мою яростную концентрацию, он рассказывал пошлые анекдоты, чтобы меня рассмешить. Так продолжалось много недель, наполняя наши трахеи пылью Олимпии, мирно сосуществуя в школе, ненавидя друг друга. Ещё один был на стадионе, питая невысказанную ненависть к спортсменам. На каждой гонке каждый из нас использовал всю свою ярость, чтобы отнять несколько секунд у другого по времени.

В конце учебного года я перестал перекусывать: превосходство Гвидо было очевидным и неоспоримым; нас разделяла пропасть не менее пяти секунд. Однако случай преподнес мне скудную месть: стадионное кафе закрылось, и чтобы попасть на беговую дорожку, нам приходилось подниматься на верхние трибуны, где какой-то вход был забыт и оставлен открытым. Теперь я заметил, что между прутьями ворот, преграждающих вход на первом этаже, было шестнадцатисантиметровое расстояние: мой череп едва пролезал, но тогда я был таким худым, что если мой череп пролезал, то и остальная часть моего тела легко проходила.

Только я был способен на этот подвиг: разве это не было тоже событием? Даром природы, как и квадрицепсы и дельтовидные мышцы Гвидо? Используя этот термин, как любой хороший софист, я мог бы описать это как спортивное достижение, спорт, который можно регулировать соответствующими правилами. Возможно, к списку необузданных, неудовлетворенных, впервые составленному Горацием, можно было бы добавить пункт «те, кто проходит через врата». Гвидо, похоже, не согласился.

Я потерял связь с Гвидо, поэтому не могу сказать, кто из нас двоих одержал победу в жизненной гонке на выносливость; но я никогда не забывал ту странную связь, которая, возможно, никогда не была дружбой, но которая одновременно объединяла и разделяла нас. В моей памяти его образ запечатлелся, словно на моментальном снимке: он стоит голый на абсурдной школьной парте, симметрично непристойному скелету, который наш учитель составлял для нас опись; провокационный, дионисийский и непристойный в совершенно противоположном смысле, мимолетный памятник земной силе и дерзости.


1. Эмилио Сальгари, автор приключенческих рассказов, действие которых происходит в экзотических странах.

OceanofPDF.com


Язык запахов

Недавно , Лоренцо Мондо опубликовал на страницах этого издания прекрасный обзор поэзии Джорджо Капрони, изданной издательством Garzanti, и в нем он указал на любопытный аспект творчества: насколько важны для Капрони запахи и как часто они появляются в его произведениях, как в поэзии, так и в прозе. Это запахи природы, но также и, прежде всего, человеческие запахи; если быть еще точнее, запахи женщин, слабые и яркие, сладкие и резкие. Это послания, и явные, даже если они произносятся на языке, который (пока) остается нерасшифрованным, и они свидетельствуют о нерушимости нашей связи с землей и с «прекрасным семейством трав и животных».

Эта тема всегда меня завораживала: я часто подозревал, что моя юношеская склонность к химии была продиктована на каком-то более глубоком уровне причинами, совершенно отличными от тех, которые я рационализировал и часто озвучивал. Я стал химиком не (или не просто) из-за потребности понять окружающий мир; не в качестве реакции на догматические и необоснованные утверждения Доктрины фашизма; не в надежде на научную славу или богатство, а чтобы найти или создать возможность использовать свой обоняние.

Позвольте мне сообщить неспециалистам в области химии, что даже сейчас, несмотря на самые совершенные аналитические приборы, обоняние по-прежнему оказывает химикам выдающуюся услугу с точки зрения простоты, быстроты и низких затрат — фактически, никаких затрат. Все, что нужно… И самое главное — постоянно совершенствовать свой обоняние. Если бы я был у власти, я бы потребовал, чтобы все начинающие химики прошли курс и сдали тест по распознаванию запахов; и я бы позаботился о том, чтобы лаборатория для этого курса (на самом деле не более чем архив, около тысячи пробирок с закодированными этикетками и несколько граммов вещества, которое нужно идентифицировать в каждой пробирке: это тоже потребовало бы лишь незначительных вложений!) оставалась открытой для всех, молодых и старых, кто хочет привнести в свой чувственный мир дополнительное измерение, кто хочет воспринимать мир по-другому. Разве развитие чувств не является также формой «физического воспитания»?

Это приводит нас к проблеме о том, обладают ли все люди в равной степени обучаемым обонянием, или же есть и те, кто остается невосприимчивым к обучению, подобно тем, кто, будучи хорошо развит во всех других областях, не способен различать цвета. У меня нет данных, но, судя по поведению людей в присутствии, соответственно, приятных или неприятных запахов, я бы предположил, что «аносмики», которых я бы исключил из своего курса, составляют явное меньшинство, подобно слепым от рождения. Хороший нос — это скорее результат практики, чем дар природы, и, как правило, наше обоняние не столько атрофируется, сколько игнорируется.

Степень пренебрежения этим аспектом в нашей культуре демонстрирует бедность нашего языка в отношении запахов: у нас есть набор специфических прилагательных, которые относятся к четко определенным цветам, даже если некоторые из них («розовый», «фиолетовый») все еще выдают, по крайней мере в итальянском языке, свою первоначальную характерную природу; напротив, у нас нет ни одного самостоятельного термина, описывающего запах, и поэтому мы вынуждены говорить «рыбный запах», или «уксусный запах», или «запах плесени». Тот факт, что практика приносит результаты, подтверждается обонятельной проницательностью поваров и парфюмеров; но даже им не хватает терминологии, свободной от своей конкретной основы.

Конечно, как бы мы ни старались, нам никогда не удастся сравняться с обонянием собаки, сформированным тысячелетиями естественного и человеческого отбора и постоянно тренирующимся: ищейка, идущая по следу, прижав морду к земле и практически бегом, каждую секунду проводит сложный качественный и количественный анализ воздуха, который не под силу даже самому лучшему из существующих газовых хроматографов; более того, это оборудование стоит миллионы лир, не может работать (на самом деле, оно хрупкое и его трудно транспортировать). и никогда не научится любить своего хозяина.

Но даже самая городская собака, даже самый избалованный и непритязательный домашний питомец* может найти дорогу сквозь бесчисленные послания, которые его собратья-собаки оставляют для потомков на каждом углу улицы. Как же, должно быть, жалеют нас собаки! Я цитирую по памяти стихи, которые Г. К. Честертон в «Летающей гостинице» приписывает собаке квудлу: «У них нет носов / у них нет носов / и одному Богу известно / об отсутствии носов у человека!» ( sic: читатель должен помнить, что это говорит собака, или, скорее, поет).

А вот что говорит о Флаше, другом, гораздо более знаменитом литературном псе, Вирджиния Вульф: «Там, где двух-трех тысяч слов недостаточно для того, что мы видим… для того, что мы чувствуем запах, достаточно не более двух, а может быть, и половины слов. Человеческий нос практически отсутствует. Величайшие поэты мира чувствовали запах только роз, с одной стороны, и навоза, с другой. Бесконечные градации, лежащие между ними, не зафиксированы. И все же Флаш жил в основном в мире запахов. Любовь была главным образом запахом; форма и цвет были запахом; музыка и архитектура, право, политика и наука были запахом. Для него сама религия была запахом».

Вполне вероятно, что в ходе эволюции человеческое обоняние было вытеснено зрением и слухом; в нашей социальной жизни эти чувства преобладают, поскольку мы способны добровольно передавать сложные визуальные сигналы (жесты, выражения лица) и слуховые сигналы (слова и так далее), в то время как обонятельные сигналы мы передаем независимо от нашего желания.

Тем не менее, наши сильно обделенные вниманием носы способны предупредить нас о том, что что-то горит, и они предупреждают нас, когда, по их мнению, что-то, что мы собираемся положить в рот, имеет подозрительно странный запах, и любой химик может без колебаний распознать по запаху первичную аминную группу, нитритную группу (которая пахнет «как крем для обуви»: хотя было бы точнее сказать, что крем для обуви традиционно ароматизируют нитробензолом), то, что наши предшественники справедливо назвали ароматическим кольцом, терпены и различные другие группы.

В этой связи интересно рассмотреть, являются ли запахи более или менее приятными. Неприятными в абсолютном смысле и для всех являются К таким разрушительным запахам относятся аммиак и диоксид серы; для других запахов критерии носят культурный характер и зависят от цивилизации, в которой человек живет. Навоз, о котором говорит Вульф, может быть отвратителен для поэта, живущего в городе, но не для фермера, который к нему привык и воспринимает его как драгоценное вещество, связанное с плодородием. Запах бензина раздражает пешехода, но радует автолюбителя, который связывает его с удовольствием от вождения. Вэнс Паккард пишет о том, как мужские дезодоранты часто оказывались коммерчески неудачными: многие люди воспринимают свой собственный запах, неприятный для окружающих, как часть своей личности и проявление власти, и подсознательно боятся его устранения.

Но все запахи, приятные или нет, являются необычайными стимуляторами воспоминаний. Нелишним будет упомянуть аромат маленькой мадленки , который десятилетия спустя в произведениях Пруста вызывает в памяти «огромное здание памяти». Когда я почти сорок лет спустя снова посетил Освенцим, увиденный пейзаж вызвал у меня благоговейное, но отстраненное чувство; напротив, «запах Польши», безобидный, исходящий от ископаемого угля, используемого для отопления домов, поразил меня, как кувалда: он внезапно пробудил целую вселенную воспоминаний, жестоких и конкретных, которые дремали, и оставил меня в полном недоумении.

С не меньшей силой «там, внизу» нас время от времени поражали запахи свободного мира: горячий деготь, напоминающий о лодках на солнце; запах леса, пахнущий мхом и грибами, разносимый ветром с Бескидских гор; аромат мыла, оставленный «гражданской» женщиной, встреченной на работе.

OceanofPDF.com


Писарь

Два Несколько месяцев назад, в сентябре 1984 года, я купил себе текстовый процессор, то есть устройство для письма, которое каждый раз, когда вы доходите до конца строки, автоматически переходит к следующей и позволяет мгновенно вставлять, удалять и изменять слова и даже целые предложения; другими словами, оно позволяет в мгновение ока создать готовый, чистый документ без каких-либо вставок или исправлений. Я, конечно, не первый писатель, решившийся на такой шаг. Всего год назад меня бы сочли безрассудным или снобом: теперь это не так, что свидетельствует о том, как быстро летит время, связанное с электронными технологиями.

Позвольте мне поспешить добавить два уточнения. Во-первых, те, кто хочет или вынужден писать, безусловно, могут продолжать делать это шариковой ручкой или пишущей машинкой: мой гаджет — это роскошь, это весело, это даже захватывающе, но это необязательно. Во-вторых, позвольте мне успокоить сомневающихся и невежественных: я сам был и, по сути, остаюсь невежественным, даже когда пишу на экране. У меня есть лишь самое смутное представление о том, что происходит за ним. Поначалу это мое невежество было глубоко унизительным. Молодой человек пришел мне на помощь, по-отечески предлагая свою помощь, и сказал: «Вы принадлежите к тому суровому поколению гуманистов, которые все еще ожидают понять окружающий мир. Это ожидание стало смешным: пусть возьмет верх привычка, и ваше смущение исчезнет». Подумайте об этом: знаете ли вы случайно, или у вас есть иллюзия знания, как работает телефон или телевизор? И все же вы пользуетесь ими каждый день. И, помимо… Немногие люди образованы, а многие ли из нас знают, как работают наше сердце или почки?

Несмотря на эти советы, моя первая встреча с устройством оказалась неприятной: меня охватил страх перед неизвестным, чего я не испытывал много лет. К компьютеру прилагался набор руководств; я попытался изучить их, прежде чем прикасаться к элементам управления, и почувствовал себя растерянным. Мне показалось, что они якобы написаны на итальянском, но на самом деле на каком-то неизвестном языке; по сути, на каком-то шутливом, вводящем в заблуждение языке, в котором знакомые слова, такие как «открыть», «закрыть» и «выход», используются непривычным образом. Существует глоссарий, который пытается дать им определения, но он действует в противоположном направлении от обычных словарей. Те определяют сложные слова, используя более распространенные термины; глоссарий же пытается придать новое значение ложно знакомым терминам, используя сложные слова, и эффект оказывается разрушительным. Насколько лучше было бы придумать совершенно новую терминологию для этих новых вещей! Однако мой юный друг снова вмешался и указал, что так же глупо ожидать, что можно научиться пользоваться компьютером по инструкции, как и думать, что можно научиться плавать, читая трактат, не заходя в воду — более того, уточнил он, не зная, что такое вода, а лишь смутно слыша о ней разговоры.

И вот я принялся за работу на обоих фронтах, то есть сверял инструкции из руководств с устройством, и тут же вспомнил легенду о Големе. Рассказывают, что много веков назад раввин-волшебник создал из глины автомата, обладающего геркулесовой силой и слепой покорностью, чтобы защитить евреев Праги от погромов; но он оставался неподвижным, безжизненным, пока его создатель не вложил ему в рот свиток пергамента, на котором был написан стих из Торы. После этого терракотовый Голем превратился в мудрого и покорного слугу: он бродил по улицам и был хорошим сторожем, за исключением того, что снова превращался в камень, когда пергамент вынимали изо рта. Я задумался, не знали ли создатели моего устройства эту странную историю (несомненно, это начитанные люди с чувством юмора); на самом деле, у компьютера даже есть рот, немного смещенный, полуоткрытый в механической ухмылке. Пока я не вставлю диск с программой, компьютер ничего не сможет вычислить — это всего лишь безжизненный металлический корпус. Но Когда я включаю питание, на маленьком экране появляется вежливо мигающий индикатор, и это, на языке моего личного Голема, означает, что он жаждет проглотить дискету. Когда я утоляю его голод, он тихо жужжит, мурлычет, как довольный кот, затем оживает и сразу же проявляет свою индивидуальность: он отзывчив, услужлив, строг, когда я совершаю ошибки, упрям и способен на множество чудес, о которых я еще не знаю и которые меня интригуют.

Если в него правильно загрузить программы, он может управлять складом или архивом, переводить функцию в свою диаграмму, составлять гистограммы и даже играть в шахматы: все эти подвиги пока меня не интересуют и, по сути, делают меня таким же мрачным и сварливым, как свиньи, перед которыми бросали жемчуг. Он даже умеет рисовать, и для меня это проблема противоположного рода: я ничего не рисовал со времен начальной школы, и то, что в моем распоряжении есть сервомеханизм, который будет создавать для меня, на мой взгляд, рисунки, которые я не умею рисовать, и по моей команде печатать их прямо у меня под носом, забавляет меня до неприличия, отвлекая от правильного использования машины. Мне приходится заставлять себя «выйти» из программы черчения и вернуться к письму.

Я заметил, что при таком стиле письма часто получается многословный текст. Старые времена, когда письмо означало высекание из камня, привели к «лапидарному» стилю. Сейчас же происходит обратное: ручной работы практически нет, и если не быть осторожным, можно скатиться к многословию. К счастью, есть счетчик слов, и его не следует упускать из виду.

Оглядываясь назад на свою первоначальную тревогу, я понимаю, что она была в значительной степени беспочвенной: отчасти она состояла из давнего страха писателя, страха, что слова, над которыми ты трудился, уникальные, бесценные слова, которым суждено принести тебе вечную славу, могут быть украдены или смыты в канализацию. Ты пишешь, слова отчетливо появляются на экране, аккуратными рядами, но это тени: они неосязаемы, лишены успокаивающей основы бумаги. « La carta canta » — «Бумага говорит», — но экран не говорит; когда ты доволен написанным, ты «копируешь на диск», где оно становится невидимым. Существует ли оно все еще, спрятавшись в каком-то уголке жесткого диска, или ты удалил его какой-то ошибочной командой? Только после нескольких дней экспериментов с «мерзкими телами» (то есть, мнимыми текстами, не написанными, а лишь скопированными) ты можешь поверить, что катастрофа Проблема потерянных слов была полностью учтена находчивыми гномами, разработавшими этот текстовый процессор: удаление текста включает в себя ряд шагов, которые были намеренно усложнены, и по ходу дела само устройство предупреждает вас: «Осторожно, вы сейчас совершите самоубийство».

Двадцать пять лет назад я написал юмористический рассказ, в котором профессиональный поэт, после долгих этических раздумий, наконец решает купить электронный стихосложение и успешно передает всю свою работу машине. Пока что мое устройство не достигло таких результатов, но оно очень хорошо подходит для написания стихов, поскольку позволяет мне бесконечно редактировать текст, не допуская, чтобы страница становилась неряшливой или пятнистой, сводя к минимуму ручные усилия по созданию черновика: «И таким образом во мне проявляется закон контрнаказания».¹ Мой друг -писатель отмечает, что это означает потерю благородной радости филолога от кропотливого восстановления, посредством череды исправлений и корректировок, пути, который привел Леопарди к совершенству «Бесконечности»: он прав, но всего не получишь.

Что касается меня, то с тех пор, как я прикрепил седло и уздечку к своему текстовому процессору, я почувствовал, как скука быть гигантским моа, выжившим представителем вида, идущего на вымирание, исчезает: тоска от того, что ты «выживший в своё время», практически исчезла. Древние греки говорили о необразованном человеке: «Он не умеет ни плавать, ни писать»; сегодня к этому нужно добавить: «и не умеет пользоваться компьютером». Я до сих пор не очень хорошо умею им пользоваться, я не эксперт и знаю, что никогда им не стану, но я больше не неграмотный. И ещё есть удовольствие от возможности добавить ещё один пункт в свой личный список памятных «первых раз»: когда ты впервые увидел море; покинул страну; поцеловал женщину; вдохнул жизнь в Голема.


1. Ад XXVIII :141–42.

OceanofPDF.com


Юному читателю

Уважаемый господин,

Я надеюсь Прошу прощения за публичный ответ на ваше письмо от ______, хотя, конечно, я не буду упоминать ваше имя и любую другую информацию, которая могла бы раскрыть вашу личность. Тем не менее, ради других, кто может оказаться в вашей ситуации или в подобных обстоятельствах и кто, как и вы, написал мне, я считаю своим долгом сообщить здесь хотя бы следующее: вам двадцать семь лет, вы живете в небольшом городе, вы без особых усилий закончили классический лицей (Liceo Classico) и сумели обеспечить себе скромное положение, которое приносит вам немного денег, определенную степень безопасности и мало удовлетворения.

Вы хотели бы стать писателем, а именно автором художественной прозы, и, действительно, вы пишете, но хотели бы получить от меня совет и указания: как лучше всего писать. Вы не задаёте мне, да и себе, фундаментального вопроса, то есть, стоит ли вообще писать, и таким образом с самого начала ставите меня в неловкое положение. На самом деле, из того, что вы мне рассказываете, я понимаю, что вы рассматриваете написание художественной литературы как профессию, что, на мой взгляд, не так.

В современной Италии любая профессия дает определенные гарантии: если вы зарабатываете на жизнь писательством, то гарантий нет. Поэтому авторов, пишущих исключительно повествовательные произведения, тех, кто зарабатывает на жизнь исключительно своим творчеством, очень мало: не более нескольких десятков. Остальные пишут в свободное время. время, посвящая остаток своих дней рекламе, журналистике, издательскому делу, кино, преподаванию или другим занятиям, не имеющим ничего общего с писательством. Поэтому позвольте мне прежде всего порекомендовать, даже приказать вам, сохранить вашу нынешнюю должность.

Если писательство действительно у вас в крови, вы так или иначе найдете время писать — оно будет окружать вас со всех сторон. Более того, ваша повседневная работа, какой бы скучной она ни была, вряд ли не предоставит вам бесценный материал для написания текстов по ночам или в воскресенье — просто человеческие взаимодействия, просто сама скука. Скука по определению скучна, но писать о скуке может быть захватывающим занятием, которое может заинтересовать читателя: вы изучали классику, так что вы наверняка это уже знаете.

Но вы пропускаете этот поворот и ожидаете от меня конкретных практических советов: секретов профессии, или, скорее, непрофессионализма. Они существуют, я не могу этого отрицать, но, к счастью, они не универсальны; я говорю «к счастью», потому что, если бы это было так, все писатели писали бы совершенно одинаково, создавая таким образом такой огромный объем скучной литературы, что любая попытка выдать ее за леопардовую тоску была бы бесполезна и в конечном итоге сломила бы даже самых снисходительных читателей. Поэтому я могу лишь поделиться с вами своими собственными секретами, рискуя создать своими руками соперника, который, опираясь на мое собственное «рекомендательное письмо», вытеснит меня с рынка.

Первый секрет заключается в том, чтобы дать написанному отлежаться в ящике стола, и я считаю, что это полезно в целом. Между первым и окончательным вариантами должно пройти несколько дней; по неизвестным мне причинам, в течение определенного времени глаз писателя не очень чувствителен к тому, что он только что написал. Необходимо, так сказать, дать чернилам полностью высохнуть; если вернуться к работе слишком рано, то можно упустить из виду недостатки — повторения, логические пробелы, неточности, фальшивые ноты.

Отличной заменой для этого периода отдыха мог бы стать читатель-тестировщик, обладающий здравым смыслом и хорошим вкусом, и не слишком снисходительный: супруг(а), друг. Не другой писатель: писатели — не типичные читатели, у них будут свои предпочтения и личные прихоти, они будут пренебрежительно относиться к плохим произведениям, завидовать хорошим. Я сейчас нарушаю Это наставление — дать вашему письму отдохнуть, потому что как только я напишу это письмо, я его отправлю; таким образом, у вас будет возможность проверить правильность этого наставления.

После созревания, процесса, в ходе которого текст становится похожим на вино, духи или мушмулу, наступает время избавиться от лишнего. Почти неизбежно писатель понимает, что он переборщил, что текст получился напыщенным, повторяющимся, многословным: или, во всяком случае, как я уже сказал, это происходит со мной. В первом черновике я неизменно обращаюсь к довольно скучному читателю, и идеи приходится вбивать ему в голову. После того как текст «посадили на диету», он становится более гибким: он приближается к тому, что, более или менее осознанно, является моей целью — максимальное количество информации на минимальном пространстве.

Стоит отметить, что существуют разные способы получения наибольшего объема информации, некоторые из них довольно тонкие; один из основных методов — выбор из множества синонимов, которые почти никогда не являются истинно эквивалентными друг другу. Всегда найдется один, который «правильнее» остальных: но часто приходится искать его, в зависимости от контекста, в старом словаре Томмазео, или среди неологизмов в «Новом Зингарелли» ¹ , или среди варваризмов, которые традиционалисты глупо ненавидят, или даже напрямую обращаясь к лексике других языков; если в итальянском нет подходящего слова, зачем изворачиваться?

Мне кажется, что в процессе этой работы крайне важно помнить об первоначальном значении каждого слова; если вы помните, например, что «развязать» когда-то означало «освободить от поводка», вы обязательно будете использовать это слово правильно и избегать клише. Не все ваши читатели оценят приложенные усилия, но все, по крайней мере, поймут, что выбор языка был неочевидным, что вы проделали некоторую работу за них, что вы не выбрали путь наименьшего сопротивления.

Спустя девяносто лет после зарождения психоанализа и многолетних попыток, как успешных, так и неудачных, перенести подсознание непосредственно на страницы книги, я испытываю острую потребность в ясности и рациональности, и думаю, что большинство читателей разделяют это желание. Нет правила, предписывающего ясность изложения. Писать просто; текст можно читать на разных уровнях, но я считаю, что на самом низком уровне он должен быть легко доступен широкой аудитории. Не бойтесь плохо обращаться со своим подсознанием, затыкая ему рот. В этом нет реальной опасности; «житель этажом ниже» всегда найдет способ заявить о себе, потому что писать — значит обнажить себя, даже самый скупой писатель обнажает себя. Если вам не нравится обнажаться, тогда довольствуйтесь своей нынешней работой. И я забыл упомянуть, что, если вы хотите писать, вам нужно что-то писать.

Примите мои наилучшие пожелания.

С уважением,

ПРИМО ЛЕВИ


1. Томмазео — это восьмитомный словарь итальянского языка XIX века; «Новое Зингарелли» — это современный словарь.

OceanofPDF.com


Потребность в страхе

Почти все мы боимся уховерток : я говорю об уховертке. Темно-коричневое насекомое с удлиненным, плоским телом, брюшко которого заканчивается парой опасно выглядящих клешней. Уховертки прячутся под корой деревьев или иногда гнездятся в нагретой солнцем одежде, в складках зонтов или шезлонгов. Они безвредны: клешни не ядовиты, более того, они даже не щипают (это орган, облегчающий спаривание); и неправда, хотя эта история упорно передается из поколения в поколение, что «если не быть осторожным, они заползут тебе в ухо». Это убеждение настолько прочно укоренилось в нашей коллективной памяти, что оно признано в биномиальной номенклатуре этого маленького существа, которое официально называется Forficula auricularia ; но англичане и немцы не стали ждать научного подтверждения, и на протяжении веков они соответственно называли его «уховерткой» и Ohrwurm, насекомым или червем уха. Помимо своих клешней, Forficula обладает еще одним свойством, внушающим нам странный страх: как и все ночные животные, при воздействии света она внезапно переходит из состояния неподвижности в состояние полета, и ее испуг вызывает у нас аналогичный испуг.

Все женщины, и многие мужчины, боятся летучих мышей. Это тоже локальный страх, имеющий ложное основание: «Они залетают в волосы, а поскольку у них когти с крючками, вы не сможете их распутать»; не случайно летучие мыши тоже ночные животные и имеют нерегулярный полет, состоящий из тревожных, внезапных поворотов. Наши домашние летучие мыши безвредны и беспомощны, Они боятся людей, никогда не приближаются к ним и не позволяют к себе приближаться; но наше расистское отвращение как дневных животных к «плохим людям, плохим людям, которые бродят по ночам» (по словам Дона Аббондио) сохраняется даже в отсутствие каких-либо экспериментальных подтверждений. Те, кто бродит по ночам, по определению злы, и в своем наиболее распространенном образе дьявол, когда у него есть крылья, имеет крылья летучей мыши, в то время как у фей — крылья бабочки, а у ангелов — крылья лебедя. Возможно, наша враждебность к летучим мышам усиливается их далеким происхождением от печально известного вампира, но вампиры, настоящие, а не вампиры из мрачных карпатских легенд, сами по себе практически безвредны: количество крови, которое они потребляют за один сеанс (редко кровь, взятую у человека), составляет менее одной двадцатой от того, что мы добровольно сдаем в банк крови, не причиняя себе никакого вреда, и, по сути, даже не замечая потери.

Все женщины и многие мужчины испытывают ужас перед крысами, которые тоже ведут ночной и скрытный образ жизни. Помните Уинстона, главного героя ужасающего романа Оруэлла « 1984» ? Он выдерживает жестокие пытки и сохраняет своё достоинство, но ломается и предает свою женщину («Сделай это с Джулией! Не со мной!… Раздень её до костей»), когда его мучитель угрожает засунуть ему крысу в лицо. Перечитывая эту страницу, не остаётся сомнений: навязчивый страх, который Оруэлл приписывает своему персонажу, — это его собственный страх, его фобия, вполне совместимая с восхитительной храбростью, которую он проявлял на протяжении всей своей жизни, в мирное и военное время. Для Уинстона и для Оруэлла «самое ужасное в мире — это крысы». Всем известно абсурдное и живописное оправдание (анатомическое, как в двух предыдущих случаях), предлагаемое народной мифологией для этой фобии: крысы любят норы, и, если у них есть возможность, они заползут в кишечник или в женские половые органы.

Я не считаю необходимым обращаться к области психоанализа за интерпретацией этих или любых других атавистических страхов, области, которая в руках дилетантов так легко поддается объяснениям всех психических явлений, наряду с их противоположностями, задним числом, и при этом так неспособна предсказывать их заранее. Здесь нет ничего архетипического или врожденного, и мне кажется, что мы можем удовлетвориться более простым подходом: в каждой культуре есть опасности, реальные или предполагаемые. Преувеличенные страхи передаются от отца (или чаще от матери) к детям по цепочкам бесчисленных поколений и порождают соответствующие опасения. Тот факт, что некоторые люди к ним невосприимчивы, ничего не доказывает: у каждого человека есть определенные предрасположенности или защитные механизмы. Аналогичная передача страхов происходит и среди крупного рогатого скота: коровы-матери, увидев, как их новорожденные детеныши приближаются к зарослям ядовитой чемерицы, чтобы пощипать траву, отталкивают их рогами; но именно потому, что не существует «культуры» крупного рогатого скота, единственные передаваемые запреты и правила — это те, которые продиктованы опытом, а не те, которые вытекают из интеллектуальных конструкций.

На границе этого обширного региона традиционных страхов (и не только животных: когда я был ребенком, давно забытая няня запрещала мне трогать лютики, «потому что от них выпадают ногти») лежит страх перед змеями; или, возможно, по другую сторону этой границы, поскольку в Италии действительно водятся змеи, укус которых может быть смертельным. Это всего лишь три или четыре вида гадюк, но их популяция, похоже, растет как из-за повсеместного заброшения горных сельскохозяйственных угодий, так и из-за глупого истребления хищных птиц, их естественных противников. Они действительно существуют, несмотря на фундаменталистски настроенных экологов, которые постулируют неизменно доброжелательную и дружелюбную природу, и представляют собой немалую опасность, особенно для детей; но вокруг этого молчаливого, смертоносного существа, ползающего на брюхе, мы на протяжении тысячелетий создавали сильную эмоциональную ауру и множество легенд.

Живая змея, как и любое другое животное, невосприимчива к вопросам морали: она не является ни доброй, ни злой, она ест и её едят. Она занимает множество экологических ниш, а её строение, столь (на первый взгляд) простое и необычное, является продуктом очень длительной и нелинейной эволюционной истории; фактически, подобно китообразным, змеи когда-то обладали четырьмя конечностями, без которых, как они «поняли», они могут обойтись, и их следы до сих пор можно увидеть в их скелетах. Змеи запатентовали множество остроумных и специфических изобретений: «тепловой глаз», чувствительный к инфракрасным лучам, то есть к теплу, излучаемому птицами и млекопитающими, и который лишь недавно (и с той же целью: для обнаружения жертвы ночью) человеку удалось имитировать; челюсть, которую можно разъединить при… воля, позволяющая змее заглатывать огромную добычу; а у ядовитых видов – двойной шприц с мгновенным эффектом.

Литературный змей, с другой стороны, морально запятнан: с самых первых страниц Книги Бытия, где он предстает как самое хитрое из животных и сообщник первородного греха, он злой и проклятый, а его ползание одновременно является наказанием и символом. Для древних вертикальная природа человека была знаком его квазибожественного статуса: он стремится к небесам, он является связующим звеном между Землей и звездами. Четвероногие — нечто среднее: они лежат, их взгляд направлен на землю, но они отделены от праха: они бегают, они прыгают. Змей цепляется за прах, он создан из праха, и прах он будет есть (Бытие 3:14), подобно червю, увеличенной версией которого он является, а червь — дитя гниения.

Змей по определению является зверем, и в нём нет ничего человеческого: примечательно, что итальянское слово, обозначающее змею, biscia , — это не что иное, как вариант латинского и итальянского bestia («зверь»), и мы воспринимаем это безногое существо как нечто более далёкое от нас, чем муравьи, сверчки или пауки, у которых есть ноги (возможно, слишком много ног, и ноги со слишком большим количеством коленей). Фактически, Данте отождествляет змею с вором, который, подобно змее, бесшумно ползёт и проникает в дома людей по ночам; в седьмом круге ада воры и змеи бесконечно превращаются друг в друга. В 237 баснях Ла Фонтена волк появляется пятнадцать раз, лев — семнадцать раз, лиса — девятнадцать раз, и все они глубоко очеловечены, как в своих пороках, так и в своих добродетелях; змей встречается всего три раза, в маргинальных и смутно аллюзивных ролях.

Насколько я помню, единственная «положительная» змея в литературе — это питон Каа из произведений Киплинга. Каа, плоскоголовый, мудр, осторожен, тщеславен, глух и стар, как джунгли, но он вновь обретает молодость каждый раз, когда сбрасывает свою прекрасную кожу. Он друг Маугли, но отстраненный: хладнокровный, хитрый и непостижимый друг, у которого лягушонок-мальчик может многому научиться, но которого он всегда должен остерегаться.

В моей личной истории не так уж много змей. Однажды на деревенской площади я держал на руках своего маленького сына и наблюдал, как куры клюют и роют землю; из клюва одной из кур свисал шнурок. Время от времени курица клала шнурок на... Она брала ребенка на землю, лишь бы кто-нибудь из ее коллег ревностно его отобрал. Внезапно я заметил, что шнурок шевелится: это была маленькая змея, изрядно потрепанная от клевания. Во мне пробудилась библейская ненависть: это была змея, а значит, гадюка, и поэтому моим долгом было убить ее. Я сунул ребенка в руки первому попавшемуся человеку и, к изумлению окружающих, бросился преследовать курицу, которая была еще больше удивлена и справедливо возмущена. После недолгой погони мне удалось схватить уже обреченную жертву, и я раздавил ее ногой с чистой совестью человека, знающего, что исполняет свой долг отца и гражданина. Сейчас я бы так не поступил, или, по крайней мере, подумал бы: гадюки, даже здоровые, гораздо медленнее, чем принято считать в народной зоологии, и, следовательно, менее опасны.

Возможно, у нас есть глубоко укоренившаяся потребность в этих ложных страхах, находящихся где-то посередине между реальностью, игрой и простым развлечением — страх перед крысами, лютиками и пауками. Это способ соответствовать традициям, подтверждающий, что мы дети культуры, в которой выросли; или, возможно, они помогают нам оттеснить в тень другие страхи, гораздо более близкие и гораздо более обширные.

OceanofPDF.com


Затмение пророков

В последнее время В последние годы много говорят о недуге, и этот недуг становится темой круглых столов и конференций. Недуг, безусловно, существует: тем не менее, это кумулятивный термин, охватывающий множество различных явлений, и его масштабы варьируются от страны к стране. Говорить о недуге в местах, где люди умирают от голода, жажды, болезней и войны, было бы черным юмором: давайте ограничимся странами, которые мы знаем лучше всего и где люди «живут хорошо», в частности, Европой.

В наши дни европейцы не боятся ни гражданских, ни европейских войн; они не голодают; если заболеют, то не умрут в пыли, а найдут более или менее эффективную медицинскую помощь; у их детей есть разумные шансы дожить до совершеннолетия; они живут лучше, чем их родители и бабушки с дедушками; и все же они испытывают недомогание, и дают этому недомоганию разные названия. Главной причиной этого недомогания является, или должна быть, страх перед бомбой. В этом свете ситуация беспрецедентна в истории человечества: никогда прежде не было ничего даже отдаленно похожего, когда одно-единственное решение, одно-единственное действие может привести к мгновенному уничтожению человечества и вероятному исчезновению, в течение нескольких недель, всех форм жизни на Земле.

Этот страх странен и бесформен; он слишком масштабен, чтобы его можно было рационально принять. Он не давит на нас так, как можно было бы ожидать, а принял форму смутного беспокойства из-за новизны этого состояния. Ситуация, к которой мы оказываемся не готовы. Существует, и она легла в основу теории, нечто, что мы могли бы назвать «математическим страхом», который представляет собой математическую надежду с обратным знаком; это произведение ожидаемого ущерба (или, соответственно, ожидаемой выгоды), умноженное на вероятность того, что он произойдет. Это абстрактное понятие, и оно нам не помогает. Ущерб здесь максимален: бесконечен ли он? Нет, потому что смерть, даже если она ужасна, даже если она означает смерть всех нас, кладет конец страданиям; тем не менее, ущерб остается неисчислимым. Но мы не можем оценить его вероятность, второй из двух факторов. Бессознательно, незаметно каждый из нас рассчитал ее как минимальную, близкую к нулю, так что произведение, наш страх, остается в допустимых пределах и позволяет нам спать, есть, заниматься любовью, иметь детей, следить за футбольными чемпионатами, смотреть телевизор и ездить в отпуск. Нам удалось свести эту вероятность к минимуму (и, возможно, мы даже правы, это следует уточнить), потому что ситуация новая. Нам не хватает единственного инструмента, который мог бы помочь нам оценить вероятность будущего события: подсчета количества случаев и обстоятельств, при которых они происходили в прошлом.

Этот инструмент полезен только тогда, когда подобное событие происходило многократно; за серьезными международными конфликтами следуют войны, а войны, как показывает опыт, сопровождаются эпидемиями и голодом. Но здесь у нас нет опыта: тотальная, всеобъемлющая, решающая война — это нечто новое, перед лицом чего мы все — чистые листы. Ущерб новый, и наше незнание вероятности её возникновения тоже ново. Наша единственная надежда основана на мысли, что влиятельные политики наверняка знают, что и они окажутся в этой ловушке вместе со своими придирками и системами. Эта надежда не совсем безосновательна, и она ещё больше усиливается нашей склонностью подавлять свои страхи.

Если быть точным: существует тенденция, иррациональная, но наблюдаемая на протяжении веков и безошибочно заметная в опасных ситуациях, оценивать вероятность ужасного события на крайних значениях диапазона, от нуля до единицы — невозможность и уверенность. Мы заметили это в концентрационных лагерях, жестоком социологическом наблюдательном пункте. Если позволите, я процитирую себя: почти сорок лет назад в книге « Если это человек» я писал :

Если бы мы были логичны, мы бы смирились с этими фактами, с тем, что наша судьба совершенно непознаваема, что каждое предположение произвольно и не имеет абсолютно никакого основания в реальности. Но люди редко бывают логичны, когда на кону стоит их собственная судьба; в любом случае они предпочитают крайние позиции. Так, в зависимости от нашего характера, некоторые из нас сразу же убеждаются, что всё потеряно, что здесь выжить невозможно и что конец неизбежен и близок; другие же убеждены, что, как бы ни была тяжела жизнь, которая нас ожидает, спасение вероятно и не за горами, и, если у нас есть вера и сила, мы снова увидим свои дома и своих близких. Два класса, пессимисты и оптимисты, на самом деле не так уж и различны: не только потому, что агностиков много, но и потому, что большинство, лишенное памяти и последовательности, мечется между двумя крайними позициями в зависимости от момента и человека, с которым они разговаривают.

Мне кажется, что, за исключением нескольких изменений в единицах измерения, эти наблюдения в равной степени применимы и к миру, в котором мы, европейцы, сейчас живем, свободному от нужды, но не от страха. Насколько я могу судить, мы испытываем трудности со всем спектром возможностей; полная доверчивость и полное недоверие — это выбранные альтернативы, причем последняя преобладает над первой. Мы экстремисты: мы игнорируем золотую середину, мы впадаем в отчаяние или (как сегодня) беззаботны; но мы живем плохо. Тем не менее, мы должны отвергнуть эту нашу врожденную склонность к радикализму, потому что это корень зла. И ноль, и единица толкают нас к бездействию: если какой-то будущий ущерб либо невозможен, либо неизбежен, то вопрос «Что делать?» становится неактуальным. Сейчас ситуация иная: ядерный холокост — это возможность, и его вероятность зависит от множества факторов, включая наше специфическое поведение, как индивидуальное, так и коллективное. Нелегко сказать, что нам следует делать, но, безусловно, во всех наших личных и политических решениях никогда не следует забывать о том, что будущее, по крайней мере частично, находится в наших собственных руках, что оно изменчиво, а не незыблемо. В частности, об этом не должны забывать те, кто ближе всего к власти: политики, солдаты, ученые и выдающиеся инженеры. Если они развяжут апокалипсис, он уничтожит и их, причем бесполезно: во вред всем, ни к чему не принося пользы.

И поэтому я считаю, что значительная часть нашего недуга проистекает из крайней непознаваемости будущего, которая препятствует любому долгосрочному планированию. Еще двадцать лет назад это не казалось характерной чертой человечества. Тогда мы не были так беспомощны, или, скорее, были, но не осознавали этого. Мы всегда действовали на основе моделей, позолоченных далеких идолов, и мы демонстрировали удивительную гибкость (и дар забывчивости) в том, как мы отказывались от старых моделей и заменяли их новыми, другими или даже противоположными: до тех пор, пока у нас была хоть какая-то модель. Давным-давно Плиний Старший писал о невероятных гиперборейцах, которые жили долгой и счастливой жизнью за ледяными, заснеженными Рипейскими горами, в стране вечной весны (хотя ночь там длилась шесть месяцев), и которые кончали жизнь самоубийством только тогда, когда уставали жить. У нас были Эдем, Катай и Эльдорадо; При фашистском режиме мы выбрали в качестве модели великие демократии (и совершенно справедливо); затем, в разное время, в зависимости от различных тенденций, — Советский Союз, Китай, Кубу, Вьетнам и Швецию. Мы, как правило, отдавали предпочтение далёким странам, потому что модель по определению должна быть идеальной; а поскольку ни одна реальная страна не идеальна, полезно выбирать малоизвестные, далёкие модели, которые мы можем смело идеализировать, не опасаясь столкновения с реальностью. В любом случае, мы сами определили для себя цель: стрелка нашего компаса указывала в одном определённом направлении.

Подобно тому, как мы следовали образцам, мы следовали за людьми, которые, как и мы, были созданы из той же глины, что и Адам, но мы идеализировали их, преувеличивали, провозглашали богоподобными: они были всезнающими и всемогущими, всегда правыми, могли противоречить себе и стирать свое прошлое. Теперь, кажется, безумная передача ответственности подошла к концу как на Западе, так и на Востоке: у нас больше нет Счастливых островов или харизматичных лидеров (возможно, последним печальным примером этого является Хомейни, и он долго не продержится). Мы сироты, и мы живем с недугом сирот. Многим из нас, почти всем, было удобно и легко поверить в готовую истину: это был человеческий выбор, но ошибка, и теперь мы расплачиваемся за эту неудачу. Наше будущее не предопределено, оно не гарантировано: мы пробудились от долгого сна и увидели, что человеческая... Утверждение несовместимо с уверенностью. Ни один пророк сейчас не осмеливается открыть нам наше завтра, и это — затмение пророков — горькая пилюля, но необходимая. Мы должны строить свое собственное завтра, действуя вслепую; строить его с самых корней, не поддаваясь искушению собирать осколки разбитых идолов и не создавая новых.

OceanofPDF.com

Послесловие переводчика

К названию «Чужие ремесла» относится рассказ, написанный Примо Леви . Почти наверняка ему нравилось скрываться на виду у всех. Название описывает заявленную тему книги — работу, которую выполняют не только автор. Однако, если присмотреться, то окажется, что полдюжины эссе посвящены его первоначальной профессии — химика, а еще дюжина — писательству, которое было его второй профессией. Так что он пишет и о других профессиях, но не исключительно.

Также вызывает недоумение тот факт, что первое эссе в сборнике посвящено туринской квартире, где Леви прожил всю свою жизнь. Если в этом эссе и описывается какая-либо профессия, то это не профессия рассеянного химика, а профессия морского ракообразного или блюдечка, которое, ненадолго выплыв в мир на личиночной стадии, чтобы свободно плавать, в конце концов прикрепляется к скале и остается там до конца своей жизни. Какое это имеет отношение к чужим профессиям? Ясный намек содержится в предисловии автора. Эти эссе, признается Леви, «являются продуктом более чем десяти лет бродяжнического и дилетантского любопытства… „полевых вторжений“, вторжений в чужие профессии», вызванных, в конечном счете, импульсами «вуайера и любопытного человека» — короче говоря, чужими делами.

Как оказалось, название происходит от почтенной итальянской народной мудрости: занимайся своим делом или не лезь не в своё дело. В одной старой книге она переводится как: «Каждый занимается своим делом». Полная пословица звучит так: « Chi fa l'altrui mestiere, fa la zuppa nel paniere ». Тот, кто вмешивается в чужие дела (или (пытается заниматься каким-нибудь другим ремеслом, кроме своего собственного) с таким же успехом можно варить суп в хлебнице. А под хлебницей в пословице подразумевается корзина из плетеной лозы. Вряд ли это подходящая кастрюля для бульона.

Но Леви демонстративно обрывает остальную часть выражения лица, явно выражая свое презрение к аккуратным заборчикам, разделяющим области знаний.

В предисловии Леви пишет: «Мне часто приходилось ступать на мосты, соединяющие (или должны соединять) научную культуру с литературной культурой, пересекая расщелину, которая всегда казалась мне абсурдной… Это неестественный, ненужный, ядовитый раскол, продукт давних табу и Контрреформации, а в некоторых случаях его можно даже проследить до ограниченного толкования библейского запрета на вкушение определенного плода».

Действительно, Леви, кажется, утверждает, что мы должны с жадностью поглощать как можно больше этого запретного плода — знания — до которого сможем дотянуться. Как только становится понятно, что это главная тема книги, способ, которым Леви структурировал пятьдесят одно эссе, написанное за почти двадцать лет для туринской ежедневной газеты La Stampa , приобретает новый смысл, указывая на знание, каким бы непристойным или эзотерическим оно ни было, как на благо само по себе.

Первое эссе, как уже отмечалось, посвящено квартире, где Леви родился и прожил почти всю свою жизнь. Второе — об Олдосе Хаксли и о том, насколько неестественными кажутся его изображения людей, находящихся за пределами его социального класса. Третье — о том, как все знания, полученные Леви как химиком, могут быть использованы для изучения вещей за пределами химии: как профессия химика оправдывает его работу писателя. Четвертое — оценка шедевра Рабле « Гаргантюа и Пантагрюэль» — это панегирик стремлению к знаниям и наслаждению ими, неустанному и жизненно важному поиску, свободному от ложной набожности. Пятое (написанное незадолго до высадки на Луну в июле 1969 года) исследует человеческое стремление заглядывать за пределы и исследовать внутреннее. Шестое — тонкая критика книги Альфонса Доде « Тартарин из Тараскона» , в которой исследуется неприязнь автора к собственному персонажу и глубоко укоренившийся скрытый расизм. Складывается ощущение, будто Леви написал серию преамбул, в которых изложил свое право совать нос в чужие знания.

Существует несколько лейтмотивов: важность языка, относительно ничтожный статус человека во Вселенной, бессмысленность произвола. барьеры. В одном эссе осуждается практика написания непонятной прозы, в другом исследуется книга «странных фактов» и восхваляются неожиданные точки зрения, которые предлагает ее автор; в третьем с гордостью описывается юношеская интуиция Леви относительно лингвистической связи между словом baita из альпийского диалекта и еврейским словом bait — оба означают «дом» или «пристанище».

На протяжении всей книги лейтмотивом служит здравый смысл — будь то с оттенком юмора, научными отсылками или личным опытом. В конце концов, когда мы перестаём прислушиваться к здравому смыслу, мы игнорируем самый интуитивно понятный урок из всех, тот, который усвоил на свой счёт Мартин Нимеллер, лютеранский священник, выступавший против Гитлера и заключённый нацистами в тюрьму с 1937 по 1945 год: после того, как они пришли за... Социалисты, профсоюзные деятели и евреи — в конце концов, они придут за вами.

—ЭНТОНИ ШУГААР

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

СОДЕРЖАНИЕ


ПРЕДИСЛОВИЕ

«Моим друзьям»

Истории

«Оттепель»

Интервью

Созданы друг для друга

Великая мутация

Тихий город Освенцим

Два флага

Конструктор, сделанный с любовью.

Военная пипетка

Лягушки на Луне

Зеркалодел

Человек, который протискивался сквозь стены

Свадьба муравья

Форс-мажор

«Загадка» в лагере

Время отсчитывается

Пулемет под кроватью

Эссе

«Долина»

Командир Освенцима

Луна и человек

Sic!

Наши мечты

Борьба за жизнь

От копий к щитам

Перевод Кафки

Рифма в контратаке

Дорогой Гораций

Бактериальная рулетка

Среди небоскребов Манхэттена

Бутылка солнечного света

Вино Борджиа

Воспроизведение чудес

Скрытый игрок

Человек в полете

Осветлённая блондинка

Слух

«Прекрасна, как цветок»

Вылупление кобры

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

OceanofPDF.com

Предисловие

Я надеюсь Я надеюсь, читатель проявит снисхождение к чрезвычайно широкому спектру тем, тона и стиля, которые он найдет в этом сборнике. В свою защиту скажу: эти «произведения» охватывают период времени, насчитывающий почти четверть века, период моей почти абсолютной верности газете La Stampa . А за двадцать пять лет многое изменилось, внутри нас и вокруг нас. Более того, эти произведения отражают присущую мне распущенность, отчасти преднамеренную, отчасти обусловленную судьбой; я пил из разных источников и дышал разным воздухом, порой полезным, порой совершенно загрязненным. У меня нет сожалений и жалоб: «Мир прекрасен благодаря своему разнообразию», — декламирует герой одной из моих книг с присущей ему оригинальностью.

Прошу читателя не искать в этом никаких посланий. Я ненавижу этот термин, потому что он ставит меня в затруднительное положение и заставляет примерять на себя чужую одежду, которая, наоборот, принадлежит типу людей, которым я не доверяю: пророк, оракул, ясновидящий. Я не такой человек; я обычный человек с хорошей памятью, попавший в водоворот, вышедший из него скорее по счастливой случайности, чем по добродетели, и с тех пор испытывающий определённое любопытство к водоворотам, большим и маленький, метафорический и материальный.

ПРИМО ЛЕВИ,

октябрь 1986 г.

OceanofPDF.com


Моим друзьям 1

Дорогие друзья, и здесь я говорю именно друзья

в широком смысле этого слова:

Жена, сестра, коллеги, родственники,

Одноклассники,

Люди, которых я видел один раз

Или известный мне всю жизнь:

Хотя бы на мгновение, пока это будет между нами.

линия была растянута.

Четко определенная связь.

Я говорю от вашего имени, товарищи.

На переполненной дороге, не обошлось без проблем,

Также и для вас, кто проиграл.

Ваша душа, ваш дух, ваша воля к жизни.

Никто, несколько человек или, может быть, только один,

Или вы, кто меня читает: помните то время?

До затвердевания воска,

Когда каждый из нас был подобен тюленю.

Каждый из нас несёт на себе этот отпечаток.

О друге, которого я встретил по пути;

В каждом виден след каждого.

К добру или к злу

В мудрости или в глупости

Каждый с печатью каждого.

Теперь, когда время поджимает,

Теперь дело сделано.

Всем вам тихое пожелание

Пусть осень будет долгой и мягкой.

16 декабря 1985 г. (ПЕРЕВОД Дж. ГАЛАССИ)


1. Обращено, среди прочих, к друзьям Леви-писателям Марио Ригони Штерну и Нуто Ревелли.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Оттепель

Когда весь снег растает

Мы отправимся по старой дороге.

Тот, что исчезает под колючими кустами.

За стеной монастыря;

Всё будет так, как было.

Под густым вереском по обеим сторонам

мы найдем одно низкорослое растение

Имя которого я не могу вспомнить:

Каждую пятницу я вспоминаю об этом.

Но каждую субботу я об этом забываю;

Мне сказали, что это редкое явление.

И помогает справиться с меланхолией.

Папоротники, растущие вдоль дорожки

Они нежные, как маленькие животные:

Они едва прикоснулись к своим спиральным локонам.

Из-под земли, и все же

Они готовы к переменам

Любовь к зелёным цветам гораздо сложнее нашей.

Их крошечные мужские и женские семена

Погрызть тормоза

В ржавых мешочках со спорами.

Они взорвутся с первым же дождем.

Плавание на первых каплях воды,

Полные энтузиазма и находчивости: да здравствуют влюбленные!

Мы устали от зимы. Укус

Мороз оставил свой след

О плоти, разуме, грязи и дереве.

Пусть наступит оттепель и растопит воспоминания.

О прошлогоднем снеге.

2 февраля 1985 г. (ПЕРЕВОД Дж. ГАЛАССИ)

OceanofPDF.com


Интервью

Это было Было еще кромешная темнота, и моросил дождь. Элио, возвращаясь с ночной смены, был уставшим и сонным. Он вышел из трамвая и направился домой, сначала по улице с неровным покрытием, затем по неосвещенной дорожке. В темноте он услышал голос, спрашивающий: «Вы согласитесь на интервью?» Голос был слегка дребезжащим, без каких-либо диалектных интонаций; как ни странно, казалось, что он доносится из-под земли, у его ног. Он остановился, немного удивленный, и сказал: «Хорошо, но я спешу домой».

«Я тоже спешу, не волнуйтесь», — ответил голос. «Мы закончим через пару минут. Скажите: сколько жителей на Земле?»

«Примерно четыре миллиарда. Но почему вы спрашиваете меня ?»

«Поверьте, это произошло совершенно случайно. У меня не было выбора. Послушайте: как вы это перевариваете?»

Элио был раздражен. «Что ты имеешь в виду, как мы перевариваем пищу? Некоторые переваривают ее хорошо, а другие плохо. Кто ты вообще такой? Не говори мне, что хочешь продать мне лекарство в это время, здесь, в темноте, посреди улицы?»

«Нет, это просто для статистических целей», — невозмутимо ответил голос. «Я с соседней звезды, мы составляем перечень обитаемых планет Галактики, и нам нужны некоторые сравнительные данные».

«Но… как так получается, что вы так хорошо говорите по-итальянски?»

«Я также говорю на нескольких других языках. Знаете, ваши телепередачи не заканчиваются в ионосфере — они продолжаются в космосе. Это занимает...» Они существуют уже более одиннадцати лет, но до нас доходят довольно ясно. Например, так я выучил ваш язык. Ваши рекламные ролики мне интересны: они очень поучительны, и я думаю, что понимаю, как и что вы едите, но никто из нас не имеет ни малейшего представления о том, как вы перевариваете пищу. Поэтому я прошу вас ответить на мой вопрос.

«Видите ли, у меня всегда было хорошее пищеварение, и я не знаю, смогу ли я рассказать вам много подробностей. У нас есть... мешочек, который называется желудком, с кислотами внутри, а затем трубка; мы едим, проходит два-три часа, и пища разжижается, короче говоря, она превращается в плоть и кровь».

«…из плоти и крови», — повторил голос, словно делая записи. Элио заметил, что голос был точно таким же, как те, что показывают по телевизору: чистый, но безжизненный и пресный.

«Почему вы тратите столько времени на мытье себя и окружающих вас предметов?»

Элио с некоторым смущением объяснил, что мытьё занимает всего несколько минут в день, что нужно мыться, чтобы не испачкаться, и что если ты грязный, то есть опасность подхватить какую-нибудь болезнь.

«Да, это была одна из наших теорий. Чтобы не умереть, нужно помыться. А как умирают? В каком возрасте? Все умирают?»

Здесь ответ Элио тоже был несколько сумбурным. Он сказал, что никаких правил нет, умирают и молодые, и старые, очень немногие доживают до ста лет. «Понятно. Те, кто пользуется белыми простынями и натирает полы воском, живут долго». Элио попытался его поправить, но интервьюер спешил и продолжил: «Как вы размножаетесь?»

Элио, всё больше смущаясь, запутался в своём бессвязном рассказе о мужчинах и женщинах, о хромосомах (о которых он узнал всего несколько дней назад по телевизору), наследственности, беременности и родах, но инопланетянин прервал его: он хотел узнать, в каком возрасте одежда начинает расти. Когда Элио, уже измученный, объяснил ему, что одежда не растёт на тебе, её покупают, он понял, что наступает рассвет, и в неясном свете увидел, что голос доносится из какой-то лужи у его ног; вернее, не совсем лужи, а скорее большого пятна тёмного варенья.

Инопланетянин, должно быть, тоже понял, что прошло какое-то время. Голос произнес: «Большое спасибо, извините за беспокойство». Сразу после этого... Пятно сжалось и вытянулось вверх, словно пытаясь оторваться от земли. Элио показалось, что это невозможно, и он снова услышал голос, говорящий: «Пожалуйста, вы, такой добрый, не могли бы вы зажечь спичку? Иногда, если рядом нет ионизированного воздуха, я не могу взлететь». Элио зажег спичку, и пятно поднялось, словно его засосало пылесосом, и скрылось в туманном утреннем небе.

22 мая 1977 г.

OceanofPDF.com


Созданы друг для друга

Это было Это был первый раз, когда Платону удалось назначить настоящее свидание с девушкой. Платон жил с родителями в красивом, но довольно маленьком односемейном доме: всё было очень просто, дверной проём представлял собой не более чем тёмный узкий прямоугольник, вращающийся вокруг точки. Девушку звали Сурфа, и она жила неподалеку, то есть неподалеку по прямой, поскольку между двумя домами протекал ручей, и Платон не мог добраться до её дома иначе, как идя вверх по течению и обходя исток — расстояние почти в тридцать километров, — или переходя его вброд или вплавь (для него это не имело большого значения).

Мостов не было, потому что в этой деревне не было верха и низа. Поэтому мост не мог существовать или даже быть задуман. По той же причине было немыслимо перейти ручей, перешагнув через него или перепрыгнув через него, хотя он был не очень широким. Короче говоря, по нашим обычным критериям, это была неудобная деревня: не было способа перейти ручей, не промокнув, поэтому Платон переплыл его, а затем высох, повернувшись на солнце, которое медленно двигалось по горизонту.

Поскольку он хотел прибыть до наступления темноты, он нетерпеливо продолжал путь, не позволяя себе отвлекаться на пейзаж, который, по правде говоря, не представлял собой ничего особенного: круглая линия вокруг него, кое-где прерываемая зелеными полосами деревьев, за которыми то появлялся, то исчезал ярко светящийся сегмент солнца.

После часовой прогулки Платон начал различать слева от солнца сине-зеленый дефис, обозначавший дом Сурфы. Он быстро добрался до него и обрадовался, увидев идущую навстречу девушку, тонкую линию, которая постепенно удлинялась по мере уменьшения расстояния. Вскоре он разглядел красные и желтые полосы ее любимой юбки, и вскоре они протянули друг другу руки. Они не сцепились; им было достаточно просто раздвинуть пальцы и соединить ладони, но оба почувствовали легкую дрожь удовольствия.

Они долго разговаривали, глядя друг другу в глаза, хотя это и заставляло их принимать несколько напряженную позу; часы шли, и их желание росло. Солнце садилось: Сурфа успел сообщить Платону, что дома никого нет и что никто не вернется до поздней ночи.

Робкий и неуверенный, Платон вошел в этот уютный дом, который ему еще не был знаком, хотя он бывал там бесчисленное количество раз во сне. Они не зажгли лампу; они удалились в самый уединенный уголок, и, продолжая разговор, Платон почувствовал, как его профиль восхитительно перерисовывается, так что одна его сторона в итоге воспроизводила, в негативе и с точностью, соответствующую сторону девушки: они были созданы друг для друга.

Наконец, в сумерках и торжественной тишине равнины, они соединились в единую фигуру, очерченную одним контуром. И в тот волшебный миг — но лишь в мгновение ока, быстро исчезнувшем, — их обоих охватило предчувствие иного мира, мира бесконечно более богатого и сложного, в котором тюрьма горизонта была разрушена, побеждена сияющим, вогнутым небом, и в котором их тела, тени без глубины, возродились, стали плотными и полными. Но видение превзошло их понимание и длилось лишь мгновение. Они расстались, попрощались, и Платон с грустью отправился по пути домой, ползком продвигаясь по теперь уже потемневшей равнине.

27 ноября 1977 года

OceanofPDF.com


Великая мутация

Для В некоторые дни Изабелла была беспокойна: она почти ничего не ела, у нее была небольшая температура, и она жаловалась на зуд в спине. Родители должны были вести дела в магазине и у них не было много времени на нее. «Наверное, она развивается», — сказала мать. Она держала ее на диете и натирала спину мазью, но зуд усиливался; девочка не могла спать. Мать, нанося мазь, заметила, что кожа на ощупь шероховатая: она была покрыта плотным слоем коротких, жестких беловатых волосков. Тогда она испугалась и обсудила это с отцом Изабеллы, и они вызвали врача.

Доктор осмотрел девушку. Он был молод и привлекателен, и Изабелла с удивлением заметила, что в начале визита он выглядел обеспокоенным и озадаченным, а затем становился все более внимательным и заинтересованным. В конце концов он казался таким же веселым, как будто выиграл в лотерею. Он объявил, что ничего серьезного нет, но ему нужно свериться с некоторыми своими книгами, и он вернется на следующий день.

На следующий день он вернулся с увеличительным стеклом и показал матери и отцу, что эти волоски были ветвистыми и плоскими; на самом деле, это были не волоски, а перья. Он был ещё веселее, чем накануне.

«Увидишь, Изабелла, — сказал он. — Бояться нечего: через четыре месяца ты будешь летать». Затем, обращаясь к её родителям, он добавил довольно странное объяснение: неужели они ничего об этом не слышали? Не читали ли они газеты? Не смотрели ли телевизор? «Это случай, когда...» «Великая мутация, первая в Италии, и прямо здесь, в этой отдаленной, уединенной долине!» Крылья развивались постепенно, не причиняя никакого вреда организму. Кроме того, в этом районе могли быть и другие случаи, возможно, среди одноклассников ребенка, потому что это было заразно.

«Но если это заразно, значит, это болезнь!» — сказал отец.

«Это заразно, и, похоже, это вирус, но это не болезнь. Почему все вирусные инфекции должны быть опасными? Полеты — это прекрасно! Я бы сам хотел летать, хотя бы для того, чтобы навещать больных в отдаленных районах. Это первый случай в Италии, как я вам уже говорил, и мне придется сообщить об этом окружному врачу, но это явление уже выявлено, и различные очаги инфекции наблюдаются в Канаде, Швеции и Японии. Только представьте, как нам повезло — вам и мне!»

Изабелла не была уверена, что ей действительно так повезло. Перья росли быстро; они беспокоили ее в постели и были видны сквозь блузку. Примерно в марте новая костная структура стала довольно отчетливо видна, а к концу мая крылья почти полностью выросли из ее спины.

Приехали фотографы и журналисты, а также медицинские эксперты из Италии и других стран. Изабелла наслаждалась поездкой и чувствовала себя очень важной персоной. Она отвечала на их вопросы серьезно и с достоинством, хотя вопросы были глупыми и не разнообразными. Она не решалась подойти к родителям, потому что не хотела их напугать, но ее беспокоило: конечно, у нее будут крылья, но где она научится летать? В автошколе в столице провинции? В аэропорту Поджо-Мерли? Ей бы хотелось учиться у молодого врача из службы здравоохранения; или, может быть, у него тоже вырастут крылья, разве он не говорил, что они заразны? Тогда они могли бы вместе ездить к пациентам в отдаленные районы. А может быть, они даже пересекли бы горы и полетели бы над морем вместе, бок о бок, взмахивая крыльями в одном ритме.

• • •

В конце В июне, в начале учебного года, крылья Изабеллы были хорошо сформированы и весьма красивы. Изабелла была блондинкой, и их цвет совпадал с цветом её волос — сверху, у плеч, они были испещрены золотисто-коричневыми прядями, а маховые перья были белыми, блестящими и крепкими. Приехала комиссия Национального исследовательского совета, ЮНИСЕФ предоставил существенный грант, и появилась физиотерапевт из Швеции. Она поселилась в единственной гостинице города, плохо понимала итальянский, ей ничего не подходило, и она заставляла Изабеллу выполнять серию крайне скучных упражнений.

Скучно и бесполезно: Изабелла чувствовала, как дрожат и растягиваются её новые мышцы; она наблюдала за уверенным полётом ласточек в летнем небе, и у неё больше не было никаких сомнений. У неё было чёткое ощущение, что она научится летать самостоятельно, или, вернее, что она уже умеет летать; теперь по ночам это было всё, о чём она мечтала. Швед был строг и дал понять, что ей нужно ещё немного подождать и не подвергать себя риску, но Изабелла ждала лишь подходящего момента. Когда она могла уйти одна, на склоны лугов, а иногда даже в свой дом, в свою комнату, она пыталась махать крыльями. Она слышала их скребущий шорох в воздухе и чувствовала почти пугающую силу в своих тонких подростковых плечах. Она возненавидела тяжесть своего тела; когда она махала крыльями, она чувствовала, как оно уменьшается, почти исчезает. Почти. Притяжение Земли всё ещё было слишком сильным: недоуздок, кандалы.

Её шанс представился в августе, примерно в день Успения Пресвятой Богородицы. Шведка вернулась на родину на праздники, а родители Изабеллы были в магазине, занятые обслуживанием отдыхающих. Изабелла пошла по тропе Косталунга, пересекла хребет и оказалась на крутых лугах по другую сторону; вокруг не было ни души. Она перекрестилась, словно собираясь прыгнуть в воду, расправила крылья и побежала вниз по склону. С каждым шагом удар о землю становился всё слабее, пока земля не отступила. Она почувствовала глубокое умиротворение и услышала свист ветра в ушах. Она вытянула ноги назад: ей было жаль, что она не надела джинсы; развевающаяся на ветру юбка мешала.

Её руки тоже мешали; она пыталась скрестить их на груди, а затем вытянула вдоль тела. Кто сказал, что летать сложно? Это было проще простого, ей хотелось смеяться и петь. Если она увеличивала наклон крыльев, её полёт замедлялся и направлялся вверх, но лишь на короткое время; затем скорость слишком сильно падала, и Изабелла чувствовала себя в опасности. Она пыталась взмахивать крыльями и чувствовала поддержку; с каждым взмахом она плавно и легко набирала высоту.

Даже смена направления была проще простого, и этому быстро научились: достаточно было слегка повернуть правое крыло, и тут же поворачиваешь вправо. Даже не нужно было об этом думать: крылья сами позаботились об этом, так же как ноги следят за тем, чтобы ты отклонялся влево или вправо при ходьбе. Внезапно она почувствовала вздутие живота, спазм в брюшной полости; она почувствовала влажность, потрогала себя, и рука вернулась скользкой от крови. Но она знала, что это, и что это когда-нибудь случится, и она не боялась.

Она пробыла в воздухе около часа и поняла, что поток теплого воздуха поднимается от скал Гравио, позволяя ей набирать высоту без каких-либо усилий. Она следовала по провинциальной дороге и пролетела прямо над городом, примерно в двухстах метрах от него. Она увидела, как один прохожий остановился, а затем указал на небо другому. Второй посмотрел вверх и побежал в магазин: ее мать и отец поспешили выйти с тремя или четырьмя покупателями. Вскоре улицы заполнились людьми. Она хотела бы приземлиться на площади, но людей было слишком много, и она боялась неудачно приземлиться и быть осмеянной.

Она позволила ветру унести её за ручей, к лугам за мельницей. Она начала спускаться всё ниже и ниже, пока не смогла различить пыльно-розовые цветы клевера. Даже когда дело дошло до приземления, её крылья, казалось, знали кое-что больше, чем она сама: они естественным образом располагались вертикально и энергично вращались, словно пытаясь взлететь назад. Она опустила ноги и оказалась на траве, лишь немного запыхавшись. Она сложила крылья и отправилась домой.

Осенью четверо одноклассников Изабеллы, трое мальчиков и девочка, отрастили крылья; по воскресным утрам было забавно наблюдать, как они гонялись друг за другом в воздухе вокруг колокольни. В декабре крылья появились и у сына почтальона, который тут же сменил отца, что пошло на пользу всем. У доктора крылья появились в следующем году, но он не обратил внимания на Изабеллу и тут же женился на безкрылой молодой женщине из города.

Крылья появились у отца Изабеллы, когда ему уже исполнилось пятьдесят. Они мало чем ему помогли; испуганный и неуверенный, он взял пару уроков у дочери и вывихнул лодыжку при приземлении. Крылья не давали ему спать; они наполняли кровать пухом и перьями, и мешали надевать рубашку, куртку и пальто. Они также мешали ему, когда он стоял за прилавком в магазине, поэтому он ампутировал их.

21 августа 1983 г.

OceanofPDF.com


Тихий город Освенцим

Возможно Удивительно, что одним из самых распространенных состояний ума в лагере было любопытство. И все же мы были не только напуганы, унижены и безнадежны, но и любопытны: жаждали хлеба и понимания. Мир вокруг нас казался перевернутым, следовательно, кто-то должен был перевернуть его вверх дном, и, следовательно, сам должен быть перевернут: один, тысяча, миллион античеловеческих существ, созданных для того, чтобы искажать то, что прямо, осквернять то, что чисто. Это было неоправданное упрощение, но в то время и в том месте мы не были способны на сложные идеи.

Что касается повелителей зла, то это любопытство — которое, признаюсь, я до сих пор питаю и которое не ограничивается нацистскими боссами — сохраняется. О психологии Гитлера, Сталина, Гиммлера и Геббельса опубликованы сотни книг, и я прочитал десятки из них, так и не оставшись удовлетворённым, хотя, скорее всего, это связано с принципиальной неадекватностью документальной литературы: она почти никогда не способна восстановить сущность человека. Для этой цели больше подходят драматург или поэт, чем историк или психолог.

Тем не менее, мои исследования не были совсем безрезультатными. Много лет назад странная, даже провокационная судьба свела меня с «кем-то с другой стороны»: конечно, не с одним из великих злодеев, возможно, даже не с по-настоящему злым человеком, но тем не менее, с образцом и свидетелем. Невольным свидетелем, который не хотел им быть, но который дал показания. Желательно, а может быть, даже не осознавая этого. Те, кто свидетельствует своим поведением, являются наиболее ценными свидетелями, потому что они, несомненно, говорят правду.

Он был почти моим, перевернутым моим «я». Мы были одного возраста, не сильно отличались по учебе, возможно, даже по темпераменту: он, Мертенс, молодой немецкий химик-католик, и я, молодой итальянский химик-еврей. Потенциально два коллеги; на самом деле мы работали на одном заводе, но я был внутри колючей проволоки, а он снаружи. Однако в Аушвице, на заводе «Буна-Верке», работало сорок тысяч человек, и маловероятно, или, по крайней мере, уже невозможно подтвердить, что мы когда-либо встречались: он — оберинженер , а я — химик-раб. И после этого мы тоже не встречались.

Все, что я о нем знаю, почерпнуто из писем общих друзей. Мир порой оказывается до смешного тесным, позволяя двум химикам из разных стран быть связанными цепочкой знакомых, которые помогают сплести сеть обмена информацией, которая, хотя и является плохой заменой личной встречи, тем не менее лучше, чем взаимное невежество. Таким образом я узнал, что Мертенс читал мои книги о Лагере, и, вполне вероятно, другие тоже, потому что он не был ни циничным, ни бесчувственным человеком. Он был склонен отрицать некоторую часть своего прошлого, но был достаточно открыт, чтобы воздерживаться от самообмана; он не позволял себе лгать, но были пробелы, пустые места.

Первые сведения о нем относятся к концу 1941 года, времени, когда все немцы, еще способные рассуждать и противостоять пропаганде, переосмыслили свою жизнь: японцы победоносно бесчинствуют в Юго-Восточной Азии, немцы осаждают Ленинград и стоят у ворот Москвы, но период блицкрига закончился, Россия не рухнула, и вместо этого начались воздушные бомбардировки немецких городов. Теперь война – дело каждого, в каждой семье есть хотя бы один мужчина на фронте, и никто на фронте больше не уверен в безопасности своей семьи. В домах, за закрытыми дверями, риторика войны уже неактуальна.

Мертенс — химик на городском заводе по производству резины, и руководство компании делает ему предложение, которое можно считать почти приказом: его карьера получит преимущества, а возможно, и политические выгоды, если он... Он соглашается переехать в Буна-Верке в Освенциме. Место мирное, далеко от фронта и вне досягаемости бомбардировщиков, работа та же, зарплата лучше, с жильем проблем нет; многие польские дома пустуют… Мертенс обсуждает это со своими коллегами. Большинство из них отговаривают: нельзя менять то, что гарантировано, на то, что не гарантировано, и, кроме того, Буна-Верке находятся в неприглядном регионе, болотистом и нездоровом. Нездоровом и с исторической точки зрения: Верхняя Силезия — один из тех регионов Европы, которые слишком часто менялись хозяевами и населены смешанным населением, враждебно настроенным друг к другу.

Но никто не возражает против названия Освенцим: это по-прежнему нейтральное название, не вызывающее резонанса — один из многих польских городов, изменивших свои названия после немецкой оккупации. Освенцим стал Освенцимом, как будто этого было достаточно, чтобы сделать поляков, живших там веками, немцами. Это обычный город.

Мертенс обдумывает ситуацию: он помолвлен, и обосновываться в Германии, под бомбардировками, неразумно. Он просит отпуска и отправляется осмотреть место. Что он мог увидеть во время этого первого осмотра, неизвестно. Мужчина вернулся, женился и, ни с кем не разговаривая, снова уехал в Освенцим, чтобы поселиться там со своей женой и мебелью. Его друзья — точнее, те, кто написал мне этот рассказ, — уговаривали его заговорить, но он молчал.

Он также молчал во время своего второго возвращения домой, на каникулы летом 1943 года (потому что даже в нацистской Германии военного времени люди уходили в отпуск в августе). Теперь ситуация изменилась. Итальянский фашизм, атакованный со всех фронтов, рухнул, и союзники продвигаются вверх по полуострову. Воздушное сражение против британцев проиграно, и к этому времени ни один уголок Германии не застрахован от беспощадного ответного удара союзников. Русские не только не пали, но и под Сталинградом нанесли сокрушительное поражение немцам и самому Гитлеру, который руководил операциями с упрямством безумца.

Семья Мертенсов вызывает настороженное любопытство, потому что на данный момент, несмотря на все меры предосторожности, Освенцим перестал быть нейтральным названием. Распространяются расплывчатые, но зловещие слухи: его следует рассматривать в одном ряду с Дахау и Бухенвальдом, и, кажется, он может быть даже хуже. Это одно из тех мест, о которых рискованно задавать вопросы. Но это же близкие друзья, знакомы очень давно. Мертенс только что оттуда приехал, наверняка он что-то знает, и если знает, то должен об этом рассказать.

Но пока продолжаются разговоры, как и во всех гостиных, женщины обсуждают эвакуацию и черный рынок, мужчины говорят о своей работе, кто-то шепчет антинацистскую шутку, Мертенс держится особняком. В соседней комнате стоит пианино; он играет и пьет, время от времени возвращаясь в гостиную только для того, чтобы налить себе еще один бокал. К полуночи он пьян, но хозяин не теряет его из виду. Он тащит его к столу и прямо говорит: «Теперь сядь сюда и расскажи нам, что, черт возьми, происходит у тебя, и почему ты должен напиться вместо того, чтобы поговорить с нами».

Мертенс разрывается между опьянением, благоразумием и непреодолимой потребностью признаться. «Аушвиц — это лагерь, — говорит он, — или, скорее, группа лагерей; один из них находится прямо рядом с заводом. Там живут грязные, оборванные мужчины и женщины, которые не говорят по-немецки. Они выполняют самую тяжелую работу. Нам не разрешают с ними разговаривать». «Кто сказал, что нельзя?» «Руководство. Когда мы туда попали, нам сказали, что это опасные люди, преступники и подрывники». «И вы с ними никогда не разговаривали?» — спросил хозяин. «Нет», — ответил Мертенс, наливая себе еще один напиток. Тут к разговору присоединилась молодая госпожа Мертенс: «Я встретила женщину, которая убирала в доме генерального директора. Все, что она мне сказала, было: „ Фрау, хлеб “, „Мадам, хлеб“, но я…» Мертенс, должно быть, был не так уж и пьян, потому что резко сказал жене: «Прекрати», а затем остальным: «Не могли бы вы сменить тему?»

Мне мало что известно о действиях Мертенса после падения Германии. Я знаю, что он и его жена, как и многие немцы в восточных регионах, бежали впереди советских войск по бесконечным дорогам отступления, дорогам, заваленным снегом, обломками и трупами; и что впоследствии он возобновил свою работу техником, но избегал любых контактов и становился все более замкнутым.

Спустя несколько лет после окончания войны, когда гестапо уже не было, и оно больше не могло вселять в него страх, он немного поговорил с другими. На этот раз его допрашивал «эксперт» — бывший заключенный, ныне известный историк лагерей Герман Лангбейн. В ответ на конкретные вопросы Мертенс заявил, что согласился переехать в Освенцим, чтобы избежать что вместо него туда прислали нациста; что он никогда не разговаривал с заключенными из страха перед наказанием, но всегда старался улучшить их условия труда; что в то время он ничего не знал о газовых камерах, потому что ни у кого ничего не спрашивал. Неужели он не понимал, что его повиновение было материальной помощью режиму Гитлера? Да, сегодня да, но не тогда; ему это никогда не приходило в голову.

Я никогда не пытался встретиться с Мертенсом. Меня терзало сложное чувство нежелания, и отвращение было лишь одной из его составляющих. Много лет назад я написал ему письмо, в котором говорил, что если Гитлер пришел к власти, опустошил Европу и привел Германию к краху, то это произошло потому, что многие добропорядочные немецкие граждане вели себя точно так же, как он, стараясь не видеть и молчать о том, что они видели. Мертенс не ответил и умер несколько лет спустя.

8 марта 1984 г.

OceanofPDF.com


Два флага

Бертрандо имел Он родился и вырос в стране под названием Лантания, у которой был очень красивый флаг. По крайней мере, так казалось Бертрандо, всем его друзьям и одноклассникам, а также большинству его сограждан. Он отличался от всех других флагов: оранжевый овал выделялся на фоне ярко-фиолетового цвета, а внутри овала был изображен вулкан, зеленый у основания и белый со снегом на вершине, над которым поднимался столб дыма.

В стране Бертрандо не было вулканов, но один был в соседней стране, Гундувии. На протяжении веков Лантания открыто воевала со своим соседом, или, по крайней мере, отношения между ними были враждебными. В самом деле, в лантанском национальном эпосе, в отрывке, интерпретация которого вызывает споры, вулкан упоминается как «лантанский алтарь огня» или «огонь лантанского алтаря».

Во всех школах Лантании преподавали, что аннексия вулкана Гундуви была преступным предприятием, и что первостепенной обязанностью каждого лантанца было пройти военную подготовку, презирать Гундувиа всей душой и готовиться к неизбежной, желанной войне, которая обуздает высокомерие Гундувиа и вернет вулкан. Тот факт, что каждые три-четыре года этот вулкан опустошал десятки деревень и каждый год вызывал разрушительные землетрясения, не имел никакого значения: он был лантанским и должен был вернуться в Лантанию.

Более того, как можно не презирать такую страну, как Гундувия? Само название, такое зловещее, такое мрачное, внушало отвращение. Лантани были шумным, сварливым народом, они могли подраться или зарезать друг друга из-за малейшего разногласия, но когда дело касалось Гундувии, все сходились во мнении, что это страна негодяев и хулиганов.

Что касается их флага, он идеально их представлял: уродливее и быть не могло. Он был скучным и безвкусным, его цвета и дизайн — неуклюжими. Просто коричневый диск на жёлтом фоне: ни изображения, ни символа. Примитивный, вульгарный, похожий на навоз флаг. Гундуви, должно быть, были настоящими идиотами, и всегда такими были, раз выбрали такой флаг и пропитывали его своей кровью, когда погибали в битвах, которые случались три-четыре раза в столетие. Более того, они были печально известны своей скупостью и расточительностью, похотливостью и лицемерием, безрассудством и трусостью.

Бертрандо был порядочным молодым человеком, уважавшим законы и традиции, и один лишь вид флага его страны вызывал у него волну гордости и удовлетворения. Сочетание этих трех благородных цветов — зеленого, оранжевого и фиолетового — когда он иногда видел их вместе на весеннем лугу, наполняло его силой и радостью, счастьем быть жителем Ланты, счастьем быть частью этого мира, но также готовностью умереть за свой флаг, желательно завернутый в него.

Напротив, желто-коричневый цвет Гундуи вызывал у него отвращение с самого раннего детства, сколько он себя помнил: раздражающие цвета по отдельности, отвратительные до тошноты, когда они стоят рядом. Бертрандо был чувствительным, эмоциональным мальчиком, и вид вражеского флага, насмешливо воспроизводимого на плакатах или в сатирических карикатурах, портил ему настроение, вызывал зуд в шее и локтях, обильное слюноотделение и приступы головокружения.

Однажды на концерте он оказался рядом с симпатичной девушкой, которая, наверняка по неосторожности, была одета в жёлтую блузку и коричневую юбку. Бертрандо пришлось встать и отойти, а поскольку других мест не было, ему пришлось стоять весь концерт. Если бы он не был таким робким, он бы отчитал эту девушку, как она того заслуживала. Бертрандо любил абрикосы и мушмулу, но ел их с закрытыми глазами, чтобы избежать отвращения к коричневой косточке, торчащей из желтоватой мякоти.

Звучание гундувийского языка, резкого, гортанного и почти нечленораздельного, производило на Бертрандо похожее впечатление. Ему казалось возмутительным, что в некоторых школах Лантании преподают язык врага, и что существуют ученые, изучающие его историю и происхождение, грамматику и синтаксис, а также переводящие его литературу. Что это за литература? Какая польза может быть от этой коричнево-желтой страны извращенцев и дегенератов?

И всё же был один университетский профессор, который утверждал, что доказал происхождение лантанского и гундувского языков от одного и того же языка, вымершего три тысячи лет назад, но задокументированного некоторыми надписями на гробницах. Абсурд, или, скорее, невыносимо. Есть вещи, которые не могут быть правдой, которые нужно игнорировать, не говорить, хоронить. Если бы всё зависело от Бертрандо, всех филогундувицев похоронили бы на глубине трёх метров под землёй, вместе с теми, кто из-за снобизма тайно слушал гундувское радио и повторял его грязную ложь (к сожалению, почти вся молодёжь!).

Нельзя сказать, что граница между двумя странами была нерушимой. Она хорошо охранялась с обеих сторон часовыми, которые с удовольствием открывали огонь, но в ней был лазейка, и время от времени торговые делегации пересекали её в обоих направлениях, поскольку экономики двух стран дополняли друг друга. Контрабандисты оружия также пересекали её, к всеобщему удивлению, с огромными грузами, которые пограничники, похоже, не замечали.

Однажды Бертрандо увидел делегацию гундувийцев, проходившую по главной улице столицы. Эти мерзавцы мало чем отличались от лантанцев: помимо нелепой одежды, их было бы трудно различить, если бы не их украдкой брошенные взгляды и типично хитрые выражения лиц. Бертрандо подошел ближе, чтобы убедиться, действительно ли от них плохо пахнет, но полиция его остановила. Конечно, от них должно было плохо пахнуть. В подсознании лантанцев на протяжении веков существовала этимологическая связь между гундувийцами и «вонью» (кумт , на лантанском языке). С другой стороны, всем было известно, что на гундувийском латнен — это «фурункулы»; для лантанцев это казалось злонамеренным издевательством, которое нужно смыть кровью.

Так случилось, что после долгих секретных переговоров президенты двух стран объявили о встрече весной. После неловкого молчания лантанская ежедневная газета начала публиковать необычные материалы: фотографии столицы Гундуи с её величественным собором и прекрасными садами; изображения гундуиских детей с аккуратно причёсанными волосами и смеющимися глазами. Была издана книга, в которой рассказывалось о том, как в далёкие времена лантанско-гундуиский флот разгромил разношерстную группу пиратских судов, в десять раз превосходивших её по численности. И наконец, было объявлено о проведении футбольного матча между двумя командами-чемпионами на стадионе лантанской столицы.

Бертрандо был одним из первых, кто бросился покупать билет, но было уже слишком поздно; ему пришлось смириться с тем, что у перекупщиков он потратит в пять раз больше. День был великолепный, стадион был переполнен; не было ни малейшего ветерка, и два флага безвольно свисали с гигантских флагштоков. В назначенное время судья дал стартовый свисток, и в этот самый момент поднялся постоянный ветерок. Два флага, впервые стоя рядом, величественно развевались: пурпурно-оранжево-зеленый флаг Лантани рядом с желто-коричневым флагом Гундуви.

Бертрандо почувствовал ледяную, обжигающую дрожь, пробежавшую по спине, словно рапира вонзилась ему между позвонками. Его глаза, должно быть, лгали, они не могли передавать ему это двойное послание: это невозможное, терзающее «да»-«нет». Он чувствовал одновременно отвращение и любовь, в ядовитой смеси. Вокруг него он увидел, как толпа взорвалась, разделившись, как и он сам. Он почувствовал, как все его мышцы — гладкие, поперечно-полосатые и неутомимые сердечные — болезненно сократились, приводящие и отводящие мышцы стали врагами; он почувствовал бурный поток выделений из всех своих желез, наводняющий его противоречивыми гормонами. Его челюсти сжались, словно от столбняка, и он упал, как деревянный брусок.

17 мая 1984 г.

OceanofPDF.com


Конструктор, сделанный с любовью.

Один Влюбиться можно в любом возрасте, и эмоции, хотя во всех случаях и интенсивные, охватывают широкий спектр: от райской идиллии до всепоглощающей страсти, от блаженства до отчаяния, от с трудом обретенного покоя до сокрушительного унижения, от общих интересов (даже деловых: почему бы и нет?) до конкурентной борьбы. В одиннадцать лет, во время бесконечных летних каникул, я влюбился в девятилетнюю Лидию, нежную, невзрачную, болезненную и не слишком умную девочку. Я подарил ей марки для ее коллекции, которую сам же и поощрял начать собирать; меня переполняло отвращение, когда я слышал часто повторяющуюся историю о ее тонзиллэктомии, и я помогал ей выполнять задания на каникулах.

Больше всего меня очаровала её связь с животными, которая казалась мне волшебной, словно божественный дар. Был там немецкий овчарка, который рычал на всех, прокалывал зубы всеми резиновыми мячами и грыз шины велосипедистов, но при этом позволял Лидии гладить себя, закрывая глаза и виляя хвостом, а по утрам скулил у её двери, нетерпеливо ожидая её выхода. Даже куры и цыплята на скотном дворе прибегали, когда она их звала, и клевали корм с ладони. Она напомнила мне Цирцею из «Одиссеи» , которую мы только что читали в школе.

• • •

Это бы Это была бы возвышенная, спокойная любовь, если бы я не осознал, что девушка, хотя и была ко мне нежна и благодарна за мои рыцарские услуги, тем не менее предпочитала другого: Карло, моего лучшего друга в те месяцы, который был крепче меня. Бесполезно было обманывать себя: именно этот фактор определял предпочтение Лидии, и это был огромный количественный фактор, который нельзя было устранить с помощью обрядов умилостивления. С другой стороны, Карло, казалось, был совершенно безразличен к робким ухаживаниям Лидии; он предпочитал играть в мяч, драться с местными мальчишками и притворяться, что водит старый грузовик без двигателя, ржавеющий посреди поля.

Основой нашей дружбы с Карло был конструктор «Эректор»: больше у нас ничего общего не было, но эта игра в моделирование занимала нас на протяжении многих часов дня. У меня был только четвертый набор, а у Карло, который происходил из более состоятельной семьи, был пятый, плюс довольно много лишних деталей, в общей сложности практически невероятный шестой набор. Оба ревностно оберегая свои владения, мы договорились об обмене, одолжении и совместном использовании деталей: с учетом двух наборов у нас был довольно большой ассортимент. Мы дополняли друг друга. У Карло была хорошая ловкость рук, я лучше умел планировать и проектировать. Когда мы работали по отдельности, его модели были простыми, прочными и незамысловатыми. Мои же были оригинальными и сложными, но не очень прочными, потому что я забывал затягивать болты, чтобы не терять время — за что меня постоянно ругал мой отец-инженер. Когда мы работали вместе, наши навыки дополняли друг друга.

В этой ситуации моя двойная любовь к Лидии и к конструктору «Эректор» привела к очевидному выводу: я соблазню Лидию с помощью конструктора. Я старался не раскрывать Карло свою истинную цель и показал ему лишь более прозаический аспект своего проекта: на именины Лидии мы вместе построим нечто беспрецедентное, нечто уникальное, никогда не предлагавшееся, даже в довольно ненадежных иллюстрированных инструкциях компании «Эректор». Я думал, что Лидию не обманешь: она поймет, что Карло, тот самый Карло, был всего лишь физическим рабочим, тем, кто затягивал болты, а я, ее преданный слуга, был... Изобретательница, создательница, и то, что машина, которую мы запустим в её присутствии, будет моей личной, тайной данью уважения, зашифрованным посланием.

Какую машину сконструировать? Мы обсудили это: Карло понятия не имел о том послании, которое я собирался передать этой работе. Более того, у него был пружинный двигатель, и его идеи были очевидны и обыденны; это должно было быть что-то, что движется само по себе, машина, экскаватор или кран. Я не хотел обычную игрушку; на самом деле, я не хотел игрушку — я хотел подарок, подношение. Символическое, конечно, чтобы забрать его обратно после церемонии. Я был влюблен, это правда, но я, конечно, буду осторожен, чтобы не подарить Лидии ни единой перфорированной полоски; кроме того, девочке не дарят детали конструктора. Я долго размышлял, а затем предложил Карло сконструировать часы. Вспоминая об этом сегодня, я не знаю, как объяснить свой выбор: может быть, я ошибочно подумал, что часы бьются как сердце, или что они верны и постоянны, или, может быть, я связал это с повторяющимся днем именин.

Карло посмотрел на меня с недоумением; до этого мы довольствовались более простыми моделями. Моя смелость как проектировщика вызвала у него уважение и одновременно недоверие. Но часы работают на пружинном механизме, и поэтому мотор, вызывавший у него гордость и мою зависть, найдет достойное применение. «Используй его для часов», — сказал он мне вызывающим тоном. И я тем же тоном ответил, что его мотор не нужен: раньше часы работали с помощью гирь, и наши тоже будут работать. Они будут работать даже лучше, объяснил я ему, потому что сжатая пружина имеет меньшую силу при ослаблении, в то время как опускающаяся гиря оказывает постоянную силу.

Мы принялись за работу, я с энтузиазмом, Карло несколько раздраженно; возможно, он интуитивно почувствовал ту подчиненную роль, которую я для него приготовил. Часы, которые принимали форму в наших руках, были довольно ужасными и совсем не походили на часы. Сначала я хотел придать им форму маятниковых часов с основанием, но вскоре понял, что имеющихся деталей недостаточно для создания высокой, тонкой конструкции; имеющиеся вертикальные опоры были слишком слабыми. И все же они должны были быть высокими, потому что весу нужно было место для опускания. Я обошел эту трудность, прикрепив бесформенное устройство к стене: маятник свободно качался. В воздухе грузик совершал дугу примерно в полтора метра. Спусковой механизм — то есть устройство, передающее ритм маятника на катушку, на которую намотан шнур грузика, тем самым регулируя и контролируя его падение, — потребовал от меня немалых усилий. Думаю, я использовал для этого два храповых механизма, один мой, а другой Карло.

Наступило 3 августа, День Святой Лидии. Я поднял груз и запустил маятник: устройство заработало с лязгающим тик-так . Следует пояснить, что я не предлагал сконструировать часы, которые бы отсчитывали время; сам факт того, что груз опускался с постоянной скоростью, казался триумфом, поскольку у нас не было шестеренок, способных преобразовать равномерное движение катушки в цикл, который длился бы ровно час. Хотя у наших часов был картонный циферблат и стрелка (только одна), стрелка показывала произвольное время: она делала один оборот за двадцать или двадцать одну минуту и вскоре останавливалась, потому что маятник достиг конца своего хода.

С невольной жестокостью Лидия спросила меня: «Зачем это?» Она уделила нашему шедевру не более половины минуты; ее больше интересовали торт и настоящие подарки. Я почувствовал горький привкус предательства, когда увидел, что самым желанным подарком, тем, который Лидия с гордостью показывала своим друзьям, был маленький целлофановый конверт: его ей публично, нагло подарил Карло, и в нем находилась серия марок из Никарагуа.

20 января 1985 г.

OceanofPDF.com


Военная пипетка

Несколько дней назад, Мы с друзьями обсуждали влияние мелких событий на ход истории. Это классический спор, и, в классическом понимании, ему не хватает окончательного, абсолютного решения. Можно с уверенностью и безнаказанностью заявить, что история мира (ладно, будем скромнее: скажем, Средиземноморского бассейна) была бы совершенно иной, если бы нос Клеопатры был длиннее, как утверждал Паскаль, и можно с такой же безнаказанностью заявить, что она была бы точно такой же, как утверждают марксистская ортодоксия и историография, предложенная Толстым в « Войне и мире» . Поскольку невозможно реконструировать Клеопатру с другим носом, а только с окружением, точно таким же, как у исторической Клеопатры, нет возможности доказать или опровергнуть тот или иной тезис экспериментальным путем, и проблема остается псевдопроблемой.

С другой стороны, мы все сошлись во мнении, что небольшие события могут оказывать определяющее влияние на индивидуальную историю, подобно тому как стрелочный перевод, сдвинутый всего на несколько сантиметров, может отправить поезд с тысячами пассажиров в Мадрид, а не в Гамбург.

В этот момент каждый из нас хотел рассказать о небольшом событии, которое радикально изменило его жизнь, и, когда смятение улеглось, я тоже рассказал о своем; вернее, я описал его подробности, потому что уже неоднократно рассказывал о нем, как устно, так и письменно.

А Чуть более сорока лет назад я был заключенным в Освенциме и работал в химической лаборатории. Я был голоден и пытался украсть небольшие, необычные предметы (а значит, имеющие высокую торговую ценность), которые можно было бы обменять на хлеб. После нескольких попыток, как успешных, так и неудачных, которые я описывал в другом месте, я обнаружил ящик, полный пипеток. Пипетки — это тонкие, точно градуированные стеклянные трубки, используемые для переноса точных объемов жидкости из одной емкости в другую; губами вы всасываете жидкость с одного конца (сейчас, кстати, используются более гигиеничные системы), так что она поднимается точно до самой верхней отметки, а затем позволяете ей опуститься под собственным весом. Пипеток было очень много: я сунул дюжину в потайной карман, который пришил к своей куртке, и принес их в лагерь. Как только закончилась перекличка, я побежал в лазарет; я собирался предложить их польскому медбрату, которого знал, мужчине, работавшему в инфекционном отделении. Я объяснил ему, что их можно использовать для химического анализа.

Поляк без особого интереса посмотрел на украденные вещи, а затем сказал мне, что сегодня уже поздно, у него больше нет хлеба: всё, что он может мне предложить, это немного супа.

Я принял предложенную компенсацию; поляк исчез среди пациентов в своей палате и вскоре вернулся с наполовину полной миской супа. Она была наполовину полна странным образом, то есть вертикально: из-за сильного холода суп загустел, и кто-то вычерпал половину ложкой, как будто ел половину пирога. Кто бы оставил половину миски супа в таком состоянии голода? Почти наверняка кто-то тяжело больной, и, учитывая обстановку, к тому же заразный: в последние недели в лагере вспыхнули эпидемии дифтерии и скарлатины.

Но в Освенциме подобных мер предосторожности не существовало; сначала был голод, а потом все остальное. Оставить что-то съедобное несъеденным не считалось «грехом»; это было немыслимо, более того, физически невозможно. В тот же вечер мы с моим другом и альтер эго Альберто разделили тот подозрительный суп. Альберто был того же возраста и роста, что и я; у него был тот же темперамент, та же профессия, и мы спали на одной койке. Мы даже немного были похожи. Наши иностранные товарищи и капо считали излишним различать нас, и Ожидалось, что когда они будут кричать «Альберто!» или «Примо!», ответит тот, кто окажется ближе.

Таким образом, мы были, так сказать, взаимозаменяемы, и любой предсказал бы нам обоим одинаковую судьбу: либо оба утонули, либо оба спаслись. Но именно в этот момент в дело вступила подмена языков, небольшая причина, имеющая решающее значение. Альберто в детстве переболел скарлатиной и имел иммунитет; я же, напротив, не болел.

Спустя несколько дней я осознала последствия нашей неосторожности. Если Альберто чувствовал себя хорошо, когда его разбудили, то у меня ужасно болело горло, мне было трудно глотать, и у меня поднялась высокая температура. Но сообщать о болезни по утрам было запрещено, поэтому я пошла в лабораторию, как и каждый день. Я чувствовала себя ужасно, но именно в тот день мне поручили необычное задание. В этой лаборатории также работали (или делали вид, что работают) восемь девушек — немки, польки и украинки; руководитель сказал мне, что я должна обучить фройляйн Дрексель определенному аналитическому методу.

Фройляйн была полной молодой немецкой девушкой, неуклюжей и угрюмой. По большей части она избегала смотреть на нас, троих аптекарей-рабов; когда же она это делала, в её бледных глазах читалась смутная враждебность, состоящая из недоверия, смущения, отвращения и страха. Она ни разу не сказала мне ни слова. Она показалась мне неприятной и подозрительной, потому что ранее я видел, как она ушла с молодым эсэсовцем, охранявшим отряд. К тому же, она была единственной, кто носил значок со свастикой, приколотый к рубашке. Возможно, она была командиром отряда в гитлерюгенде.

Она была ужасной ученицей, потому что была глупой, а я был ужасным учителем, потому что плохо говорил по-немецки и, самое главное, потому что у меня не было мотивации; более того, у меня была контрмотивация. Зачем, собственно, мне было учить это существо чему-либо? Нормальные отношения между учителем и учеником, которые носят нисходящий характер, резко контрастировали с нашими восходящими отношениями: я еврей, а она арийка, я грязный и больной, она чистая и здоровая.

Полагаю, это был единственный случай, когда я намеренно поступил неправильно. Анализ, которому я должен был ее научить, включал использование пипетки: да, той самой, которой я обязан болезнью, циркулировавшей в моих венах. Я показал фройляйн Дрексель, как ею пользоваться, вставив ее между своими лихорадочными губами; затем я передал ее ей и предложил сделать то же самое. Другими словами, я сделал все, что мог, чтобы заразить ее.

Несколько дней спустя, когда меня госпитализировали, лагерь был расформирован в трагических условиях, которые уже неоднократно описывались. Альберто стал жертвой этого незначительного события — скарлатины, от которой он выздоровел в детстве. Он пришел попрощаться со мной, а затем той же ночью отправился в путь по снегу вместе с шестьюдесятью тысячами других несчастных душ в смертоносный поход, из которого лишь немногие вернулись живыми. Меня спасло, самым непредсказуемым образом, дело о украденных пипетках, которые принесли мне болезнь, словно по воле случая, именно в тот момент, когда, парадоксально, невозможность ходить оказалась к счастью. В Освенциме, по причинам, которые так и не были объяснены, бежавшие нацисты воздержались от выполнения приказов из Берлина, которые были ясны: не оставлять свидетелей. Они ушли, бросив больных на произвол судьбы.

Что касается того, что могло случиться с фройляйн Дрексель, я понятия не имею. Возможно, она была виновна лишь в нескольких нацистских поцелуях. Если так, я надеюсь, что этот небольшой инцидент, спровоцированный мной, не причинил ей большого вреда: в семнадцать лет скарлатина быстро проходит и не имеет последствий. Тем не менее, я не испытываю угрызений совести за эту мою личную попытку бактериологической войны. Позже я узнал, что другие, в других лагерях, действовали более систематично и целенаправленно. В местах, где свирепствовал экзантематозный тиф — часто смертельная болезнь, передающаяся через вшей, — заключенные, которым было поручено гладить форму СС, искали своих товарищей, умерших от тифа, собирали вшей с трупов и подкладывали их под воротники военных курток. Вши — не очень приятные существа, но у них нет расовых предрассудков.

23 мая 1985 г.

OceanofPDF.com


Лягушки на Луне

«Сельская» интерлюдия Каникулы длились все школьные каникулы, то есть почти три месяца. Подготовка начиналась заранее, обычно в день Святого Иосифа. Мои отец и мать ездили по долинам, еще покрытым снегом, в поисках жилья, желательно где-нибудь рядом с железной дорогой и не слишком далеко от Турина. Это было потому, что у нас не было машины (почти ни у кого ее не было), и потому что каникулы отца ограничивались тремя днями в середине августа, хотя он ненавидел летнюю жару. И поэтому, чтобы просто поспать в прохладном месте и побыть с семьей, он подвергал себя изнурительной ежедневной поездке на поезде в Торре-Пеллице, Меану или Бардонеккью. В знак солидарности мы каждый вечер ждали его на вокзале; он уезжал на рассвете следующего дня, даже в субботу, чтобы быть в офисе к восьми.

Примерно в середине июня моя мать начала собирать багаж. Помимо дорожных сумок и чемоданов, основную часть составляли три большие плетеные корзины, каждая из которых, будучи полной, весила почти сто килограммов. Приходили носильщики, чудесным образом взвали их себе на спину и, обливаясь потом и ругаясь, спускали вниз по лестнице. В корзинах было всё: постельное белье, кастрюли, игрушки, книги, продукты, легкая и тяжелая одежда, обувь, лекарства, инструменты — как будто мы отправлялись в Атлантиду. Как правило, выбор места проживания осуществлялся совместно с другими семьями, друзьями или родственниками; таким образом, ты чувствовал себя менее одиноким — другими словами, ты привозил с собой частичку города.

Три месяца тянулись медленно, тихо и утомительно, прерываемые ужасным бредом домашних заданий на каникулы. Они приносили всё новые знакомства с природой: скромные травы и цветы, названия которых было приятно запоминать, птицы с разнообразными криками, насекомые, пауки. Однажды в тазу прачечной — не что иное, как кровосос, грациозно извивающийся, словно танцующий, — он увидел не кого иного, как кровососа. В другое время — летучую мышь в спальне, ласку, замеченную в сумерках, медведку, которая не была ни сверчком, ни кротом: толстое, отвратительное и угрожающее маленькое чудовище. В саду-дворике шевелились муравьи, их проницательность и недалёкость были завораживающими для изучения. В школьных учебниках их приводили нам в пример: «Иди к муравью, ленивец». Они никогда не брали каникулы. Да, конечно, но какой ценой!

Самым интересным местом был ручей, куда мама каждое утро водила нас позагорать и поплескаться в чистой воде, пока сама вязала в тени ивы. Ручей можно было безопасно переходить вброд с одного берега на другой, и в нем обитали существа, которых раньше никогда не видели. По дну ползали черные насекомые, похожие на больших муравьев; каждое тащило за собой цилиндрический футляр из мелких камешков или растительной массы, в котором находилось его брюшко, из которого торчали только голова и лапки. Если я беспокоил одного из них, он резко прятался в свой маленький ходячий домик.

В воздухе парили удивительные стрекозы с глубоким синим металлическим блеском; их жужжание тоже было металлическим и механическим. Они были словно крошечные боевые машины: внезапно они обрушивались, как стрелы, на невидимую добычу. Ловкие зеленые жуки бегали по сухим песчаным берегам, и конические ямы муравьиных львов раскрывались. Мы наблюдали за их засадами с тайным чувством соучастия, а значит, и вины, до такой степени, что моя сестра время от времени не могла не проявлять милосердия и веточкой отгоняла маленького муравья, идущего навстречу жестокой, внезапной смерти.

Левый берег кишел головастиками, сотнями. Почему только левый берег? После долгих обсуждений мы заметили там тропинку, которой по воскресеньям пользовались рыбаки. Форель заметила её и держалась подальше, вдоль правого берега. Головастики, в свою очередь, расположились на левом берегу, чтобы держаться подальше от форели. Головастики вызывали противоречивые эмоции. Смех и нежность, как у щенков, новорожденных и всех существ, чья голова слишком велика для их тела; и негодование, потому что время от времени они пожирали друг друга.

Это были химеры, невероятные существа, одни головы и хвосты, но они быстро и уверенно передвигались, отталкиваясь изящными взмахами хвостов. Несмотря на неодобрение матери, я принесла домой дюжину и поместила их в небольшой таз, засыпав дно песком из ручья. Казалось, им там было комфортно, и, действительно, через несколько дней они начали свою метаморфозу. Это было поистине необыкновенное зрелище, полное тайны, как рождение или смерть, настолько, что домашнее задание на каникулы померкло, дни пролетали незаметно, а ночи казались бесконечными.

Хвост головастика разбухал, превращаясь в небольшой бугорок у основания. Бугорок рос, и через два-три дня появились две перепончатые лапки, но маленькое существо ими не пользовалось: оно позволяло им висеть неподвижно и продолжало вилять хвостом. Через несколько дней на одной стороне головы образовалась гнойничок; он вырос, затем лопнул, как абсцесс, и из него появилась передняя лапка, идеально сформированная, крошечная и прозрачная, как маленькая стеклянная рука, которая тут же начала плавать. Вскоре то же самое произошло и с другой стороны, и одновременно хвост начал уменьшаться.

То, что это был драматический период, было очевидно с первого взгляда. Это было внезапное, жестокое половое созревание: существо стало беспокойным, словно ощущая в себе муки того, чья природа меняется, кто испытывает страдания телом и душой; возможно, оно уже не знало, кто оно такое. Оно плавало в безумном, растерянном состоянии, его хвост укорачивался, а четыре маленькие лапки все еще были слишком слабы для его нужд. Оно плавало по кругу, ища что-то, возможно, воздух для своих новых легких, возможно, платформу, с которой можно было бы взлететь в мир. Я понял, что стены небольшого бассейна слишком крутые для того, чтобы головастики могли по ним взобраться, как они, очевидно, хотели, и я поставил в воду две или три деревянные доски под наклоном.

Это была правильная идея, и несколько головастиков ею воспользовались; но правильно ли по-прежнему называть их головастиками? Больше нет; это были уже не личинки, а лягушки, коричневые и не больше фасолины, а лягушки, существа, похожие на нас, с двумя руками и двумя ногами, которые плавали «лягушачьим способом» с некоторым трудом, но правильно. Они больше не ели друг друга, и мы Теперь я испытывал к ним иные чувства, материнские и отцовские: в каком-то смысле они были нашими детьми, хотя мы скорее мешали, чем помогали им в их преображении. Я положил одного на ладонь: у него был нос, лицо, он прищуривал глаза, наблюдая за мной, а затем внезапно открывал рот. Он искал воздуха или хотел что-то сказать? В другое время он решительно двигался вдоль пальца, словно на трамплине, а затем внезапно совершал глупый прыжок в космос.

Выращивание головастиков оказалось не таким уж простым делом. Лишь немногие оценили наши спасательные доски и выбрались на сушу. Остальные, которых мы нашли утром, утонули; теперь, лишившись жабр, которые служили им в младенчестве в воде, они были истощены слишком долгим плаванием, подобно человеку, оказавшемуся в ловушке в водосливе. Даже самые сообразительные, те, кто освоил использование спасательных досок, прожили недолго.

Вполне понятный инстинкт, тот самый, который привел нас на Луну, заставляет головастиков покидать водную гладь, где произошла трансформация. Неважно, куда они идут — куда угодно, только не туда. Вполне вероятно, что в природе есть и другие места — болотистые луга или топи, лужи или излучины ручья; и поэтому некоторые выживают, мигрируя и осваивая новые среды обитания, но даже в самых благоприятных условиях большое количество из них обречено на гибель. Именно поэтому лягушки-матери изнуряют себя, откладывая бесконечную череду яиц: они «знают», что младенческая смертность будет пугающе высокой, и обеспечивают себе такую возможность, как это делали наши прабабушки и прадедушки в сельской местности.

Оставшиеся в живых головастики разбежались по саду-дворику в поисках воды, которой там не было. Мы тщетно гонялись за ними среди травы и камней; одного из них, самого смелого, который неуклюжими прыжками пытался перебраться через гранитную дорожку, заметила малиновка, которая схватила его за один укус. В тот же миг белый кот, наш приятель по играм, неподвижно наблюдавший за происходящим, совершил невероятный прыжок и спикировал на птицу, отвлеченную своей удачной добычей. Кот не убил ее до конца, а отнес в угол, чтобы поиграть с ее предсмертными муками, как это обычно делают кошки.

15 августа 1985 г.

OceanofPDF.com


Зеркалодел

Т. имотео, Его отец и все его предки, начиная с самых давних времен, всегда делали зеркала. В их доме в хлебном ящике до сих пор хранились медные зеркала, позеленевшие от окисления, серебряные зеркала, потемневшие от многовекового воздействия человеческих испарений, и другие хрустальные зеркала в рамах из слоновой кости или ценных пород дерева. После смерти отца Тимотео почувствовал себя освобожденным от оков традиций; хотя он продолжал создавать идеально сделанные зеркала, которые выгодно продавал по всему региону, он снова начал размышлять над старым планом.

С самого детства он тайком нарушал правила гильдии, за спинами отца и деда. Днём, в часы, проведённые в мастерской, как прилежный ученик, он изготавливал обычные скучные зеркала: плоские, прозрачные, бесцветные, такие, которые, как говорят, дают правдивое (хотя и виртуальное) изображение мира и, в частности, человеческого лица. Вечером, когда никто не видел, он создавал другие зеркала. Что делает зеркало? «Оно отражает», подобно человеческому разуму. Но обычные зеркала подчиняются простому, неумолимому физическому закону; они отражают, как закостенелый и одержимый разум, претендующий на постижение истины о мире. Как будто он один! Тайные зеркала Тимотео были более универсальными.

Среди них были экземпляры из тонированного стекла, с разводами и молочным оттенком: они отражали мир, который был краснее или зеленее, чем в реальности, или многоцветный, или с едва заметно размытыми краями, так что предметы и люди казались... Сгруппировавшись, словно облака. Были и такие, которые состояли из множества отдельных фрагментов, сделанных из тонких листов или искусно расположенных под углом: они разрушали изображение, превращая его в красивую, но непонятную мозаику. Приспособление, над которым Тимотео работал несколько недель, переворачивало верхнюю и нижнюю части, а также менял местами правую и левую стороны. Человек, впервые увидевший его, испытывал сильное головокружение, но если он терпел несколько часов, то привыкал к перевернутому миру, а затем чувствовал тошноту в мире, который внезапно оказывался в правильном положении. Другое зеркало состояло из трех панелей, и человек, посмотревший в него, видел свое лицо, умноженное на три. Тимотео подарил его приходскому священнику, чтобы тот во время уроков катехизации мог помочь детям понять тайну Троицы.

Были зеркала, которые увеличивали предметы, как, по глупости говорят, делают бычьи глаза, и другие, которые уменьшали предметы или заставляли их казаться бесконечно далекими; в одних вы видели себя вытянутым, в других — низким и толстым, как Будда. В качестве подарка для Агаты Тимотео сделал зеркало для шкафа из слегка волнистого листа стекла, но получил результат, которого не ожидал. Если человек смотрел на себя неподвижно, изображение показывало лишь небольшое искажение; если же он двигался вверх и вниз, слегка сгибая колени или вставая на цыпочки, живот и грудь стремительно поднимались или опускались. Агата теперь видела себя превращенной в женщину-аиста, ее плечи, грудь и живот были сжаты в комок, парящий на двух длинных, тонких ногах; сразу после этого она превращалась в чудовище с тонкой шеей, на которой свисало все остальное: сплющенная, приземистая масса грыж, как гончарная глина, провисающая под собственным весом. Дело закончилось плохо. Агата разбила зеркало и разорвала помолвку, и Тимотео огорчился, хотя и не слишком сильно.

У него был более амбициозный проект. В строжайшей тайне он экспериментировал с различными видами стекла и серебряным покрытием, подвергал свои зеркала воздействию электрических полей, облучал их лампами, которые заказывал из далеких стран, пока не почувствовал, что приблизился к своей цели — созданию метафизических зеркал. Спемет, то есть метафизическое зеркало, не подчиняется законам оптики, а воспроизводит ваше изображение так, как его видит человек, стоящий напротив вас. Идея была старой: Эзоп уже думал об этом, и кто знает, сколько еще людей до и после него, но Тимотео был первым, кто ее реализовал.

Зеркала Тимотео были размером с визитку, гибкие и клейкие: по сути, их предполагалось приклеивать ко лбу. Тимотео опробовал первую модель, приклеив её к стене, но не увидел в ней ничего особенного: просто свой обычный образ — тридцатилетнего мужчины с уже редеющими волосами, с проницательным, мечтательным и несколько растрёпанным взглядом. Но, конечно, стена тебя не видит; она не хранит твоих изображений. Он подготовил около двадцати образцов, и ему показалось правильным предложить первый из них Агате, с которой у него были бурные отношения, чтобы получить прощение за проблему с волнистым зеркалом.

Агата холодно восприняла его слова, слушая объяснения с отвлеченным видом. Но когда Тимотео предложил ей нанести Спемет на лоб, она не стала ждать, пока его попросят дважды: она все прекрасно поняла, подумал Тимотео. На самом деле, его изображение, которое он увидел, словно на крошечном экране телевизора, было не очень лестным. Он не лысел, но был лысым, его губы были полуоткрыты в бессмысленной улыбке, обнажавшей гнилые зубы (ах да, он уже давно откладывал лечение, рекомендованное дантистом), выражение его лица было не мечтательным, а глупым, а глаза выглядели странно. Почему странно? Ему не потребовалось много времени, чтобы понять: в обычном зеркале глаза всегда смотрят на тебя; в этом же они смотрели влево, в сторону. Он подошел ближе и немного сдвинулся: глаза прыгнули вправо. Тимотео оставил Агату с противоречивыми чувствами: эксперимент прошел хорошо, но если Агата действительно видела его таким, то разрыв мог быть только окончательным.

Он предложил второй экземпляр «Спемета» матери, которая не стала ничего объяснять. Он представлял себя шестнадцатилетним блондином, румяным, неземным и ангельским, с аккуратно причесанными волосами и галстуком, завязанным на нужной высоте: словно напоминание о покойном, подумал он про себя. Это никак не напоминало школьные фотографии, которые он нашел несколько лет назад в ящике, на которых был изображен живой мальчик, ничем не отличающийся от большинства своих одноклассников.

Третий Спемет, без сомнения, предназначался для Эммы. Тимотео перешёл от Агаты к Эмме без внезапных толчков. Эмма была миниатюрной, томной, нежной и проницательной. Под одеялом она обучала Тимотео нескольким вещам. Несколько уловок, до которых он сам бы никогда не додумался. Она была менее умна, чем Агата, но не обладала её каменной строгостью: Агата-агат, Тимотео никогда раньше этого не замечал, имена действительно что-то значат. Эмма ничего не понимала в работе Тимотео, но часто стучала в дверь его мастерской и часами сидела, завороженная, наблюдая за ним. На гладком лбу Эммы Тимотео видел великолепного Тимотео. Он был ростом до пояса и с обнаженным торсом; у него был хорошо сложенный торс, которого ему всегда так не хватало, классически красивое лицо с густыми волосами, украшенными лавровым венком, и взгляд, который был одновременно безмятежным, радостным и хищным. В тот момент Тимотео понял, что любит Эмму сильной, нежной и неизменной любовью.

Он раздавал различные зеркала-спеметы своим ближайшим друзьям. Он заметил, что ни одно изображение не соответствовало другому; короче говоря, настоящего Тимотео не существовало. Он также заметил, что у спемета есть одно неоспоримое достоинство: он укреплял давние, крепкие дружеские отношения и быстро разрушал рутинные, традиционные. Тем не менее, все попытки коммерческой эксплуатации потерпели неудачу; торговые представители были едины в утверждении, что слишком мало клиентов довольны своим изображением, отраженным на лбу друзей или родственников. Продажи оставались бы мизерными, даже если бы цена была снижена вдвое. Тимотео запатентовал спемет и несколько лет почти разорился, пытаясь сохранить патент в силе. Он тщетно пытался продать его, затем смирился и продолжил изготавливать простые зеркала, превосходного качества, до самого пенсионного возраста.

1 ноября 1985 г.

OceanofPDF.com


Человек, который протискивался сквозь стены

М. эмноне Он сбился со счета дней и лет. Он знал каждую морщинку, щель и неровность четырех стен, в которых был заперт: днем он изучал их глазами, ночью — пальцами. Он продолжал проводить пальцами по камню, от пола до самых вытянутых рук, словно читая и перечитывая одну и ту же книгу: алхимик всегда чему-то учится у материи, да и читать ему больше нечего было.

Именно его искусство привело его в тюрьму. Гильдия была могущественной, непреклонной в своей ортодоксии и признанной императором. Её девиз был ясен: материя бесконечно делима. Её образом была вода, а не песок; утверждать, что существуют эти конечные частицы, атомы, было ересью. Возможно ли, что те, кто всю жизнь посвятил делению воды, в конце концов столкнутся с препятствием? Мемноне осмелился так подумать, провозгласил, записал и преподал это своим ученикам. Он не будет освобожден, пока не отречется от своих слов.

Он не мог отказаться от своих слов. Его мысленное видение подсказывало ему, что материя пуста и рассеяна, как звездное небо. Крошечные крупинки, зависшие в пространстве, ведомые ненавистью и любовью. Именно поэтому его замуровали заживо: чтобы безжалостная прочность и непроницаемость камня могли опровергнуть его слова. Но Мемноне знал, что камень лжет, и знал, что в этом и заключается суть его искусства — доказать ложь. Он помнил, что видел в своей мастерской. Воздух, вода и кунжут. Семена могут пройти сквозь сито. Воздух и вода могут пройти сквозь ткань, но семена кунжута — нет. Воздух может пройти сквозь кожу, но вода — нет. Из плотно закрытой амфоры ни воздух, ни вода не могут выйти. Но он был уверен, что существует более разреженный воздух, эфир, способный пройти сквозь обожженную глину, бронзу и камень, в котором он был похоронен, и что его собственное тело может стать достаточно тонким, чтобы пробить камень.

Как? Homo est quod est , человек — это то, что он ест: тучный и грубый, если ест сало, сильный, если ест хлеб, спокойный, если ест масло, слабый, если ест только репу. Еда, которую ему подавали через смотровое отверстие, была грубой, но он мог её улучшить. Он оторвал край плаща и наполнил его землей, покрывавшей землю; умело распределяя её слоями, он сделал фильтр, по замыслу, известному только ему и Гекате. С тех пор он фильтровал эту кашу, отбрасывая более твердые части. Через несколько месяцев, а может быть, и через год, начали ощущаться последствия. Сначала это была лишь сильная слабость, но затем он заметил в свете маленького окошка, что его рука становится всё более и более прозрачной, пока он не смог различить кости, которые тоже были едва заметны.

Он приготовился к испытанию. Он приложил палец к камню и надавил. Он почувствовал покалывание и увидел, что палец проник. Это была двойная победа: подтверждение его видения и врата к свободе. Он дождался безлунной ночи, затем изо всех сил надавил ладонями. Они вошли, хотя и с некоторым трудом; его руки тоже вошли. Он надавил лбом: он почувствовал, как тот сливается с камнем, медленно продвигаясь вперед, и одновременно его охватила тошнота. Это было болезненное ощущение; он ощущал камень в своем мозгу и свой мозг, смешанный с камнем.

Он сосредоточил все силы в руках, словно плывя по смоле, сквозь оглушающее жужжание и в темноте, прерываемой необъяснимыми вспышками, пока не почувствовал, как его ноги отрываются от земли. Какой толщины была стена? Возможно, на длину руки: внешняя поверхность не могла быть далеко. Вскоре он понял, что его правая рука показалась наружу: он чувствовал, как она свободно двигается в воздухе, но изо всех сил пытался высвободить остальную часть тела из вязкой массы камня. Он не мог надавить на стену снаружи: его руки снова застряли. Он чувствовал себя мухой, попавшей в мед. тот, кто, чтобы освободить одну ногу, запутывает две другие, но он изо всех сил толкается ногами и с первыми лучами рассвета выпрыгивает в воздух, словно бабочка из куколки.

Он упал на землю с высоты трех вытянутых рук. Он не пострадал, но был весь в песке, окаменел, скован. Ему нужно было быстро спрятаться. Ему было трудно идти, но не только из-за слабости и усталости. Хотя его тело было истощено, его вес заставлял подошвы ног проваливаться в землю. Он нашел траву, и дела пошли лучше; затем снова тротуар города. Он понял, что, несмотря на усталость, ему лучше бежать, чтобы ноги не застревали: бежать, не останавливаясь. До каких пор? Была ли это свобода? Была ли это ее цена?

Он нашёл Гекату. Она ждала его, но была старой женщиной. Она усадила его и предложила поговорить, и к своему ужасу он тут же почувствовал, как его ягодицы слились с деревом стула. Облегчение он нашёл только в постели, равномерно распределив свой вес по пуховому матрасу. Он объяснил женщине, что ему нужно поесть, чтобы снова набрать вес, чтобы восстановить границы с миром; или, может быть, лучше подождать, чтобы победить врагов доказательством фактов? Материя, включая его собственную, была проницаемой, следовательно, дискретной, следовательно, состояла из атомов: никто не мог противоречить ей, не противореча самому себе.

Голод одолевал Мемнону. Геката принесла ему еду, пока он лежал: баранью лопатку и фасоль. Баранина была жёсткой, и он не мог её жевать. Челюсть, мясо и нижняя челюсть слипались, и он боялся, что зубы выпадут. Гекате пришлось помочь ему, используя кончик ножа как рычаг. На время — молоко получше, яйца и свежий сыр: это измученное тело не выдерживало давления; и всё же, после столь долгого воздержания, оно разгоралось от желания. Мемнона притянул женщину к себе в постель, раздел её и исследовал её кожу, как несколько часов назад исследовал камень темницы. Она оставалась молодой: он чувствовал её мягкой и гладкой, ароматной. Он обнял женщину, радуясь пробудившейся силе. Это был неожиданный эффект, незначительный, но счастливый результат его истощения, или, возможно, остаточная окаменелость, твёрдые атомы породы, смешанные с атомами его плоти и непобеждённого духа.

Охваченный желанием, он забыл о своем новом положении. Он прижал женщину к себе и почувствовал, как его собственные границы сливаются с ее, их кожа сливается и растворяется. На мгновение или навсегда? В полумраке осознания он попытался отстраниться, но руки Гекаты, гораздо сильнее его, сжали его. Он снова почувствовал головокружение, охватившее его, когда он двигался сквозь камень: теперь это уже не вызывало тошноты, а было восхитительным и смертельным. Он утащил женщину за собой в вечную ночь невозможного.

2 марта 1986 г.

OceanofPDF.com


Свадьба муравья

ЖУРНАЛИСТ : Мадам, я понимаю. Я понимаю, что вы очень заняты. Надеюсь, я вас не беспокою: для меня это редкий случай.

КОРОЛЕВА : Это то, что вы называете «подкопом», верно? Ну, для начала, убирайтесь с земли. То есть, двигайте ногами. Вы разрушаете муравейник: потребуется как минимум триста муравейников, чтобы исправить уже нанесенный вами ущерб! Наши муравейники идеальны, иначе... Мы такие, особенно я. Вот так, молодец. Теперь продолжай. Да, давай, записывай. Кстати, почему нет «Величества»? Как вы называете своих королев?

Дж.: Простите меня, мадам… э-э, простите меня, Ваше Величество. Я подумал, что…

В: Вы ошиблись. Может, потому что я вдова и несу яйца? Ну? Именно поэтому. Можете показать мне королеву-человека, способную на это? Ваше Величество! Конечно, я величество. Знаете, сколько яиц я уже снесла? Полтора миллиона. А мне всего четырнадцать лет, и я занималась любовью всего один раз.

Дж: Можете рассказать что-нибудь о вашей свадьбе?

В: Это был чудесный день, полный красок, ароматов и поэзии: один из тех моментов, когда мир словно поет. Дождь только что прекратился, и солнце снова выглянуло. И я почувствовал желание, непреодолимое стремление, мышцы... Мои крылья так распухли, что я думала, они вот-вот лопнут. Ах, когда ты молода… Мой муж, царство ему небесное, был очень энергичным и привлекательным: его запах сразу же привлёк меня, а мой – его. Он преследовал меня добрых полчаса, настойчиво, а потом, вы же знаете, какие мы, женщины, – я притворилась уставшей и позволила ему догнать меня, хотя я тоже была великолепной летуньей. Да, это было незабываемо, можете написать об этом в своей газете: сверху уже не было видно наших муравейников, ни его, ни моих. А он, бедняга, доставил мне пакет и тут же упал, мертвый как гвоздь; даже не было времени попрощаться.

Дж: ...пакет?

В: Пакет, не похожий ни на один другой, содержащий более четырех миллионов маленьких существ, все жизнеспособные. С тех пор я держу его в своем брюшке. Это вопрос включения и выключения крана, потому что мы их туда поместили: три или четыре сперматозоида на каждую яйцеклетку, и когда мне нужны самцы, мне достаточно просто перекрыть проток. Что касается вашей системы, поверьте, мы никогда ее не понимали. Я имею в виду, медовый месяц хорош, но зачем вам все эти повторения? Все продуктивные часы потрачены впустую. Вы увидите, со временем вы тоже дойдете до этого, так же как вам удалось достичь разделения труда: для рабочего класса плодовитость — это не что иное, как расточительство и демагогия. Вам тоже следует делегировать это, у вас есть короли и королевы, или даже просто президенты; оставьте это им, рабочие должны работать.

А почему так много мужчин? Ваши пятьдесят на пятьдесят — это уже устарело, поверьте мне; не случайно наш режим существует уже сто пятьдесят миллионов лет, а ваш — даже меньше миллиона. И наш режим проверен временем, он стабилен с мезозоя, тогда как ваш меняется в лучшем случае каждые двадцать лет. Послушайте, я не хочу вмешиваться в ваши дела, и я понимаю, что анатомию и физиологию трудно изменить за короткий период времени, но даже учитывая ваше положение, одного мужчины на каждые пятьдесят женщин было бы более чем достаточно. Помимо всего прочего, вы бы решили проблему мирового голода.

Дж. А что насчет остальных сорока девяти?

В: Лучше всего было бы, чтобы они вообще не рождались. В противном случае, остается только гадать: убить их, или кастрировать и заставить работать, или позволить им убивать друг друга, поскольку у них определенно есть к этому склонность. Поговорите об этом со своим редактором, напишите редакционную статью; это может стать законопроектом для внесения в парламент.

Дж.: Я обязательно поговорю с ним об этом. Но Вы, Ваше Величество, разве вы никогда не жалели о том дне, о том полете, о том мгновении любви?

В: Сложно сказать. Видите ли, для нас долг на первом месте. А потом, когда все сказано и сделано, мне здесь комфортно, в тепле и темноте, в мире и покое, в окружении моих ста тысяч дочерей, которые лижут меня весь день. «Всему свое время», — сказал один из ваших соплеменников много веков назад. Думаю, он, возможно, даже призывал вас подражать нам. Для нас это строгое правило: есть время для яиц, время для личинок и время для куколок; есть день и ночь, лето и зима, война и мир, труд и плодородие. Но прежде всего есть государство, и ничего, кроме государства.

Что ж, насчет сожалений, да, конечно. Я же говорила, я была великолепной летуньей: возможно, именно поэтому мой бедный муж выбрал меня среди толпы принцесс, толпившихся на закате. Нас было так много, что мы заслонили солнце; издалека оно выглядело как столб дыма, поднимающийся из муравейника, но именно я летала выше всех остальных. У меня была мускулатура атлета. И он преследовал меня, он доверил мне этот дар, в котором заключены все наши завтрашние дни, а затем, внезапно, он упал: я до сих пор вижу его, он закружился и упал, как лист.

Дж.: А вы, Ваше Величество?

В: Этот груз — ответственность, и очень тяжелая, в том числе и физически. Я упала, или, вернее, свалилась вниз: отчасти от усталости, отчасти от эмоций. Я больше не девственная летчица, а вдова, беременная миллионами детей. Первое, что нужно сделать, став матерью, — это избавиться от крыльев; они легкомысленны, тщеславны, и к тому же они не... Они больше не пригодятся. Я тут же сорвал их и вырыл себе нишу, как мы всегда делали. Меня соблазняло оставить их в камере на память, но потом я подумал, что это тоже тщеславие, и оставил их там, чтобы ветер унес их ветром.

Я чувствовала, как во мне созревают яйца, плотные, как град. Когда наступает этот момент, мышцы крыльев становятся провиденциальными в другом смысле. Я поглощала их, потребляла, включала в свой организм, чтобы иметь питание для передачи яйцам, моему будущему народу. Я пожертвовала своей силой и молодостью ради них, и я горжусь этим. Я, только я. Есть виды, которые держат в гнезде до десяти или двадцати королев: это позор, которого здесь никогда не видели. Просто дайте одной из моих рабочих попробовать стать плодовитой, она узнает!

Дж.: Я понимаю. Деторождение — это очень ответственное и трудоемкое дело. Я понимаю, почему вы считаете себя монополистом в этой области. Материнство священно, даже среди нас, вы знаете это? Наши новостные репортажи полны ужасов, но любой, кто причиняет вред детям, вызывает всеобщее отвращение.

В: Да, да. Яйца есть не следует, это плохо. Но бывают ситуации, когда необходимо следовать потребностям государства, что, в конце концов, является здравым смыслом. Если еды мало, а яиц слишком много, морализаторство теряет всякий смысл. Яйца едят — я бы сам первым это сделал — и, возможно, даже личинки и куколки. Они питательны; а если их оставить без присмотра, потому что рабочие голодны и больше не могут работать, они испортятся, станут пригодны только для червей, и тогда мы тоже умрём. Ну и что? * Без логики нет правительства.

20 апреля 1986 г.


* Здесь и во всех рассказах и эссе звездочкой отмечено, что слово или фраза в оригинале написаны на английском языке.

OceanofPDF.com


Форс-мажор

М был Он спешил, потому что у него была важная встреча с директором библиотеки. Он не был знаком с этой частью города. Он спросил дорогу у прохожего, который указал ему на длинный узкий переулок. Он был вымощен булыжником. М вошел в переулок, и, пройдя половину пути, увидел идущего навстречу крепкого молодого человека в майке, возможно, матроса. Он с тревогой заметил, что там не было ни проходов, ни дверных проемов: хотя М был худым, при встрече ему пришлось бы терпеть неприятный контакт. Матрос свистнул, М услышал лай позади себя, скрежет когтей, а затем тяжелое дыхание разгоряченного животного: должно быть, собака пряталась в засаде.

Оба мужчины двинулись вперед, пока не оказались лицом к лицу. М прижался к стене, чтобы освободить место, но другой мужчина этого не сделал; он стоял неподвижно, уперев руки в бока, полностью преграждая путь. Выражение его лица не было угрожающим; казалось, он спокойно ждал, но М услышал глубокое рычание собаки: должно быть, это крупное животное. Он сделал шаг вперед, после чего другой мужчина уперся руками в стену. Последовала пауза, затем моряк сделал жест ладонями вниз, как будто поглаживал чью-то спину или успокаивал воду. М не понял. «Почему вы не пропускаете меня?» — спросил он, но другой ответил, повторив жест. Может быть, он был немым, или Он был глухим или не понимал итальянский; но все же он должен был понять, вопрос был не таким уж сложным.

Неожиданно моряк сорвал с М очки, засунул их ему в карман и ударил в живот. Удар был не очень сильным, но М, застигнутый врасплох, отступил на несколько шагов. Он никогда не оказывался в подобной ситуации, даже в детстве, но вспомнил Мартина Идена и его драку с Сырным Лицом, он читал Этторе Фиерамоску, «Орландо». Иннаморато и Орландо «Неистовый», «Иерусалим» и «Дон Кихот», — вспомнил он историю фра Кристофоро, — он видел «Тихого человека», «Полдень» и сотню других фильмов, поэтому знал, что рано или поздно и для него настанет этот час; он случается со всеми. Он попытался собраться с духом и ответил прямым ударом, но с удивлением понял, что его рука слишком коротка: он даже не успел коснуться лица противника, который оттолкнул его, положив руки себе на плечи. Затем он бросился на матроса, опустив голову. Дело было не только в гордости и достоинстве, не только в том, что ему нужно было пройти: в тот момент прохождение через этот переулок казалось ему вопросом жизни и смерти. Молодой человек схватил голову М руками, оттолкнул его назад и повторил жест двумя ладонями, который М мельком увидел сквозь близорукую дымку.

М пришло в голову, что и он может сделать ставку на элемент неожиданности. Он никогда не дрался, но что-то из прочитанного запало ему в душу. Из далекого прошлого, тридцать лет назад, в его памяти всплыла фраза из романа о диком севере: «Если противник сильнее тебя, наклонись, бросься ему на ноги и сломай ему колени». Он отступил на несколько шагов, свернулся калачиком и, разбежавшись, покатился по крепким ногам моряка. Тот опустил руку, всего одну, без труда остановил М, схватил его за руку и поднял с выражением изумления на лице. Затем он повторил обычный жест. Тем временем подошла собака и угрожающе обнюхивала штаны М. М услышал резкий стук шагов позади себя: это была ярко одетая молодая женщина, возможно, проститутка. Она прошла мимо собаки, М и моряка, словно невидимые, и исчезла в конце переулка. М., который до этого жил обычной жизнью, отмеченной радостью, скукой и печалью, успехом и неудачей, почувствовал нечто невиданное ранее: ощущение сокрушения, форс-мажорных обстоятельств, абсолютной беспомощности, без возможности спасения и выхода, единственной реакцией на которую может быть подчинение. Или смерть. Но имело ли смысл умирать, чтобы пройти через переулок?

Внезапно матрос схватил М за плечи и толкнул его вниз: его сила была поистине необычайной, и М был вынужден встать на колени на булыжник, но другой продолжал давить. Колени М болели невыносимо; он попытался перенести часть веса на пятки, из-за чего ему пришлось немного согнуться и откинуться назад. Матрос воспользовался этим: его вертикальный толчок стал косым, и М обнаружил себя сидящим, подперев руки за спиной. Положение стало более устойчивым, но поскольку М теперь был намного ниже, давление мужчины на его плечи стало пропорционально сильнее. Медленно, с судорожными, безрезультатными рывками сопротивления, М обнаружил себя опирающимся на локти, затем лежащим, но, по крайней мере, с согнутыми и поднятыми коленями. Они были сделаны из твердых, неподвижных костей, которые было трудно преодолеть.

Моряк вздохнул, словно ему нужно было запастись терпением до последней капли, по очереди схватил М за пятки и, надавливая на колени, вытянул его ноги на землю. М подумал, что в этом и заключался смысл этого жеста: моряк хотел, чтобы тот лежал на земле, покорный; он не потерпит сопротивления. Мужчина резко отогнал собаку, снял сандалии и, держа их в руке, начал медленно ходить вдоль тела М, словно по брусьям в спортзале: медленно, с вытянутыми руками, глядя прямо перед собой. Он поставил одну ногу на правую большеберцовую кость, затем другую на левую бедренную кость, потом на печень, левую часть грудной клетки, правое плечо и, наконец, на лоб. Затем он надел сандалии и ушел, за ним последовала собака.

М встал, надел очки и поправил одежду. Он быстро оценил ситуацию: могли ли какие-либо дополнительные преимущества извлечь из произошедшего человека, которого затоптали? Сострадание, сочувствие, больше внимания, меньше обязанностей? Нет, потому что М жил один. Их не было, и не будет; или, если и будут, то в минимальном количестве. Матч не соответствовал своим образцам: он был несбалансированным, несправедливым и грязным, и запятнал его. Образцы, даже самые жестокие, благородны; жизнь — нет. Он отправился на встречу, зная, что никогда больше не будет тем человеком, каким был раньше.

27 июля 1986 г.

OceanofPDF.com


«Загадка» в лагере

В ноябре 1944 года мы В нашей группе был голландский капо, который, будучи гражданским лицом, играл на трубе в оркестре кабаре в Амстердаме. Будучи музыкантом, он играл в лагерном оркестре и, следовательно, был необычным капо с двойной ролью: после того, как заключенные проходили мимо по пути на работу, он должен был спуститься с платформы, убрать трубу и бежать за строем, чтобы занять свое место. Он был вульгарным человеком, но не особенно жестоким, хорошо питался, глупо гордился более или менее чистыми полосатыми пижамами, на которые он имел право по своей должности, и очень благоволил к своим голландским подданным, которых в нашем отряде из примерно семидесяти заключенных было четверо или пятеро.

Когда приблизился Новый год, эти голландцы решили устроить праздник для Капо, чтобы ещё больше расположить его к себе и заодно поблагодарить. Еды, конечно, было мало, но один из них, по профессии графический дизайнер, нашёл кусок бумаги, вырванный из цементного мешка, с обеих сторон покрасил его льняным маслом, чтобы он выглядел как пергамент, распушил края, обвёл их узором греческого ключа красной краской, украденной на стройплощадке, и переписал небольшое стихотворение с наилучшими пожеланиями красивым каллиграфическим почерком. Естественно, оно было написано на голландском языке, которого я не знаю, но благодаря одной из любопытных попыток памяти спастись, я до сих пор помню некоторые строки. Все подписали его; даже Гольдбаум подписал его, хотя он был не голландцем, а австрийцем. Этот факт меня немного удивил, но потом я больше об этом не думал, увлечённый вместе с остальными участниками драматических событий, ознаменовавших роспуск пивной «Лагер» несколько дней спустя.

Имя Гольдбаума ненадолго всплыло в ходе встречи, которую я описал в книге «Периодическая таблица» . По невероятному стечению обстоятельств, спустя более двадцати лет, я оказался в переписке с немецким химиком, одним из моих тогдашних начальников: его мучило чувство вины, и он просил у меня чего-то вроде прощения или отпущения грехов. Чтобы показать, что он проявлял гуманный интерес к нам, заключенным, он приводил примеры и имена людей, которые мог найти во многих книгах, опубликованных на эту тему (или в моей собственной книге « Если это человек »); но он также спрашивал меня о личных сведениях о Гольдбауме, имя которого, конечно же, не упоминалось ни в одной книге. Это было слабое, но конкретное доказательство. Я ответил тем немногим, что знал: Гольдбаум погиб во время ужасного марша, в ходе которого заключенных Освенцима перевезли в Бухенвальд.

Эта фамилия всплыла снова несколько месяцев назад. В Англии была опубликована «Периодическая таблица» , и некая семья З. из Бристоля, имеющая ветви в Южной Африке и других местах, написала мне запутанное письмо. Их дядя, Герхард Гольдбаум, был депортирован, они не знали куда, и никаких дальнейших известий о нем не получали. Они понимали, что вероятность реального совпадения минимальна, поскольку фамилия очень распространена; тем не менее, одна из внучек была готова приехать в Турин, чтобы поговорить со мной и выяснить, не является ли мой Гольдбаум случайно их потерянным родственником, память о котором они, казалось, очень бережно хранили.

Прежде чем ответить, я попытался вспомнить все, что мог. Вспомнить было немного: мы были в одном отряде, амбициозно названном «Химическим командо», но он не был химиком, и мы не были особенно дружелюбны. Тем не менее, у меня было смутное воспоминание о том, что он занимал привилегированное положение, подобное моему: меня признали химиком (на самом деле довольно поздно), а он – специалистом другой технической области. Он свободно говорил по-немецки; несомненно, он был культурным, хорошо образованным человеком. Я перечитал письма немецкого химика и обнаружил факт, которого не помнил: Гольдбаум, которого он помнил, был физиком-звукорежиссером; как и я, он прошел тестирование, а затем был направлен в акустическую лабораторию.

Это обстоятельство напомнило мне о совпадении, о котором я забыл: в «Первом круге » Солженицына описываются странные специализированные лагеря, в частности, один из которых, заключенные-инженеры, занимаются исследованием звукового анализатора, «заказанного» сталинской тайной полицией для идентификации человеческих голосов в прослушиваемых телефонных разговорах. Эти лагеря получили широкое распространение в Советском Союзе после войны. Теперь, в апреле 1945 года, то есть после освобождения, меня пригласили поговорить с очень любезным советским чиновником: он узнал, что в заключении я работал в химической лаборатории, и хотел узнать, сколько еды нам давали немцы, как тщательно за нами следили, платили ли нам, как предотвращали кражи и саботаж. Поэтому вполне вероятно, что я внес скромный вклад в организацию так называемых советских сарасков , и не исключено, что таинственная работа Гольдбаума — это именно то, что описал Солженицын.

Я ответил семье З., что поеду в Лондон в апреле — им не нужно было ехать в Италию, мы могли бы увидеться в Англии. На встречу пришли семь человек, представляющие три поколения; они окружили меня и тут же показали две фотографии Герхарда, сделанные примерно в 1939 году. Я был ослеплен: на расстоянии почти полувека это было его лицо. Оно идеально совпадало с тем, которое я, сам того не осознавая, носил в себе отпечаток патологической памяти о том периоде. Порой, хотя только в отношении Освенцима, я чувствую себя братом Иренео Фунеса, «памятливого» ( el memorioso ), описанного Борхесом: человека, который помнил каждый лист каждого дерева, которое видел, и который говорил: «У меня в одном лишь себе больше воспоминаний, чем у всех людей с тех пор, как мир стал миром».

Дополнительные доказательства не требовались. Я сказала об этом внучке, главе семьи, но давление, вместо того чтобы ослабеть, усилилось. Я говорю не метафорически: я должна была поговорить и с другими людьми, но семья З. заключила меня в свою ловушку, как лейкоциты окружают микроб, давя на меня и засыпая вопросами и информацией. Вопросами, на которые я не могла ответить, кроме одного: нет, Гольдбаум. Наверное, он не сильно страдал от голода; сам факт того, что я сразу узнал его на фотографии, подтверждал это. Признаки сильного голода, безошибочно узнаваемые и хорошо мне знакомые, отсутствовали в моем мысленном образе; его работа, должно быть, избавила его от этих страданий, по крайней мере, до последних дней.

Загадка Голландии тоже была разгадана. Это стало еще одним подтверждением: внучка рассказала мне, что во время аннексии Австрии Герхард бежал в Голландию, где, овладев языком, работал в компании Philips до нацистского вторжения. Он присоединился к голландскому сопротивлению; как и я, он был арестован как партизан, а позже признан евреем.

Дружный, но шумный клан З. с трудом разогнали импровизированным «долгом», но перед уходом внучка передала мне посылку. В ней был шерстяной шарф: я буду носить его следующей зимой. А пока я положила его в ящик, чувствуя себя человеком, прикоснувшимся к предмету, упавшему из космоса, например, к лунным камням, или к тем самым хваленым «предметам», которые достают спиритуалисты.

10 августа 1986 г.


1 . «Фунес, Памятный» — это рассказ Хорхе Луиса Борхеса из «Ficciones» (Нью-Йорк: Grove, 1962; перевод Энтони Керригана).

OceanofPDF.com


Время отсчитывается

Центральное патентное ведомство Великого герцогства Невстрийского


Заявка на патент № 861731

Класс 23d, Группа 2

Дата подачи заявления: 2 февраля 1984 г.

Я, Теофил Скопца, родившийся в Обиконе 31 июля 1919 года, Анно Луцис , по профессии сельский полицейский, настоящим подает заявку на выдачу патента на изобретение, описанное ниже.

СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ

Из обыденного опыта известно, что течение времени, как его воспринимает любой человек, не совпадает с показаниями так называемых объективных приборов. Согласно моим измерениям, минута, проведенная перед красным светом светофора, в среднем в восемь раз дольше минуты, проведенной в разговоре с другом; в двадцать два раза дольше, если друг противоположного пола. Телевизионная реклама этого Великого Герцогства воспринимается как пятикратное увеличение времени. В десять раз дольше, чем фактическое время, которое редко превышает минуту. Час, проведенный в условиях сенсорной депривации, приобретает непредсказуемые значения, которые могут варьироваться от нескольких минут до 15–18 часов. Ночь, проведенная в состоянии бессонницы, длиннее ночи, проведенной во сне, хотя до настоящего времени, насколько мне известно, количественных исследований по этому вопросу не проводилось. Как всем известно, субъективное время значительно увеличивается, если часто сверяться с часами или хронометрами.

Не менее распространено наблюдение, что субъективное ощущение времени кажется дольше во время неприятных переживаний или состояний, таких как зубная боль или мигрень, морская болезнь или долгое ожидание и так далее. Напротив, из-за злонамеренности, присущей человеческой природе и человеческому состоянию, оно кажется кратким, почти исчезающим, в условиях противоположного типа.

ИЗОБРЕТЕНИЕ

Изобретение защищено зарегистрированным товарным знаком PARACHRONO , который также охватывает грамматические производные. Оно предполагает нормальное физиологическое состояние субъекта и заключается в инъекциях чрезвычайно низких доз малеата рубидия в четвертый желудочек головного мозга. Операция не является ни рискованной, ни болезненной, и вредных побочных эффектов до сих пор не сообщалось, за исключением легкого головокружения в первые дни после лечения. После латентного периода в несколько дней пациент способен добровольно вмешиваться в свое субъективное восприятие времени. Он может не только привести его в соответствие с объективной длительностью, но и фактически обратить это явление вспять, то есть по желанию продлить время приятных переживаний и сократить продолжительность болезненных или неприятных. В последнем случае следует отметить, что мышечная активность, память, внимание и восприятие остаются неожиданно неповрежденными; это отличает описанный здесь метод от таких техник, как наркоз, гипноз. сифилис, кома или вызванная каталепсия, а также машины времени, которые до сих пор были изобретены только писателями-фантастами.

ПРИМЕРЫ

ПРИМЕР 1: Г.Д., сорок девять лет, посыльный и водитель. Работа заставляла его часами стоять в очереди в ЗАГСе, который в этом Великом герцогстве особенно неэффективен. После парахронического лечения он сообщает, что видит, как очередь перед ним сокращается со скоростью, которую он оценивает в три человека в секунду, так что у него создается впечатление, будто ему приходится бежать, чтобы добежать до окна и не пропустить свою очередь. Он вырос, его седые волосы вернули свой первоначальный цвет, и он успешно посвятил себя изучению языка урду.

ПРИМЕР 2: ЛЕ, девятнадцать лет, студентка. После лечения паракроно она больше не испытывает тревоги перед экзаменами и, как следствие, избавилась от особой тоски (вызванной именно долгим ожиданием), которая мешала ей отвечать на вопросы и приводила к бесчисленным неудачам, несмотря на то, что она была очень хорошо подготовлена и имела IQ 148.

ПРИМЕР 3: Т.К., тридцать пять лет, токарный мастер, безработный, в настоящее время находится под стражей в ожидании суда. Он отсидел тридцать пять месяцев, оценивая срок заключения в четыре дня. Он сообщает, что видел, как день внезапно наступил, и как так же внезапно наступила ночь, «через несколько секунд». Тем не менее, находясь в тюрьме, он прочитал все произведения Кена Фоллета и хорошо помнит их содержание.

ПРИМЕР 4: ФБ, работница, 24 года. По её собственному признанию, у неё сложный характер, и она гневно реагировала, когда её парень опаздывал на свидания на 20 или 30 минут. Она пережила парахронию и теперь не замечает его. Опоздания стали незаметными, и их отношения восстановились, к их взаимному удовлетворению.

ПРИМЕР 5: Т.С., 64 года (я сам). После лечения я случайно обнаружил небольшой белый гриб, только что появившийся из зарослей. Я тут же погрузился в состояние парахронии и, подождав три дня и три ночи, которые мне показались не дольше получаса, сорвал гриб весом 0,760 килограмма; и действительно, я видел, как гриб буквально рос у меня на глазах.

ПРИМЕР 6: Г.Г., 24 года, имеет диплом по невстрийской литературе, но временно работает маляром. 25 июля 1982 года ему провели лечение малеатом рубидия. Во время первой, долгожданной интимной близости с любимой женщиной он смог мгновенно, на пике оргазма, ввести себя в состояние парахронии, то есть совершить над собой операцию, которая так плохо обернулась для Фауста. Он сообщает, что сохранял возбуждение в течение времени, которое, по его оценкам, составляло тридцать шесть часов, хотя его обычные оргазмы объективно длятся не более пяти-семи секунд. Он вышел не только отдохнувшим и в ясном сознании, но и полным позитивной энергии: в настоящее время он готовится к одиночному зимнему восхождению на южную стену Аконкагуа. Более того, он сообщает, что его партнерша, хотя в тот момент ничего не знала, решила как можно скорее пройти процедуру парахронии в моей лаборатории.

ПРЕТЕНЗИИ

1. Способ ускорения, замедления или остановки субъективного времени субъекта по своему усмотрению , характеризующийся тем, что психофизиологическая модификация достигается путем введения в организм органической соли щелочного металла.

2. А Способ, описанный в предыдущем пункте, характеризуется тем, что указанное введение осуществляется путем инъекции в жидкость, содержащуюся в четвертом желудочке головного мозга.

3. Способ, описанный в предыдущих пунктах, характеризующийся тем, что вводимое вещество (признанное наиболее активным среди многих протестированных) представляет собой малеат рубидия.

4. Способ, описанный в предыдущих пунктах, характеризующийся тем, что количество используемого активного вещества варьируется от 2 до 12 пикограммов на килограмм массы тела испытуемого.

12 сентября 1986 г.

OceanofPDF.com


Пулемет под кроватью

В момент В Республике Сало моей сестре было двадцать три года. Она была партизанским курьером, и её работа включала в себя множество опасных заданий: транспортировку и распространение подпольных изданий, изнурительные поездки на велосипеде для поддержания связи, торговлю на чёрном рынке и даже приют и уход за ранеными партизанами или, что часто случалось, за теми, кто «больше не мог этого выносить». Она была хорошим курьером, потому что у неё была сильная мотивация: и её жених, и я были депортированы и, по сути, исчезли с лица земли (её жених так и не вернулся). Её воинственность была вызвана не только политическими мотивами, но и местью.

Ей приходилось постоянно быть начеку, и она часто меняла место жительства; по сути, у нее не было постоянного места жительства. Она жила то здесь, то там, иногда в Турине с друзьями, которые не вызывали подозрений и принимали ее добровольно или против своей воли, иногда в деревне с моей матерью, которая скрывалась, и тоже постоянно переезжала. Она была молодой женщиной, не терпящей насилия; тем не менее, в июне 1945 года, то есть после освобождения, у нее под кроватью был спрятан пистолет-пулемет Beretta. На вопрос, откуда он взялся, она ответила, что уже не помнит, для какой группы он предназначался: возможно, он нуждался в ремонте, а потом его просто оставили там. Было так много других вещей, о которых нужно было думать…

Так случилось, что к ней пришел некий Краверо. Я упоминал этот эпизод в ... Перемирие : Краверо был профессиональным вором, с которым я несколько месяцев жил в Катовице после прихода русских. Он первым попытался самостоятельно вернуться на родину, и именно он доставил мне письмо, что само по себе было хорошо (это были единственные новости обо мне, которые дошли до Италии за восемнадцать месяцев моего отсутствия); что было не так хорошо, так это то, что он пытался вымогать деньги, «чтобы вернуться в Польшу и искать меня», а когда ему это не удалось, он украл велосипед моей сестры у подножия лестницы. Он заметил небрежно спрятанный автомат и сделал осторожное предложение, от которого моя сестра благоразумно отказалась.

После того странного визита и прочтения моего письма, моей сестре пришла в голову идея обратиться за новостями в Польское военное командование в Милане. Следует пояснить, что это было подразделение «Армии Андерса», отряд храбрых отчаянных головорезов, которых союзники вырвали из советских лагерей для военнопленных, а затем перевооружили и реорганизовали. Поэтому между ними и русскими существовала вражда. Возможно, испытывая некоторую неприязнь к имени Леви, они приняли её с недоверием и недоверием. Если бы я оказалась в руках русских, я бы не была в Польше, а если бы я была в Польше, я бы не была в руках русских; кроме того, им самим было трудно поддерживать связь со своей страной. Моя сестра, которая не сдаётся легко, не удовлетворилась и через два дня отправилась в советское военное командование. Там её приняли немного более радушно, но всё же она ничего не добилась. Дежурный чиновник сказал ей, что если я нахожусь в советских руках, мне нечего бояться, что в СССР иностранцы пользуются величайшим уважением, но, увы, учитывая трудности связи, они не могут связать ее со мной, тем более заняться моей репатриацией. Ей следует подождать и не терять веру.

Выходя из командного пункта, моя сестра заметила нечто странное. За ней следили: типичный итальянский полицейский, переодетый в полицейского, преследовал её, а затем ждал в кафе через дорогу. Очевидно, поляки уведомили итальянскую полицию о передвижениях моей сестры и её «подозрительных» контактах, и полиция отреагировала своевременно, хотя и непрофессионально. В эйфорической и хаотичной атмосфере после освобождения об этом можно было бы и не беспокоиться, если бы не система. Оружие. Но в той же атмосфере, несмотря на драконовские законы, от пулемета не хотели отказываться ни легко, ни по собственной воле; он мог еще пригодиться в нужный момент, кто знает, как, где и против кого. Более того, Сопротивление только что закончилось, и такое огнестрельное оружие обладало определенной харизмой, делавшей его почти священным. А вот оружие, неожиданно упавшее с неба, не продают, не дарят и не выбрасывают в реку По. И вот пулемет оставался в доме, завернутый в какие-то тряпки, пока несколько дней спустя неопытный полицейский след не постучал в дверь и с большой торжественностью не вызвал мою сестру на допрос. Допрос был запутанным: сестра говорит, что он касался в основном Краверо, которого поляки считали лжецом, агитатором или откровенным советским шпионом. Из чистого чувства долга или какого-то профессионального рефлекса полицейский не упустил возможности провести обыск, хотя он и ограничился беглым взглядом на чердак, где в то время жила моя сестра. Нет сомнений, что он видел мумифицированный автомат, но ушел, даже не моргнув глазом. Возможно, он был бывшим партизаном; некоторое время некоторые из них также служили в полиции.

Примерно в августе, не без бюрократических трудностей, моей сестре удалось вернуть себе дом, конфискованный в период действия расовых законов, и она забрала с собой автомат. К тому времени это орудие смерти стало чем-то средним между страстным символом Сопротивления, амулетом, безделушкой и памятником самому себе. Моя добрая сестра хорошо смазала его маслом и спрятала в книжном шкафу, за полным собранием сочинений Бальзака, которое занимало примерно столько же места. По сути, она забыла о нем, или почти забыла. Когда я, такая же добрая, вернулась из заключения в октябре, я случайно нашла его, ища уже не помню чего, и спросила ее о нем. «Разве ты не видишь? Это «Беретта», — ответила моя сестра с неподдельной естественностью.

Пулемет оставался у Бальзака до 1947 года, когда Скельба стал министром внутренних дел. Его эффективные моторизованные отряды по борьбе с беспорядками начали меня беспокоить: если бы они его нашли, я, как глава семьи, попал бы в тюрьму. Возможность избавиться от него появилась неожиданно. Из ниоткуда появился партизан, или, скорее, партигия , то есть человек из самых беспринципных, ловких маргинальных кругов наших боевых товарищей. Он был сицилийцем и, устав от мира, стал Сепаратист. Он искал оружие — именно то, что нужно! Я отдал ему автомат, не без угрызений совести, поскольку не испытывал симпатии к сицилийскому сепаратизму. Ни у него, ни у его неуловимого движения не было денег. Мы договорились об обмене: он, поскольку никогда не вернется в Альпы, отдал мне пару поношенных горных ботинок, которые у меня до сих пор хранятся. Затем сепаратист исчез , но, как говорится, мир тесен, и через несколько месяцев его заметил мой двоюродный брат, который тогда жил в Бразилии. У него был с собой автомат, кто знает, для чего; похоже, таможенники, такие осторожные, когда дело касается шоколада и пачек сигарет, не замечают менее безобидных вещей. Я бы успокоился, если бы узнал, что это оружие находится в руках индейцев в Амазонии, отчаянно защищающих свою идентичность: это означало бы, что оно осталось верный своему первоначальному призванию.

24 октября 1986 г.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


Долина

Есть долина, которую знаю только я.

Добраться туда непросто.

У входа находятся большие валуны.

Заросли, потаенные броды и пороги,

От тропинок остались лишь следы.

В большинстве атласов об этом не упоминается:

Я сам нашел вход.

Я провел годы

Часто теряемся, что, как это часто бывает,

Но это не было пустой тратой времени.

Я не знаю, кто был там первым.

Один, несколько, никто:

Это не имеет значения.

На каменных плитах видны следы.

Некоторые прекрасны, но все загадочны.

Очевидно, что некоторые из них созданы не человеческой рукой.

Внизу растут буки, березы,

Вверх по листвам и пихтам,

Всё худее, тревожимое ветром

Это отнимает у них пыльцу весной.

Когда оживают первые сурки.

Выше расположены семь озёр.

При использовании незагрязненной воды,

Чистый, тёмный, ледяной, глубокий.

На этой высоте наши растения

Рост остановился, но уже почти на грани.

Стоит одно крепкое дерево,

Пышные и вечнозеленые растения

Которому еще никто не дал названия:

Возможно, это тот, что описан в Книге Бытия.

Оно цветет и плодоносит в любое время года.

Даже когда снег отяжеляет его ветви.

Такого рода больше нет: он самосеется.

На его стволе видны древние шрамы.

Из которого получается темный и горький вкус.

Капли смолы, несущие забвение.

29 октября 1984 г. (ПЕРЕВОД Дж. ГАЛАССИ)

OceanofPDF.com


Командир Освенцима

Ричард Баер, Майор СС, об аресте которого мы теперь узнали, сменил Рудольфа Гёсса на посту коменданта концлагеря Освенцим. Я был его подданным почти год, одним из его ста тысяч рабов. Вместе с десятью тысячами других я, по сути, был «сдан в аренду» компании IG Farbenindustrie, огромному немецкому химическому тресту, который платил каждому из нас от четырех до восьми марок в день в качестве заработной платы за наш труд. Платили, но не нам: как лошади или волу не платят, так и эти деньги выплачивались нашим хозяевам, то есть офицерам СС, которые руководили лагерем.

Я принадлежал ему, и всё же я не узнавал его лица. Разве что лицо того хмурого, тучного человека, с животом, усеянным наградами, который каждое утро и каждый вечер наблюдал за бесконечным маршем нашего отряда в такт музыке по дороге на работу и обратно. Но все они были одинаковыми: эти лица, эти голоса, эти позы — все они были искажены одной и той же ненавистью, одним и тем же гневом и жаждой власти. В результате их иерархия была нам неясна: СС, гестапо, трудовая служба, партия, завод — вся эта огромная машина возвышалась над нами и казалась плоской, без перспективы: темный, мрачный небесный свод, о структуре которого мы ничего не знали.

До сих пор о Рихарде Баере было известно немного. Он кратко упоминается в мемуарах своего предшественника, Хёсса, который описывает его как человека, растерянного и неуверенного в том, что делать в ужасные январские недели. В январе 1945 года он находится в Гросс-Розене, лагере, где содержатся от 10 000 до 12 000 заключенных, и усердно занимается переводом туда 140 000 узников Освенцима, которых необходимо «спасти» перед лицом неожиданного наступления русских. Подумайте о значении соотношения этих двух цифр; затем подумайте о другом решении, которое подсказали здравый смысл, гуманность и благоразумие, а именно: признать неизбежное, оставить полумертвые массы на произвол судьбы, открыть двери и уйти. Подумайте обо всем этом, и образ этого человека предстанет в адекватном виде.

Он принадлежит к самому опасному виду людей этого столетия. Если задуматься, без таких людей, как он, без Хёссов, Эйхманов, Кессельрингов и тысяч других верных, слепых людей, выполнявших приказы, дикие звери, Гитлер, Гиммлер, Геббельс, были бы бессильны и разоружены. Их имена не вошли бы в историю; они пронеслись бы, как теневые метеоры, по темному небу Европы. Вместо этого произошло обратное: как показала история, семя, посеянное этими темными апостолами, глубоко укоренилось в Германии, во всех слоях общества, с пугающей скоростью и привело к распространению ненависти, которая продолжает отравлять Европу и мир по сей день.

Сопротивление было робким и редким, быстро подавлялось: национал-социалистическая идеология точно отражала традиционные качества немцев: их чувство дисциплины и национальной сплоченности, их ненасытную жажду превосходства, их склонность к покорному повиновению.

Вот почему такие люди, как Баер, опасны: слишком преданные, слишком верные, слишком покорные. Это не должно восприниматься ни как ересь, ни как богохульство; в духе честного и порядочного человека, на которого современная мораль должна указывать как на пример, всегда найдется место для любви к родине и добросовестного подчинения.

Инстинктивно возникает вопрос: что сказать о современном немецком народе? Как его судить? Чего от него ожидать?

Трудно постичь истинные чувства народа. Любой, кто путешествует по Германии сегодня, видит одни и те же внешние признаки, встречающиеся повсюду.

Растущее процветание, мирный народ, большие и малые интриги, умеренная атмосфера бунтарства; газеты, подобные нашей, на газетных киосках; разговоры, подобные нашим, в поездах и трамваях; скандал, который заканчивается так, как будто все закончилось так, как закончилось. Скандалы действительно происходят. И всё же в воздухе витает нечто такое, чего не чувствуешь нигде больше. Тот, кто задаётся вопросами об ужасных фактах недавней истории, редко находит раскаяние или даже просто критическое осмысление. Чаще всего сталкивается с неоднозначной реакцией, в которой переплетаются чувство вины, желание мести и преднамеренное, высокомерное невежество.

Поэтому странно медленные и окольные действия немецкой полиции и судов не должны вызывать удивления. Картина запутанная и полна противоречий, но, похоже, вырисовывается довольно четкая линия поведения: за свои прошлые ошибки, за резню и страдания, причиненные Европе, Германия намерена отвечать, так сказать, граждански, а не карательно. Мы знаем, что немецкое правительство доказало свою готовность выплачивать денежную компенсацию жертвам нацизма во всех бывших оккупированных странах (за исключением Италии), и ряд немецких предприятий, эксплуатировавших рабский труд во время войны, сделали то же самое или делают сейчас. Но полиция и суды оказались гораздо менее готовы завершить работу по чистке, начатую союзниками. И вот мы пришли к сегодняшней тревожной ситуации, когда командир Освенцима может жить и работать в Германии без помех в течение пятнадцати лет, а палача миллионов невинных людей выслеживают не немецкая полиция, а «незаконно», жертвы, избежавшие его рук.

23 декабря 1960 г.

OceanofPDF.com


Луна и человек 1

Они включены Они вернулись обратно, и с ними все в порядке. Как описать их подвиг? Даже наш лексикон теряется: назвать это «полетом», «поездкой», «путешествием» означало бы упростить и принизить его, это гипербола наоборот. Теперь нам, всем нам, зрителям — и, как таковым, также и участникам — предстоит обдумать это и сделать свои выводы.

Похоже, всего за несколько дней коллективное сознание преобразилось, как это всегда происходит после любого качественного скачка: затраты, усилия, риски и жертвы, как правило, забываются. Несомненно, они существовали, и они были огромными; тем не менее, сегодня мало кто задается вопросом, были ли это «деньги потрачены с пользой». Сегодня это ясно, тогда — менее ясно: предприятие не следовало оценивать в утилитарном плане, или, по крайней мере, не в первую очередь на этом основании. Точно так же, исследование затрат, связанных со строительством Парфенона, было бы неуместным. Человеческая природа такова, что мы действуем творчески, комплексно, возможно, заранее подсчитывая затраты, но не ограничиваясь исключительно прибылью, непосредственной или долгосрочной. Вместо этого мы стремимся к отдаленным целям, к целям, которые сами себя оправдывают: действуем, чтобы бросить вызов тайне, расширить свои границы, выразить себя, оценить свою ценность.

Наш мир, мрачный, изменчивый, больной и трагичный во многих отношениях, У этого есть и другое лицо: это «дивный новый мир», который не отступает перед препятствиями и не успокаивается, пока не обойдет, не преодолеет или не преодолеет их. Это новый вид смелости: не смелости первопроходца, или героя войны, или одинокого моряка, которая, даже если и достойна похвалы, не является ни очень новой, ни очень редкой, а встречается во всех странах, во все эпохи и не является специфичной для человечества. Волк, тигр и бык тоже смелые, как, несомненно, были и наши далекие предки, и герои Гомера.

Мы одновременно похожи и отличаемся. Смелость, из которой возникла лунная экспедиция, различна: она коперниканская, макиавеллистская. Она бросает вызов другим препятствиям, другим опасностям, менее кровавым, но более весомым и долгосрочным. Она противостоит другим врагам внутри и вокруг нас: здравому смыслу, принципу «мы всегда так делали», лени и апатии. Она сражается другими видами оружия, невероятно сложными и тонкими, все — или почти все — созданными из ничего за последние десять или двадцать лет благодаря интеллекту и терпению: новые технологии, новые вещества, новые энергии и новые концепции. Это уже не дерзость непредвиденного, а дерзость предвидения всего, добродетель, еще более доблестная, чем предыдущая.

Столкнувшись с этим последним свидетельством мужества и гениальности, мы испытываем не только восхищение и отстраненную солидарность; в некотором смысле, и это не совсем безосновательно, каждый из нас чувствует себя его частью. Подобно тому, как каждый человек, даже самый невинный, даже сам жертва, чувствует общую ответственность за Хиросиму, за Даллас и за Вьетнам и испытывает стыд, так и тот, кто совершенно оторван от колоссального труда, связанного с космическими полетами, чувствует, как частичка заслуги падает на все человечество, а значит, и на него самого, и уходит от этого с новым уважением. К лучшему или к худшему, мы – один народ: чем больше мы это осознаем, чем больше мы это понимаем, тем короче и легче будет путь человечества к миру и справедливости.

человека в космосе во многом, хотя и лишь отчасти, обусловлено тщательно поддерживаемой внутри капсулы микросредой, созданной с соблюдением необходимых условий: к всеобщему удивлению, астронавты это терпели. без вреда от воздействия внечеловеческих, внеземных агентов, враждебных жизни и невоспроизводимых (или воспроизводимых лишь с несовершенством) на поверхности планеты.

Человек, голая обезьяна, наземное животное, произошедшее от длинной линии наземных или морских существ, каждый орган которого сформирован ограниченной средой нижних слоев атмосферы Земли, может быть выведен из этой атмосферы, не умирая. Он может выдерживать воздействие космического излучения даже без бытовой воздушной защиты. Он может быть выведен из привычного чередования дня и ночи. Он может переносить ускорения, во много раз превышающие ускорение свободного падения. Он может есть, спать, работать и думать даже в условиях невесомости; это, пожалуй, самое поразительное открытие, относительно которого, совершенно справедливо, существовали самые серьезные сомнения перед миссией Гагарина.

Человеческая (или, скорее, животная) материя, помимо способности к адаптации в эволюционном смысле — в масштабе миллионов лет и ценой неисчислимых жертв менее приспособленных вариантов — также способна к адаптации здесь и сейчас, в масштабе дней и часов: мы все видели по телевизору астронавтов, парящих в космосе, как рыбы в воде, осваивающих новые равновесия и рефлексы, которые никогда не были бы реализованы или реализованы на Земле.

Поэтому человек силен не только потому, что стал таким миллион лет назад, когда из множества видов оружия, предложенных природой животным, он выбрал мозг: человек силен сам по себе, он сильнее, чем считал возможным, он создан из вещества, хрупкого лишь на первый взгляд, он был таинственным образом создан с огромными, неожиданными запасами прочности. Мы — уникальные, выносливые, разносторонние животные, движимые атавистическими импульсами и разумом, и в то же время — «творческой силой», в результате которой, если какое-либо начинание, хорошее или плохое, может быть осуществлено, его нельзя отложить, а необходимо осуществить.

Этот подвиг, полет на Луну, — испытание. Нас ждут и другие, смелые и гениальные начинания, требующие иного подхода, поскольку они необходимы для нашего выживания: попытки искоренить голод, бедность и страдания. И эти задачи тоже следует рассматривать как вызов нашей ценности, и поскольку они осуществимы, их тоже необходимо осуществить.

27 декабря 1968 г.


1. Примечание автора: Опубликовано по случаю полета трех американских астронавтов Бормана, Лоуэлла и Андерса на борту «Аполлона-8».

OceanofPDF.com


Sic!

Он Утрата авторитета как такового должна быть отнесена к немногим позитивным явлениям нашего времени: сегодня никто и не подумал бы подкреплять свои утверждения цитатами из греческой или латинской классики, как это делал Монтень, хотя он был человеком непредубежденным, критически мыслящим и рассудительным. И все же какое тонкое удовольствие мы испытываем и сейчас, когда нам удается раздобыть редкую, изящную цитату!

В чём источник этого удовольствия? Иногда это искреннее удовлетворение от того, что мы настолько близки с великим автором, что можем вплести одну из его нитей в свою собственную ткань, не вызывая воспаления по краям трансплантата или реакций отторжения. Но чаще это менее благородное удовольствие — как сказать читателю: «Вот, я использую источники, с которыми вы не знакомы, я знаю то, чего вы не знаете, поэтому я на шаг выше вас».

Стремление цитировать настолько сильно, что некоторые писатели делают это бессознательно, подобно лунатикам: лишь перечитывая написанное, возможно, спустя годы, они находят тот самый особенный отрывок, который пробрался из глубин на страницу без вмешательства воли. Почти дополняет это явление искусственно созданная цитата: Рабле, Борхес, Уилкок¹ — мастера цитирования. Замечательные афоризмы, взятые из несуществующих книг несуществующих (или, возможно, существующих) авторов.

В полемической ситуации мы слишком хорошо знаем, какие низменные поступки могут быть совершены, зачастую безнаказанно, путем неполного или неточного цитирования текста оппонента. Возмутительных результатов можно добиться, пропустив предложение или соединив два отдельных. Мы достигаем кульминации и набираем решающее очко, когда нам удается вставить скобки в текст цитаты и написать в них «sic»!

Это «sic» — эквивалент шахматного мата или удара в сетку в теннисе; подобно им, оно беспощадно и, подобно им, предполагает ошибку со стороны противника. Это может быть незначительная ошибка, грамматическая или даже орфографическая, но «sic», эта икота добродетельного, возмущенного удивления, усиливает её, освещает неумолимым светом и выводит в центр внимания читателя. «Sic»: писатель, которого я здесь цитирую, господа, и с которым я, очевидно, не согласен, как и положено любому хорошо воспитанному человеку, — осёл. Он осмеливается писать на нашем языке, но не знает его, поэтому он вынужден излагать такие нелепости: да, «sic», именно так это и написано, сравните это с оригиналом. Как вы можете ему доверять? Он поставил подлежащее в винительном падеже; поэтому каждое его утверждение вызывает подозрение, и к каждому его мнению следует относиться с осторожностью.

13 марта 1977 г.


1. Хуан Родольфо Уилкок (1919–1978), аргентинский писатель и поэт, был соратником Хорхе Луиса Борхеса.

OceanofPDF.com


Наши мечты

Галатеон монсеньора Делла Каса рекомендует не «пересказывать» свои сны. Делла Каса не читал Фрейда и поэтому не беспокоился о самом большом риске, которому может подвергнуться сновидец, — о неосознанном раскрытии своих самых тщательно оберегаемых секретов. Но он был человеком здравого смысла и хорошего вкуса и заметил то, что рано или поздно замечает каждый, а именно: хотя наши сны могут быть наполнены смыслом или, по крайней мере, эмоциями, для нас они всегда являются полнейшей, скучной бессмыслицей для того, кому мы их рассказываем. И поэтому те, кто «пересказывает» их, не менее раздражают своих слушателей, чем, например, те, кто хвастается своим аристократическим статусом, или даже те, кто громко сморкается.

Нельзя не согласиться с Делла Каса: чужие сны запутанны и скучны. Если перечитать «Толкование сновидений» Фрейда , невозможно избежать сравнения между выбранными им в качестве примеров сновидениями — которые, будучи запутанными и нелогичными, в то же время захватывающими и содержательными — и скучной глупостью снов, которые мы пережили непосредственно: своих собственных или чужих.

Возможно, как и всё вокруг нас, мир снов тоже изменился за столетие; подобно тому как исчезла «Большая истерия» Шарко , подобно тому как исчезли обмороки, которыми были отмечены романы XIX века, возможно, и сами сны изменили свой стиль. Или, возможно, Фрейд, как и все составители антологий, отбирал (сознательно или нет) сны, которые были особенно значимы или особенно подходили для подтверждения его теорий. Однако, судя по недавним публикациям на эту тему, можно прийти к иной интерпретации.

Среди множества исследований так называемых парапсихологических явлений, кажется, выделяется единственный эффект, поддающийся методическому экспериментированию, поскольку, судя по утверждениям, он в некоторой степени воспроизводим в контролируемых условиях: прямая передача (без сенсорного опосредования) изображений от бодрствующего экспериментатора к спящему испытуемому, который получает эти изображения в виде сновидений.

Эти исследования описаны Каванной в книге «Aspetti scientifici della parapsicologia» ( Научные аспекты парапсихологии ; Турин: Boringhieri, 1973). Несомненно, на данный момент к ним следует относиться с большой долей скептицизма. Тем не менее, как известно, между небом и землей происходит много удивительных вещей. И в любом случае, ничто не мешает нам позабавиться мыслью о том, что, несмотря на фрейдистскую ортодоксию, наши сны не всегда принадлежат нам. Что их жестокость, непристойность и дикость — это следы не чудовищ, погребенных в наших собственных глубинах, а чудовищ других людей; что их глупость — это эхо фонового шума, создаваемого глупостью вокруг нас; и что, возможно, благодаря терпеливой тренировке мы действительно можем достичь точки, когда сможем обуздать это явление, даря «блаженные сны» дорогим нам людям и, наоборот, вызывая ужасные кошмары у наших врагов — и все это бесплатно и без риска.

Но действительно ли необходимо прибегать к телепатии? Мы осаждены насилием и развратом, и их хватка становится все сильнее. Те, у кого нет надежной защиты, уже заражены ими, и не только во сне.

24 апреля 1977 года

OceanofPDF.com


Борьба за жизнь

В незабываемом отрывке из романа «Завоевание счастья» (1930) Бертран Рассел напоминает нам, что человек, как и другие животные, биологически приспособлен к определенной борьбе за жизнь; что в результате те, кто достаточно богат или влиятелен, чтобы без усилий удовлетворить все свои желания, лишены основополагающего элемента счастья; и что поэтому человек не может быть счастлив, если ему не хватает хотя бы некоторых из желаемых вещей.

К этому парадоксу можно добавить тот факт, что те, кому довелось проверить эти утверждения на собственном опыте, хотя и не относятся к числу счастливых, тем не менее, должны быть причислены к счастливчикам, потому что если желания, от удовлетворения которых приходится отказываться, становятся слишком многочисленными или если они представляют собой жизненно важные потребности, то о счастье говорить уже нельзя. Несчастье, проистекающее из избытка удовлетворения и отсутствия борьбы за жизнь, в целом довольно редкое явление, и сам Рассел определяет его как «байроническое несчастье», отличая его от других, более распространенных, более конкретных типов, которые являются его противоположностью.

Аналогично можно заметить, что, хотя быть осужденным неприятно, а постоянно находиться под судом унизительно и изнурительно, ожидать, что можно избежать всякого осуждения, неестественно и рискованно. Безусловно, трудно установить в каждом конкретном случае, какие судьи приемлемы, а какие следует «отвергнуть», но отвергать всех судей не только самонадеянно, но и бессмысленно. Бессмысленно, потому что каждый поворотный момент в жизни, каждый человек Встреча с судом подразумевает вынесение или получение судебного решения, и поэтому лучше всего привыкать к получению и вынесению судебных решений в молодости, когда легче сформировать соответствующие привычки.

Если нам не хватает этой подготовки — и я не вижу причин, почему она не должна совпадать со школьными годами и нашей прививкой от суждений, полученных в школе (будь то в форме оценок или каким-либо другим образом; это не имеет значения) — первое негативное суждение, которое мы получаем в жизни, может ощущаться как глубокая рана или удар с силой болезни. Однако это негативное суждение неизбежно, поскольку в жизни мы сталкиваемся с фактами, а факты — это настойчивые, безжалостные судьи.

Хотя мы должны с осторожностью принимать внешнего судью, все же необходимо принять хотя бы одного. Без него мы не можем обойтись, учитывая тот факт, что никто из нас не способен судить себя (те, кто это делает, сознательно или нет, воспроизводят внешние суждения, которые кажутся эмоционально наиболее правильными, будь то положительные или отрицательные); и учитывая тот факт, что жизнь без оценки своих действий означает отказ от ценных реакций и, следовательно, подвергание себя и других серьезным рискам. Это было бы все равно, что управлять лодкой без компаса или ожидать поддержания постоянной температуры без использования термометра.

Поэтому, хотя протестовать против школьной системы ранжирования, основанной (фактически, если не номинально) на богатстве или социальном статусе, и против школьной системы, основанной исключительно на ранжировании, и правильно, мне кажется неправильным требовать школу, которая не приучает нас к оценке. Возможно, это было бы альтруистическое и благотворительное учреждение, но только в краткосрочной перспективе: я не верю, что оно воспитало бы по-настоящему свободных и ответственных граждан.

3 июля 1977 г.

OceanofPDF.com


От копий к щитам

Недавно В Италии была издана странная маленькая книжка. Она называется «Баденхайм 1939» и была написана в 1975 году израильским писателем Аароном Аппельфельдом. В ней описывается время, проведенное в вымышленном санатории, где гости, евреи, едят изысканную выпечку, играют в теннис, сплетничают и злословят, заводят короткие романы, в то время как некое неопределенное «Управление санитарии» ведет на них досье, огораживает город колючей проволокой и в итоге депортирует их всех в Польшу.

Книга ужасает и может быть прочитана на нескольких уровнях. Два из них особенно выделяются: как напоминание о репрессиях и принципе «не видеть зла», с которыми предыдущее поколение столкнулось с угрозой Гитлера; и как намек на нашу собственную недальновидность, на наше нежелание признать нынешнюю ядерную угрозу.

Сегодня мы, подобно глупым евреям Баденхайма вчера, едим выпечку и организуем музыкальные фестивали, пока работает санитарное управление, но сегодня ситуация иная. Угроза касается не только одного меньшинства, а всего человечества. Она исходит уже не от одного извращенного центра власти, а заложена в хрупком равновесии, в котором мы привыкли жить.

Апокалипсисы и бедствия, когда они кажутся далекими, можно обсуждать легко, возможно, даже в шутку, как в фильме «Доктор Стрейнджлав » : он был занимательным, но сегодня мы бы смотрели его с некоторой тревогой. Когда же, на С другой стороны, подобные события происходят всё ближе, мы ведём себя как евреи в Баденхайме. Тот факт, что сегодня об угрозе говорят, что повсюду проводятся конференции, круглые столы и демонстрации, является умеренно позитивным знаком; это означает, правильно или нет, что мы чувствуем, что жребий ещё не брошен, что ещё есть немного времени и что обсуждение полезно.

Дискуссии, безусловно, полезны на международных собраниях; но также полезно проводить дискуссии в гостиных, за столиком в соседнем баре, среди друзей и незнакомых людей. Это возможность отказаться от инфантильной риторики одобрения и неодобрения и заняться конкретной проблемой.

Во-первых, я думаю, что мы должны стремиться к беспристрастности, заявлять об этом и демонстрировать её, даже если это непросто. Когда мы выходим на улицы с демонстрациями и кричим, что хотим навязать правительствам ядерное разоружение, мы должны говорить ясно. Мы хотим обратиться ко всем правительствам и опасаемся всех ядерных боеголовок. Нет хороших и плохих; все они плохие.

Быть беспристрастным непросто, потому что в отношении «навязывания» и «обращения» между двумя половинами мира нет никакой симметрии. Чтобы организовать марш в Риме или Нью-Йорке, достаточно согласия людей, которые видят вещи одинаково; чтобы организовать марш в Москве, требуется согласие Москвы. День, когда мы узнаем о спонтанном пацифистском марше в Москве, станет великим днем для всего человечества. Этот день, похоже, еще не близок, но убеждение русских в том, что наши марши спонтанны и что наш пацифизм беспристрастен, может приблизить его. Граница между Востоком и Западом эффективно поглощает звуки, но если наш голос будет достаточно громким, возможно, эхо будет услышано и там, и это побудит этих граждан (которые не все являются автоматами или все глухими) потребовать от своего правительства того же, что мы требуем от своего.

Я считаю, что определенная доля оптимизма необходима: без нее ничего нельзя достичь, и жизнь не стоит того, чтобы жить. «Больше ничего нельзя сделать» — это по своей сути сомнительное утверждение, не имеющее практической пользы; оно полезно лишь как средство изгнания демонов из тех, кто его произносит, то есть, практически бесполезно. При этом я не имею в виду, что ядерный холокост невозможен: 40 000 бомб, готовых к применению, к сожалению, существуют. Почти все они хранятся на складах в Соединенных Штатах и Советском Союзе. Они словно меч, висящий над нами, но еще кое-что можно сделать, приговор еще не вынесен.

Пока судьба мира решается стариками, проницательными и циничными, но осторожными, как это показали Брежнев и Рейган, бомбы, вероятно, останутся на складах. К унижению марксистской и толстовской историографии, оказывается, что в современной истории массы мало что значат. Неважно, сидит ли тот или иной человек в Белом доме или в Кремле: эти влиятельные фигуры принимают решения самостоятельно, а наши судьбы сотканы из менее чем 3000 граммов мозгового вещества.

Тем не менее, прежде чем принять решение, они прислушиваются к советам, оценивают ситуацию и взвешивают внутренние и внешние желания и угрозы. Они не застрахованы от давления снизу. Помимо любых моральных оценок, нас бы удовлетворили два качества: способность принимать решения рационально и полный контроль над своими подчиненными, особенно над военными; пока они это делают, они не нажмут на кнопку и не позволят нажать её, потому что знают, что катастрофа сметёт их власть и жизни. И они будут держать безответственных союзников и эмоциональных людей на расстоянии, как внутри своих границ, так и в других странах. В этом отношении непостижимо, преступно и самоубийственно позволять правительствам (даже нашему собственному!) поставлять потенциально смертоносные материалы и технологии нестабильным странам.

Наконец, я считаю, что нам нужно быть реалистами. Требовать всего немедленно — это наивно, а максималистские лозунги изначально обречены на провал. Вполне допустимо настаивать на превращении копий в косы, как это, собственно, и делал Исаия; но следует помнить, что изготовители «копий» — сильные и опытные люди. Было бы неплохо заставить их всех сменить профессию, но это невозможно сделать в короткие сроки. Продолжая метафору, я предлагаю, чтобы превращение происходило постепенно: копья в щиты, а затем щиты в косы, когда позволит благоразумие.

Иными словами, разве нельзя было бы направить головокружительные суммы, выделяемые на военные бюджеты, в первую очередь (и постепенно) на оборонительное вооружение? На радиолокационные сети, а не на ядерные боеголовки, на противотанковые ракеты, а не на танки, и так далее? Это было бы Это недвусмысленный знак, указывающий другой стороне на то, что мы не ослабили бдительность, но и не агрессивны.

Америка и Россия оказались в дорогостоящем тупике: из-за давнего недоверия, а также из-за варварского стремления к престижу, ни одна из сторон не хочет сделать первый шаг на пути к разоружению. Это был бы приемлемый первый шаг даже для тех, кто все еще подвержен соблазну оружия. Если бы он был реализован, безопасность мира сделала бы небольшой, но бесспорный шаг вперед.

Это всего лишь предложение некомпетентного человека. Назовите его наивным, самонадеянным или откровенно нелепым, но это всего лишь предложение; это не восклицание, не рефрен и не безутешный вздох. Те, кто сочтет его абсурдным, должны ответить другим предложением; таково должно быть правило игры, а ставки в этой игре высоки.

Похоже, что глобальные переговоры скоро начнутся в Женеве. Мы, незначительные люди, вынуждены возложить на этих двух великих людей ответственность, более тяжелую, чем любая предыдущая. Мы хотели бы, чтобы они услышали наш голос и помнили, что ядерное разоружение — это проблема номер один на планете. Если она будет решена, все остальные проблемы планеты автоматически не будут решены; но если она не будет решена, то никакая другая проблема никогда не будет решена.

4 ноября 1981 г.

OceanofPDF.com


Перевод Кафки

Он Комментарии, последовавшие за моим переводом « Процесса » Кафки, заставили меня переосмыслить как подход к переводу текста, так и причины, побудившие меня прямо заявить: «Я не думаю, что у меня есть какое-либо сходство с Кафкой». Если это так, то почему я выбрал или согласился переводить его? Давайте разберемся.

Перевод книги — это не то же самое, что брак или деловое партнерство. Нас могут привлекать даже те, кто очень от нас отличается, просто потому, что они другие. Если бы это было не так, писатели, читатели и переводчики были бы разделены на касты, столь же жесткие, как в Индии. Не было бы никаких междисциплинарных связей или взаимообогащения: люди читали бы только тех авторов, которые с ними связаны родственными узами, мир был бы (или казался бы) менее разнообразным, и новые идеи не появлялись бы.

Я люблю и восхищаюсь Кафкой, потому что он пишет совершенно недоступным для меня языком. В своих произведениях, к лучшему или к худшему, осознанно или нет, я всегда тяготел к переходу от неясности к ясности, подобно фильтрующему насосу, всасывающему мутную воду и выпускающему очищенную, даже стерильную (кажется, Пиранделло так говорил, не помню где). Кафка же придерживается противоположного подхода: он бесконечно раскрывает галлюцинации, которые извлекает из невероятно глубоких слоев, и никогда не фильтрует их. Читатель чувствует, как они кишат микробами и спорами; они полны жгучего смысла, но ему никогда не помогают разорвать завесу или выйти за её пределы. Обойдите его, чтобы увидеть, что оно скрывает. Кафка никогда не приземляется, он никогда не соглашается раскрыть вам конец нити Ариадны.

Но эта моя любовь амбивалентна, граничит со страхом и отвержением. Она похожа на чувство, которое испытываешь к дорогому человеку, страдающему и просящему о помощи, которую не можешь ему оказать. Я не очень верю в смех, о котором говорит Брод 1 : возможно, Кафка смеялся, рассказывая истории своим друзьям, сидя за столом в пивной, поскольку люди не всегда последовательны, но он точно не смеялся, когда писал. Его боль подлинна и постоянна, она обрушивается на тебя и никогда не отпускает: ты чувствуешь себя его персонажами, осужденными мерзким, непостижимым трибуналом, щупальца которого вторгаются в город и мир, скрываясь в убогой мансарде, но также и в мрачной торжественности собора; или превращенными в неуклюжее, неловкое насекомое, презираемое всеми, отчаянно одинокое, тупоумное, неспособное к общению или мышлению, способное только на страдания.

Кафка понимает мир (свой собственный, а наш сегодняшний – еще лучше) с поразительной ясновидением, которое обрушивается на вас, как слишком яркий свет. Часто мы испытываем искушение встать на защиту, укрыться; в других случаях мы поддаемся искушению пристально смотреть на него, а затем остаемся ослепленными. Как когда мы смотрим на солнечный диск, а затем долгое время видим его, наложенным на окружающие нас объекты, так и читая «Процесс» , мы внезапно осознаем, что окружены, осаждены бессмысленными, несправедливыми и часто смертельными судами.

Суд над прилежным, мелким банковским служащим Йозефом К. фактически заканчивается смертным приговором, который так и не был вынесен, не был написан, и казнь происходит в самых грязных, неприглядных условиях, без помпы и возмущения, руками двух марионеточных палачей, которые с бюрократической скрупулезностью механически выполняют свой долг, почти не произнося ни слова, обмениваясь глупыми любезностями. Это страница, от которой захватывает дух. Я, переживший Освенцим, никогда бы не написал этого, или никогда бы не написал так: конечно, из-за неспособного и недостаточного воображения, но также из-за стыда перед лицом смерти, которого Кафка не знал или, если и знал, то отрицал; или, возможно, из-за недостатка мужества.

Знаменитая, многократно анализируемая фраза, которая запечатывает книгу, словно надгробный камень («…словно позор должен был пережить его») ², мне совсем не кажется загадочной. Чего же должен стыдиться Йозеф К., человек, решивший сражаться до смерти и постоянно повторяющий на протяжении всей книги свою невиновность? Он стыдится многих противоречивых вещей, потому что он непоследователен, и его природа (как и у большинства из нас) состоит в непоследовательности: он не одинаков с течением времени, нестабилен, непостоянен, раздвоен даже в один и тот же момент, расщепляется на две или более личности, которые не могут существовать вместе.

Ему стыдно за ссору с трибуналом собора и одновременно за то, что он не смог достаточно решительно противостоять трибуналу чердаков. За то, что он растратил свою жизнь на мелочную служебную зависть, на ложные любовные интриги, на болезненную робость, на статичные и навязчивые достижения. За то, что он существовал, когда его уже не должно было быть: за то, что он не нашел в себе сил покончить с собой, когда все было потеряно, до того, как его навестили два некомпетентных гробовщика. Но в этом стыде я чувствую знакомый мне элемент: Йозеф К. в конце своего мучительного пути стыдится того, что этот тайный, коррумпированный трибунал существует, пронизывая все вокруг; даже тюремный капеллан и преждевременно распутные девушки, которые пристают к художнику Титорелли, принадлежат к нему. В конце концов, это человеческий, а не божественный трибунал: он создан людьми и людьми, и Иосиф, с уже вонзенным в сердце ножом, стыдится быть человеком.

5 июня 1983 г.


1. Макс Брод был другом Кафки и его первым биографом.

2. Перевод Дэвида Уайлли с немецкого, 2007 год.

OceanofPDF.com


Рифма в контратаке

Любой Тот, кто знаком с миром печатных изданий, знает, насколько велико сегодня предложение поэзии (хотя и не только сегодня) и насколько, по сравнению с этим, мал спрос. Отсюда следует, что, как и любой другой продукт, поэзия недооценена. Претендентов на многочисленные премии сотни, даже если сама премия носит чисто символический характер: возможно, это всего лишь медаль или сертификат.

Существует несколько причин такого избытка. Во-первых — и это принципиально важно — потребность в сочинении стихов свойственна всем странам и всем эпохам. Поэзия живет в нас, как музыка и песня. Ни одна цивилизация не обходится без нее; и она, несомненно, старше прозы, если под поэзией понимать любое устное или письменное повествование, в котором голос повышается, выразительное напряжение усиливается, а внимание к знаку и его плотности также возрастает. Для достижения этого результата каждая «поэтика» разработала свой собственный код. Коды отличаются друг от друга, но все они имеют общую систему сигналов, призванных предупредить читателя: «Осторожно, я не просто говорю; мои слова, хотя и скромные, предназначены для того, чтобы их услышали и запомнили».

Кстати, важно отметить, что кодексы почти всегда формулируются постфактум, то есть, когда определенная поэтика уже принесла свои плоды. Впрочем, то же самое верно и для всех кодексов, даже для тех в строгом смысле этого слова, которые, высеченные в бронзе или камне, призваны подтверждать уже существовавшие правила и нормы. Неизвестно, кто был изобретателем оттавы римы или сонета; известно лишь, кто их кодифицировал. Законодателем поэзии является не поэт, а грамматик. Действительно, поэт склонен нарушать правила: иногда он поступает из-за некомпетентности; иногда потому, что считает правила ограничительными; иногда из-за сознательного желания их нарушить. Таким образом, он повторяет путь, пройденный поэтикой момента, внося нарушения в простой язык. Поскольку поэзия по своей сути является насилием над повседневным языком, понятно, что каждый истинный поэт чувствует стремление стать нарушителем, то есть новатором, в своем собственном праве: изобрести свою собственную поэтику, которая будет соотноситься с нынешней так же, как последняя соотносится с прозой.

Вот почему в школах не учат писать стихи, по тем же причинам, по которым не учат говорить и ходить. Все это — занятия, к которым мы генетически предрасположены и которым учимся с легкостью и удовольствием, пусть и не спонтанно. Учиться не обязательно; необходим (и достаточен) образец. Отталкиваясь от него, каждый из нас развивает свой личный стиль, который определяет его слова, его походку и его стихи. Так же, как мы все говорим и ходим, мы все поэты, по крайней мере, потенциально. Сочинять стихи — значит внедрять новшества, а новаторству нельзя научить.

Еще одна причина переизбытка поэзии кроется в потрясениях, которые претерпела поэтическая техника с начала этого столетия, то есть с тех пор, как люди начали говорить о кризисе цивилизации и упадке Запада. Неслучайно параллельные землетрясения потрясли музыку, психологию, физику, лингвистику, экономику и, короче говоря, весь наш образ жизни. На первый взгляд (хотя только на первый взгляд) европейская поэзия нашего столетия свободна от всяких ограничений. Классическая метрика и просодия, после столетий почти неоспоримого авторитета, угасли. Никто официально их не отвергал, но нет сомнений, что в целом они считаются устаревшими или даже лишенными негативного оттенка. Любого, кто сегодня напишет сонет, соответствующий предписанным правилам, сочтут некомпетентным, или пережитком прошлого, или пародистом.

Эта кажущаяся свобода открыла двери легиону прирожденных поэтов: и, как я уже сказал, все мы таковы. Из этих двух источников — потребности в песнях и волшебстве, которая есть у всех нас, и ослабления формальных ограничений — возникает поток поэтических текстов. Это пагубное явление. Нет, потому что это грозит отвлечь внимание от подлинных новых голосов, которые, несомненно, существуют и разбросаны среди толпы.

По этой причине, хотя и не единственной, я надеюсь на спонтанное возвращение (это не парадокс) правил, и, в частности, рифмы. Действительно, я предсказываю, что оно уже не за горами, поскольку во всех человеческих делах есть реакции, исправляющие отклонения. Рифма — довольно позднее, но «вероятное» изобретение: то есть, это одно из тех изобретений, которые витают в воздухе, а затем материализуются в разных местах. Фактически, она встречается в поэтических традициях, довольно далеких друг от друга во времени и пространстве. Ее нынешнее исчезновение в западной поэзии кажется мне необъяснимым и, безусловно, временным.

Рифма обладает слишком многими достоинствами, она слишком прекрасна, чтобы исчезнуть. Она ненавязчиво отмечает конец строки или строфы. Она восстанавливает древнюю связь между поэзией и музыкой, дочерними порождениями нашей потребности в ритме: некоторые утверждают, что мы приобретаем его еще до рождения, слушая биение сердца матери, так что все мы должны быть поэтами с самого рождения. Рифма подчеркивает ключевые слова, те, на которые должно быть обращено внимание читателя. Но я хотел бы подчеркнуть еще два преимущества рифмы: одно для тех, кто читает стихи, другое для тех, кто их пишет.

Каждый, кто читает хорошую поэзию, хочет носить её с собой, помнить её, обладать ею. Часто ему даже не нужно изучать стихотворение: всё происходит так, как будто запоминание происходит спонтанно, естественно, безболезненно (в то время как запоминание текстов, красоту которых мы не замечаем, болезненно или, по крайней мере, трудоёмко). Рифма же играет основополагающую роль в запоминании строк: одна строка тянет за собой другую, или иные, забытую строку можно восстановить, хотя бы приблизительно. Эффект настолько силён, что в таинственном, но ограниченном хранилище нашей памяти поэзия без рифмы часто уступает место рифмованной поэзии, даже если последняя менее благородна. Отсюда следует прагматическое следствие: поэты, желающие, чтобы их помнили ( ricordati , «хранить в сердце»; во многих языках «учиться по памяти» переводится как «учиться наизусть»), не должны упускать из виду это достоинство рифмы.

Другая добродетель более тонкая. Тот, кто намеревается сочинять в рифму, накладывает на себя ограничение, хотя и весьма полезное. Он обязуется заканчивать строку не словом, продиктованным логическим рассуждением, а другим, более необычным, взятым из немногих, которые заканчиваются «правильным образом». Таким образом, он вынужден отклоняться от пути, сходить с предсказуемого и, следовательно, легкого пути. Чтение предсказуемого текста утомляет нас и ничего не говорит. Ограничение рифмы обязывает поэта к неожиданностям: оно заставляет его изобретать, «открывать»; обогащать свой словарный запас необычными терминами; изменять синтаксис — одним словом, внедрять новшества. Его ситуация похожа на ситуацию каменщика, который соглашается использовать неправильные, многогранные или призматические кирпичи, смешанные с обычными; его структура будет менее гладкой, менее функциональной, возможно, даже менее прочной, но она будет больше говорить воображению того, кто на нее смотрит, и будет нести отпечаток того, кто ее построил.

Рифма и правила в целом, таким образом, приобретают дополнительную функцию раскрытия личности автора; и действительно, можно увидеть, что различия между поэтами больше, чем между прозаиками. Приписать стихотворение проще, чем прозаическое произведение. Столкнувшись с препятствием в виде метра, автор вынужден (или заставляет себя) достигать акробатических высот, и его стиль строго уникален: он подписывает каждую строку, хочет он этого или нет, знает он об этом или нет.

26 марта 1985 г.

OceanofPDF.com


Дорогой Гораций

Дорогой Гораций,

Я Я решил написать вам сейчас, за несколько лет до двухтысячелетней годовщины вашей смерти, чтобы опередить моих более авторитетных конкурентов, или, скорее, признанных экспертов, как говорят сегодня; кроме того, хоровые торжества в установленную дату, конечно же, вас тоже не привлекали. В любом случае, эта идея пришла (или вернулась) ко мне, когда я с большим трудом, но и с удовольствием, перечитывал одну из ваших сатир: ту, в которой вы встречаете на Виа Сакра надоедливого зануду, который выпрашивает рекомендации. Вы тщетно пытаетесь от него избавиться, пока на помощь не приходит своевременная случайность.

Поздравляю вас: как вы и предсказывали, вы не умерли окончательно. Ваши стихи, как видите, до сих пор изучаются и помнят; некоторые из них даже стали пословицами, и даже те, кто никогда не изучал латынь, цитируют их. Действительно, сейчас мы говорим на очень искаженной латыни, и если мы хотим понять латынь вашего времени, которое мы называем «Золотым веком», нам приходится её изучать. Тем не менее, ваш «carpe diem» , например, никогда не был так популярен, как сегодня. А синьор Фумагалли, достойный похвалы наш современник, библиотекарь на пенсии, посвятивший свою жизнь сбору известных афоризмов, ставит вас на второе место среди создателей цитат после некоего Данте Алигьери, о котором я расскажу вам как-нибудь в другой раз. Одним словом, этот памятник, «более долговечный, чем бронза», который То, что вы терпеливо строили, до сих пор стоит, 1 пусть и немного разрушенное временем и нашим загрязнением, и хотя немногие туристические гиды указывают на это.

С большим трудом, я хотел сказать. И мне стыдно, потому что я усердно изучал латынь целых восемь лет, с прекрасными учителями и неплохими оценками. Уверен, вам будет легче прочитать это мое письмо, чем мне расшифровать ваши стихи. Как вы можете видеть из моего текста, мы, неолатины, позволили себе много вольностей. Мы истребили склонения и падежи, все, кроме румын, то есть даков, которые сохранили некоторые их следы. Странно, не правда ли? Но они всегда были странным народом. И да, мы латины, но тем временем люди всех рас вторглись в нашу жизнь и оставили свой след не только в языке.

В любом случае, мне показалось уместным избежать в этом моем письме некоторых слов ( parabolae , paràule : короче говоря, глагол ), которые могут быть вам сложны. Что касается артиклей, нет, я не мог их избежать, даже если ваш латынь их не «требует». Простите меня, я пишу не только вам и для вас, но и для моих сегодняшних читателей, и я не хотел бы чрезмерно искажать наш язык, который не лишен достоинств.

Но давайте пока оставим в стороне языковые вопросы. Не могу скрыть от вас того факта, что за прошедшее время произошло многое. Римская империя разрослась до невероятных размеров, а затем рухнула. Еврей, родившийся через несколько лет после вашей смерти, проповедовал важные вещи и отверг богов Олимпа, которые, кстати, я не думаю, что представляли для вас большую ценность. Теперь единому Богу поклоняются почти во всем мире, но моральные устои от этого не улучшились. Мы отменили рабство, по крайней мере, теоретически. Германцы, гунны и арабы пришли из Альп и с моря; они принесли кровопролитие и войны, но также и новые законы, и они обуздали нашу высокомерие.

Было множество войн: в каждом столетии и в каждом регионе, и, поскольку мы стали изобретательными, мы изобрели оружие, которое становится все более и более изобретательным. Самые последние из них, упомяну я вам мимоходом, поразили бы Лукреция. Если бы вместо атомов они оставляли после себя В природе вещей, если их разделить или соединить определенным образом, можно взорвать мир, и каждый человек может быть убит сотни раз. В данный момент мы пытаемся опровергнуть это изобретение из ада. Но в этом нет ничего нового; мне кажется, это уже случалось раньше, в ваше время. Самые искусные изобретатели — это те, кто конструирует боевые машины, а война вдохновляет на самые искусные изобретения.

Мир круглый, вы это уже подозревали. Но так случилось, что мы отправились проверить, правда ли это, и оказалось, что правда, и на морских путях мы встретили новую землю, больше, чем Европа и Африка вместе взятые. Мы назвали её Америкой, быстро истребили жителей, которые ходили голыми, и сделали её колонией. Но теперь колонисты стали настолько богатыми и могущественными, что в свою очередь колонизируют нас. Их язык стал очень распространённым, и у вас будут проблемы, если вы его не понимаете. Мне кажется, что нечто подобное произошло с Грецией в ваше время, не так ли?

Произошли и другие изменения. Мы научились производить корабли, которые ходят без ветра и весел, летательные аппараты, способные перевозить сотни пассажиров, колесницы, работающие без лошадей. Действительно, если бы вы увидели современный Рим, вы бы обнаружили, что он захвачен: эти транспортные средства быстры, но шумят, выбрасывают выхлопные газы, забивают улицы и время от времени сбивают пешеходов. Короче говоря, это совсем другой город. Та Виа Сакра из вашей сатиры всё ещё там, среди руин Форумов, но она находится на целых три метра (метр, простите, это три фута) ниже уровня улицы. Фактически, из-за обломков, щебня и асфальта улицы во всех наших городах поднимаются на несколько сантиметров каждое столетие. На данный момент транспортным средствам, о которых я вам рассказывал, запрещено ездить по Виа Сакра: туда ездят только бездельники, которых мы называем туристами, а также некоторые учёные. Они прибывают издалека, из Америки, Британии, Скандинавии и даже с некоторых островов к востоку от Сереса, о существовании которых в ваше время даже не было известно. С собой они носят небольшое устройство, которое отображает изображения, как это делал бы художник, но меньшего размера и быстрее.

У нас есть и другие чудеса. Мы плаваем под водой. Нет горы, на которую мы бы не взобрались. Мы знаем, как вызывать молнии и использовать их для управления нашими колесами. Мы можем видеть атомы, границы Вселенной, внутреннее строение нашего тела. Мы отправляли исследователей на Луну. Мы знаем, как строить будущее (сегодня мы используем немного другое слово, но если я...). Если бы мы написали это здесь простым языком, газета, возможно, не приняла бы статью без предварительной обработки. Мы знаем, как лечить старые болезни, хотя и породили новые. У нас есть новейшие яды, вызывающие экстаз.

Но вам будет приятно узнать, что надоедливых зануд и любителей рекомендаций по-прежнему много, и что ваша Venosa 2 всё ещё существует, хотя и заполонена вышеупомянутыми автомобилями, а большинство жителей Венозины сегодня живут в Америке. Недавно мы даже заново обнаружили вашу сабинскую виллу (в довольно плачевном состоянии, как оказалось), ту самую, что была в ваших «Элегиях»: ну же! Она не такая скромная, как вы её описываете. Сегодня мы бы назвали её вторым домом и заставили бы вас платить налоги, которые вам с трудом удалось бы заработать на роялти или получить от Мецената. Вы, конечно, могли бы установить телефон (вы знаете греческий, объяснение этого термина было бы излишним) и, возможно, разговаривать каждый вечер со своими друзьями в Риме и Мантуе. Но вас бы беспокоила проходящая неподалеку железная дорога и мотокросс (мото + кросс: здесь действительно требуется объяснение, но это заняло бы слишком много времени), проводимый местной молодёжью. Для нас тишина стала редким и дорогостоящим товаром.

Смена времен года не изменилась. Весна по-прежнему радует нас, разгоняя снег и возвращая траву на луга, как вы когда-то говорили со своей обычной элегантностью; 3 приближение осени, а затем и зимы по-прежнему разрывает наши сердца, напоминая нам каждый год о последней зиме, которая ждет каждого из нас. Наши жизни длиннее ваших, но не счастливее и не безопаснее, и у нас нет никакой уверенности в том, что боги даруют завтрашний день нашим вчерашним дням. Мы тоже присоединимся к нашему отцу Энею, и Туллию, и Анку, и вам в царстве теней. Мы тоже, высокомерные, самоуверенные, вернемся в прах и тень.

14 апреля 1985 г.


1. Речь идёт об оде Горация 3:30 («Я создал памятник, более прочный, чем бронза»).

2. Когда Гораций родился там, город был известен как Венусия.

3. Речь идёт об оде Горация 4:7.

OceanofPDF.com


Бактериальная рулетка

Чтение Автобиография Сальвадора Лурии, уроженца Турина и лауреата Нобелевской премии по медицине 1969 года, настолько захватила меня, что я вынужден преодолеть сдержанность, проистекающую из моей некомпетентности. Лурия — генетик, то есть эксперт по этим длинным цепочкам красноречивых молекул, на которых написана наша идентичность (и, в значительной степени, наша судьба). Мое теперь уже далекое прошлое в качестве химика-органика привело меня к изучению других длинных молекул — синтетических полимеров, которые, однако, будучи безнадежно монотонными, были немыми и грубыми. Они обладают практическими достоинствами, но ничего не «говорят», или, скорее, бесконечно повторяют одно и то же сообщение. Первые относятся ко вторым так же, как роман к гипотетическому тому, который с первой до последней страницы повторяет один и тот же слог снова и снова.

Эта автобиография, недавно опубликованная издательством Boringhieri под названием Storie di geni e di me (буквально « Истории гениев и меня »), в американском оригинале имеет другое название: «Игровой автомат, сломанная пробирка: автобиография» . 1 Оно кажется более содержательным, чем итальянское название, поскольку отсылает к двум основным темам книги и, в более общем смысле, к двум классическим направлениям научных исследований.

Вопреки распространенному мнению, которое отдает предпочтение командной работе и взаимопомощи, Компьютеры, целеустремленность и интуиция отдельного человека оказывают определяющее влияние на конечный результат, как сегодня, так и в прошлом. Кроме того, если бы это было не так, какой смысл был бы продолжать присуждать Нобелевские премии? В этом вопросе у Лурии нет сомнений или ложной скромности, и, рассказывая о своих триумфах, он без колебаний говорит «я».

Вне внушительных научно-технических институтов, или, возможно, вопреки им, мозг одинокого учёного, «авантюриста», изолированного в своём кабинете или лаборатории, остаётся предпочтительным инструментом, без которого работа становится лишь рутинной. Истинные инновации — это не коллективная работа; это продукт разума, причём индивидуального. Тем не менее, исследования не ограничиваются исключительно чистой рациональностью: последняя необходима, но крайне недостаточна. Разум нуждается во внешней подпитке, стимулах, которые могут исходить из самых неожиданных источников. Именно на это намекает игровой автомат из оригинального названия.

Лурия рассказывает, как случайно (он не азартный игрок!) наблюдал за коллегой, игравшим на одном из таких автоматов, в который вставляется монета, и затем, не совсем случайно (потому что они хитро запрограммированы на выигрыш), игрок иногда получает обратно немного больше, чем вложил, часто ничего, и очень редко — значительную сумму. Для Лурии это стало неожиданным стимулом: «Меня поразило, что закономерность возврата денег на игровых автоматах преподала мне урок о бактериях».

Признаюсь, для непосвященных, таких как я, последующий текст не прояснил аналогию или, если хотите, символ; тем не менее, мораль ясна. Для исследователя (а кто не исследователь?) мир предстает как огромная мешанина символов: ему предстоит найти их интерпретацию. Часто достаточно мимолетной интуиции, чтобы распутать многовековой узел, над которым трудились великие умы. Для Лурии этот эпизод привел к пониманию механизма, посредством которого бактерии сопротивляются (или не сопротивляются) действию бактериофага. С этого началась генетика бактерий, которая, в свою очередь, привела к слиянию биохимии и генетики — а именно, молекулярной биологии.

Сам автор в другом контексте утверждает, что подобные примеры Это иллюстрирует, насколько необходима гибкость в научных исследованиях, то есть готовность переносить методы и концепции между отдаленными и, казалось бы, несвязанными областями. История яблока Ньютона может оказаться чем-то большим, чем просто детской легендой.

Вторая часть названия содержит дополнительную аллюзию. «Разбитая пробирка» была важной пробиркой: в ней находилась бактериальная культура, являвшаяся результатом долгого и кропотливого труда; она была тщательно отобрана и предназначалась для важного эксперимента. Лурия на работе постоянно куда-то спешит: в других местах он описывает себя как человека, охваченного безумием, и многие коллеги, изображенные в книге, тоже одержимы безумием. Как человек, любящий «невспаханные поля», он не намерен тратить время на воспроизведение культуры и просит коллегу дать ему другую, совершенно другую бактериальную культуру. Эксперимент проходит так же успешно, даже слишком успешно, и из него рождается неожиданное явление: по сути, вирус, выращенный на определенном штамме бактерий, сталкивается с сопротивлением своему нормальному развитию, в то время как он довольно хорошо размножается на бактериях, принадлежащих к другим видам.

По словам Лурии, это явление открыло путь к технологии рекомбинантной ДНК, то есть современной генной инженерии, которая полна перспектив (и, как он уверяет, не представляет опасности). Он добавляет: «Мое открытие было совершенно случайным… Само открытие… было вполне ожидаемым. Если бы я его не открыл, кто-то другой вскоре бы это сделал. Моя работа с флуктуационными тестами, с другой стороны, была по сути уникальной». Оправданная и отличающаяся от других гордость Лурии напоминает высказывание Макиавелли: победа принадлежит сильным, которым помогает удача.

Что поразительно в этом смелом и порой эпическом повествовании об исследованиях и жизни, так это мнение, редко встречающееся в истории науки (тема, которая, как ни странно, по утверждению Лурии, мало его интересует, хотя он щедро делится ею в этой самой книге). Жизнь учёного, утверждает автор, действительно может быть полна споров, битв, поражений и побед, но противник всегда остаётся лишь неизвестным, проблемой, которую нужно решить, тайной, которую нужно прояснить. Это никогда не гражданская война; учёные, даже если у них разные мнения или разные политические взгляды, спорят между собой, соревнуются, но не воюют. Они... Связанные прочным союзом, общей верой «в правильность уравнений Максвелла или Больцмана», а также общим признанием дарвинизма и молекулярной структуры ДНК.

Ученый-фальсификатор не существует и не может существовать, потому что мошенничество не окупается: подобно закоренелому игроку, он обрекает себя на верную гибель. «Ученые редко соревнуются друг с другом в враждебной тайне»; заседания группы Лурии в Массачусетском технологическом институте «являются поистине моментами благодати», когда ученые, как сообщество, наслаждаются «человеческим аспектом науки» с радостью человека, нашедшего источник жажды. Эти утверждения поражают и одновременно ободряют нас. Возможно, они не всегда верны, не всегда верны, не всегда верны, но они верны или были верны для Сальвадора Лурии, чью жизнь они приукрасили; и поэтому они могут быть или стать верными снова, по крайней мере, для кого-то.

6 июня 1985 г.


1. Все цитаты в этом эссе взяты из американского издания (Нью-Йорк: Harper & Row, 1984).

OceanofPDF.com


Среди небоскребов Манхэттена

Это Легко убедиться, что письменный английский — самый лаконичный из европейских языков: это можно увидеть, например, в многоязычных инструкциях к бытовой технике. Я не знаю, измерял ли какой-нибудь лингвист-количественник лаконичность разговорных языков, но после моего первого визита в Соединенные Штаты у меня не осталось сомнений в результате: американец говорит двенадцать или пятнадцать вещей за то время, пока итальянец говорит десять. Удастся ли ему так же хорошо себя понять, еще предстоит выяснить. Мне кажется, что в среднем американец должен признать свою глухоту в более молодом возрасте, чем итальянец, поскольку он становится неспособным улавливать некоторые очень незначительные (только для нас?) устные выражения, некоторые мимолетные оттенки гласных звуков, раньше, чем итальянец. «Вы знаете английский?» — вопрос без точного смысла: можно с пользой прочитать английский текст, даже XVIII века, и все равно оказаться глухим и немым перед таможенником.

Несмотря на расстояние между двумя языками, среди итальянских иммигрантов в Америке сформировался примитивный гибрид: они говорят, что дом « senza stima » (буквально, без уважения), имея в виду «без пара» , то есть неотапливаемый; они называют овощной магазин « fruttistoro», грузовик «tracca», рычаг переключения передач «ghiro», а сцепление «claccia ». Мой друг, который, как и я, коллекционирует языковые чудовища, уверяет меня, что Однажды он услышал, как кто-то сказал: «Ваш муж скоро вернется » («вернется» — «рогоносец» — «скоро»). Пуристы содрогаются; однако, возможно, в каком-то далеком будущем из этих искаженных семян возникнет настоящий эсперанто.

по воскресеньям, но в Центральном парке это массовое явление. Толстяки бегают, чтобы похудеть, худые — чтобы оставаться в форме, больные — чтобы выздороветь, здоровые — чтобы показать, что они здоровы. Они бегают с радиогарнитурой, с собакой (не очень воодушевленной) на поводке. Молодой отец бежит, толкая коляску со спящим ребенком; элегантная молодая женщина кофейного цвета бежит за покупками и возвращается через полчаса, тоже бегущая, с безумно болтающимися на предплечьях полиэтиленовыми пакетами. Даже те, кто не бегает, носят кроссовки. Я их примерила: они замечательные, легкие, воздушные, тихие, но привлекательные? Нет. Нью-йоркцам, мужчинам и женщинам, красота мало важна; они одеваются как попало, «непринужденно».

Напротив, они очень заботятся о калориях: именно поэтому они так много бегают, хотя через три года все может измениться. Пресса обладает огромной силой; еще два-три сердечных приступа среди бегунов и созерцательная ходьба, или даже сидячий образ жизни, могут стать модными. Мы также можем находиться на переломном этапе в вопросе калорий: газеты восхваляют средиземноморскую диету, а кофе подают в маленькой коробочке с небольшими белыми и розовыми конвертиками. В белых конвертиках сахар; на этикетке написано «Всего шестнадцать калорий», но это все равно калории, и они приведут к ожирению. В розовых конвертиках находится неприятная смесь подсластителей, и предупреждение холодно сообщает нам, что она иногда вызывала рак у подопытных животных. Для верующих нет выбора: либо ожирение, либо рак, либо, конечно, горький кофе.

Если позволите, я осмелюсь выступить в роли знатока обычаев — и с разрешения моих любезнейших хозяев — то скажу, что одна вечеринка вреднее для здоровья, чем двести маленьких белых или розовых конвертов. На вечеринке вы стоите один или два часа, с крекером в одной руке и стаканом в другой, так что ни одна рука не остается свободной для жестов или рукопожатий с теми, с кем вас бессмысленно знакомят.

Вас сзади и с обеих сторон атакуют болтливые и сварливые люди, в то время как серьезные люди, с которыми вы хотели бы поговорить, недоступны, по очереди окруженные болтливыми. Все говорят, и все говорят по-английски; чтобы вас услышали, вы должны повысить голос, но поскольку все повышают голос, результат тщетен, и акустические усилия усиливаются. Это усилие, которого я никогда раньше не испытывал. В такой ситуации развивается паралич выразительности: вы вынуждены притворяться, что понимаете, и можете отвечать только гримасами и киванием головы, а вместо того, чтобы говорить, вы довольствуетесь произнесением невнятных звуков; результат в любом случае не меняется.

от начала до конца горд и величественен. Новейшие небоскребы необычайно красивы: это дерзкая, лирическая и циничная красота. Они бросают вызов небу и в то же время, в ясные дни, отражают его в тысячах окон, образующих поверхность фасада. Ночью башни сияют, как Доломиты света. Их вертикальность — плод спекуляций, но она выражает и нечто иное: это творение изобретательности и смелости, и в ней заключен тот восходящий импульс, который в Европе шестьсот лет назад породил готические соборы. Религия в Америке — это нечто серьезное и энергичное; она имеет мало общего с аскетизмом. Здесь все религии претерпели трансформацию в сторону действия и эффективности, и сама эффективность — это религия: небоскребы — ее храмы. С вершины башен-близнецов Всемирного торгового центра открывается захватывающий дух вид, сравнимый с альпийской вершиной: стены обрываются вниз на четыреста метров, а внизу, словно обезумевшие насекомые, роятся машины и пешеходы. В великолепной бухте, лабиринте островов, каналов и перешейков, Статуя Свободы кажется карликом, но в брошюре, описывающей башни-близнецы, преувеличено: «Вы никогда не окажетесь так близко к звездам!» Все, что вам нужно сделать, это съездить в Ланцо… 1

• • •

На земле, На тротуарах между хрустальными гигантами бродит разнообразная публика: ни одна подвида не отсутствует, но, неизбежно, неприглядные, несчастные, явно выделяются. Мужчины и женщины, белые и черные (хотя чернокожие составляют большинство), в лохмотьях или прилично одетые, сидят на земле или прислоняются к стенам. Они ничего не просят; они смотрят в пустоту. Они молча курят или жуют жвачку; некоторые спят у ног прохожих, под крышей из гофрированного картона, другие роются в мусорных баках.

Они не зря роются в вещах: находят недоеденные бутерброды, недопитую кока-колу, обувь, одежду, книги, журналы; культура потребления носит расточительный характер. Если ветрено или идет дождь, они заворачиваются в полиэтиленовые пакеты, которые ветер сам же и разносит повсюду. В большинстве своем это бывшие пациенты психиатрических больниц: если они не представляют опасности, их выписывают и оставляют на произвол судьбы.

На противоположном полюсе, на вершине западной цивилизации, находятся источники культуры: музеи, библиотеки, школы, театры. Культурное наследие потрясающее *: так говорят люди, и это выражение положительное. Оно потрясающее как по качеству, так и по количеству, и внушает благоговение. Мой американский друг дает мне упрощенное объяснение, которое меня не устраивает: для богатых создание культурного учреждения выгодно; они могут вычесть расходы из налоговой декларации.

Я не думаю, что дело только в этом. Существует жажда культуры и уважение к культуре; в долгосрочной перспективе культура считается хорошей инвестицией. Заслуживают похвалы те некультурные техасские и калифорнийские миллиардеры, которые вкладывают свои деньги в культуру. Но пока, в краткосрочной перспективе, результаты кажутся скудными. Американская культура имеет несколько очень высоких вершин, она выпускает превосходных специалистов, но в среднем она ниже, чем европейская. Как перегной в подлеске, культуре требуются столетия; быстрых, мгновенных заменителей не существует.

23 июня 1985 г.


1. Горный массив в итальянских Альпах.

OceanofPDF.com


Бутылка солнечного света

Он Вопрос о том, как определить человека, не является праздным. Если мы ограничимся существами, существующими на Земле сегодня, двусмысленностей не будет. Но сомнения возникают и усиливаются по мере накопления открытий «ископаемых людей»: с какого момента и с какой генетической или культурной ступени они заслуживают звания Homo ? С тех пор, как наши предки начали ходить прямо? С того времени, как они начали говорить (хотя здесь, к сожалению, материальных доказательств нет и всегда будет не хватать)? С тех пор, как они научились разводить огонь? С тех пор, как они начали изготавливать орудия труда? С тех пор, как они начали хоронить своих умерших? С тех пор, как они учредили «брак, суды и алтари»? ¹ Как видите, выбор широк и в значительной степени произволен, поэтому я осмелюсь предложить еще одну альтернативу: человек — это конструктор емкостей. Вид, который не конструирует емкости, по определению не является человеком. Другими словами, мне кажется, что создание емкостей указывает на два качества, которые, к лучшему или худшему, являются исключительно человеческими.

Во-первых, это способность думать о завтрашнем дне. Конечно, есть животные, «не проявляющие неосмотрительности в отношении будущего»: муравьи, пчелы, белки, некоторые птицы. И некоторые из них действительно строят клетки: пчелы, в частности, с восхитительным мастерством и экономией материала. Но их маленькая шестиугольная ячейка уникальна, и их искусство, хотя ему и по меньшей мере сотни миллионов лет, осталось таким, каким оно было, в то время как наше… За несколько тысячелетий это породило бесчисленное множество предметов. Второе специфически человеческое качество — это способность предсказывать поведение материалов. Что касается контейнеров, мы можем предсказать, что контейнер и его содержимое «будут делать», и как они будут взаимодействовать друг с другом в момент контакта и с течением времени.

Из этих двух требований возник безграничный лес идей, каждая из которых получила свое собственное развитие. В результате получилось такое разнообразие емкостей (бочки, кувшины, флаконы, сумки, чемоданы, корзины, мешки, ведра, чернильницы, банки, винные мехи, кислородные баллоны, коробки, миски, сундуки, свинцовые капсулы для радиоактивных элементов, клетки, табакерки, мусорные баки, рога для пороха, банки для консервов, почтовые ящики, бархатные шкатулки для драгоценностей, ножны для мечей, дароносицы для Святых Даров, игольницы, автомобильные камеры, сумки и дорожные сумки, газовые баллоны размером с собор, колыбели, урны, гробы), что возникает желание разработать систему классификации, как мы это сделали для животных, растений и минералов.

Некоторые сосуды, такие как амфоры и бутылки, быстро приобрели идеальную форму и существенно не изменились. Учитывая проблему (удерживать жидкость, не придавая ей посторонних запахов или привкусов; обеспечить устойчивость сосуда; и позволить наливать жидкость, не допуская стекания по стенкам), существовало только одно решение, и оно сохранилось до наших дней. Теперь же, напротив, вспомним о ряде новых проблем, которые сопровождали начало индустриальной цивилизации: с одной стороны, появление веществ с новыми, более ценными и более агрессивными свойствами; с другой стороны, дополнительные строительные материалы, которые были более прочными, более легкими или более экономичными.

Даже кухня, эта древнейшая и одновременно самая консервативная мастерская, не устояла перед натиском технологических инноваций. Медные кастрюли, описанные Ниево, гордость кухни в книге «Фратта » , почти исчезли, уступив место алюминиевым, которые стоят дешевле, и нержавеющей стали, которая служит дольше и не деформируется. Медные кастрюли можно увидеть в антикварных лавках и магазинах подержанных товаров, но они больше никому не нужны, даже в качестве украшения, не говоря уже о символе чего-либо. социальный статус. Вместо них сегодня даже на самых скромных кухнях мы находим не менее сотни емкостей, которые можно разделить как минимум на двадцать различных типов.

Если ограничиться тем, что химики называют «контейнерами для обработки» (то есть, теми, в которых готовят или жарят продукты, а не просто хранят), то соотношение площади поверхности и высоты представляется существенным для первой приблизительной классификации: сковороды, когда необходимо, чтобы летучие вещества испарялись; кастрюли или запеканки, когда не нужно «потреблять» слишком много жидкости; и, наконец, герметичные скороварки, из которых ничего не выходит, даже ароматы. Что касается «контейнеров для подачи», то басня о лисе и аисте остается актуальной. Эзоп был изобретательным человеком.

Форма этих предметов домашнего обихода в большинстве своем логична и продиктована многолетним опытом; но при более внимательном рассмотрении иногда можно обнаружить стилизованные элементы, которые нелогичны или перестали быть таковыми. Маленький носик горшка, в своей обычной форме узкого перевернутого полуконуса, не выполняет никакой функции: он идеализирует канал для потока, который на самом деле никогда не происходит ни с водой, ни с более густыми жидкостями (тем более с зернистыми твердыми частицами, такими как горох).

Много лет назад мой талантливый и разносторонний друг руководил фабрикой, где, помимо прочего, производились кофейники. Он усердно изучал проблему потоков кофе и разработал сложный, горбатый профиль для маленького носика, сильно отличающийся от традиционного. После создания прототипа и проверки того, что кофе наливается лучше, быстрее и точнее, он без колебаний модифицировал формы и запустил производство. Но результат оказался катастрофическим. Потребители отвергли новую форму: маленький носик должен оставаться маленьким, как и следует из названия, и как это было в микенских кувшинах.

Помимо формы, контейнер характеризуется материалом, из которого изготовлены его стенки. Естественно, он должен быть непроницаемым для жидкости или газа, которые предполагается в нем хранить, но этого недостаточно. Он должен, например, вмещать вино, но пропускать свет, и здесь на помощь приходит стекло бутылок. Или он должен сохранять тепло внутри или снаружи, отсюда и войлок, которым обматывают фляги, или более элегантная (хотя и более хрупкая) двухслойная вакуумная бутылка с серебряным покрытием, созданная профессором Дьюаром. Он разработал ее для того, чтобы Он может вмещать жидкий гелий, но сегодня он также удивительно полезен для пикников. Или же контейнер должен удерживать твердые вещества и пропускать жидкости, и здесь мы видим бесчисленное множество его потомков, начиная от полупроницаемых мембран обратноосмотических опреснителей и заканчивая микропористыми свечами, используемыми для стерилизации воды, бумажными или тканевыми фильтрами, ситами, москитными сетками, рыболовными сетями и колючей проволокой полей сражений и лагерей для военнопленных.

Что касается выборочных стен, то сами окна наших домов содержат небольшой, но изысканный арсенал. Обычные стеклянные панели пропускают изображения, но служат барьером для воздуха и внешней температуры; жалюзи, напротив, пропускают воздух, но не свет; рулонные ставни не пропускают ни воздуха, ни света; шторы пропускают свет и немного воздуха, но не изображения; матовое стекло пропускает свет, но не изображения и не воздух; железные решетки на первом этаже пропускают воздух, свет, изображения и даже кошек и протянутые руки, но не целые человеческие тела.

Захватывающе осознавать, что наше энергетическое будущее, или, скорее, просто наше будущее, зависит исключительно от решения проблемы контейнеров. Машина для извлечения энергии из ничего (или почти из ничего: из водорода в воде) уже существует, не только на бумаге, и показала свою огромную эффективность в водородных бомбах. Чего еще не хватает, и это «единственное», — это бутылка, стенки которой были бы устойчивы к тем невероятным температурам, которые необходимы машине для функционирования подобно Солнцу. Что касается гномов в Соединенных Штатах, Советском Союзе и Фраскати, которые тоже размышляют над этой бутылкой, которая, несомненно, будет нематериальной (с магнитным полем), мы желаем им удачи, в наших собственных интересах, и надеемся, что их идеи будут успешными, но не слишком дерзкими. Мы не знаем, что может произойти, если их бутылка разобьется, и не знаем, знают ли они об этом.

Похоже, это станет печатью нашего столетия. Как производители контейнеров, мы владеем ключом к величайшему благу и величайшему злоупотреблению: две двери рядом, два замка, но только один ключ.

28 июля 1985 г.


1. Из стихотворения «Dei sepolcri» («О гробницах») Уго Фосколо (1778–1827).

2 . Кухня Кастелло ди Фратта описана в романе Ипполито Ньево 1867 года « Исповедь итальянца » .

OceanofPDF.com


Вино Борджиа

Среди Среди многочисленных пожеланий читателей ежедневных газет есть одно, которое, казалось бы, довольно легко удовлетворить за небольшие деньги. Было бы неплохо, если бы репортер, которому поручено освещать аварии или, еще лучше, катастрофы, использовал соответствующий, точный язык, как это делают его коллеги, освещающие театр, спорт, финансы и т. д. У меня на уме два недавних случая, как вы, возможно, уже догадались: катастрофа в Валь-ди-Фьемме и скандал с австрийскими винами .

Было бы глупо ожидать, что соответствующие истории будут немедленно доверены геологу и энологу соответственно. Было бы утопично требовать от репортера способности немедленно отправиться в Валь-ди-Фьемме и быстро разоблачить распространяемую там ложь, независимо от того, была ли она искренней или нет, и противостоять давлению местных интересов, которые (как всегда в таких случаях) огромны. Тем не менее, даже «специалисту широкого профиля» не составило бы труда расспросить местных жителей, выяснить и описать, как были построены два очистных бассейна, каковы были их размеры, как долго они там находились, в каком состоянии находились берегоукрепительные стены. В последующие дни мы видели фотографию сооружения в том виде, в котором оно выглядело до катастрофы. Хотя она и не очень четкая, на ней Это было ужасно: значит, два берега на склоне долины были чрезвычайно крутыми, почти отвесными? И они были из утрамбованной земли, как говорилось? Местный землемер или студент не должны были бы испытывать трудностей, чтобы быстро описать это.

Это не просьба, продиктованная исключительно любопытством: читатель не должен и не хочет довольствоваться интервью и отчетами экспертов; он должен и хочет судить сам, и ему необходима для этого вся необходимая информация. Если есть вина, он имеет право на негодование, но он хочет иметь возможность самостоятельно выбирать качество и количество своего негодования и (прежде всего) на кого оно должно быть направлено. Он не доверяет, или должен не доверять, варварскому институту козла отпущения. Он знает, что приговор будет вынесен, если он вообще будет вынесен, через месяцы или годы, и что он будет написан на языке, представляющем собой нечто среднее между сложным языком судей и столь же сложным языком технических специалистов. Поэтому он хочет иметь возможность сформировать собственное мнение, даже если оно не может принять юридическую форму или иметь какую-либо юридическую силу.

Он хочет понять, и это его право, а также он хочет высказать свое мнение: это скудное удовлетворение, которое не следует у него отнимать. В любом случае, он сможет высказать свое мнение, но если его проинформировали ясно и точно, его точка зрения приобретет вес, который ей придаст хотя бы минимальная экспертная оценка.

Газета должна как можно скорее предоставить ему такую экспертную информацию. Таким образом, она избежит поспешных оправдательных или обвинительных приговоров; безразличия, фатализма или «охоты на ведьм»; опасной самоуспокоенности или необоснованных опасений. Справедливо, чтобы виновные были наказаны. Но для того, чтобы подобные события не повторялись, необходима широкая экспертиза, которой, вероятно, не было среди сотен людей, которые на всех уровнях принимали участие в строительстве этих насыпей; и есть вещи, которые лучше видны снизу, чем сверху.

Дело с австрийским вином, по крайней мере на данный момент, больше похоже на мошенничество, чем на трагедию. Есть информация лишь об одной смерти, и, кроме того, её связь с выпитым вином весьма сомнительна. Ясно, что в этом случае итальянскому репортеру ничего не оставалось, как повторить, насколько это было возможно, новости, сообщенные его иностранным коллегой; но Этот коллега был тороплив и неточен, скорее склонен был провоцировать скандал, чем предоставлять конкретные факты.

Утверждение, что диэтиленгликоль, или диэтиленгликоль (а не «гликоль диэтилен», что с химической точки зрения не имеет смысла), используется в качестве антифриза для воды, циркулирующей в автомобильных радиаторах, неверно: для этой цели обычно используется этиленгликоль, его младший брат. Он стоит дешевле и при той же концентрации обеспечивает лучшую отдачу. Он также более токсичен, но, по-видимому, в винах его не обнаружили.

Однако тот факт, что тот или иной продукт может использоваться в качестве антифриза, не имеет юридического значения: настаивать на этом, как это делают все европейские газеты, лишь вводит людей в заблуждение. Читатель справедливо задается вопросом, что могло побудить этих людей использовать вещество в столь необычных целях, как если бы кто-то связал салями проволокой или подмел улицы лопатой. Если бы фальсификатором был один человек, можно было бы подумать о безумии, но их было много…

С другой стороны, юридическое значение имеет токсичность диэтиленгликоля. Она не очень высока; и, кроме того, очевидно, что ни один здравомыслящий производитель не стал бы добавлять сильнодействующий яд в собственное вино. Тем не менее, согласно токсикологическим учебникам, он примерно в пять раз токсичнее этилового спирта, что тоже немаловажно. В Америке в 1937 году его неосторожное использование в лекарственном препарате привело к смерти шестидесяти человек, которые принимали около десяти граммов в день в течение нескольких дней подряд.

Если правда, что в некоторых австрийских винах содержалось шестнадцать граммов на литр или даже больше, то становится ясно, что мы стоим на грани опасности. Кроме того, всегда сложно предсказать, какое воздействие окажут два яда (в данном случае, алкоголь и гликоль) при одновременном употреблении: они могут усиливать действие друг друга или, наоборот, один может подавлять действие другого — все эти вопросы, похоже, не волновали производителей.

Причина использования гликоля легко объяснима. Во многих странах подслащивание вин сахаром или глюкозой запрещено. Гликоль имеет приторный вкус, который мне кажется весьма неприятным, но который, по-видимому, имитирует вкус некоторых уважаемых вин. С точки зрения винодела, склонного к мошенничеству, у него есть значительное преимущество: это скромное, не очень заметное вещество, присутствие которого не бросается в глаза ни химическому аналитику, ни потребителю.

Теперь химик обязан проверять соответствие продукта установленным нормам; от него нельзя требовать подтверждения отсутствия в продукте посторонних примесей, поскольку известны миллионы химических соединений. По-видимому, очень проницательный, но профессионально довольно нечестный австрийский энолог давал своим многочисленным клиентам мошеннические советы. Хотите подсластить слишком «сухое» вино? Закон запрещает использование сахаров, которые, к тому же, не ускользнут от анализа. Поэтому добавьте гликоль, который немного менее безобиден и добавляет немного меньше сладости, но который ни один химик не станет искать.

И действительно, неизвестно сколько лет ни один химик его не находил; на самом деле, химик находит искомое соединение (когда оно есть; иногда, если у него мало опыта, даже когда его нет), но чтобы найти то, что он не ищет, он должен быть либо чрезвычайно способным, либо невероятно удачливым.

Сложнее объяснить, почему в некоторых винах был обнаружен такой низкий процент подсластителя, что он не оказывал никакого эффекта, ни положительного (подслащивание), ни отрицательного (вред для потребителя). Но вино проходит через несколько рук: нельзя исключить, что какой-то производитель, возможно, не зная о мошенничестве, смешивал незаконно подслащенное вино с настоящим. Это не повод считать его менее ответственным, и на данном этапе ему будет непросто доказать свою невиновность.

9 августа 1985 г.


1. 19 июля 1985 года в долине Валь-ди-Фьемме в Трентино обрушилась плотина, в результате чего погибли 268 человек. Тем же летом было также обнаружено, что сотни тысяч галлонов австрийского вина, по-видимому, были подмешаны в антифриз (диэтиленгликоль).

OceanofPDF.com


Воспроизведение чудес

я Так получилось, что я прочитал подряд две книги (не очень новые; когда дело доходит до книг, лучше дать им немного "созреть"), которые затрагивали более или менее одну и ту же тему, но занимали противоположные позиции. Одна из них — «Путешествие в мир паранормальных явлений » ( Viaggio nel mondo del paranormale ) Пьеро Анджелы, учёного джентльмена, знакомого всем итальянцам, смотрящим телевизор. Другая — «Корни совпадений» (The Roots of Coincidence ) Артура Кестлера, автора, умершего несколько лет назад, на романах которого выросло целое поколение европейцев.

Первая книга безоговорочно утверждает: паранормальных явлений не существует. Телепатия, предвидение, спиритизм, астрология, психокинез и т. д. — продукт умелых уловок или самообмана. Поддержка, которую эти явления часто получали от выдающихся физиков в последние сто лет, ничего не доказывает: физики привыкли к «добросовестности» наблюдаемых фактов, сами действуют добросовестно, тонко интерпретируют экспериментальные данные, наивны, когда дело доходит до хитрости шарлатанов. Юрий Геллер, сгибающий ложки, — очень искусный шарлатан; Кирлиан, советский фотограф, изучающий «ауру», окружающую листья, семена, насекомых и человеческие руки, — фанатичный невежда.

В длинном списке нет ни одного явления, которое опытный иллюзионист не смог бы воспроизвести. Если он честен, он объявит себя тем, кем он является, а именно, профессиональным фокусником; если же он нечестен, он будет утверждать обратное. Обладают сверхчеловеческими способностями. Лучшими толкователями паранормальных явлений являются не ученые, а именно иллюзионисты, особенно те, кто достиг конца своей карьеры; но даже они (и в этом отношении книга Анжелы вызывает сомнения), из профессиональной солидарности со своими более молодыми коллегами, отказываются раскрыть секрет своих самых удивительных трюков.

После книг, принесших ему всемирную известность, Кёстлер встал на путь, который многих удивил: он начал войну против позиций официальной науки. Хотя он не был ни биологом, ни физиком, он всегда обладал завидной полемической энергией. Благодаря своей славе он имел доступ к источникам (включая личные), недоступным большинству людей, и был человеком восхитительной культуры. Его тезис в цитируемой мной книге намеренно шокирует: паранормальные явления существуют, мы живем в их окружении, но, будучи одноглазыми и, более того, сбитыми с толку общепринятой наукой, мы этого не осознаем.

Случай с Галилео повторяется: мы не хотим смотреть в телескоп; те, кто смотрит, не хотят видеть и, следовательно, не видят; неоаристотелианцы делают все возможное, чтобы заставить замолчать или отлучить от церкви ясновидящих. И все же современная физика настолько странна, что эта странность должна вызывать у нас меньше недоверия. Если мы верим в принцип неопределенности, в волновой/корпускулярный дуализм частиц, в кривизну пространства, в относительность времени, мы не можем отвергать столь же странные факты, которые обрушиваются на нас из мира паранормальных явлений. Если физики легковерны, то им это хорошо; скептицизм же скорее препятствие, чем фильтр.

Я бы объявил Анжелу победителем конкурса, но с трудом. Хотя он и прав, помогая нам очистить горизонт от глупостей и махинаций, быть настолько радикальным неразумно. На ум приходит часто цитируемое высказывание принца Гамлета и более недавнее высказывание Артура Кларка, согласно которому, если выдающийся ученый утверждает, что какое-либо начинание возможно, ему следует верить; но если он утверждает, что какое-либо начинание невозможно, разумнее ему не доверять. Например: Анжела отрицает, что лозоходцы обладают какой-либо силой; но несколько лет назад авторитетная швейцарская ежедневная газета опубликовала новость о том, что компания Roche (да, известная фармацевтическая компания) выплачивает регулярную зарплату двум лозоходцам и отправляет их по всему миру искать воду для своих новых заводов. Швейцарцы — люди, твердо стоящие на земле, и они не любят тратить время впустую. франков; перед тем как нанять лозоходцев, их подвергли тщательному обследованию, убедившись, что в определенных условиях, которые легко воспроизвести, лозоходцы безошибочно находят воду.

В этом-то и суть, в воспроизводимости. Кестлер использует приём, известный риторикам веками: он накапливает лавину фактов, некоторые из которых хорошо задокументированы, другие — не очень, а третьи известны лишь по слухам. То есть он рассчитывает на массовый эффект, но его «совпадения» никогда не воспроизводятся. Достаточно было бы одного ясновидящего с доказанными способностями, чтобы разорить лотерею, Монте-Карло и всех букмекеров мира. Логика рассуждений Кестлера о странности физики может впечатлить только наивных: явления, наблюдаемые или вызываемые современными физиками, странны, да, но воспроизводимы. Любой физик, описывающий опыт, который невозможно воспроизвести в Европе, Америке или Китае, становится посмешищем.

И всё же… и всё же существуют явления, которые невозможно воспроизвести: каждый из нас их переживал. Физик справедливо игнорирует их, потому что, как и наука, она не основана на отдельных личностях, так и не основана на случайных и непредсказуемых фактах. Однако он не забывает их. Он пытается очистить их от всех эмоциональных составляющих и освободиться от галлюцинаций и ложных воспоминаний; он избегает тратить время на объяснение явлений, существование которых сомнительно, но год за годом он строит свой собственный мысленный музей, в котором для будущих воспоминаний хранится ряд несомненных фактов, которые его наука не может объяснить. Я никогда не был физиком, но я не забыл тридцать лет работы в области химии, и мой личный музей не мысленный, а материальный. В нём содержится по меньшей мере три объекта, которые я опишу и которые ждут (пока тщетно) того, кто объяснит их происхождение.

Первый эксактор пятнадцать лет, и выглядит он не очень привлекательно: это комок полусплавленной синтетической смолы, твердый как дерево. Он взят из эксикатора, в который подавали воздух температурой 65°C. Эта процедура проводилась тысячи раз без каких-либо негативных последствий: смола высыхала при этой температуре без проблем. Только дважды за двадцать лет смола в одном углу эксикатора самопроизвольно нагревалась до точки плавления; один раз она даже раскалилась.

второй Предмету восемнадцать лет, это кусок эмалированной медной проволоки. Эмаль, очень распространенного типа, черноватая и не прилипает к металлу. Пока в этом нет ничего странного, поскольку образец получен из непрерывной печи в фазе остановки, во время которой движение проволоки прекращается, и она остается гореть в безопасном месте. Странно то, что за всю мою карьеру специалиста по нанесению эмали на проволоку эмаль отслаивалась не фрагментами, а в виде спирали, по меньшей мере, со ста витками, правильного диаметра, как будто она была изготовлена с помощью штампа.

Третий предмет весьма очарователен. Ему почти сорок лет (увы!), и это, вернее, был небольшой стальной шар диаметром приблизительно двенадцать миллиметров. Он был частью загрузки шаровой мельницы, то есть большого барабана, в который произвольно помещались компоненты краски и специальные «шарики» из чугуна, керамики или стали; мельница вращалась медленно, и трение между шариками распределяло пигмент в краске. Это был послевоенный период, и за неимением лучшего, эта конкретная загрузка была сделана с использованием шарикоподшипников, которые, возможно, были выброшены при осмотре. Как обычно, когда мельница начинала трудоемко перемалывать, шарики вынимали и заменяли новыми. Большинство из них уже не были сферическими, а имели двенадцать вполне правильных пятиугольных граней; другими словами, это были пятиугольные додекаэдры со скругленными углами. Я спрашивал многих своих коллег, и, похоже, такого никогда не случалось на других мельницах или других заводах. Почему это произошло, и почему только один раз?

Если бы не эти три вещественных доказательства — невероятные, но, безусловно, не паранормальные — которые своим настойчивым присутствием подтверждали бы их существование, я бы подумал, что мои воспоминания о трех событиях, из которых они произошли, были искажены или преувеличены с годами, подобно воспоминаниям о предчувствиях и снах.

15 сентября 1985 г.

OceanofPDF.com


Скрытый игрок

я Я не хотела никаких игр: могу привести убедительные доказательства. У меня уже год есть текстовый процессор: он стал почти частью моего тела, как обувь, очки или зубные протезы. Он незаменим для меня для письма и работы с документами; но я не хотела, чтобы он меня полностью поглотил, поэтому не хотела приносить в дом легкомысленные программы. Компьютер предназначался только для работы. Вместо этого произошло непредсказуемое (или предсказуемое?): я получила в подарок шахматную программу и поддалась искушению.

Конечно, шахматы — это не легкомысленное занятие для профессиональных шахматистов, да и вообще для тех, кто серьезно и страстно посвящает себя этой игре; но для меня это именно так. Я играю довольно плохо: мне не хватает фундаментальных способностей, умения концентрироваться, логического мышления, специфического менталитета и культуры, упорства. Но я играю точно так же, легкомысленно, безрассудно, с большими, нерегулярными интервалами, не утруждая себя изучением классических дебютов и эндшпильных стратегий. Всякий раз, когда у меня появляется возможность (это случается все реже и реже), я играю с соперником подходящего типа, то есть с тем, кто играет более или менее так же, как я, в том же рассеянном, праздничном настроении и на уровне, не слишком отличающемся от моего; в противном случае, если он слишком хорош, он раздавит меня, как муравья, а если слишком слаб, моя победа покажется пресной или будет ощущаться как издевательство.

Это единственная игра, которую я принял и которой остаюсь верен: другие меня утомляют, я расстраиваюсь, если проигрываю, но не радуюсь, если выигрываю. Эту я принял по каким-то отдаленным династическим причинам: каким-то непонятным образом, Старая домашняя шахматная доска хранит нашего Лареса; это, пожалуй, единственный предмет, который передавался по наследству от отца к сыну. На протяжении бесчисленных поколений каждый мой предок обучал правилам своего сына, побеждал его несколько лет, а затем молчаливо признавал свое превосходство. Я не хочу сказать, что уровень улучшается из поколения в поколение; дело в том, что мастерство в шахматах достигает своего пика примерно в двадцать лет, а затем снижается с возрастом — печальный, но естественный факт.

Теперь на этой традиционной сцене ворвался электронный плеер. Отдавая должное братству выдающихся умов, создавших его, сравнение неизбежно: кто из противников более желателен? Человек или машина? Ответ может быть лишь расплывчатым, даже мимолетным; сравнения следует проводить между сопоставимыми понятиями, а эти два не являются таковыми. Тем не менее, мы можем попробовать.

Машина всегда рядом, в любое время дня и ночи. Вам не нужно приглашать её или идти к ней домой, она всегда в вашем распоряжении; она не устаёт, не раздражается, не пытается вас вывести из себя (как это обычно делают шахматисты, особенно опытные). Вы можете назначить ей разные уровни: то есть выбрать соперника равного уровня мастерства.

Однако это имеет свою цену, по крайней мере, в случае с моей программой: чем искуснее ваш противник, тем дольше он заставляет вас ждать его хода. Пятиминутное ожидание перед ходом человека вполне терпимо; вы наблюдаете за его лицом, пока его взгляд прикован к шахматной доске, пытаясь понять его намерения или хотя бы его душевное состояние. Машина же, напротив, непостижима; она тоже «думает» все отведенное ей время, но ее быстрый анализ возможных решений выдает на экране рядом с шахматной доской лишь неразборчивый рой цифр: последовательность гипотез, слишком быстрая (пять или десять в секунду!), чтобы глаз мог за ней уследить. Пять минут ожидания для машины — это невероятно долго.

Как я уже говорил, можно выбрать соперника, который играет хорошо, умеренно хорошо или плохо; в любом случае, он играет в стиле, не свойственном человеку. У человека бывают вспышки озарения (не только в отношении шахмат!), в которых он превосходит самого себя, и эти вспышки могут быть преобразованы в блестящие ходы, которые в обычной нотации отмечаются одним или даже двумя восклицательными знаками. Но у него также бывают моменты рассеянности (эти, С другой стороны, есть вопросительный знак), частота появления которого постепенно увеличивается к концу игры и к концу его шахматной карьеры. Машина работает ровно: она не делает восклицательных ходов, но никогда не отвлекается и не стареет.

Это не значит, что оно никогда не ошибается; ошибки, безусловно, оно совершает, и всегда совершает одни и те же ошибки. Я заметил, например, что оно импульсивно жадно: если есть ваша фигура, которую можно взять, оно стремительно набрасывается на неё, даже если его собственная гибель поджидает его на другой стороне шахматной доски. Это явно пробелы в программе; если вы их заметите и научитесь ими пользоваться, матч будет выигран, но удовольствие от игры будет потеряно.

Предлагается захватывающее меню так называемых дополнительных услуг. Партию можно записать: если она удачная, вы можете переиграть её и заново пережить эмоции. Вы можете прервать её в любой момент и возобновить, когда захотите. Если вы сомневаетесь, что делать, вы можете обратиться за советом к машине, и она ответит вам самым справедливым и галантным образом. Если, как и я, вы слабы в дебютах (которые шахматисты, достойные этого имени, знают наизусть), вы можете попросить машину исключить их из своего ассортимента, чтобы выровнять свой гандикап. После каждого хода на экране появляется счёт, описывающий ситуацию на основе сложных параметров. Если он положительный, это означает, что дела идут плохо: если он превышает 500, вам лучше выйти из игры; если он превышает 1000, надвигается катастрофа.

Соответственно, отрицательный результат указывает на вашу победу, обусловленную материальным преимуществом или положением в игре. Конечно, если этот немой комментатор вас раздражает или беспокоит, вы можете от него избавиться. Вы даже можете попросить машину сыграть сама с собой, и в этом зрелище есть что-то галлюцинаторное, поскольку игра, разыгрываемая в тишине перед вашими глазами, никогда не бывает одинаковой. Вдохновленные умы, создавшие программу, внесли в нее запас неопределенности, немного «свободы воли», в результате чего машина не всегда действует одинаково в одинаковой ситуации.

Скрытый механический плеер (чей почти человеческий интеллект заключен в дискете весом всего несколько граммов) — великий соблазнитель: он всегда рядом, ждет вас, всегда готов и всегда новый. Вежливый и безжалостный. Он зовет вас, отвлекает от работы и чтения, но он не человек. Вы можете восхищаться его мастерством, как восхищаетесь танцующими липиццанскими лошадьми или тюленями в цирке; вы даже можете испытывать к нему странное сострадание — запретное, поскольку в конце концов он всего лишь дискета, — когда видите, как он монотонно бормочет перед сложной ситуацией. Но реальный противник качественно иной.

Он ваш кровный родственник, даже если вы знакомы всего несколько часов. Вы можете видеть его лицом к лицу, можете проверить свои навыки в игре против него, вы знаете, что он так же способен, как и вы, на счастливые вдохновения и грубые ошибки. В конце игры, как и в конце жизни, вы можете поговорить с ним, сохраняя ту же близость, что и во время матча, прокомментировать его и ваши ошибки, судить его и слышать, как судят вас. Он учится («к сожалению, учится») у вас, а вы у него, в то время как машина уже всё знает и ничему не учится. И всё же, вы можете чему-то у неё научиться, пусть даже только терпению и внимательности, и (почему бы и нет?) теории эндшпиля.

19 октября 1985 г.


1. Ссылка на Чистилище VI:3.

OceanofPDF.com


Человек в полете

О Конкурс, объявленный компанией Tuttoscienze, касающийся экспериментов, проводимых в условиях невесомости: к сожалению, я уже не в том возрасте, чтобы в нем участвовать, но эксперимент, который я бы с удовольствием попробовал, — это освобождение от тяжести моего тела, хотя бы на несколько минут. Не то чтобы мой вес был чрезмерным (он колеблется в более чем разумных пределах); тем не менее, я испытываю сильную зависть к астронавтам, находящимся в невесомости, которых нам разрешают видеть на экранах телевизоров всего несколько неохотных мгновений. Они кажутся непринужденными, как рыбы в воде: элегантно передвигаясь в своей просторной кабине, они отталкиваются невидимыми поручнями, плавно перемещаясь по воздуху и благополучно приземляясь на своих рабочих местах.

В других случаях мы видели, как они непринужденно разговаривали друг с другом, один «подняв голову», другой «опустив голову» (хотя ясно, что на орбите больше нет ни «вверх», ни «вниз»), или по очереди устраивали детские шалости: один выстрелил конфетой ногтем, и она очень медленно полетела по прямой линии и приземлилась в открытый рот его коллеги. В других случаях мы видели, как астронавт выдавливал воду из пластикового контейнера: вода не падала и не рассеивалась, а оседала в округлую массу, которая, подчиняясь поверхностному натяжению, несмотря на его слабость, лениво приняла форму сферы. Что они могли с ней сделать потом? Избавиться от него, не повредив хрупкие инструменты, которыми увешаны стены, было, должно быть, непросто.

Интересно, чего они ждут — почему бы не снять документальный фильм, смонтировав эти изображения, чудесным образом переданные спутниками, пролетающими с молниеносной скоростью над нашими головами и над нашей атмосферой? Такой фильм, основанный на американских и советских источниках и сопровождаемый содержательным комментарием, многому бы нас научил. Он, безусловно, был бы гораздо успешнее, чем бесчисленные глупости, которыми нас пичкают, не говоря уже о порнофильмах.

Я тоже часто задавался вопросом, в чем смысл экспериментов и симуляционных курсов, которым подвергаются будущие астронавты — и о которых журналисты говорят без тени сомнения — и как они проводятся. По-видимому, единственным мыслимым методом было бы запереть кандидатов в свободно падающем транспортном средстве: самолете или лифте, подобном тому, который Эйнштейн постулировал для концептуального эксперимента, призванного проиллюстрировать ограниченную теорию относительности.

Но самолет, даже при вертикальном падении, удерживается сопротивлением воздуха, а руль высоты (или, скорее, спусковой механизм) — трением о направляющие. Ни в одном из этих случаев невесомость (абарий для непримиримых эллинистов) не будет полной. И даже в самом благоприятном сценарии, довольно ужасающем, когда самолет падает прямо вниз с высоты десяти или двадцати километров — возможно, с помощью двигателей на последнем отрезке — он не продержится в равновесии более десяти секунд, слишком мало времени для тренировок и измерения физиологических показателей. И даже тогда вам все равно придется тормозить…

И все же почти все мы хоть раз «симулировали» это определенно неземное состояние. Мы делали это в детском сне: в самом типичном варианте сновидец с радостным удивлением осознает, что летать так же легко, как ходить или плавать. Как он мог быть таким глупым, чтобы не додуматься до этого раньше? Все, что нужно сделать, это грести ладонями, и вот вы уже взлетаете с земли, без усилий двигаетесь вперед, разворачиваетесь, избегаете препятствий, точно проходите сквозь двери и окна, парите на открытом воздухе: не с бешеным трепетом крыльев воробьев, не с прожорливой, резкой скоростью ласточек, а с безмолвным величием орлов и Облака. Откуда у нас это предвкушение реальности, которая сегодня осуществилась? Возможно, это память о виде, унаследованная от наших водных рептильных предков. Или, возможно, эта мечта — прелюдия к неопределенному будущему, в котором пуповинный зов Матери-Земли будет неоправданным и самоочевидным, и возобладает гораздо более благородный способ передвижения, чем наши сложные, неповоротливые ноги, полные внутреннего трения и одновременно требующие внешнего трения стоп о землю.

Вспоминается великолепная поэтическая версия этой бесконечно желанной абарии — эпизод с Герионом в XVII песне «Ада ». «Существенное животное», воссозданное Данте на основе классических моделей, а также рассказов из средневековых бестиариев, одновременно воображаемо и поразительно реально. Оно не поддается тяжести. Ожидая двух странных пассажиров, только один из которых подчиняется гравитации, оно укрывается телом на берегу, но его смертоносный хвост свободно парит «в пустоте», подобно корме дирижабля, прикрепленного к причалу. Вначале Данте говорит, что боится его, но затем волшебное падение над Малебольгиями полностью захватывает внимание поэта-ученого, который парадоксальным образом сосредоточен на натуралистическом изучении своего вымышленного существа, с точностью описывая его чудовищную и символическую кожу.

Краткий отчет поразительно точен, вплоть до деталей, подтвержденных пилотами современных дельтапланов: поскольку это бесшумный, планирующий полет, восприятие скорости путешественником зависит не от ритма крыльев и шума, а только от ощущения воздуха на лице и ветра внизу: «Я чувствую только / ветер на лице и поднимающийся ветер».¹ Возможно , Данте тоже бессознательно воспроизвел здесь всеобщую мечту о невесомом полете, которой психоаналитики приписывают сомнительные и позорные значения.

Легкость, с которой человек адаптируется к невесомости, — это захватывающая загадка. Когда вы думаете о том, что для многих людей путешествия по морю или даже просто на автомобиле вызывают неприятные ощущения, вы не можете не удивляться. Астронавты в течение месяцев своего пребывания в космосе жаловались лишь на кратковременные недомогания, а врачи Исследователи, обследовавшие их после происшествия, обнаружили лишь незначительную потерю кальция в костях и временную атрофию мышц и сердца; короче говоря, те же последствия, что и при пребывании в больнице. Однако ничто в нашей долгой эволюционной истории не могло подготовить нас к такому неестественному состоянию, как невесомость.

Таким образом, мы обладаем огромными и неожиданными запасами прочности. Визионерский план (один из многих), предложенный Фрименом Дайсоном в книге «Нарушая покой Вселенной» , о миграции человечества среди звезд на кораблях с гигантскими парусами, приводимых в движение бесплатно звездным светом, может иметь и другие ограничения, но не ограничение, связанное с абари : наше бедное тело, столь беззащитное перед мечами, оружием и вирусами, защищено от космического пространства.

24 декабря 1985 г.


1. Ад XVII:116–17 .

OceanofPDF.com


Осветлённая блондинка

В то время как искал По другой причине я наугад открыл «Краткое» издание Оксфордского словаря, и слово «пероксид»* сразу бросилось мне в глаза. Как химик-эмерит, я почувствовал лёгкую инстинктивную реакцию и остановился на тексте. Там дано техническое определение термина, в котором говорится, что в обиходной речи он относится исключительно к пероксиду водорода, то есть к перекиси водорода. Затем следует: «Перекисная блондинка (обычно в уничижительном смысле): женщина, чьи волосы осветлены таким образом». Кстати, я осуждаю здесь шовинизм определения; всегда были и есть мужчины, чьи волосы тоже «осветлены таким образом».

По сути, даже итальянский эквивалент перекисного блонда, bionda ossigenata («окисленный блонд»), имеет негативный оттенок. Он относится к не блондинке, которая притворяется блондинкой, хотя ее волосы, вероятно, уже седые; это человек, который хочет привлечь к себе внимание, поскольку перекисный блонд выглядит эффектно и его вряд ли можно спутать с натуральным блондом, но который не учел того факта, что осветленные волосы имеют желтоватый оттенок, тусклый цвет и становятся ломкими.

Во всех остальных контекстах, наоборот, термины «насыщенный кислородом» и «кислород» носят явно позитивный характер. Мы говорим, что горный воздух (полезно) насыщен кислородом, что не соответствует действительности; он полезен по другим, веским причинам, но содержит меньше кислорода на литр, чем воздух равнины. Кислород считается жизненно важным элементом. Он таковым является, и фактически поступает в организм, с Вся необходимая осторожность, ради умирающих, но если вдыхать его в чистом виде, вредное воздействие проявляется в течение нескольких часов; при контакте с опилками, стружкой или металлической пылью это может вызвать серьезные проблемы.

Эта эмоциональная двойственность — широко распространенное явление. Наша врожденная склонность к упрощению породила бесчисленное множество случаев, когда вещество или качество «хороши» в определенном месте, времени или контексте и «плохи» в других. Продавец с тем же профессиональным энтузиазмом скажет вам, что краска хороша, потому что она синтетическая, а волокно или лекарство хороши, потому что они натуральные. Я не думаю, что существует более двусмысленное прилагательное, чем «синтетический». Для литературных критиков оно хвалебное, эквивалентное краткому и лаконичному. Для импровизированных экологов оно синонимично запрещенному, вредному, мошенническому; и все же я не думаю, что они отказываются от аспирина, возможно, потому что это безнадежно синтетическое лекарство существует уже более восьмидесяти лет и поэтому рассматривается как натуральное, или, по крайней мере, натурализованное. Любопытно, что химики, которые были его покровителями, позаботились о том, чтобы указать на его синтетическую природу в самом названии. Аспирин означает «без спиреи »: на самом деле, до начала его промышленного синтеза содержащаяся в нем салициловая кислота извлекалась из кустарника Spiraea ulmaria .

А полезны ли натуральные змеиные яды — стрихнин, строфантус и кураре? Лучше ли синтетические красители и пигменты, или, скорее, «лучше», чем натуральные? Поверьте тому, кто их протестировал: сравните старую прусскую синюю, которая в целом всё ещё достаточно натуральна, или доисторический лазурит с фталоцианиновой синей, и вы всё поймёте.

Слово «пластик» считается чем-то плохим, и я сожалею об этом, потому что знаю, сколько таланта было вложено в его создание. Первоначальное прилагательное стало существительным, а множественное число («пластик») — абсурдным единственным; на самом деле, сейчас существует несколько сотен видов пластика, столь же разных друг от друга, как металлы или млекопитающие, и они являются объектом ненависти, глобальное распространение которой само по себе говорит о мании. Есть хорошие, прочные, экономичные и не загрязняющие окружающую среду, и, наоборот, есть плохие. Хорошие могут стать плохими, если их использовать не по назначению, например, если сделать лемех из свинца или телефонный кабель из железа. Уничижительное выражение «Это всего лишь пластик» — это сродни выражению «Он...» «Всего лишь врач в системе здравоохранения», и является частью упрощенного представления о тех, кого Джулиан Хаксли метко назвал «ничем иным, как истами».

Этот дуализм без нюансов особенно ярко проявляется во всем, что касается здоровья. Недавний пример — случай с бутилированной водой, которая еще несколько десятилетий назад носила броскую этикетку: «Самая радиоактивная в мире». Слоган (который, как мне кажется, был правдивым) основывался на расплывчатой связи радио = энергия = здоровье. Радиоактивность, короче говоря, была благом. В то время представления о вредном воздействии длительного воздействия ионизирующего излучения были еще довольно расплывчатыми. К счастью, радиоактивность в этой воде, хотя и относительно высокая, была недостаточной в абсолютном выражении, чтобы вызвать какой-либо эффект, будь то положительный или отрицательный. Очевидно, что вода обладала лишь мочегонным действием, как и любая другая вода, радиоактивная или нет, минеральная, газированная, негазированная, термальная или водопроводная. Когда опасность радиации была осознана, слоган, уменьшенный до крошечного размера, был перемещен в нижнюю часть этикетки. Наконец, несколько лет назад он полностью исчез. Вода не изменила своего названия, но, из соображений благоразумия, она добывается из другого источника, радиоактивность которого ничтожна.

Нечто подобное произошло во Франции с тканью из синтетических волокон. Люди заметили, что при контакте с человеческим телом она вызывает искры от статического электричества (как это всегда происходило с шерстью и шелком). Сразу же появились плакаты, на которых мужчина в «синтетической» одежде радостно прыгал по пучку сверкающих нитей: статическое электричество «полезно». Затем кто-то выдвинул (столь же абсурдную) теорию о том, что поломки автомобилей вызваны именно накоплением статического электричества на кузове из-за трения шин об асфальт; так появились эти забавные заземляющие полоски, которые до сих пор можно увидеть на бамперах. Статические заряды стали вредны и их нужно было заземлять. Человеческая доверчивость не знает границ. Или, еще лучше, уверенность рекламодателей в человеческой доверчивости не имеет границ.

Существуют химические элементы, которые необратимо вредны: среди них лидирует сера, прекрасная на вид, как Люцифер, но обладающая отвратительным запахом и едкими свойствами. Она горит в воздухе почти так же, как уголь, но при этом выделяет едкий дым, разрушающий легкие. Другие элементы имели разную судьбу, и среди них примечательна история кобальта. До появления искусственных радиоизотопов «кобальтовым» было только небо — для литераторов с не слишком развитым воображением; во всяком случае, оно обозначало необычайно красивый синий цвет, суперсиний. Теперь, после использования кобальта-60 для лечения опухолей, этот металл приобрел зловещий оттенок: «Бедняжка, ему дают кобальт». И все же, как я слышал, он вернул здоровье или жизнь многим.

28 января 1986 г.

OceanofPDF.com


Слух

Я читал с Меня заинтересовало издательство Alfred A. Knopf из Нью-Йорка, выпустившее книгу Патрисии Мейер Спэкс под названием «Сплетни» . Я немедленно заказал её и с нетерпением жду её прибытия. В то же время я испытываю смутное разочарование, поскольку уже некоторое время подумываю о том, чтобы написать что-нибудь на эту тему. По-видимому, книга Спэкс — это не что иное, как историко-социологический трактат, в то время как я был бы не против сделать своего рода таксономию сплетен, то есть классификацию, подобную той, что всегда делалась для растений и животных.

В надежде избежать невольного плагиата — учитывая, что я ещё не читал книгу Спэкса — я опишу здесь аннотированное оглавление книги, которую я не писал и, вероятно, никогда не напишу. Кстати, написание просто общего оглавления, или указателя, или предисловия, или послесловия, или, ещё лучше, предполагаемых рецензий на книги, которые вы имеете в виду, было бы полезным упражнением, к тому же чрезвычайно экономичным для читателя, или, скорее, для нечитающего. Родольфо Уилкок долгое время честно и успешно этим занимался.

Во введении я бы не стал ограничиваться стандартным определением из словаря Зингарелли: «неосторожные и злонамеренные разговоры о ком-либо». Мне кажется важным отметить, что злоба должна быть на низком уровне: в обиходной речи приписывание кому-либо убийства или изнасилования не является сплетней. Короче говоря, существует четко определенная граница между сплетнями и клеветой, а также между клеветой и оскорблением (или обвинением, если преступление имело место). Более того, мне кажется, что в самом понятии сплетни подразумевается элемент секретности. Сплетни происходят один на один или, в лучшем случае, в ситуации, когда присутствует лишь несколько человек; иными словами, между близкими друзьями. Было бы неуместно говорить о сплетнях, опубликованных в прессе или показанных по телевидению. Сплетни — это ликер, который нужно вливать небольшими порциями в одно ухо, или, может быть, в несколько, но не слишком много, иначе его название изменится. С учетом сказанного, я бы анонсировал следующие главы:

1. Зачем мы сплетничаем? Я знаю кое-что, чего вы не знаете; мне приятно передавать это вам, потому что я ощущаю себя так, словно поднимаюсь на ступеньку выше. Я стал учителем, наставником, пусть даже всего на несколько минут и по незначительной теме. Естественно, вы, получатель, имеете полное право (и чувствуете себя обязанным) стать учителем в ответ, переслав мое сообщение или любое другое, утешая себя этим небольшим удовольствием.

2. Простые сплетни. Это простое сообщение, передаваемое получателю без каких-либо ограничений. Это наиболее распространенный тип. Поскольку получателей несколько, эти сплетни распространяются по ветвящейся схеме, и, по сути, экспоненциально; то есть, они имеют тенденцию вторгаться в населенный мир, подобно письмам счастья. В целом, они не приносят большого результата, во-первых, потому что конкурируют с другими, более свежими и, следовательно, более привлекательными сообщениями, и даже имеют тенденцию затухать; во-вторых, потому что информация деградирует с каждой передачей, становясь все более расплывчатой и одновременно все более богатой ложными или сомнительными деталями. Из новости она превращается в слух, сплетню, возможно, даже достигая статуса легенды. Редко когда сплетни, подобно клевете, действительно переходят из разряда «легкого ветерка» в разряд «пушечного выстрела».

3. Запретные сплетни: «Я расскажу только тебе; никому ни слова не говори». В 11-й главе романа « Обрученные » Манцони упоминает Обращаясь к несостоявшейся тайне убежища Лучии в монастыре Монцы, автор замечает: «Если бы это условие строго соблюдалось, это немедленно прервало бы поток утешения. Но общепринятая практика диктует лишь то, что тайну не следует доверять никому, кроме другого столь же доверенного друга, и на тех же условиях. И так, от доверенного друга к доверенному другу, тайна передается по этой огромной цепи вверх и вниз, пока не достигнет уха того самого человека или людей, которым никогда не следовало ее слышать».

4. Исключение «де -кво» , направленное именно на предотвращение такого исхода. «Говори кому хочешь, но не X », где X, как правило, является предметом сплетен или, по крайней мере, замешан в них. Это различие подтверждается популярной поговоркой: «(Преданный) муж узнает последним». Экспериментально можно наблюдать, что в целом все происходит именно так, возможно, потому что сплетни духовно близки к неверному супругу (она тоже, по сути, совершает противозаконный поступок: однако сочувствие к неверному супругу свойственно всем культурам и литературам, независимо от законов и морали); или потому, что, если бы этот факт был раскрыт естественному адресату, игра закончилась бы слишком быстро; или, с другой стороны, потому что мы боимся последствий разоблачения, как в случае жестокого нападения Макбета на гонца, принесшего ему весть о Бирнамском лесу, поднимающемся к крепости Дунсинан. Если всё идёт гладко — то есть, если объект сплетен об этом не узнаёт, — график такого типа принимает характерную форму: плотное переплетение нервов, окружающее небольшую пустую область, не проникая в неё.

5. Отрицание источника: «Расскажите, но не говорите, что я вам сказал»; или вариант: «Не говорите, кто вам сказал». Это свидетельствует о крайней малодушии сплетника. Если сплетня всплывет хотя бы один раз, она прервется. безвозвратно, что препятствует любым попыткам исправления ситуации, опровержения или даже ответных мер со стороны пострадавшей стороны.

В заключении я бы остановился на взаимосвязи между достоверностью сообщения и его распространением. Эти два фактора не пропорциональны и не увеличиваются с одинаковой скоростью; действительно, жизнеспособность абсурдных новостей легко заметить. Это часть необычайной жизнеспособности, присущей самому явлению. Сплетни процветают на праздной земле, будь то вынужденные или добровольные: в тюрьмах, в учреждениях, в казармах, по «субботам в деревне»; ¹ и точно так же на каникулах, в круизах и в гостиных. Это неудержимая сила человеческой природы. Человек, подчинившийся природе, распространяя сплетни, испытывает взрывное облегчение, сопровождающее удовлетворение первобытной потребности. На ум приходит заключительный терцет, искусно амбивалентный, сонета Белли, прямо озаглавленного «Na ssciacquata de bbocca» («Сплетни»):

Что ж, возможно, это две «хорошие» девочки.

Я говорю это не для сплетен: я хочу сказать

что они две свинские шлюхи.

24 июня 1986 г.


1 . Отсылка к стихотворению Джакомо Леопарди 1829 года «Il sabato del Villaggio» («Суббота в деревне»).

OceanofPDF.com


«Прекрасна, как цветок»

Друг В парадоксальном ключе, возможно, напоминая о делении на три части романа Оруэлла « 1984» , я однажды предложил разделить обитаемый мир всего на три региона: Терронию, которая простиралась бы на юг от реки По до мыса Горн и мыса Доброй Надежды и на восток до Ганга; Плуфонию (от Плуфер , что на пьемонтском диалекте означает «немецкий»), определяемую как область к югу от Пиренеев, Альп и Гималаев, к западу от Атлантического океана, к северу от полярного ледяного покрова и к востоку от Тихого океана; и Пьемонт, соединенный с Британскими островами длинным перешейком с неопределенными очертаниями, который в любом случае исключил бы Париж. Положение Соединенных Штатов оставалось неопределенным, вероятно, смешанной зоной или зоной, включающей точку с тремя границами.

Тесные связи между пьемонтцами и британцами основывались на исторических и антропологических данных. Традиционная дружба между савойской и британской монархиями. Общий дух предпринимательства. Военная эффективность. Любовь к хорошо выполненной работе, а также к закону и порядку. Отказ от показухи, абстракции, монументальности, риторики и зрелищности. Ограниченный вкус к музыке, особенно к бельканто. Уважение к правам человека. Непрерывность классовой борьбы.

Из любви к своей родине я воздержусь от анализа того, сколько из этих качеств сохранилось, а сколько было уничтожено временем и масштабными внутренними миграциями. Ввиду недостатка знаний, я сделаю следующее: Также воздержитесь от участия в странной полемике вокруг мессы на пьемонтском диалекте. Я лишь отмечу, что литургический язык весьма специфичен, и по той же причине написание трактата по анатомии на диалекте представляется безнадежно абсурдным занятием. Я бы предпочел увидеть на своем пьемонтском текст о выращивании перца или руководство по термической обработке металлов.

«Мой пьемонтский», — сказал я. И правда, я люблю этот диалект, хотя в нем и нет глагола «любить». Мне больно видеть, как он приходит в упадок. Я восхищаюсь теми, кто до сих пор использует его естественно и элегантно, но я настолько не уверен в своем произношении и в своем словарном запасе, полном итальянизмов, что не смею говорить на нем публично, особенно после моего позорного провала в La Famija Turineisa, культурном объединении, где требуется знание диалекта. Я прекрасно понимаю, что он ничуть не благороднее, чем другие итальянские диалекты, которым суждено быстро исчезнуть под натиском бесцветного итальянского языка на телевидении. Но это мой диалект, диалект моего детства, язык, на котором мой отец говорил с моей матерью, и на котором моя мать говорила с лавочниками; даже моя невинная учительница начальной школы, которая умерла несколько лет назад в возрасте ста лет, говорила на нем, вопреки фашистским образовательным программам.

Пока не поздно, я хотел бы восхвалять этот язык и напомнить о некоторых его особенностях, которые, по сути, связывают его с гораздо более прославленным английским языком. Конечно, другие уже сделали это, и с большей компетентностью; но мало кто когда-либо держал в руках грамматику пьемонтского языка, в то время как эту газету читают многие.

Мы никогда не принимали барочное окончание -issimo (-est) латинской и итальянской превосходной степени. Оно нам не нужно; оно нам настолько мало нужно, что у нас даже нет строгого эквивалента итальянского molto , «очень» (правда, у нас есть mutubín , но оно неуклюжее и устаревшее). Когда мы действительно не можем без него обойтись, мы прибегаем к сравнениям, некоторые из которых — клише, другие — придуманные на ходу. Мы не можем и не хотим говорить, что девушка прекраснее всех: мы говорим, что она прекрасна, как цветок, что старик стар, как Мафусаил, и что лекарство горько, как яд. Кстати о цветах: я не знаю, заметил ли какой-нибудь грамматик, что это существительное, наряду с несколькими другими, меняет род с мужского на женский в тех немногих случаях, когда необходимо подчеркнуть значение. Мы говорим il fiore (мужской род) для обозначения цветка персика, но «прекрасный, как una fiore » (женский род); Жар печи – мужского рода ( il caldo ), но кипящая жара – женского рода ( una caldo da morire ); холодная родниковая вода – мужского рода ( freddo ), но горький, висельный холод – женского рода ( una freddo della forca ).

Нам также не нравится округлое наречное окончание -mente (-ly), которое для настоящих итальянцев кажется таким же незаменимым, как воздух, которым они дышат. Мы вполне обходимся без него, заменяя его изящными гиперболами или перифразами: попробуйте перевести «Я страстно люблю тебя» на пьемонтский диалект, и вы получите фразу, более или менее эквивалентную «Я без ума от тебя». Возможно, это скрытое отвращение к окончаниям и склонениям, то же самое отвращение, которое так заметно в английском языке и проявляется в преобладании сложных форм слов по сравнению с простыми. Наша неприязнь к историческому или «отдаленному» прошедшему времени, которое, тем не менее, существовало несколько веков назад, хорошо известна. Легко предвидеть, что и будущее время не будет долго существовать (при условии, что диалект не умрет раньше него). Сегодня в Пьемонте люди уже предпочитают говорить andiamo poi , «мы пойдем позже», а не andremo , «мы пойдем»; «Завтра будет дождь» вместо «Завтра пойдет дождь».

Подобно англичанам, мы склонны к упрощению. Мы приняли обозначение множественного числа для большинства существительных женского рода, но не считаем его необходимым для существительных мужского рода (за единственным исключением, если я не ошибаюсь, тех, которые оканчиваются на «л», например, bindel , «лента»). Французы, конечно, поступают так же, хотя лицемерно сохранили окончание -s в письменном языке. Хорошо, что в прошлые века пьемонтский диалект писался так редко, иначе кто знает, сколько бесполезных лингвистических окаменелостей сохранилось бы в его официальном написании. По сути, обозначение множественного числа — это лишь одна из многих загадочных избыточностей, унаследованных нами от индоевропейцев: итальянская фраза « i brutti cani rognosi abbaiano » («злые паршивые собаки лают») пять раз повторяет информацию о том, что собак больше одной. Если вы сможете перевести это на пьемонтский (или английский) язык, вы увидите, что количество повторений сократится до двух.

Говоря о лаконичности, я хотел бы выразить благодарность пьемонтцам за термин madamín . Помимо своей изящности, он еще и экономен: как известно, он означает «жена, у которой жива свекровь». А вот уместить шесть слов в одно — это уже похвальное достижение. Моя личная «светловолосая Мария» из Валя Сангоне, которой тогда было пять лет, объединила три слова в одно. « Сгнакала », — сказала она мне с неземной улыбкой птенца ангела, указывая на темную полосу на земляном полу подвала, которая еще несколько мгновений назад была «мерзкой вшой», безобидной мокрицей. И здесь я прошу читателя обратить внимание на слияние личного местоимения-энклитики с причастием прошедшего времени: среди ста неолатинских диалектов, я думаю, наш — единственный, который допускает (и даже предписывает) эту умелую особенность, наряду с опущением вспомогательного глагола. Кстати, в отличие от Джозуэ Кардуччи, я ни о чем не жалею. 1 Я поступил правильно, не женившись на этой девушке, как я тогда страстно желал; я увидел ее тридцать лет спустя, уже седую и озлобленную, сидящую за прилавком своего крошечного магазинчика галантерейных товаров.

13 июля 1986 г.


1 . Отсылка к «Идиллио Мареммано» Кардуччи («Идиллия Мареммы»).

OceanofPDF.com


Вылупление кобры

«Пусть никто» «Слава Периллу, который был жестокее тирана Фалариса, для которого он изготовил медного быка, пообещав, что когда в него поместят человека и под ним зажгут огонь, тот зарычит, как бык, и который первым испытал эту пытку на себе как плод жестокости, более справедливой, чем его собственная. Он до такой степени исказил благороднейшее искусство, призванное изображать богов и людей, что его многочисленные работники трудились лишь для того, чтобы изготовить орудие пытки! Следовательно, его творения сохранились по одной-единственной причине: чтобы всякий, кто увидит их, мог презирать руки, которые их создали» (Плиний, Естественная история , XXXIV, 19).

Безусловно, существуют переводы лучше моего, но у меня глубокая личная связь с Плинием Старшим, и я чувствовал, что, переводя его, я отдаю ему дань уважения. Этот эпизод полулегендарен: о нём упоминают Пиндар, Овидий и Орозий, а также Данте в 27-й песне «Ада» . Фаларис был тираном Агридженто в середине VI века до н.э. Фраза Плиния «кто увидит их» указывает на то, что бык, увезённый карфагенянами в 403 году до н.э. , был привезён обратно в Агридженто после разрушения Карфагена и, должно быть, всё ещё находился там в его время. Ничего не известно о причинах, побудивших Фалариса сжечь Перилла в его собственном быке.

• • •

История , Правда это или ложь, но в ней есть любопытный современный оттенок. Для посмертного суда над тираном и ремесленником было бы крайне важно установить, от кого из них исходила инициатива и идея создания ужасной машины. Если изобретение принадлежало Периллу и было предложено Фаларису, то нет сомнения, что Перилл, уже известный в то время, заслуживал наказания (хотя и не обязательно таким образом и не Фаларисом, который, приняв изобретение, стал сообщником изобретателя). Он действительно, как указывает Плиний, осквернил свое искусство и самого себя. Он, должно быть, был поистине извращенцем: вряд ли было легко сделать воздуховоды симулякра нужного размера, чтобы стоны жертвы из бронзового рта, усиленные и измененные по своим гармоникам, воспроизводили рев быка.

Если же, с другой стороны, Фаларис заказал это произведение, то примененное им наказание в виде мести кажется чрезмерным и неправомерным. Тем не менее, он был профессиональным тираном, и хотя его действия возмущают нас, они нас не удивляют. Все тираны капризны. В этой гипотезе Перилл не выходит из ситуации оправданным, но можно допустить некоторые смягчающие обстоятельства; возможно, его принуждали, льстили, угрожали или шантажировали. Мы не знаем. Но его фигура как изобретателя тесно предвосхищает современные события и личности.

Образ учёного, которого просят оказать помощь в защите своей страны или, возможно, в наступлении против соседней страны, — это актуальная тема. Каждый знает хотя бы что-то об этом выдающемся собрании умов, которое во время Второй мировой войны создало атомную бомбу и одновременно ядерную энергию для мирного использования. Некоторые из этих учёных согласились более или менее охотно, более или менее убеждённые; другие, после Хиросимы, ушли в частную жизнь; третьи, как Понтекорво, ¹ перешли на другую сторону по идеологическим причинам, или, возможно, потому что они считали, что ядерное оружие будет менее опасным, если им будут владеть две сверхдержавы.

К счастью, сегодня актуален образ учёного, который, отслужив власть, раскаивается. Несколько дней назад мы читали, что Питер Хагельштейн, ученик воинственного Теллера, молодого «отца» космического щита и кандидата на Нобелевскую премию по физике, покинул лабораторию, финансируемую Министерством обороны США, и перешёл в Массачусетский технологический институт, где будет заниматься исключительно исследованиями в области медицинского применения лазера. Мне кажется, на подобное заявление об отказе от военной службы по соображениям совести нечего ответить: если бы все учёные мира последовали примеру Хагельштейна, производители нового оружия остались бы с пустыми руками, а всеобщий мир был бы ближе, чем кажется сейчас.

Позиция Мартина Райла меня не так убеждает. Райл, родившийся в 1918 году в Англии, был одним из величайших специалистов по радарам во время войны и внес решающий вклад в меры, принятые британцами для «запутывания» немецких радаров. После войны, потрясенный ужасами самих боевых действий, он решил продолжить свою блестящую карьеру физика в области, которая меньше подходила для военного применения, а именно, в радиоастрономии. В 1974 году он был удостоен Нобелевской премии; но, должно быть, довольно скоро понял, что даже у его коллег-астрономов не было абсолютно чистых рук. Например, точное измерение интенсивности гравитационного поля вокруг Земли, несомненно, представляет теоретический интерес, но оно также служит для более эффективного наведения межконтинентальных баллистических ракет. По данным Райла, 40 процентов британских инженеров и физиков занимаются исследованиями, связанными с средствами уничтожения.

Незадолго до своей смерти в 1984 году Райл сформулировал радикальное предложение: «Остановите науку сейчас же» — давайте немедленно прекратим все научные исследования, даже те, которые называются «фундаментальными». Поскольку мы не в состоянии предсказать, как любое открытие может быть искажено и использовано в корыстных целях, давайте просто остановимся: никаких новых открытий.

Хотя я понимаю духовные муки, из которых возник этот призыв, мне кажется, он одновременно экстремистский и утопический. Мы такие, какие мы есть: каждый из нас, даже фермер, даже самый скромный ремесленник, — исследователь, и всегда им был. Мы можем и должны защищать. Мы сами иным образом защищаемся от опасности, несомненно присущей любому новому научному знанию. Совершенно верно, как говорит Райл (и я цитирую), что «наша сообразительность выросла невероятно, но не наша мудрость»; но мне интересно, сколько времени во всех школах, во всех странах уделяется развитию мудрости, то есть моральным вопросам?

Мне бы хотелось (и это не кажется ни невозможным, ни абсурдным), чтобы все научные факультеты в полной мере подчеркивали этот момент: что бы вы ни делали, занимаясь своей профессией, это может быть полезно для человечества, нейтрально или вредно. Не увлекайтесь сомнительными проблемами. В рамках допустимых ограничений постарайтесь понять цель, для которой предназначена ваша работа. Мы все знаем, что мир не состоит исключительно из черного и белого, и ваше решение может быть вероятностным и сложным; но вы согласитесь исследовать новое лекарство и откажетесь разрабатывать нервно-паралитический газ.

Верующий вы или нет, патриот вы или нет, если у вас есть выбор, не позволяйте себе соблазняться материальными или интеллектуальными интересами, а выбирайте из тех, которые могут сделать путь ваших современников и ваших потомков менее болезненным и менее опасным. Не прячьтесь за лицемерием нейтральной науки: вы знаете достаточно, чтобы оценить, вылупится ли из яйца, которое вы высиживаете, голубь, кобра, химера или, возможно, вообще ничего. Что касается фундаментальных исследований, они могут и должны продолжаться; если мы откажемся от них, мы предадим свою природу и свое благородство, превратившись в «мыслящие тростники», ² и у человеческого вида больше не будет причин для существования.

21 сентября 1986 г.


1. Бруно Понтекорво (1913–1993) — итальянский физик-ядерщик, работавший в Канаде во время войны, а затем получивший британское гражданство. В 1950 году он бежал в Советский Союз.

2. Паскаль, Мысли .

OceanofPDF.com

Послесловие переводчика

с рассказами и эссе Леви я читал только его более серьёзные произведения. Поэтому, когда я читал рассказы, это было похоже на встречу со старым другом. Спустя долгое время я был удивлен некоторыми его чертами, которые раньше не замечал. Больше всего меня поразила игривость и причудливость, которые я обнаружил в некоторых своих работах — совсем не похожих на встречи с Лагером, — наряду с трогательной скромностью. Причудливая история о девочке, у которой вырастают крылья («Великая мутация»), и интервью муравьиной королевы журналисту («Свадьба муравьев») кажутся беззаботными полетами фантазии.

Безусловно, есть и более мрачные ноты. Наряду с иронией и юмором, в сборнике не обошлось без отголосков опыта Лагеря. В «Командире Освенцима» мы видим проблеск чудовищной человеческой природы: слепо преданных лакеев, рабски выполнявших приказы, без которых жестокие дикари вроде Гитлера были бы бессильны. В «Том тихом городе Освенциме» Леви называет этих прихвостней «повелителями зла». Мертенс, который одновременно является противоположностью и двойником Леви, перевернутым двойником, «почти мной», — один из них.

Признаки учёного также ярко выражены в рассказах, и не только в выборе слов, таких как «парахроно», «малеат рубидия» или «пипетка». В рассказе «Вылупление кобры» Леви отстаивает личную ответственность. Он отмечает, что наука не всегда нейтральна, и что Он призывает к ответственному подходу к научным исследованиям. Результаты научных исследований могут быть как вредными для человечества, так и полезными. Ученый должен знать, разрабатывает ли он новое лекарство или создает нервно-паралитический газ; он должен уметь оценить, вылупится ли из яйца голубь или кобра.

В «Конструкторе, сделанном с любовью» мы видим нежную сторону: одиннадцатилетний Леви влюблен в девятилетнюю Лидию, чья волшебная связь с немецкой овчаркой, агрессивно пугающей всех окружающих, очаровала его. Он словно Данте, впервые увидевший девочку Беатриче, когда ему было девять, а ей восемь.

Скромность, пожалуй, является наиболее характерной чертой сборника «Рассказы и эссе» . Стилистически эта непритязательность проявляется в разговорном, порой почти непринужденном, духе повествования. Она также четко выражена в предисловии. С самого начала Леви призывает к терпимости к разнообразию тем, затрагиваемых в произведениях, прося читателя снисходительно отнестись к его свободе. Столь же ясная нотка скромности звучит в просьбе Леви не искать в рассказах скрытых смыслов, не отводить ему роль, которая, по его мнению, ему не подходит. Леви не хотел носить одежду провидца или пророка: я почувствовал, что он считал себя обычным человеком, возможно, просто выжившим.

—АННА МИЛАНО АППЕЛЬ

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

С тех пор, в неопределенный час,

Эти муки возвращаются:

И пока моя ужасная история не будет рассказана

Моё сердце пылает.

Сент-Колеридж.

Поэма о древнем мореплавателе

. 582–85 гг.

OceanofPDF.com

СОДЕРЖАНИЕ


ПРЕДИСЛОВИЕ

1. Память о преступлении

2. Серая зона

3. Стыд

4. Коммуникация

5. Бесполезное насилие

6. Интеллектуал в Освенциме

7. Стереотипы

8. Письма от немцев

Заключение

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

OceanofPDF.com


Предисловие

Первый В решающем 1942 году начали распространяться сообщения о нацистских лагерях смерти. Расплывчатые, но согласованные, они описывали резню таких огромных масштабов, такой преднамеренной жестокости и таких запутанных мотивов, что общественность была склонна отвергать их именно из-за их чудовищности. Показательно, что это неприятие было предсказано задолго до этого самими палачами. Многие выжившие (включая Симона Визенталя на последних страницах книги « Убийцы среди нас ») вспоминают, что солдаты СС любили дразнить заключенных циничным предупреждением: «Как бы ни закончилась эта война, мы выиграли войну против вас. Никого не останется, чтобы свидетельствовать, но даже если кто-то из вас выживет, мир вам не поверит. Могут быть подозрения, дискуссии, исторические исследования, но не будет никакой уверенности, потому что мы уничтожим и вас, и улики». И даже если какие-то доказательства сохранятся и некоторым из вас удастся выжить, люди скажут, что описанные вами события слишком чудовищны, чтобы в них верить: они назовут их преувеличениями союзнической пропаганды и поверят нам, отрицающим всё, а не вам. Именно мы будем диктовать историю концлагерей.

Любопытно, что та же самая мысль («Даже если бы мы рассказали, никто бы нам не поверил») возникла из отчаяния заключенных в виде ночных снов. Почти все выжившие, устно или письменно, помнят повторяющийся сон из ночей заключения, отличающийся по своему содержанию. Подробности, но по сути одно и то же: они вернулись домой и с волнением и чувством облегчения рассказывали любимому человеку о своих прошлых страданиях, но им не поверили, даже не выслушали. В самой типичной (и жестокой) форме другой человек повернулся и молча ушёл. К этой теме мы ещё вернёмся, но с самого начала важно подчеркнуть, что обе стороны, жертвы и угнетатели, остро осознавали масштаб и, следовательно, невероятность того, что произошло в лагерях: и не только в лагерях, как мы теперь знаем, но и в гетто, за линией фронта на Восточном фронте, в полицейских участках и в психиатрических лечебницах.

К счастью, всё пошло не так, как опасались жертвы и надеялись нацисты. Даже у самой совершенной организации есть свои недостатки, и механизм гитлеровской Германии был далёк от совершенства, особенно в месяцы, предшествовавшие его краху. Большая часть материальных свидетельств массовых истреблений была уничтожена или предпринимались попытки её уничтожения с переменным успехом. Осенью 1944 года нацисты взорвали газовые камеры и крематории в Освенциме, но руины всё ещё существуют, и, несмотря на запутанные объяснения эпигонов, трудно оправдать их цель, прибегая к диким гипотезам. После знаменитого восстания весной 1943 года Варшавское гетто было разрушено, но сверхчеловеческие усилия нескольких историков-борцов (историков самих себя!) обеспечили другим историкам возможность восстановить свидетельства — погребенные под огромными грудами обломков или тайно вынесенные за стены — о том, как день за днём гетто жило и умирало. Все записи лагерей были сожжены в последние дни войны, потеря настолько огромная и поистине невосполнимая, что до сих пор ведутся споры о том, было ли четыре, шесть или восемь миллионов жертв: однако цифра всегда исчисляется миллионами. До того, как нацисты начали использовать гигантские многокамерные крематории, бесчисленные тела жертв — преднамеренно убитых или умерших от лишений и болезней — могли служить вещественными доказательствами, и от них нужно было как-то избавиться. Первым решением, настолько ужасным, что его трудно описать, было просто сложить тела, сотни тысяч, в большие общие могилы. Это делалось главным образом в Треблинке, в других небольших лагерях и в тылу в России. Это было временное решение, принятое с жестокостью. В то время, когда немецкие армии одерживали победу на всех фронтах, и окончательная победа казалась неизбежной, к победе можно было прийти позже , ведь в любом случае победителю достается истина, которой он может манипулировать по своему усмотрению. Можно было найти способ оправдать общие могилы, заставить их исчезнуть или обвинить Советы (которые, как показали в Катыни, и так были немногим лучше). Но после Сталинградской битвы, поворотного момента войны, возникли сомнения: лучше избавиться от всего сразу. Сами пленные были вынуждены выкапывать жалкие останки и сжигать их на открытом огне, как будто операция таких масштабов и столь необычная могла остаться незамеченной.

Командиры СС и службы безопасности приложили огромные усилия, чтобы ни один свидетель не выжил. Именно это (трудно представить что-либо другое) стояло за смертоносными и, казалось бы, безумными переводами, которые в первые месяцы 1945 года завершили историю нацистских лагерей: выживших из Майданека перевели в Освенцим, из Бухенвальда — в Берген-Бельзен, а женщин из Равенсбрюка — в Шверинг. Суть заключалась в том, что всех их нужно было вывезти из зоны освобождения и переправить в самое сердце Германии, подвергавшейся вторжению с востока и запада. Не имело значения, умрут ли заключенные по дороге; важно было, чтобы они не рассказали эту историю. Фактически, после того как лагеря функционировали как центры политического террора, затем как фабрики смерти, а впоследствии (и одновременно) как бездонные бассейны постоянно пополняемого рабского труда, они стали опасны для умирающей Германии, потому что хранили в себе секрет самих лагерей — величайшее преступление в истории человечества. Армия гниющих там скелетов была Geheimnisträger , носителями секретов, от которых нужно было избавиться. После разрушения лагерей смерти, само по себе красноречивого, было принято решение перевести заключенных вглубь страны, в абсурдной надежде, что их можно будет запереть в лагерях, менее уязвимых для наступающих армий, и что их последние трудоспособности можно будет использовать. Другая, менее абсурдная надежда заключалась в том, что мучения во время этих библейских походов сократят их численность. И действительно, численность шокирующе сократилась, но все же... Некоторым людям посчастливилось и хватило сил выжить, и они остались, чтобы свидетельствовать.

Тот факт, что на другой стороне, по другую сторону баррикад, среди угнетателей, также было много носителей секретов, менее известен и менее изучен, хотя многие знали лишь немногое, а немногие знали всё. Никто никогда не сможет точно установить, сколько людей в нацистском аппарате не могли не знать об ужасных зверствах, которые совершались; сколько знали что-то, но могли притворяться, что не знают; и сколько ещё могли знать всё, но выбрали более благоразумный путь, держа глаза, уши и, особенно, рот на замке. Как бы то ни было, поскольку нельзя предполагать, что большинство немцев восприняли резню легкомысленно, неспособность распространить правду о лагерях является, несомненно, одним из величайших коллективных недостатков немецкого народа и наиболее явным проявлением трусости, до которой он был доведён правлением террора Гитлера: трусости, которая проникла в их поведение настолько глубоко, что мешала мужьям рассказывать своим жёнам, а родителям — своим детям. Без этой трусости худших эксцессов бы не произошло, и Европа и весь мир сегодня были бы совсем другими.

Те, кто знал ужасную правду из-за своих прошлых или нынешних обязанностей, несомненно, имели веские причины молчать, но, будучи хранителями секрета, они не имели гарантии безопасности, даже если бы молчали. Возьмем, к примеру, Франца Штангля и других палачей Треблинки, которые после восстания в лагере и его ликвидации были переведены в один из самых опасных районов партизанской деятельности.

Умышленное невежество и страх также обусловили молчание многих потенциальных «гражданских» свидетелей бесчинств лагерей. В частности, в последние годы войны лагеря представляли собой широко распространенную, сложную и глубоко укоренившуюся в повседневной жизни страны систему. Эту систему справедливо называют « концентрационной вселенной », но она не была замкнутой вселенной. 1 Крупные и малые отрасли промышленности Судебные фирмы, фермы и оружейные заводы воспользовались практически бесплатной рабочей силой, предоставляемой лагерями. Некоторые компании безжалостно эксплуатировали заключенных, придерживаясь бесчеловечного (и глупого) принципа СС, согласно которому каждый заключенный имел одинаковую ценность, и любого, кто умирал от истощения, можно было немедленно заменить. Несколько других компаний предприняли осторожные попытки облегчить страдания заключенных. Третьи, или даже те же самые, получали прибыль, поставляя в лагеря припасы: пиломатериалы, строительные материалы, ткань для полосатой формы заключенных, сушеные овощи для супа и так далее. Многочисленные кремационные печи были спроектированы, построены, собраны и испытаны немецкой фирмой Topf из Висбадена (которая все еще работала в 1975 году, строя крематории для гражданского населения, и не видела необходимости менять название компании). Трудно поверить, что люди, работавшие в этих компаниях, не понимали значимости качества и количества предметов и систем, заказываемых СС. То же самое можно сказать и о поставках яда, использовавшегося в газовых камерах Освенцима: этот продукт, по сути, цианистый водород, уже много лет применялся для дезинфекции трюмов кораблей, но внезапное увеличение заказов, начавшееся в 1942 году, не могло остаться незамеченным. Это, несомненно, вызвало вопросы, и действительно вызвало, но они были заглушены страхом, желанием заработать деньги, слепотой и умышленной глупостью, которые мы описали, и, в некоторых (вероятно, не во многих) случаях, фанатичным повиновением нацистам.

Конечно, наиболее существенным материалом для восстановления правды о лагерях являются воспоминания выживших. Независимо от жалости и негодования, которые они вызывают, их следует читать критически. Сами концентрационные лагеря не всегда были лучшим источником информации о них: заключенные, подвергавшиеся нечеловеческим условиям, редко имели полное представление о своем мире. В некоторых случаях, особенно среди тех, кто не понимал немецкого языка, они даже не знали точного местоположения своего лагеря в Европе, куда они прибыли после изнурительного и мучительного путешествия в герметичных вагонах. Они не знали, что существуют другие лагеря, иногда всего в нескольких километрах от них. Они не знали, на кого работают. Они не понимали смысла массовых перевозок и некоторых внезапных изменений условий. В окружении смерти депортированный часто оказывался в ситуации, когда Он не мог оценить масштабы бойни, происходившей у него на глазах. Товарищ, работавший рядом с ним еще вчера, завтра уже исчезал: он мог быть в соседней казарме или вовсе исчезнуть из поля зрения; предсказать это было невозможно. Другими словами, он чувствовал себя подавленным огромным зданием насилия и угрозы, но не мог представить его себе, потому что его взгляд был прикован к земле, движимый необходимостью каждой минуты.

Это ограничение повлияло на устные и письменные свидетельства «обычных» заключенных, лишенных привилегий, тех, кто, короче говоря, составлял основу лагерей и избежал смерти лишь благодаря стечению невероятных обстоятельств. Составляя большинство в лагере, они были небольшим меньшинством среди выживших, и большинство из них пользовались определенными привилегиями. Сегодня, много лет спустя, мы можем с уверенностью сказать, что история лагерей написана почти исключительно людьми, которые, как и я, не побывали там. Те, кто побывал, никогда не вернулись, а если и вернулись, то их способность к наблюдению была парализована болью и непониманием.

С другой стороны, позиция «привилегированных» свидетелей, безусловно, была лучше, хотя бы потому, что она располагалась выше и, следовательно, охватывала более широкий горизонт; но и она была в большей или меньшей степени искажена самой привилегией. Привилегия — деликатная тема (и не только в лагере), и я рассмотрю её позже в этой книге как можно более объективно: сейчас я скажу лишь, что самая большая категория привилегированных лиц par excellence — а именно, те, кто заслужил привилегии благодаря подчинению лагерной власти, — вообще не давали показаний по очевидным причинам, или их показания были непоследовательными, искаженными или полностью ложными. Таким образом, лучшие историки лагерей происходили из числа тех немногих, кто обладал способностью и удачей занять привилегированную позицию, не опускаясь до компромиссов, и умели рассказывать о том, что они видели, пережили и сделали, со смирением хорошего летописца, помня о сложности феномена лагерей и многообразии человеческих судеб, которые разворачивались в лагерях. Логично, что почти все эти историки были политическими заключенными. Это объясняется тем, что лагеря представляли собой политическое явление, и потому что политические заключенные — в гораздо большей степени, чем евреи и обычные преступники ( Три основные категории заключенных (как известно) обладали образованием, позволявшим им интерпретировать события, свидетелем которых они были; потому что, будучи бывшими комбатантами или продолжая антифашистские боевые действия, они понимали, что свидетельствование — это акт войны против фашизма; потому что у них был более легкий доступ к статистическим данным; и, наконец, потому что часто, помимо занятия важных постов в лагерях, они являлись членами тайных оборонных организаций. По крайней мере, в последние годы их условия жизни были достаточно терпимыми, чтобы позволить им, например, писать записки и хранить их, что было немыслимо для евреев и не представляло интереса для обычных преступников.

По всем этим причинам правда о концентрационных лагерях открылась долгим путем и через узкие врата, и многие аспекты концентрационного мира до сих пор не были изучены в полной мере. С момента освобождения нацистских лагерей прошло более сорока лет; этот почтенный промежуток времени привел к противоречивым результатам в попытках прояснить ситуацию, которые я постараюсь перечислить.

Сначала произошло осаждение — нормальный и желательный процесс, благодаря которому исторические события приобретают перспективу и нюансы, но это произошло лишь спустя несколько десятилетий после их завершения. В конце Второй мировой войны у нас еще не было количественных данных о депортациях и массовых убийствах, совершенных нацистами в концентрационных лагерях и других местах, и нам было непросто понять их масштабы и специфику. Лишь недавно мы начали осознавать, что нацистская резня была в высшей степени «показательной» и что, если в ближайшие несколько лет не произойдет ничего худшего, она останется в памяти как центральное событие, пятно на двадцатом веке.

С другой стороны, течение времени негативно влияет на историю и другими способами. Большинство свидетелей защиты и обвинения к настоящему времени умерли, а те, кто остался и кто всё ещё соглашается давать показания (преодолев раскаяние или, соответственно, душевные раны), обладают всё более блеклыми и стилизованными воспоминаниями, которые часто бессознательно подвержены влиянию информации, полученной позже, из прочитанных книг или чего-либо ещё. Рассказы других людей. В некоторых случаях, конечно, забывчивость притворяется, но она стала правдоподобной, даже на суде, из-за прошедших лет: «Я не знаю» или «Я не знал», которые произносят многие немцы сегодня, уже не вызывают у нас скандала, но вызывали, или должны были бы вызывать, когда события были еще недавними.

Ещё одна стилизация – вина нас, выживших, или, точнее, тех из нас, кто согласился жить своей жизнью выживших самым простым и наименее критическим образом. Дело не в том, что церемонии и торжества, памятники и флаги следует оплакивать всегда и везде. Определенная доза риторики может быть необходима для того, чтобы память сохранилась. Это было верно во времена Уго Фосколо, и это верно сегодня, что погребальные памятники, «гробницы великих людей», вдохновляют души на героические поступки или, по крайней мере, сохраняют память об их достижениях; но мы должны остерегаться чрезмерного упрощения. 2 Каждую жертву следует оплакивать, и каждый выживший должен получать помощь и сострадание, но не все их поступки могут служить примером. Внутри лагеря представляли собой запутанный и многослойный микрокосм. В «серой зоне», о которой я расскажу далее, не было ничего тонкого, — это была зона заключенных, которые в какой-то степени, возможно, в благих целях, сотрудничали с властями; на самом деле, это представляло собой явление, имеющее фундаментальное значение для историка, психолога и социолога. Нет ни одного заключенного, который бы не помнил этого, который бы не помнил шока, который он испытал, когда первые угрозы, первые оскорбления, первые удары исходили не от солдат СС, а от других заключенных, «коллег», загадочных личностей, одетых в те же черно-белые полосатые пижамы, которые они, новоприбывшие, только что надели.

Эта книга призвана прояснить те аспекты феномена концлагерей, которые до сих пор остаются малоизученными. У неё также есть более амбициозная цель. Она хочет ответить на самый насущный вопрос, вопрос, который волнует каждого, кто имел возможность прочитать наши истории: насколько мир концлагерей исчез и никогда не вернётся, подобно рабству и дуэлям? Сколько уже вернулось или возвращается? В мире, полном угроз, что каждый из нас может сделать, чтобы хотя бы одна из этих угроз была нейтрализована?

Я не ставил перед собой цель, да и не смог бы, написать исторический труд, который бы тщательно исследовал источники. Я ограничился почти исключительно национал-социалистическими лагерями, поскольку только с ними у меня есть непосредственный опыт. У меня также есть богатый косвенный опыт, полученный из прочитанных мною книг, услышанных мною историй и встреч с читателями моих первых двух книг. Более того, до настоящего момента, несмотря на ужасы Хиросимы и Нагасаки, позор ГУЛАГа, бессмысленную и кровавую войну во Вьетнаме, автогеноцид в Камбодже, исчезновение людей в Аргентине и множество глупых и чудовищных войн, свидетелями которых мы стали впоследствии, нацистская система концлагерей остается уникальной как по масштабу, так и по качеству. Ни в какое другое время и в каком месте мы не были свидетелями столь неожиданного и сложного явления: никогда еще столько человеческих жизней не было оборвано за столь короткое время и с таким блестящим сочетанием технологической изобретательности, фанатизма и жестокости. Никто не станет оправдывать испанских конкистадоров за массовые убийства, которые они совершали в Америке на протяжении шестнадцатого века. По всей видимости, они стали причиной гибели по меньшей мере шестидесяти миллионов индейцев. Но они действовали независимо, либо без указаний правительства, либо в нарушение этих указаний; их преступные действия, которые, по сути, были «непреднамеренными», продолжались на протяжении ста лет; и им помогали эпидемии, которые они непреднамеренно принесли с собой. И разве мы в конечном итоге не пытались умыть руки от подобных вещей, решив, что они относятся к прошлому?


1. «L'Univers concentrationnaire» — название одной из первых мемуаров Лагеров. Переведённая как «Другое царство» , библиографическая информация об этой книге Давида Руссе и других книгах, упомянутых в «Утонувших и спасённых», находится на странице 2569.

2. Уго Фосколо (1778–1827) написал длинную поэму под названием «Dei sepolcri» («О гробницах»), вдохновленную гробницами выдающихся итальянцев в церкви Санта-Кроче во Флоренции. Здесь Леви прямо и косвенно цитирует один из самых известных стихов: « A egregie cose il forte animo accendono / l'urne de' forti » (строки 151–152).

OceanofPDF.com


1

Память о преступлении

Человек Память — это прекрасный, но несовершенный инструмент. Эта избитая истина известна не только психологам, но и каждому, кто обращал внимание на собственное поведение или поведение окружающих. Воспоминания, хранящиеся в нас, не высечены в камне. Они не только имеют тенденцию тускнеть с годами, но и часто меняются или даже разрастаются, включая в себя посторонние элементы. Обвинители хорошо знакомы с этим явлением: два очевидца одного и того же деяния почти никогда не описывают его одинаково и одними и теми же словами, даже если деяние произошло недавно и ни один из них не заинтересован в его искажении. Ограниченная надежность наших воспоминаний будет удовлетворительно объяснена только тогда, когда мы узнаем, на каком языке и каким алфавитом они написаны, на каком материале и каким типом пера; эта цель сегодня еще далека. Существуют некоторые механизмы, которые искажают память в определенных условиях: травма, и не только головного мозга; вмешательство других, «конкурирующих» воспоминаний; аномальные состояния сознания; подавление; вытеснение. Однако даже в нормальных условиях происходит медленное разрушение, размывание очертаний, своего рода физиологическое забвение, которому мало какие воспоминания могут противостоять. Здесь мы, вероятно, можем распознать одну из величайших сил природы, ту же самую силу, которая превращает порядок в беспорядок, молодость в старость и убивает жизнь смертью. Физические упражнения (в данном случае, частое воспоминание) безусловно поддерживают память в свежем и живом состоянии, подобно тому как часто тренируемая мышца остается в рабочем состоянии. Но память Воспоминания, которые слишком часто вспоминаются и выражаются в форме рассказа, имеют тенденцию превращаться в стереотип, проверенную временем формулу, кристаллизованную, усовершенствованную, украшенную, которая занимает место необработанных воспоминаний и растет за их счет.

В этой главе я хотел бы рассмотреть воспоминания о крайних переживаниях, о пережитых или причиненных обидах. В таких случаях вступают в игру все или почти все факторы, которые могут стереть или исказить мнемоническое воспоминание: воспоминание о травме, пережитой или причиненной, само по себе травматично, потому что вспоминать о ней неприятно, если не больно. Люди, которым причинили боль, склонны подавлять это воспоминание, чтобы избежать возобновления боли; люди, причинившие боль, загоняют это воспоминание в глубину души, чтобы избавиться от него, чтобы облегчить чувство вины.

Как и в случае с другими явлениями, здесь мы имеем дело с парадоксальной аналогией между жертвой и угнетателем, и важно понимать: оба находятся в одной ловушке, но именно угнетатель, и только он, расставил и запустил эту ловушку, и если он страдает, то это справедливо; и несправедливо, что страдает жертва, как это происходит сейчас, даже спустя десятилетия. Ещё раз, к сожалению, мы должны признать, что это преступление непоправимо: оно затягивается, и фурии, в которых мы вынуждены верить, не только преследуют мучителя (если вообще преследуют, с применением или без применения человеческого наказания), но и увековечивают его работу, лишая покоя истерзанных. Невозможно читать без содрогания слова, оставленные Жаном Аме́ри, австрийским философом, подвергнутым пыткам гестапо за участие в бельгийском сопротивлении и впоследствии депортированным в Освенцим как еврей:

Кто подвергался пыткам, тот и останется мучимым… Тот, кто поддался пыткам, больше не может чувствовать себя в этом мире как дома. Позор разрушения не стереть. Доверие к миру, которое уже частично рухнуло от первого удара, но в конце концов, под пытками, полностью, не будет восстановлено.

Для Аме́ри пытки были бесконечной смертью. Я ещё расскажу о нём в шестой главе; он покончил с собой в 1978 году.

Давайте не будем предаваться путанице, диванному психоанализу, болезненным размышлениям. или снисхождение. Угнетатель остается тем, кто он есть, как и жертва: эти два понятия не взаимозаменяемы. Угнетателя следует наказывать и презирать (но, по возможности, понимать); угнетенного следует жалеть и помогать ему. Но, учитывая непристойность совершенного деяния, оба нуждаются в защите и убежище, и они инстинктивно ищут ее. Не все, но большинство; и часто на протяжении всей своей жизни.

Сегодня в нашем распоряжении множество признаний, показаний и признаний угнетателей (я говорю не только о немецких национал-социалистах, но и обо всех тех, кто совершает многочисленные ужасные преступления из-за подчинения режиму): некоторые были сделаны на суде, другие — в ходе допросов, третьи содержатся в книгах или мемуарах. На мой взгляд, это чрезвычайно важные документы. Описания увиденного или совершенных действий, как правило, малоинтересны: они примерно совпадают с показаниями жертв, редко оспариваются, были рассмотрены судом и преданы истории. Их часто цитируют в сносках. Гораздо важнее мотивы и оправдания: почему вы это сделали? Осознавали ли вы, что совершаете преступление?

Ответы на эти два вопроса, а также на другие подобные, очень похожи, независимо от личности опрашиваемого человека: будь то умный, амбициозный профессионал, как Альберт Шпеер, ледяной фанатик, как Адольф Эйхман, недальновидный чиновник, как Франц Штангль в Треблинке или Рудольф Гёсс в Освенциме, или тупой грубиян, как Вильгельм Богер и Освальд Кадук, изобретатели новых форм пыток. 3 Используя разные формулировки и с большей или меньшей наглостью, в зависимости от их умственного и образовательного уровня, все они в конечном итоге говорят, по сути, одно и то же: я сделал это, потому что мне приказали; другие люди, мои начальники, совершили поступки хуже моих; учитывая мое воспитание и среду, в которой я жил, я не мог поступить иначе; если бы я этого не сделал, это сделал бы кто-то другой, и гораздо более жестоко. Первое, что испытывает любой, кто читает эти оправдания, — это отвращение: они лгут, они не могут никому поверить. Они поверят им, потому что не видят несоразмерности между своими оправданиями и огромными страданиями и смертями, которые они причинили. Они лгут, зная, что лгут: они делают это из-за недобросовестности.

Любой, кто обладает достаточным опытом в человеческих делах, знает, что различие (которое лингвист назвал бы противоположностью) между доброй и злой волей является оптимистичным и просвещенным, особенно и более оправданным, когда оно применяется к людям, подобным тем, которых я только что упомянул. Это различие предполагает ясность, которой обладают немногие, и которую даже эти немногие немедленно теряют, когда по какой-либо причине прошлые или настоящие реалии вызывают у них тревогу или дискомфорт. В таких условиях действительно есть люди, которые лгут сознательно, холодно искажая саму реальность, но их меньше, чем тех, кто бросает якорь, дистанцируется от подлинных воспоминаний, временно или навсегда, и фабрикует удобную реальность. Для них прошлое — бремя; они испытывают отвращение к тому, что они сделали или что с ними сделали, и склонны заменять это чем-то другим. Замена может начаться сознательно, с вымышленного, лживого и воссозданного сценария, но менее болезненного, чем реальное воспоминание. По мере того как этот рассказ повторяется другим, а также самому себе, различие между правдой и ложью постепенно размывается, и человек в конечном итоге полностью верит в историю, которую он так часто рассказывал и продолжает рассказывать, время от времени подправляя и корректируя менее правдоподобные детали, или те, которые менее согласуются друг с другом или несовместимы с картиной «устоявшихся» событий: то, что начиналось как недобросовестность, превращается в добросовестность. Молчаливый переход от лжи к самообману полезен: тот, кто лжет добросовестно, лжет лучше, играет свою роль лучше и ему охотнее верят судья, историк, читатель, жена, дети.

Чем дальше друг от друга отходят события, тем масштабнее и совершеннее становится построение удобной истины. Этот мыслительный процесс — единственный способ интерпретировать, например, заявления, сделанные в 1978 году газете L'Express Луи Даркье де Пеллепуа, комиссаром по делам евреев в правительстве Виши в 1942 году и, следовательно, лично ответственным за депортацию семидесяти тысяч евреев. Даркье всё отрицает: фотографии сваленных трупов сфальсифицированы; статистика о миллионах погибших сфабрикована евреями, которые всегда жаждут публичности, жалости и возмещения ущерба; депортации вполне могли иметь место (он вряд ли мог). Он отрицал это, учитывая наличие его подписи внизу множества писем с приказами о депортации, даже детей), но он не знал, куда отправляли депортируемых и чем они там окажутся; в Освенциме действительно были газовые камеры, но они использовались только для уничтожения вшей, и, в любом случае (обратите внимание на его последовательность!), они были построены после войны в пропагандистских целях. Я не хочу оправдывать этого отвратительного и глупого человека, и меня оскорбляет то, что он много лет спокойно жил в Испании, но в нем, как мне кажется, я вижу типичный случай человека, настолько привыкшего лгать на публике, что в итоге лжет и в частной жизни — и самому себе — и фабрикует удобную правду, которая позволяет ему жить спокойно. Нелегко соблюдать различие между доброй и злой волей: это требует глубокой честности с самим собой и постоянных интеллектуальных и моральных усилий. Как можно ожидать таких усилий от таких людей, как Даркье?

Если вы прочтете заявления Эйхмана во время суда в Иерусалиме и Хёсса (предпоследнего командира Освенцима и изобретателя газовой камеры с цианистым водородом) в его мемуарах, вы сможете заметить более тонкий процесс интерпретации прошлого, чем тот, который я описываю. Эти двое, по сути, защищались в классической манере нацистских подчиненных, или, скорее, подчиненных повсюду: нас учили быть абсолютно послушными, уважать иерархию и национализм; нам промывали мозги лозунгами, опьяняли церемониями и митингами; нас учили, что единственная справедливость — это справедливость, которая хороша для нашего народа, единственная истина — слова фюрера. Чего вы от нас хотите? Теперь, когда дело сделано, что заставляет вас думать, что мы или все подобные нам могли бы поступить иначе? Мы были усердными исполнителями, и за наше усердие нас хвалили и повышали в должности. Мы не принимали решения, потому что режим, в котором мы выросли, не позволял нам принимать самостоятельные решения; другие принимали решения за нас, и иначе быть не могло, поскольку наша способность принимать решения была ампутирована. Нам не только запретили принимать решения; мы стали неспособны их принимать. Поэтому мы не несем ответственности и не должны быть наказаны.

Даже если рассматривать этот аргумент на фоне дымоходов Биркенау, его нельзя интерпретировать как результат одних лишь предположений. Наглость. Давление, которое современное тоталитарное государство может оказывать на человека, ужасает. Оно обладает тремя основными видами оружия: прямой пропагандой или пропагандой, маскирующейся под культуру, образование или фольклор; запретом на плюралистическую прессу; и террором. Однако неприемлемо признавать, что этому давлению нельзя было противостоять, особенно за двенадцать коротких лет Третьего рейха: преувеличение очевидно в заявлениях и оправданиях людей, несущих на себе самую большую ответственность, таких как Гёсс и Эйхман, и еще больше — в манипулировании их воспоминаниями. Оба родились и выросли задолго до того, как Рейх стал по-настоящему «тоталитарным», и они присоединились к нему по собственному выбору, выбору, продиктованному скорее оппортунизмом, чем энтузиазмом. Их переписывание прошлого было ретроспективной операцией, медленной и (вероятно) не методичной. Наивно спрашивать, действовали ли они добросовестно или недобросовестно. Когда судьба привела их к судьям и к заслуженной смерти, даже они, столь жестокие перед лицом страданий других, придумали для себя удобное прошлое и в итоге поверили в него: особенно Хёсс, человек не отличавшийся тонкостью. Его записи показывают, что он настолько не склонен к самоконтролю и самоанализу, что не осознает, что, отрекаясь от своих убеждений и отрицая их, подтверждает свой грубый антисемитизм. Он также не замечает, насколько лицемерным он выглядит на своем автопортрете как хороший чиновник, отец и муж.

Комментируя эти реконструкции прошлого (хотя это наблюдение применимо ко всем воспоминаниям), я должен отметить, что искажение событий часто ограничивается объективным фактом самих событий, о которых свидетельствуют третьи лица, документы, «материальные доказательства» и исторически установленный контекст. Как правило, трудно отрицать совершение того или иного поступка или отрицать, что он был совершен. С другой стороны, очень легко изменить мотивы, которые побудили нас совершить этот поступок, и страсти, которые сопровождали его. Это чрезвычайно изменчивая материя, которая может быть искажена даже очень слабыми силами. Нет надежных ответов на вопросы «Почему вы это сделали?» и «О чем вы думали, когда это делали?», потому что состояния ума по своей природе эфемерны, а память о них — тем более.

Подавление — это крайний случай искажения памяти о совершенном проступке. Здесь также граница между добросовестностью и недобросовестностью может быть размытой. Иногда это «я не знаю» и «я не помню», которые... В суде часто можно услышать, как кто-то скрывает конкретное намерение солгать, но иногда ложь застывает, превращается в формулу. Тот, кто помнит, хотел стать тем, кто забывает, и ему это удалось: упорно отрицая существование лжи, он изгоняет вредное воспоминание, как изгоняют экскременты или паразита. Адвокаты защиты прекрасно понимают, что провалы в памяти или предполагаемые истины, которые они внушают своим клиентам, как правило, становятся реальными провалами или истинами. Нет необходимости углубляться в психические патологии, чтобы найти экземпляры людей, чьи заявления оставляют нас в недоумении: они, безусловно, ложны, но мы не можем сказать, осознает ли говорящий, что лжет, или нет. Как бы абсурдно это ни звучало, предположим, что лжец на мгновение становится правдивым: он сам не знал бы, как реагировать на эту дилемму. В акте лжи он — актер, полностью слившийся со своим персонажем; его уже невозможно отличить от него. На момент написания этого текста ярким примером этого является поведение Али Агджи в суде, когда он пытался совершить покушение на Папу Иоанна Павла II.

Лучшая защита от вторжения гнетущих воспоминаний — это не допустить их проникновения, провести карантинную линию вдоль границы. Запретить доступ к воспоминанию проще, чем избавиться от него после того, как оно запечатлено. В этом заключалась основная цель многих уловок, придуманных нацистским командованием для защиты совести людей, назначенных на грязную работу, и для обеспечения их услуг, которые вызывали отвращение даже у самых закоренелых головорезов. Айнзацкоманды, которые за линией фронта расстреливали мирных жителей из пулеметов на краю общих могил, которые жертвы сами были вынуждены вырыть, получали неограниченные порции водки, чтобы бойня была омрачена пьянством. Хорошо известные эвфемизмы («окончательное решение», «особое обращение», даже «Айнзацкоманды», что буквально означает «подразделение быстрого реагирования», но которые скрывали ужасающую реальность) служили не только для того, чтобы обмануть жертв и помешать им защитить себя; Они также, в рамках возможного, служили для того, чтобы общественное мнение и даже подразделения вооруженных сил, не принимавшие непосредственного участия в событиях, не узнали о происходящем на территориях, оккупированных Третьим рейхом.

В этом смысле всю историю недолговечного «Тысячелетнего рейха» можно переосмыслить как войну против памяти, как оруэлловскую фальсификацию. Искажение памяти, искажение реальности, отрицание реальности, завершающееся окончательным бегством от самой реальности. Биографы Гитлера, расходящиеся во мнениях относительно интерпретации жизни этого неуловимого человека, все сходятся во мнении, что его последние годы характеризовались бегством от реальности, особенно после катастрофы первой русской зимы. Он запретил и лишил своих подданных доступа к истине, унижая их мораль и память; но постепенно, кульминацией чего стала паранойя бункера, он закрыл путь к истине и для себя самого. Как и все игроки, он создал сценарий, сотканный из суеверных лживых утверждений, в которые в итоге поверил с той же фанатичной верой, которую требовал от каждого немца. Его падение стало не только спасением для человечества, но и демонстрацией цены, которую приходится платить за искажение истины.

Дрейф памяти также наблюдается среди гораздо большего числа жертв, где он, очевидно, непреднамеренный. Те, кто пострадал от несправедливости или оскорбления, не нуждаются в том, чтобы придумывать ложь, чтобы снять с себя вину, которую они не испытывают (хотя они могут испытывать стыд из-за парадоксального механизма, который я обсужу позже); но это не означает, что их воспоминания также не были изменены. Например, отмечалось, что многие пережившие войны или другие сложные и травмирующие события склонны бессознательно фильтровать свои воспоминания: когда они вспоминают их друг с другом или рассказывают другим людям, они предпочитают сосредотачиваться на перемириях, моментах облегчения, на гротескных, странных или расслабляющих эпизодах и пропускать более болезненные события. Такие моменты не желательно извлекаются из памяти, поэтому со временем они тускнеют и теряют свои очертания. В «Аду» граф Уголино психологически убедителен, когда выражает нежелание описывать Данте свою ужасную смерть, и делает это не из желания угодить, а из стремления к посмертной мести своему вечному врагу. 4 Мы поспешно говорим: «Я никогда не забуду» в отношении события, которое Это причинило нам глубокую боль, но не оставило материального следа или постоянной пустоты в нас или вокруг нас; даже в «гражданской» жизни мы с радостью забываем подробности серьезной болезни, от которой выздоровели, или успешно проведенной операции.

В целях самозащиты реальность может быть искажена не только в памяти, но и в тот самый момент, когда это происходит. Весь год моего заключения в Освенциме у меня был близкий друг, Альберто Д., который был мне как брат. Он был здоровым и смелым юношей, более проницательным, чем среднестатистический заключенный, и поэтому весьма критически относился к тем, кто утешал себя выдумыванием иллюзий и подпитывал ими друг друга. («Война закончится через две недели»; «Больше не будет отборов»; «Англичане высадились в Греции»; «Польские партизаны вот-вот освободят лагерь»; и так далее. Такие слухи распространялись почти каждый день и быстро опровергались реальностью.) Альберто был депортирован вместе со своим сорокапятилетним отцом. По мере приближения великого отбора в октябре 1944 года мы с Альберто обсуждали его с ужасом, бессильной яростью, бунтарством и смирением, но не искали утешения в удобных истинах. Настал день отбора, «пожилого» отца Альберто выбрали для газовой камеры, и за несколько часов Альберто изменился. До него доходили слухи, которые казались ему достоверными: русские рядом; немцы не посмеют продолжать массовые убийства; этот последний отбор отличался от остальных — он был не для газовой камеры, а для ослабленных, но способных к выздоровлению заключенных, как его отец, который был истощен, но не болен. Более того, он даже знал, куда их отправят — в Явожно, неподалеку, в специальный лагерь для выздоравливающих, которые могли выполнять только легкую работу.

Конечно, его отца больше никто не видел, а сам Альберто погиб во время марша эвакуации лагеря в январе 1945 года. Как ни странно, не зная о поведении Альберто, его родственники, которые скрывались в Италии и избежали плена, поступили точно так же, как и он, отвергнув невыносимую правду и придумав для себя другую. Как только я вернулся домой, я почувствовал, что мой долг — немедленно отправиться в город Альберто, чтобы рассказать его матери и брату все, что я знаю. Меня встретили с вежливой теплотой, но едва я начал рассказывать свою историю, как его мать попросила меня остановиться: по крайней мере, она уже все знала. Она говорила об Альберто, и не было смысла повторять обычные страшилки. Она знала , что её сыну, и только ему, удалось сбежать от колонны, не будучи расстрелянным эсэсовцами, спрятаться в лесу и быть в безопасности в руках русских. Он ещё не мог сообщить новости, но она была уверена, что сделает это, как только сможет. А теперь, пожалуйста, сменю тему и расскажу ей, как я сам выжил. Год спустя я случайно оказался в этом городе и снова навестил семью. Правда немного изменилась: Альберто находился в советской клинике: с ним всё было в порядке, но он потерял память, даже не помнил своего имени. Но ему становилось лучше, и он скоро вернётся домой, она узнала об этом из надёжного источника.

Альберто так и не вернулся. Прошло более сорока лет; у меня не хватило смелости снова явиться и сравнить свою болезненную правду с утешительной «правдой», которую родственники Альберто придумали, чтобы помочь друг другу.

Приношу свои извинения. Эта книга тоже пронизана воспоминаниями, и, по сути, весьма далекими. Поэтому она опирается на сомнительный источник и нуждается в защите от самой себя. Следовательно, в ней больше размышлений, чем воспоминаний; она скорее останавливается на сегодняшнем положении дел, чем на ретроспективном анализе. Более того, содержащиеся в ней данные в значительной степени подтверждаются обширной литературой, посвященной теме утонувшего (или «спасенного») человека, в которую виновные тех лет внесли свой вклад, намеренно или нет. В этой литературе существует множество совпадений и мало разногласий. Что касается моих личных воспоминаний и нескольких неопубликованных анекдотов, которые я упоминал или упомяну, я тщательно их все перебрал: время немного их изменило, но в целом они согласуются с этим фоном, и мне кажется, что они не запятнаны описанными мной колебаниями.


3. И Вильгельм Богер, и Освальд Кадук были охранниками СС в Освенциме. Богер разработал «качели Богера» — железную перекладину, подвешенную к потолку, на которой подвешивали и пытали заключенных. Кадук ломал ребра заключенным, опоздавшим на вечернюю перекличку, топча их ногами.

4. Данте помещает графа Уголино делла Герардеска в девятый круг ада, среди предателей, рядом со своим заклятым врагом, архиепископом Руджери дельи Убальдини. В песнях XXXII и XXXIII «Ада » он изображает его пожирающим собственных детей, с которыми архиепископ запер его без еды.

OceanofPDF.com


2

Серая зона

Мы ли Удалось ли выжившим понять и заставить других людей понять наш опыт? То, что мы обычно подразумеваем под глаголом «понимать», совпадает с «упрощать»: без глубокого упрощения окружающий нас мир был бы бесконечным и неопределенным клубком, который не позволяет нам сориентироваться и принимать решения. Поэтому мы вынуждены сводить познаваемое к контурам: в этом цель языка и концептуального мышления, замечательных инструментов, которые мы создали в ходе эволюции и которые специфичны для человеческого вида.

Мы тоже склонны упрощать историю, хотя не всегда можем прийти к согласию относительно структуры, в рамках которой следует организовывать факты, и, следовательно, разные историки могут понимать и строить историю несовместимым образом. Но наша потребность разделить поле на «нас» и «них» настолько сильна — возможно, по причинам, коренящимся в нашем происхождении как социальных животных, — что эта единственная схема, дихотомия друг-враг, преобладает над всеми остальными. Популярная история, и даже история, как её традиционно преподают в школах, отражает эту манихейскую тенденцию избегать нюансов и сложности и сводить поток человеческих событий к конфликтам, а конфликты — к дуэлям, «мы» и «они», афиняне и спартанцы, римляне и карфагеняне. Это, безусловно, причина огромной популярности зрелищных видов спорта, таких как футбол, бейсбол и бокс, в которых соперниками являются две команды или два отдельных человека, разных и узнаваемых. В конце игры есть проигравший и победитель. Если результат ничья, зритель чувствует себя обманутым и разочарованным; на более или менее бессознательном уровне он хотел бы видеть победителя и проигравшего, отождествляемых соответственно с хорошими и плохими парнями, поскольку именно хорошие парни должны победить, иначе мир перевернулся бы с ног на голову.

Стремление к упрощению оправдано; само по себе упрощение не всегда является таковым. Это рабочая гипотеза, полезная до тех пор, пока её понимают такой , какая она есть, и не путают с реальностью. Большинство исторических и природных явлений не просты, или, скорее, не просты в том смысле, в каком нам бы хотелось. Сеть человеческих взаимоотношений внутри концентрационных лагерей не была простой: её нельзя было свести к двум блокам: жертвам и гонителям. Люди, читающие (или пишущие) историю лагерей сегодня, склонны, даже нуждаются, в отделении зла от добра, в принятии чьей-либо стороны, в воспроизведении жеста Христа в Судный день: сюда идут праведники, туда — нечестивые. Молодые люди, в частности, требуют ясности и чётких разграничений. Поскольку их опыт жизни ограничен, они не любят двусмысленности. Их ожидания, по сути, точно воспроизводят ожидания новоприбывших в лагеря, молодых и старых. Все, за исключением тех, кто уже пережил подобное, ожидали увидеть мир ужасный, но поддающийся пониманию, напоминающий простую модель, которую мы атавистически носим в себе: «мы» внутри, а враг снаружи, разделённые резкой географической границей.

Попадание в лагеря стало настоящим шоком, но его неожиданность заключалась именно в неожиданности. Мир, в который ты, казалось, попал, был ужасающим, но в то же время непостижимым. Он не был похож ни на какую модель. Враг был снаружи, но и внутри. Не было четко определенного «мы». Было больше двух претендентов, и вместо одной границы существовало множество размытых границ, возможно, бесчисленное множество, по одной между каждым человеком и каждым другим. Ты входил, надеясь хотя бы на солидарность своих товарищей в несчастье, но, за исключением особых случаев, надеющихся союзников нигде не было. Вместо этого существовали тысячи непроницаемых монад, и среди них велась отчаянная, скрытая и постоянная борьба. Это суровое откровение приходило в первые часы заключения, часто в непосредственной форме концентрической агрессии. Руки тех самых людей, в которых вы надеялись найти будущих союзников. Это было настолько жестоко, что мгновенно подавило способность к сопротивлению. Для многих это стало фатальным, прямо или косвенно: трудно защититься от неожиданного удара.

Можно выделить различные аспекты этой агрессии. Следует помнить, что главной целью системы концлагерей с самого начала (совпадающей с подъемом нацизма в Германии) было сломить сопротивление противников. Для руководства лагеря новоприбывший по определению был противником — независимо от присвоенного ему ярлыка — и его нужно было немедленно уничтожить, чтобы он не стал примером или зародышем организованного сопротивления. В этом отношении у СС были четкие представления, которые дают нам ключ к интерпретации всего зловещего ритуала — отличающегося от лагеря к лагерю, но единообразного по сути — сопровождавшего поступление: немедленные удары ногами и кулаками, часто по лицу; буйство приказов, выкрикиваемых с настоящей или имитированной яростью; полное раздевание; бритье головы; рваная одежда. Трудно сказать, были ли все эти детали отточены экспертом или методично усовершенствованы на основе опыта, но, безусловно, они были преднамеренными, а не случайными: существовал генеральный план, и он был очевиден.

В то же время другие обитатели концлагерного мира — как обычные заключенные, так и привилегированные — более или менее осознанно способствовали ритуалу вступления и моральному падению, которое он вызывал. Новичка редко приветствовали не как друга, а даже как соратника по несчастью. В большинстве случаев старожилы (а старожилом становился человек через три-четыре месяца; ротация была быстрой) выражали раздражение или даже враждебность. Они завидовали «новичку» ( Zugan g : немецкий термин — абстрактное, бюрократическое обозначение, означающее «вступление»), потому что он, казалось, все еще нёс на себе запах дома: абсурдная зависть, поскольку на самом деле в первые дни заключения страдал гораздо больше, чем позже, когда привыкание и опыт позволяли ему построить себе убежище. Новичка высмеивали и подвергали жестоким шуткам, как это бывает в любом сообществе с «призывниками» и «новичками», а также на церемониях посвящения. первобытных народов. Нет сомнения, что жизнь в лагерях подразумевала регресс, возвращение к поведению, которое действительно было примитивным.

Основная мотивация враждебности по отношению к Цзугангу , вероятно, была той же, что и для любой другой формы нетерпимости. Это была бессознательная попытка укрепить «нас» за счет «других», создать солидарность среди угнетенных, без которой их страдания были бы еще хуже, даже если бы это не было открыто заметно. В игру вступило и стремление к престижу, которое, кажется, является непреодолимой потребностью в нашей цивилизации: презираемые массы старожилов склонны были рассматривать новоприбывших как козлов отпущения за собственное унижение, использовать их как форму искупления, рассматривать их как подчиненных, на которых следует переложить бремя оскорблений, полученных ими сверху.

Вопрос о привилегированных заключенных одновременно сложнее и важнее: я считаю его фундаментальным. Утверждать, что адская система, подобная национал-социализму, освящает своих жертв, — это нечестно, абсурдно и исторически неверно. Это не так. Она унижает и ассимилирует их, особенно тех, кто более склонен к сотрудничеству, более нейтрален и лишен политической или моральной принципиальности. Многие признаки указывают на то, что настало время исследовать пространство, отделяющее жертв от мучителей (и не только в нацистских лагерях), и сделать это с более мягким подходом и менее тревожным настроем, чем это было, например, в некоторых фильмах. Было бы схематично и риторично утверждать, что это пространство пусто: оно никогда не пустует. Оно населено фигурами, которые вызывают презрение или жалость (а иногда и то, и другое), и которых необходимо знать, если мы хотим понять человеческий вид, если мы хотим знать, как защитить свою душу, если когда-нибудь произойдет подобное испытание, или даже если мы просто хотим понять, что происходит на большом промышленном предприятии.

Привилегированные заключенные составляли небольшое меньшинство населения лагеря, но они представляют собой подавляющее большинство выживших. Фактически, даже не принимая во внимание тяжелый труд, избиения, холод и болезни, следует помнить, что продовольственные пайки были явно недостаточны даже для самых умеренных заключенных. Поскольку физиологические резервы организма истощались через два-три месяца, смерть от голода или от болезней, связанных с голодом, была обычной участью заключенных. заключенный. Единственный способ избежать этого — дополнительная продовольственная пайка, а для ее получения требовалась привилегия, большая или малая: иными словами, средство — дарованное или добытое с трудом, хитрое или насильственное, законное или незаконное — чтобы подняться над нормой.

Не будем забывать, как начинаются воспоминания большинства выживших, устные или письменные: столкновение с реальностью концлагеря совпадает с актом агрессии, неожиданным и непонятным, со стороны незнакомого нового врага — заключенного-надзирателя, который, вместо того чтобы взять вас за руку, успокоить и научить, бросается на вас, крича на непонятном вам языке, и бьет вас по лицу. Он хочет вас подавить, погасить искру достоинства, которую вы, возможно, еще сохранили, а он потерял. Но горе вам, если ваше достоинство заставит вас ответить. Существует неписаное, но незыблемое правило: zurückschlagen , ответить ударом на удар, — это невыносимое нарушение, которое может совершить только «новичок». Любой, кто наносит ответный удар, должен быть показательно наказан: другие надзиратели бросаются на защиту угрожаемого порядка, а виновника яростно и методично избивают, пока он не будет подавлен или убит. Привилегия, по определению, защищает и оберегает привилегию. Мне вспоминается, что местный термин для обозначения привилегии на идише и польском языке — protekcja , произносится как «протекзия», и имеет явное итальянское и латинское происхождение. Я слышал историю об итальянском новоприбывшем, партизане, которого объявили политическим заключенным и бросили в трудовой лагерь, когда он был еще в расцвете сил. Во время раздачи супа заключенный-чиновник избил его, когда тот осмелился толкнуть его в ответ. Коллеги чиновника прибежали и показательно наказали нарушителя, утопив его, удерживая его голову в чане с супом.

Возвышение привилегированных — не только в лагерях, но и во всем человеческом обществе — тревожное, но неизбежное явление. Единственные места, где их нет, — это утопии. Долг праведника — вести войну против любых незаслуженных привилегий, но это война без конца. Везде, где власть осуществляется немногими или одним человеком против многих, привилегии рождаются и множатся, даже против воли власти. Но власть обычно терпит и поощряет это. Взгляните на лагерь, который — и в своей советской версии — может служить «лабораторией»: гибрид Категория заключенных-функционеров является одновременно и ее основой, и наиболее тревожной особенностью. Эта категория представляет собой серую зону с нечеткими контурами, которая одновременно разделяет и соединяет два противоборствующих лагеря — хозяев и слуг. Она обладает невероятно сложной внутренней структурой и содержит достаточно элементов, чтобы запутать нашу потребность в осуждении.

Серая зона защиты и коллаборационизма имеет множество корней. Во-первых, чем меньше сфера влияния, тем больше потребность во внешней помощи. Нацизм в последние годы не мог обойтись без неё, стремясь сохранить контроль над порабощённой Европой и подпитывать военные фронты, истощённые растущим военным сопротивлением противников. Было крайне важно получать из оккупированных стран не только рабочую силу, но и полицейских, а также представителей и администраторов немецкой власти, которая к тому времени была доведена до предела в других местах. К последней категории относятся, с учётом различных нюансов качества и значимости, Видкун Квислинг из Норвегии; режим Виши во Франции; юденрат Варшавы; и Республика Сало, а также украинские и балтийские наёмники, нанимавшиеся повсюду для самых грязных работ (никогда не для боевых действий), и зондеркоманды, о которых мы поговорим позже. Но коллаборационисты из противоборствующего лагеря, бывшие враги, по своей природе предатели: они уже однажды предали и могут сделать это снова. Недостаточно отводить им второстепенные задачи: лучший способ связать их — это обременять чувством вины, покрывать кровью, максимально компрометировать. Таким образом, между ними и их хозяевами устанавливается связь соучастия, и пути назад нет. Такое поведение известно преступным группировкам во все времена и во всех местах, всегда практиковалось мафией и является единственным объяснением иначе непостижимых эксцессов итальянского терроризма в 1970-х годах.

Во-вторых, и вопреки агиографическим и риторическим условностям, чем жестче угнетение, тем шире среди угнетенных готовность к сотрудничеству с властью. Эта готовность варьируется в зависимости от бесчисленных нюансов и мотивов: террор, идеологическая вербовка, рабское подражание победителю, недальновидное стремление к власти (даже к власти, смехотворно ограниченной в пространстве и времени), трусость и трезвый расчет, направленный на уклонение от приказов. Навязанный порядок. Все эти мотивы, по отдельности или в совокупности, сыграли активную роль в создании этой серой зоны, обитателей которой объединяло стремление сохранить и укрепить свои привилегии против непривилегированных.

Прежде чем обсуждать по отдельности мотивы, побудившие некоторых заключенных в различной степени сотрудничать с лагерными властями, следует решительно подчеркнуть неразумность поспешных моральных суждений в подобных человеческих случаях. Должно быть ясно, что главная вина лежит на системе, на самой структуре тоталитарного государства. Преступное соучастие отдельных коллаборационистов, больших и малых (никогда не дружелюбных, никогда не прозрачных!), всегда трудно оценить. Мы предпочли бы доверить это суждение только людям, которые оказались в подобных обстоятельствах и на собственном опыте испытали, что значит действовать под принуждением. Манцони прекрасно понимал это: «Нарушители спокойствия, угнетатели, все, кто причиняет вред другим, виновны не только в своем зле, но и в извращении сознания своих жертв». 5 Состояние жертвенности не исключает вины, которая часто объективно серьезна, но я не знаю ни одного человеческого суда, которому можно было бы делегировать ее оценку.

Если бы это зависело от меня, если бы мне пришлось судить, я бы без колебаний оправдал любого, чья причастность к преступлению была минимальной, а принуждение — максимальным. Мы, обычные заключенные, были окружены толпами низкоквалифицированных чиновников. Они представляли собой живописный зверинец из дворников, мойщиков чанов, ночных сторожей, разравнивателей кроватей (которые в своих ничтожных интересах использовали немецкую одержимость ровными и квадратными кроватями), инспекторов по вшам и чесотке, посыльных, переводчиков и помощников помощников. В основном это были такие же бедняги, как и мы, работавшие столько же долгих часов, как и все остальные, но которые за дополнительные пол-литра супа брались за эти и другие «служебные» функции, которые были безобидными, иногда полезными и часто придуманными на пустом месте. Они редко применяли насилие, но, как правило, развивали типично корпоративный менталитет и энергично защищали свою «работу» от любого, выше или ниже по иерархии, кто пытался ее у них украсть. Их привилегии, которые подразумевали дополнительные неудобства и труд, приносили им мало пользы и не имели никакого значения. Они были освобождены от дисциплины и страданий, которым подвергались другие. Продолжительность их жизни была примерно такой же, как у непривилегированных. Они были грубыми и невежливыми, но не воспринимались как враги.

Более тонкая и многогранная оценка необходима для тех, кто занимал руководящие должности: глав трудовых отрядов, начальников казарм, бухгалтеров и заключенных, выполнявших различные, зачастую деликатные задачи (о которых я тогда даже не подозревал) в административных отделах лагерей, Политическом департаменте (фактически подразделении гестапо), Трудовом управлении и карцерах. (Немецкий термин Kapo происходит непосредственно от итальянского capo ; оксютоническое произношение, введенное французскими заключенными, получило распространение лишь много лет спустя, когда оно было популяризировано одноименным фильмом Джилло Понтекорво, и в Италии ему отдавали предпочтение именно из-за его отличительного значения.) Некоторые из них, благодаря своим способностям или удаче, имели доступ к совершенно секретной информации в своих лагерях и, подобно Герману Лангбейну в Освенциме, Эугену Когону в Бухенвальде и Хансу Марсалеку в Маутхаузене, стали историками лагерей. Трудно сказать, чем восхищаться больше: их мужеством или их хитростью, которая позволяла им помогать своим товарищам множеством конкретных способов, внимательно наблюдая за отдельными офицерами СС, с которыми они контактировали, и интуитивно понимая, кто из них мог быть подкуплен, кто отказывался от самых жестоких решений, кто шантажировал, кто обманывал и кто пугался возможности «расплаты» в конце войны. Некоторые, как трое упомянутых мужчин, были членами секретных оборонных организаций, поэтому власть, данная им их должностями, компенсировалась крайней опасностью, которой они подвергались как «сопротивляющиеся» и хранители секретов.

Описываемые мною функционеры ни в коей мере не были коллаборационистами, или же таковыми были лишь внешне. На самом деле, они были противниками под прикрытием. Совсем иначе обстояло дело с большинством других, занимавших руководящие должности, которые оказались людьми самых разных типов — от посредственных до ужасных. Власть не сломит человека, а развратит. Их власть, обладавшая уникальными свойствами, развратила его еще сильнее.

Власть существует во всех разновидностях человеческой социальной организации. В разной степени она контролируется, узурпируется, даруется сверху или признается снизу, и определяется заслугами, корпоративной солидарностью, кровным родством или… богатство. Определенная степень господства человека над человеком, вероятно, заложена в нашем генетическом наследии как стадных животных. Представление о том, что власть по своей сути вредна для общества, не доказано. Но власть, которой обладали чиновники, о которых я говорю, даже низкоранговые, такие как капо из рабочих отрядов, была, по сути, неограниченной. Другими словами, существовал нижний предел их насилия — в том смысле, что их наказывали или увольняли, если они были недостаточно жестоки, — но не верхний предел. Иными словами, они могли свободно совершать самые ужасные зверства над своими подчиненными в качестве наказания за любое нарушение или даже без всякой причины. До конца 1943 года нередки были случаи, когда капо забивал заключенного до смерти, не опасаясь последствий. Ограничения были введены позже, когда спрос на рабочую силу стал более острым. Капо не должны были плохо обращаться с заключенными таким образом, чтобы это навсегда снизило их трудоспособность; Но к тому времени эта пагубная практика уже укоренилась, и новые правила не всегда соблюдались.

Таким образом, лагеря воспроизводили, в меньшем масштабе, но с усиленными характеристиками, иерархическую структуру тоталитарного государства, в котором вся власть сосредоточена сверху, и любое сдерживание снизу практически невозможно. Но это «почти» важно: никогда не существовало государства, которое было бы по-настоящему «тоталитарным» в этом отношении. Некая форма арьергардных действий, противодействие тотальному произволу, всегда присутствовала, даже в Третьем рейхе или в сталинском Советском Союзе. В обоих режимах сдерживающий фактор обеспечивался, в различной степени, общественным мнением, судебной системой, зарубежной прессой, церквями и чувством гуманности и справедливости, которое десять или двадцать лет тирании не могут искоренить. Только в концентрационных лагерях сдерживание снизу отсутствовало, а власть мелких деспотов была абсолютной. Понятно, что такая широкая власть была бы чрезвычайно привлекательна для тех, кто жаждет власти; что люди со средними инстинктами также стремились к этому, привлеченные многочисленными материальными преимуществами этой должности; и что власть, которой они располагали, оказалась смертельно опьяняющей.

Что за человек становился капо? Опять же, необходимо провести различие. Во-первых, те, кому была предоставлена такая возможность, люди, в которых комендант лагеря или его заместители (которые часто были хорошими психологами) увидели потенциального сообщника: обычные люди. Преступников, выведенных из тюрем, для которых карьера палача предлагала отличную альтернативу заключению; политических заключенных, измученных пятью или десятью годами страданий, или, по крайней мере, морально ослабленных; позже даже евреев, которые видели в предложенной им крупице власти единственный способ избежать «окончательного решения». Но, как я уже говорил, было и много тех, кто стремился к власти спонтанно. Были садисты, которых было немного, но которых очень боялись, поскольку для них привилегированное положение совпадало с возможностью причинять страдания и унижения людям, находящимся ниже их по положению. Были разочарованные, еще одна черта микрокосма Лагеря, которая воспроизводит макрокосм тоталитарного общества; в обоих мирах власть щедро предоставляется, независимо от способностей и заслуг, тем, кто готов подчиняться иерархической власти и тем самым добиться недостижимого в противном случае социального продвижения. Наконец, среди угнетенных было много тех, кто был заражен угнетателями и склонен бессознательно отождествлять себя с ними.

Много обсуждалась эта мимесис, идентификация, имитация или обмен ролями между угнетателем и жертвой. Это не девственная территория: высказывались самые разные утверждения, правдивые и вымышленные, тревожные и банальные, проницательные и глупые. Напротив, это поле, которое было неуклюже вспахано, растоптано и опустошено. Когда режиссера Лилиану Кавани попросили кратко объяснить смысл ее прекрасного, но лживого фильма «Ночной портье» ( 1973 ), она заявила: «Мы все жертвы или убийцы, и мы принимаем эти роли добровольно. Только Сад и Достоевский действительно это понимали» .⁶ Она добавила, что, по ее мнению, «в любой среде, в любых отношениях существует динамика «жертва-мучитель», более или менее четко выраженная и обычно переживаемая на бессознательном уровне».

Я не эксперт по бессознательному или внутренним глубинам, но я знаю, что экспертов мало, и эти немногие более осторожны. Я не знаю и не особенно заинтересован в том, чтобы знать, скрывается ли во мне убийца, но я знаю, что я был невинной жертвой, а не убийцей. Я знаю, что убийцы существовали, и не только в Германии, и что они все еще существуют, в отставке или на действительной службе, и что путать их — это неправильно. Соучастие в этом деле — это моральная болезнь, эстетическая вольность или зловещий признак соучастия. Прежде всего, это ценная услуга, оказываемая (намеренно или нет) отрицателям истины. Я знаю, что в лагерях, да и на человеческой арене в целом, может произойти всё что угодно, и поэтому этот единственный пример мало что доказывает. Сказав это ясно и подтвердив, что смешение этих двух ролей означает желание мистифицировать саму основу нашей потребности в справедливости, я всё же хотел бы сделать несколько замечаний.

Правда заключается в том, что в концентрационных лагерях и за их пределами есть люди неоднозначные, неопределенные и склонные к компромиссам. Крайняя напряженность в лагере, как правило, увеличивает их число. Они несут свою долю вины (возрастающую пропорционально их свободе выбора), помимо которой существуют векторы и инструменты вины системы. Правда заключается в том, что большинство угнетателей во время или (чаще) после своих действий осознавали зло, которое они совершали или совершили, и, возможно, испытывали сомнения, беспокойство или даже были наказаны, но их страданий недостаточно, чтобы причислить их к жертвам. Точно так же ошибки и капитуляции заключенных недостаточны, чтобы поставить их в один ряд с тюремщиками: узники лагерей — сотни тысяч людей из всех социальных классов и почти всех стран Европы — представляли собой среднюю, невыбранную выборку человечества. Даже если отбросить в сторону адскую среду, в которую они были внезапно погружены, нелогично ожидать от них — и риторично и ложно утверждать, что все всегда так поступали — поведения, которое мы ожидаем от святых и стоических философов. В действительности, в подавляющем большинстве случаев их поведение было обусловлено железной рукой. В течение нескольких недель или месяцев лишения, которым они подвергались, привели их к состоянию чистого выживания, ежедневной борьбе с голодом, холодом, истощением и избиениями, в которой пространство для выбора (особенно морального выбора) было сведено к нулю. Очень немногие из них пережили это испытание, и это произошло благодаря сочетанию множества невероятных событий. Другими словами, их спасла удача, и нет смысла искать что-то общее в их судьбах, кроме, возможно, первоначального хорошего здоровья.

• • •

Он Зондеркоммандо в Освенциме и других лагерях смерти представляют собой крайний случай коллаборационизма. Я бы не рискнул говорить здесь о привилегиях: члены отрядов обладали привилегиями (но какой ценой!) лишь в том смысле, что в течение нескольких месяцев им хватало еды, а не потому, что их положение было завидным. СС использовали достаточно расплывчатое название «Зондеркоммандо», или «Специальный отряд», для обозначения группы заключенных, назначенных для работы в крематориях. Их обязанности заключались в поддержании порядка среди новоприбывших (часто не знавших о своей участи), которых должны были загнать в газовые камеры; извлечении трупов из камер; извлечении золотых зубов из челюстей; острижении волос у женщин; сортировке и классификации одежды, обуви и содержимого багажа; транспортировке тел в крематории; контроле за работой печей; а также извлечении и утилизации пепла. Зондеркоммандо в Освенциме насчитывало от семисот до тысячи человек, в зависимости от периода.

Зондеркоммандо не избежали общей участи. Напротив, СС чрезвычайно тщательно следили за тем, чтобы никто из них не выжил. В Освенциме существовало двенадцать отрядов, сменявших друг друга. Каждый из них действовал несколько месяцев, а затем был уничтожен, каждый раз с использованием разных уловок, чтобы предотвратить возможное сопротивление, а следующий отряд, для посвящения, кремировал трупы своих предшественников. В октябре 1944 года последний отряд восстал против СС, взорвал один из крематориев и был уничтожен в неравном бою, который я опишу ниже. В результате осталось очень мало выживших членов зондеркоммандо, и те немногие, кто избежал смерти, чудом избежали смерти. Никто из них не говорил добровольно после освобождения, и никто не говорит добровольно сейчас о своем ужасном положении. Информация, которой мы располагаем о зондеркоммандо, получена из различных источников: немногочисленные показания выживших; Признания их «боссов» во время судебных процессов в различных судах; отсылки, содержащиеся в показаниях немецких или польских «гражданских лиц», случайно столкнувшихся с отрядами; и, наконец, страницы дневников, которые некоторые из них яростно записывали для будущей памяти и с особой тщательностью закапывали в окрестностях Крематории Освенцима. Хотя все эти источники сходятся во мнении, нам трудно, почти невозможно, составить картину того, как жили эти люди изо дня в день, как они воспринимали себя и как смирялись со своим положением.

Сначала их отбирали СС из числа уже зарегистрированных заключенных, и, согласно показаниям, отбор основывался не только на их физической силе, но и на тщательном осмотре их внешности. В редких случаях заключенного принимали в качестве наказания. На более позднем этапе предпочтительным методом стало забирать кандидатов прямо с перрона вокзала, в момент прибытия поездов. «Психологи» СС понимали, что будет проще вербовать из числа этих отчаявшихся и дезориентированных людей, измученных поездкой и лишенных сил сопротивления, в решающий момент выхода из поезда, когда каждый новоприбывший действительно чувствовал себя на пороге темного, ужасающего и потустороннего места.

Зондеркоммандос в основном состояли из евреев. В каком-то смысле в этом нет ничего удивительного, поскольку главной целью лагерей было уничтожение евреев, а с 1943 года население Освенцима составляло от 90 до 95 процентов евреев. В другом смысле этот приступ вероломства и ненависти поразителен: именно евреи должны были отправлять евреев в печи, чтобы доказать, что евреи, эта угнетенная раса, эти недочеловеки, подчинятся любому унижению, даже собственному уничтожению. В то же время есть свидетельства того, что не каждый офицер СС добровольно принимал массовые убийства как ежедневную обязанность; поручение части работы — самой грязной части, если быть точным, — самим жертвам должно было помочь успокоить совесть (и, вероятно, помогло).

Конечно, было бы несправедливо приписывать это попустительство исключительно еврейской черте: в ряды зондеркоммандос входили также нееврейские заключенные, немцы и поляки, но с «более достойными» назначениями в качестве капо; и русские военнопленные, которых нацисты считали лишь на ступень выше евреев. Их было немного, потому что в Освенциме было немного русских (по большей части их уничтожали сразу после пленения, расстреливая из пулеметов на краю огромных общих могил), но они вели себя не иначе, чем евреи.

Он Зондеркоммандос, как носители ужасной тайны, были строго изолированы от других заключенных и от внешнего мира. Тем не менее, как знает любой, кто пережил подобное, в барьерах всегда есть трещины. Новости, какими бы неполными и искаженными они ни были, обладают огромной проникающей силой, и какая-то их часть всегда просачивается. Расплывчатые и неполные слухи об отрядах уже циркулировали среди нас во время нашего заключения, и позже они были подтверждены упомянутыми выше источниками. Однако присущий этому человеческому состоянию ужас наложил своего рода ограничение на все свидетельства. Поэтому и сегодня трудно воссоздать образ того, что значило быть вынужденным выполнять эту работу в течение нескольких месяцев. Некоторые люди свидетельствовали, что этим несчастным предоставлялось большое количество алкоголя, и что они находились в постоянном состоянии полной жестокости и унижения. Один из них утверждал: «Чтобы выполнять эту работу, ты либо сходишь с ума в первый же день, либо привыкаешь к ней». Другой же сказал: «Конечно, я мог покончить с собой или позволить себя убить, но я хотел жить, отомстить и засвидетельствовать. Не думайте, что мы чудовища: мы такие же, как вы, только гораздо несчастнее».

Эти заявления, как и бесчисленные другие, которые они, должно быть, делали или которыми делились друг с другом, но которые не дошли до нас, нельзя воспринимать буквально. От людей, переживших эту крайнюю нищету, нельзя ожидать показаний в юридическом смысле этого слова, скорее, чего-то среднего между жалобой, проклятием, искуплением и стремлением оправдаться, реабилитироваться. Следует ожидать скорее освобождающего взрыва, чем правды с ликом Медузы.

Создание и организация отрядов были самым дьявольским преступлением национал-социализма. За прагматическими соображениями (экономия на трудоспособных мужчинах, принуждение других к выполнению самой ужасной работы) можно обнаружить более тонкие мотивы. С помощью этой структуры предпринималась попытка переложить бремя вины на других, то есть на жертв, так что даже осознание их невиновности не приносило им облегчения. Нелегко и неприятно исследовать глубины этого зла, но я думаю, это необходимо сделать, потому что то, что было совершено вчера, может быть повторено завтра и может затронуть нас или наших детей. Есть соблазн отвлечься и переключить внимание: Это искушение, которому необходимо противостоять. На самом деле, существование зондеркоманд имело смысл и содержало послание: «Мы, народ Божий, — ваши губители, но вы ничем не лучше нас; если захотим, а мы хотим, мы способны уничтожить не только ваши тела, но и ваши души, как мы уничтожили свои собственные».

Миклош Нисли, венгерский врач, был одним из немногих выживших членов последнего зондеркоманды в Освенциме. Он был известным анатомо-патологоанатомом, экспертом по вскрытиям. Главный врач СС в Биркенау, тот самый Йозеф Менгеле, который несколько лет назад скрылся от правосудия, заручился его услугами, оказывая ему благоприятное отношение и считая его почти коллегой. Предполагалось, что Нисли будет заниматься изучением близнецов: фактически, Биркенау было единственным местом в мире, где можно было исследовать тела близнецов, убитых одновременно. В дополнение к этому особому заданию, против которого, кстати, он, по-видимому, не очень решительно возражал, Нисли был врачом зондеркоманды, с которой он жил в тесном контакте. Он рассказывает эпизод, который я нахожу показательным.

Как я уже говорил, СС тщательно отбирали кандидатов в отряды из лагерей и прибывающих поездов и без колебаний убивали на месте любого, кто отказывался или оказывался непригодным для выполнения задания. Они относились к новобранцам с тем же презрением и отстраненностью, что и ко всем заключенным, особенно к евреям. Им внушали, что евреи — презренные существа, враги Германии, и поэтому не заслуживают жизни; в лучшем случае их могли заставить работать до изнеможения. Поведение СС по отношению к ветеранам отряда было иным: они склонны были видеть в них почти коллег, теперь таких же бесчеловечных, как и они сами, запряженных в один вагон, связанных одной и той же мерзкой цепью принудительного соучастия. Нишли рассказывает историю о том, как во время перерыва в своей «работе» он стал свидетелем футбольного матча между командой охранников крематория СС и командой из зондеркоммандо. Зрителями были другие офицеры СС и остальные члены отряда, которые принимали чью-либо сторону, делали ставки, аплодировали, подбадривали игроков, словно игра проходила на деревенском поле, а не у врат ада.

Ничего подобного никогда не происходило и не было бы возможно с другими категориями заключенных; но с ними, «крематорными воронами», солдаты СС могли выйти на поле боя на равных, или почти на равных. За этим перемирием видна сатанинская улыбка: оно завершено, мы преуспели, вы больше не другая раса, антираса, главный враг Тысячелетнего Рейха; вы больше не народ, отвергающий идолов. Мы приняли вас, развратили вас, утащили вас на дно вместе с нами. Теперь вы такие же, как мы, такие гордые: запятнанные кровью своего народа, как мы. Как мы и как Каин, вы убили своего брата. Ну, теперь мы можем играть вместе.

Нишли рассказывает еще один эпизод, который должен заставить нас задуматься. Пассажиров недавно прибывшего поезда затолкали в газовую камеру и убили, а отряд, выполняя свои жуткие ежедневные обязанности, сортирует груду тел, моет их из шлангов и перевозит в крематорий, находит на полу молодую девушку, которая еще жива. Событие исключительное, уникальное. Возможно, человеческие тела образовали вокруг нее барьер и изолировали воздушный карман, в котором оставалось место для дыхания. Мужчины в затруднительном положении. Смерть — их работа круглосуточно, привычка, поскольку «либо сходишь с ума в первый же день, либо привыкаешь». Но девушка жива. Они прячут ее, согревают, приносят ей говяжий бульон, задают ей вопросы. Ей шестнадцать лет. Она потеряла чувство времени и пространства. Она не знает, где находится, и терпела, не понимая процедуры запечатанного вагона, жестокого предварительного отбора, раздевания и входа в камеру, из которой никто никогда не выходил живым. Она не понимала, но видела, поэтому ей суждено умереть, и мужчины из Отряда знают это, так же как знают, что им тоже суждено умереть, и по той же причине. Но эти рабы, измученные алкоголем и ежедневными убийствами, преображаются. Перед ними не безликая масса, не поток испуганных, ошеломленных людей, выходящих из поездов: перед ними человек.

Этот эпизод напоминает сцену из оперы Манцони « Обрученные », когда даже «мерзкий могильщик» проявляет «необычайное уважение» и колебание перед необычным случаем — отказом матери Сесилии, маленькой девочки, умершей от чумы, позволить похоронить тело своей дочери. В повозку бросили и перемешали с другими трупами. Такие события поражают нас, потому что противоречат нашему представлению о человеке в гармонии с самим собой, цельном, монолитном; но они не должны нас удивлять, потому что человек не такой. Вопреки всякой логике, сострадание и жестокость могут сосуществовать в одном и том же человеке одновременно; в любом случае, сострадание нелогично. Нет соразмерности между состраданием, которое мы испытываем, и масштабами скорби, порождающей сострадание. Одна Анна Франк вызывает больше эмоций, чем бесчисленное множество других, кто страдал так же, как она, но чьи образы остались в тени. Возможно, так происходит из-за необходимости; если бы мы должны были и могли страдать от страданий всех, мы не смогли бы жить. Возможно, только святые получили ужасный дар сострадания ко многим. Что остается могильщикам, зондеркомандам и всем нам, в лучшем случае, так это редкое чувство сострадания к отдельному человеку, к нашему ближнему: к живому человеку из плоти и крови, который стоит перед нами, в пределах досягаемости нашего, к счастью, близорукого восприятия .

Вызывают врача, и он оживляет девушку инъекцией. Нет, газ не подействовал, да, она сможет выжить, но где и как? В этот момент прибывает Мухсфельд, один из офицеров СС, назначенных к машине смерти. Врач отводит его в сторону и объясняет ситуацию. Мухсфельд колеблется, затем принимает решение. Девушка должна умереть. Если бы она была старше, ситуация была бы другой, она имела бы больше смысла. Возможно, ее можно было бы убедить молчать о том, что с ней случилось, но ей всего шестнадцать: ей нельзя доверять. Но он не убивает ее собственной рукой; он вызывает подчиненного, который убивает ее выстрелом в затылок. Этот Мухсфельд не был милосердным человеком; его ежедневная порция убийств прерывалась произвольными и капризными эпизодами, и он отличался утонченной жестокостью своих изобретений. В 1947 году его судили, приговорили к смертной казни и повесили в Кракове, и это было справедливо. Но даже он не был монолитом. Если бы он жил в другом месте и в другое время, он, вероятно, вел бы себя как любой другой обычный человек.

В В «Братьях Карамазовых» Грушенька рассказывается история о зеленом луке. Злая старуха умирает и попадает в ад, но её ангел-хранитель, напрягая мысли, вспоминает, что однажды, лишь однажды, она совершила доброе дело, подарив... Она отдала нищему зеленый лук, вырванный ею в своем саду. Он протянул ей лук, и старуха схватила его и была спасена от пламени ада. Эта история всегда вызывала у меня отвращение: какой человеческий монстр никогда в жизни не давал лука другому, если только своим детям, жене или собаке? Этот единственный миг сострадания, мгновенно стертый, конечно, недостаточен, чтобы оправдать Мухсфельда, но его достаточно, чтобы поместить его, хотя бы на крайний край, в серую зону, в ту зону двусмысленности, которая исходит от режимов, основанных на терроре и подобострастии.

Судить о Мухсфельде несложно, и я не думаю, что у суда, вынесшего ему приговор, были какие-либо сомнения. Напротив, перед зондеркомандами наша потребность и способность судить дают сбой. Сразу же возникают вопросы, мучительные вопросы, на которые трудно ответить так, чтобы успокоить нас относительно человеческой природы. Почему они согласились на эту работу? Почему они не взбунтовались? Почему они не предпочли смерть?

В некоторой степени имеющиеся в нашем распоряжении факты позволяют нам попытаться дать ответ. Не все согласились. Некоторые восстали, зная, что умрут. У нас есть точные сведения как минимум об одном случае: в июле 1944 года группа из четырехсот евреев с Корфу была зачислена в зондеркоманду; все до единого отказались от назначения и были немедленно отправлены в газовую камеру. Сохранились воспоминания о различных других единичных мятежах, все из которых были немедленно наказаны ужасной смертью (Филип Мюллер, один из немногих выживших членов зондеркоманды, рассказывает о товарище, которого СС бросили в печь еще живым). Было также много случаев самоубийства в момент зачисления или сразу после него. Наконец, следует помнить, что именно зондеркоманду организовала в октябре 1944 года единственную отчаянную попытку восстания в истории лагеря Аушвиц.

Дошедшие до нас сообщения о восстании не являются ни полными, ни согласованными. Мы знаем, что повстанцы (приписанные к двум из пяти крематориев в Освенциме-Биркенау), плохо вооруженные и не имевшие контактов с польскими партизанами за пределами лагерей или с подпольной оборонительной организацией внутри, взорвали крематорий № 3 и вступили в бой с СС. Бой закончился быстро. Некоторым повстанцам удалось перерезать колючую проволоку и бежать во внешний мир, но вскоре они были схвачены. Никто из них не выжил. Около четырех Сто пятьдесят человек были немедленно убиты эсэсовцами; из числа эсэсовцев трое были убиты и двенадцать ранены.

Те, о ком мы знаем, эти несчастные рабочие, занятые физическим трудом на бойне, — это, следовательно, другие, те, кто иногда предпочитал несколько недель жизни (и какая это была жизнь) мгновенной смерти, но ни в коем случае они не заставляли себя, да и не были вынуждены, убивать собственными руками. Повторяю: я считаю, что никто не имеет права судить их, ни тех, кто пережил Лагерь, ни, особенно, тех, кто его не пережил. Я бы предложил любому, кто осмелится попытаться судить, искренне провести концептуальный эксперимент: представьте себе, если сможете, что вы проводите месяцы или годы в гетто, мучаясь от хронического голода, истощения, вынужденной близости с другими и унижения; видите, как ваши близкие умирают вокруг вас один за другим; отрезаны от мира, не имея возможности ни отправлять, ни получать новости; в конце концов, вас сажают в поезд, восемьдесят или сто человек в каждом вагоне; вы едете в неизвестность, вслепую, бессонными днями и ночами; и, наконец, оказываетесь в стенах непостижимого ада. В этот момент вам предоставляется шанс на выживание: вам предлагают, или, скорее, приказ, выполнить ужасную, но неопределенную работу. Мне кажется, это и есть истинное «принуждение по приказу» (Befehlnotstand ): а не оправдание, систематически и нагло используемое нацистами на своих процессах и, позже (по их стопам), военными преступниками из многих других стран. Первая ситуация – это жесткий ультиматум: немедленное подчинение или смерть. Вторая же возникает внутри центра власти и может быть (и часто бывает) разрешена путем корректирующих мер, задержки продвижения по службе, умеренного наказания или, в худших случаях, перевода на фронт.

Предложенный мной эксперимент неприятен. Веркор пытался изобразить его в своей новелле «Оружие ночи » ( «Les armes de la nuit »), которая повествует о «смерти души» и которая, при перечитывании сегодня, кажется мне невыносимо загрязненной эстетизмом и литературной похотью. Тем не менее, её тема, несомненно, всё ещё остаётся смертью души. Никто не может знать, как долго и какие мучения может выдержать его душа, прежде чем сломиться или сломаться. У каждого человека есть запасы сил, мера которых ему неизвестна; они могут быть большими, малыми или отсутствовать, но единственный способ оценить их — это суровые невзгоды. Даже не прибегая к крайним мерам. В случае с зондеркоммандос мы, выжившие, часто сталкиваемся с тем, что, когда мы рассказываем о своем опыте, слушатели говорят: «На вашем месте я бы не продержался и дня». Это утверждение не имеет точного смысла; вы никогда не окажетесь на месте другого человека. Каждый человек — настолько сложный объект, что бесполезно пытаться предсказать его поведение, особенно в экстремальных ситуациях; мы даже не можем предсказать собственное поведение. Именно поэтому я прошу отнестись к истории «крематорных ворон» с состраданием и тщательностью, но воздержаться от любых суждений о них.

Та же самая бессилие правосудия парализует нас перед делом Хаима Румковского. Его история не является строго историей лагерей, хотя и заканчивается на этом. Это история гетто, но она так красноречиво говорит о фундаментальной теме человеческой двусмысленности, фатально вызванной угнетением, что, кажется, слишком хорошо вписывается в нашу аргументацию. Я повторю эту историю здесь, хотя уже рассказывал её в другом месте. 7

Вернувшись домой из Освенцима, я обнаружил в одном из карманов странную алюминиевую монету, поцарапанную и проржавевшую, которую храню до сих пор. На одной стороне изображена еврейская звезда (щит Давида), дата — 1943 год, и слово « getto », которое по-немецки произносится как «гетто» . На другой стороне надписи «quittung über 10 mark » и «der älteste der juden in litzmannstadt» , что означает «Ваучер на 10 марок» и «Старейшина евреев в Литцманштадте»: другими словами, это была валюта, использовавшаяся внутри гетто. Я забыл о её существовании на долгие годы, пока примерно в 1974 году не смог восстановить её захватывающую и зловещую историю.

В честь немецкого генерала, разгромившего русских в Первой мировой войне, нацисты переименовали польский город Лодзь в Лицманштадт. В последние месяцы 1944 года последние выжившие из Лодзинского гетто были депортированы в Освенцим, где я, должно быть, и нашел эту к тому времени уже ничего не стоящую монету на земле.

В 1939 году в Лодзи проживало 750 000 человек, и это был самый индустриализированный польский город, а также самый «современный» и самый уродливый. Как и Манчестер и Биелла (Италия), он жил за счет текстильной промышленности и формировался под влиянием множества фабрик, больших и малых, большинство из которых к тому времени уже устарели. Нацисты, как и в каждом городе определенного значения в оккупированной Восточной Европе, немедленно создали гетто, тем самым возродив — с добавлением своей современной жестокости — административную систему Средневековья и Контрреформации. Лодзинское гетто, созданное в феврале 1940 года, хронологически было первым гетто, а по численности населения — вторым (после Варшавы). В конечном итоге в нем содержалось более 160 000 евреев, и оно было ликвидировано только осенью 1944 года. Таким образом, это было самое долгоживущее из нацистских гетто, и это можно объяснить двумя причинами: его экономическим значением и провокационной личностью его президента.

Его звали Хаим Румковский: неудачливый мелкий промышленник, он поселился в Лодзи в 1917 году после многочисленных путешествий и перипетий. В 1940 году ему было почти шестьдесят лет, и он был бездетным вдовцом. Он пользовался определенным статусом и имел репутацию лидера еврейских благотворительных организаций, а также энергичного, грубого и авторитарного человека. Должность президента (или старейшины) гетто была по своей сути гротескной, но это все же была должность; она представляла собой форму социального признания, обеспечивала продвижение по службе и давала права и привилегии — короче говоря, власть. Что ж, Румковский был человеком, страстно любившим власть. Неизвестно, как он был назначен: возможно, это была шутка в зловещем нацистском стиле (Румковский был, или казался, дураком с видом респектабельного человека, и, следовательно, идеальной жертвой обмана); или, возможно, он спланировал свое избрание, настолько велика, по-видимому, была его воля к власти. Было доказано, что четыре года его президентства, или, скорее, диктатуры, представляли собой удивительное переплетение мегаломанских фантазий, варварской энергии и подлинных дипломатических и организаторских способностей. Он быстро стал видеть себя абсолютным, но просвещенным монархом, и его, очевидно, поощряли в этом направлении его немецкие хозяева, которые, хотя и играли с ним, ценили его талант к управлению и порядку. Они предоставили ему разрешение чеканить валюту, как металлическую (как моя монета), так и бумажную, с водяными знаками. Запасы, которые ему официально предоставили. Эта валюта использовалась для оплаты труда измученных рабочих гетто. Они могли потратить ее в магазинах на покупку продуктовых пайков, которые составляли в среднем 800 калорий в день. (Замечу попутно, что для выживания в состоянии абсолютного покоя требуется не менее 2000 калорий в день.)

Румковский стремился завоевать у своих голодающих подданных не только послушание и уважение, но и любовь: в этом отношении современные диктатуры отличаются от древних. Поскольку в его распоряжении была армия превосходных художников и ремесленников, которых он мог себе позволить за кусок хлеба, он заказал почтовые марки с изображением своего пистона, с седыми волосами и бородой, освещенными лучами Надежды и Веры. У него была карета, запряженная старой клячей, в которой он разъезжал по улицам своего крошечного королевства, кишащим нищими и просителями. Он носил царскую мантию и окружал себя двором льстецов и убийц. У своих придворных поэтов он заказывал гимны, воспевающие его «твердую и могущественную руку», а также мир и порядок, которые благодаря его добродетели царили в гетто. Он приказал, чтобы детям в ужасных школах, ежедневно страдающим от эпидемий, недоедания и немецких облав, задавали сочинения, восхваляющие «нашего любимого и предусмотрительного президента». Как и все автократы, он незамедлительно организовал эффективную полицию, номинально для поддержания порядка, но фактически для защиты себя и поддержания дисциплины: она состояла из шестисот охранников, вооруженных дубинками, и неустановленного числа информаторов. Он произнес множество речей в безошибочно узнаваемом стиле, некоторые из которых сохранились: он перенял ораторскую технику Муссолини и Гитлера, состоящую из вдохновенной речи, псевдо-разговора с толпой и создания консенсуса посредством похвалы и порицания. Его подражание могло быть преднамеренным, или же это могло быть бессознательным отождествлением с моделью «необходимого героя», которая, провозглашенная Д'Аннунцио, доминировала в Европе в те годы. 8 Но его поведение, скорее всего, было вызвано его положением мелкого тирана, бессильного перед вышестоящими и всемогущего перед нижестоящими. Он говорил как человек, обладающий троном и скипетром, не боясь возражений или насмешек.

Однако он гораздо более сложная личность, чем можно предположить, судя по всему. Румковский был не просто отступником и сообщником; в какой-то степени он, должно быть, постепенно убедил не только других, но и самого себя в том, что он мессия, спаситель своего народа, блага которого он, по крайней мере периодически, желал. Чтобы чувствовать себя благодетелем, нужно получать выгоду, и даже коррумпированный деспот любит чувствовать себя благодетелем. Парадоксально, но его отождествление с угнетателями чередуется или сочетается с отождествлением с угнетенными, поскольку человек, как говорит Томас Манн, — существо запутанное. И он становится еще более запутанным, добавим мы, чем больше подвержен напряжению. Тогда он ускользает от нашего суждения, подобно тому как стрелка компаса сходит с ума на магнитном полюсе.

Хотя немцы презирали и высмеивали его, Румковский, вероятно, считал себя не слугой, а господином. Он, должно быть, серьезно относился к своей власти: когда гестапо без предупреждения арестовало «его» советников, он мужественно бросился им на помощь, подвергая себя насмешкам и избиениям, которые он сумел перенести с достоинством. В других случаях он пытался торговаться с немцами, которые требовали от Лодзи все больше и больше ткани, а от него — все большие и большие отряды бесполезных людей (стариков, детей, больных) для отправки в газовые камеры Треблинки, а позже — в Освенцим. Он спешил жестоко подавлять восстания своих подданных (в Лодзи, как и в других гетто, существовали смелые очаги политического сопротивления сионистского, бундского или коммунистического толка), но его жестокость проистекала не столько из раболепия перед немцами, сколько из оскорбления величества, негодования по поводу надругательства над его королевской особой.

В сентябре 1944 года, с приближением русского фронта, нацисты начали ликвидацию Лодзинского гетто. Десятки тысяч мужчин и женщин были депортированы в Освенцим, «анус мира» , последнюю воронку немецкой вселенной; учитывая их истощенное состояние, почти все они были немедленно убиты. Около тысячи мужчин остались в гетто, чтобы демонтировать оборудование на заводах и стереть следы прошлого. резня; вскоре после этого они были освобождены Красной Армией, и именно им мы обязаны информацией, представленной здесь.

Существует две версии окончательной судьбы Хаима Румковского, как будто неопределенность, под чьим знаком он жил, окутала и его смерть. Согласно первой версии, во время ликвидации гетто он пытался воспрепятствовать депортации своего брата, с которым не хотел расставаться. Немецкий офицер предложил ему добровольно уехать с ним, и Румковский, как предполагается, согласился. Согласно второй версии, Ганс Бибоу, еще один персонаж, окутанный двуличием, пытался спасти Румковского. Этот сомнительный немецкий промышленник был чиновником, ответственным за управление гетто, и одновременно его подрядчиком: таким образом, у него была деликатная работа, поскольку текстильные фабрики Лодзи снабжали вооруженные силы. Бибоу не был жестоким человеком: его не интересовало причинение бесполезных страданий или наказание евреев за преступление быть евреями. Его интересовало зарабатывание денег на снабжении, законным или иным способом. Его трогали муки гетто, но лишь косвенно. Он хотел, чтобы рабы работали, поэтому не хотел, чтобы они умирали от голода; на этом его моральные принципы и заканчивались. Фактически, он был истинным хозяином гетто, и его связывали с Румковским отношения, подобные отношениям «поставщик-потребитель», которые часто перерастают в грубую дружбу. Бибоу, мелкий спекулянт, слишком циничный, чтобы серьезно воспринимать демонологию расы, предпочел бы отложить до самого конца ликвидацию гетто, что было для него выгодно, и защитить Румковского от депортации, полагаясь на его соучастие. Это объективно показывает, что реалист часто лучше теоретика. Но теоретики СС придерживались противоположного мнения, и у них было преимущество. Они были gründlich , основательны. Долой гетто, долой Румковского.

Не сумев организовать ничего другого, Бибоу, имевший хорошие связи, передал Румковскому запечатанное письмо, адресованное коменданту лагеря, куда тот был направлен, и заверил его, что это защитит его и гарантирует благоприятное обращение. Румковский получил от Бибоу разрешение отправиться в Освенцим с достоинством, подобающим его положению, то есть в специальном вагоне, прицепленном к концу колонны товарных вагонов, переполненных депортированными, не имевшими никаких привилегий; но у евреев в руках немцев была одна судьба: трусы они или герои, смиренные или гордые. Ни письмо, ни вагон не смогли спасти Хаима Румковского, короля евреев, от газа.

история не является самодостаточной. Она переполняет нас. Она порождает больше вопросов, чем может дать ответов, охватывая всю проблему «серой зоны» и оставляя нас в подвешенном состоянии. Она требует понимания, должна рассматриваться как символ, подобно снам или небесным знакам.

Кто такой Румковский? Он не чудовище и не обычный человек, и всё же многие окружающие нас люди похожи на него. Неудачи, предшествовавшие его «карьере», значительны: мало кто из мужчин способен извлечь моральную силу из неудач. Мне кажется, его история иллюстрирует почти физическую необходимость, с которой политическое давление порождает неопределённую область двусмысленности и компромисса. Такие люди, как он, толпятся у подножия каждого абсолютного трона, пытаясь ухватить свою крошечную долю власти: это повторяющееся зрелище, напоминающее смертельную междоусобицу в последние месяцы Второй мировой войны при дворе Гитлера и между министрами Республики Сало Муссолини. Они тоже были людьми серого цвета, скорее слепыми, чем преступниками, безжалостно делящими обломки злой и умирающей власти. Власть подобна наркотику: потребность в том и другом остается загадкой для тех, кто никогда их не пробовал, но после посвящения, даже если оно было случайным (как в случае с Румковским), начинается привыкание, сопровождаемое потребностью во все больших и больших дозах. А вместе с этим приходит и отторжение реальности, и возвращение к детским мечтам о всемогуществе. Если верно, что Румковский был опьянен властью, то нужно признать, что это опьянение произошло не из-за, а, скорее, вопреки среде гетто. Иными словами, опьянение было настолько сильным, что оно преобладало даже в условиях, которые, казалось бы, подавляют индивидуальную волю. В самом деле, синдром длительной и неоспоримой власти был отчетливо виден в нем, как и в его самых известных образцах: искаженное видение мира, догматическая высокомерие, потребность в обожании, судорожное цепляние за рычаги власти и презрение к закону.

Ничто из этого не снимает с Румковского ответственности. Нас огорчает и огорчает, что такой человек, как Румковский, смог выйти из этого бедствия. Лодзьский. Если бы он пережил собственную трагедию, а также трагедию гетто, которое он осквернил, наложив на него свой театральный образ, ни один суд не оправдал бы его, и мы не можем оправдать его на моральном уровне. Но есть смягчающие обстоятельства: адская система, такая как национал-социализм, обладает ужасающей силой коррупции, от которой трудно защититься. Она унижает своих жертв и ассимилирует их, потому что требует как серьезного, так и незначительного соучастия. Для противостояния ей необходима твердая моральная опора, а Хаим Румковский, купец из Лодзи, как и все его поколение, обладал лишь хрупкой. Но стали ли мы, европейцы, сегодня сильнее? Как бы любой из нас вел себя, если бы нами двигала необходимость, и в то же время нас соблазняло что-то заманчивое?

История Румковского — это неприятная, тревожная история капо и чиновников Лагеря; история мелких иерархов, служащих режиму, на недостатки которого они намеренно закрывают глаза; история подчиненных, которые подписывают все подряд, потому что подпись стоит так мало; история людей, которые качают головой, но все же соглашаются; история людей, которые говорят: «Если бы я этого не сделал, это сделал бы кто-то другой, кто-то хуже меня».

В этом кругу полусознаний следует поместить Румковского, символическую, эмблематическую фигуру. Трудно сказать, должен ли он быть наверху или внизу. Только он мог бы сказать, если бы мог говорить с нами — возможно, лгать, как он, вероятно, всегда лгал, даже самому себе. И все же он помог бы нам понять все то же самое, как каждый подсудимый помогает своему судье, даже когда не хочет, даже когда лжет, потому что способность человека играть роль не безгранична.

Однако всего этого недостаточно, чтобы объяснить чувство неотложности и угрозы, исходящее от этой истории. Возможно, в ней заложен более глубокий смысл: в Румковском мы видим отражение самих себя. Его двусмысленность — наша, врожденная двусмысленность гибридов, вылепленных из глины и духа. Его лихорадка — наша, лихорадка западной цивилизации, которая «спускается в ад с трубами и барабанами».⁹ Его потрепанный маскарад — искаженное изображение наших символов социального престижа. Его глупость — это глупость гордого человека, описанного Изабеллой в «Мере за меру» , человека, который:

Одет в краткий, но властный костюм,

Он совершенно не осознаёт того, в чём наиболее уверен.

Его стеклянная сущность, словно у разъяренной обезьяны,

Он устраивает такие фантастические трюки перед небесами.

Как заставить ангелов плакать.

Подобно Румковскому, мы тоже настолько ослеплены властью и престижем, что забываем о своей фундаментальной хрупкости. Мы заключаем сделки с властью, вольно или нет, забывая, что все мы находимся в гетто, что гетто обнесено стеной, что за стеной находятся повелители смерти и что неподалеку нас ждет поезд.


5. Из главы 2 романа «Обрученные » (1842) Алессандро Манцони.

6. Из предисловия к сценарию фильма «Ночной портье» .

7. Этот рассказ был впервые опубликован в очень похожей форме в виде газетной статьи «Il re dei giudei» («Царь Иудейский») в номере туринской газеты La Stampa от 20 ноября 1977 года, а позже — в сборнике рассказов Леви «Лилит и другие истории» 1981 года (см. том 2, стр. 1409).

8. Выражение «необходимый герой» взято из вступительного стихотворения цикла «Canti della ricordanza e dell'aspettazione» («Песни воспоминаний и ожидания») Габриэле Д'Аннунцио (1863–1938) из его сборника стихов «Elettra » (1903), посвященного мифу о сверхчеловеке.

9. Выражение «ад с трубами и барабанами» взято из картины Альфреда Дёблина «Берлин Александерплац» .

OceanofPDF.com


3

Стыд

Я на Стереотипный образ, бесконечно предлагаемый, освященный литературой и поэзией и эксплуатируемый кинематографом, гласит: в конце бури наступает «затишье после бури», и каждое сердце ликует. «Успокоение от страданий / — счастье для нас». 10 После болезни возвращается здоровье; тюрьма прорывается с прибытием нашей стороны, освободителей, с развернутыми флагами. Солдат возвращается и снова находит свою семью и покой.

Судя по рассказам многих выживших и по моим собственным воспоминаниям, пессимист Леопарди несколько преувеличивал в этом описании: он оказался оптимистом вопреки себе. В большинстве случаев час освобождения не был ни радостным, ни воодушевляющим. Обычно он наступал на трагическом фоне разрушений, резни и страданий. В тот момент, когда ты снова чувствовал себя человеком — ответственным, другими словами, — возвращалось человеческое отчаяние: отчаяние из-за семьи, которая была рассеяна или потеряна; отчаяние от всеобщих страданий вокруг; от истощения, которое казалось неизлечимым, постоянным; от необходимости начинать жизнь заново, среди руин, часто в одиночестве. «Удовольствие, дитя страдания» — piacer figlio d'affanno — пишет Леопарди. Нет, страдание — дитя страдания. Освобождение от отчаяния было радостным лишь для немногих счастливчиков, или только для... На несколько мгновений или для очень простых душ это почти всегда совпадало с периодом душевных мук.

Страдания знакомы каждому, начиная с детства, и все знают, что они часто бывают пустыми и неясными. Редко когда у них есть четкое обозначение, указывающее на причину; если же оно есть, то часто это ложь. Люди могут верить или говорить, что испытывают страдания по одной причине, а на самом деле страдают по совершенно другой: верить, что страдают от мысли о будущем, а страдают из-за своего прошлого; верить, что страдают за других, из жалости, из сострадания, а страдают по своим собственным причинам, которые в разной степени глубоки, в разной степени допустимы и признаны, а иногда настолько глубоки, что только специалист, аналитик душ, может их извлечь.

Конечно, я бы не стал утверждать, что описанный мной сценарий никогда не бывает правдой. Многие освобождения были пережиты с полной, подлинной радостью: особенно участниками боевых действий, как военными, так и политическими, которые в тот момент увидели исполнение своих воинственных устремлений и исполнение своих жизней; а также теми, кто пострадал меньше, или меньше времени, или пострадали только сами, а не за членов семьи, друзей или близких. К счастью, конечно, не все люди одинаковы: среди нас есть те, кто обладает добродетелью и привилегией укрывать, изолировать эти моменты счастья, в полной мере наслаждаться ими, подобно тем, кто добывает самородное золото из пустой породы. И, наконец, среди прочитанных или услышанных мною свидетельств есть и такие, которые неосознанно стилизованы, где условности преобладают над подлинной памятью: «Тот, кто освобожден от рабства, радуется, я был освобожден, поэтому и я радовался. В каждом фильме, в каждом романе, как и в опере «Фиделио» , разрыв цепей — это момент торжественной или пылкой радости, и мой тоже был таким». Это особый случай ускользания памяти, о котором я упоминал в первой главе, усугубляемый течением времени и накоплением чужого опыта, реального или предполагаемого, на собственном. Но тот, кто избегает риторики, сознательно или по темпераменту, обычно говорит другим голосом. Вот, например, как описывает свое освобождение на последней странице своих мемуаров « Очевидец Освенцима: Три года в газовых камерах » вышеупомянутый Филип Мюллер, чей опыт на самом деле был намного хуже моего :

Это Это было, невероятно, полным разочарованием. Этот момент, на котором все мои мысли и тайные желания были сосредоточены в течение трех лет, не вызвал ни радости, ни, собственно говоря, каких-либо других чувств. Я спрыгнул с балки и на четвереньках дополз до двери. Снаружи я пробрался еще немного, но потом просто растянулся на лесной поляне и крепко уснул.

Позвольте мне перечитать отрывок из «Перемирия» . Хотя книга была опубликована только в 1963 году, я написал эти слова ещё в 1947 году. В этом абзаце описываются первые русские солдаты, когда они увидели наш лагерь, заваленный телами умирающих и мертвых:

Они не приветствовали нас, не улыбались; казалось, их угнетало не только сострадание, но и смутное сдерживание, которое сковывало их рты и приковывало взгляды к скорбной сцене. Это был хорошо знакомый нам стыд, стыд, который настигал нас после отбора и каждый раз, когда нам приходилось быть свидетелями или жертвами бесчинств: стыд, о котором немцы не знали, и который испытывает праведник перед грехом, совершенным другим. Его тревожит то, что этот стыд существует, что он безвозвратно вошел в мир вещей, и что его добрая воля не принесла никакой пользы, или почти никакой, и он был бессилен защититься от него.

Я не думаю, что мне нужно что-то удалять или исправлять, скорее, я хочу добавить. Многие люди (и я сам) испытывали «стыд» — то есть чувство вины — как во время, так и после заключения, что подтвердили многочисленные свидетели. Как бы абсурдно это ни звучало, это существует. Я попытаюсь интерпретировать это явление и прокомментировать интерпретации других.

Как я уже упоминал в начале, смутное беспокойство, сопровождавшее освобождение, возможно, не было в точности стыдом, но именно так оно воспринималось. Почему? Можно попытаться дать разные объяснения.

Из данного анализа я исключу исключительные случаи: заключенных, почти все из которых были политическими заключенными, имевших силу и возможность. Внутри лагеря они действовали в целях самообороны и на благо своих товарищей-пленников. Мы, обычные заключенные, практически весь лагерь, не знали об их существовании и даже не подозревали о нем. Это было вполне логично, поскольку из-за очевидной политической и полицейской необходимости (Политический отдел в Освенциме был не более чем филиалом гестапо) им приходилось проводить свои операции втайне, не только от немцев, но и от всех остальных. В Освенциме, империи концлагерей, где более 95 процентов населения во время моего пребывания там составляли евреи, эта политическая сеть была примитивной. Я был свидетелем лишь одного эпизода, который должен был навести меня на мысль о чем-то подобном, если бы я не был так подавлен своими ежедневными трудностями.

Примерно в мае 1944 года нашего почти безобидного капо сменили, и новый пришелец оказался ужасающим. Все капо били нас: это было неотъемлемой частью их обязанностей, их более или менее общепринятым языком, и, по сути, единственным языком в этой вечной Вавилонской башне, который действительно понимали все. В своих различных нюансах это воспринималось либо как побуждение к работе, либо как увещевание, либо как наказание, и по шкале страданий оно занимало последнее место. И все же в том, как нас бил новый капо, было что-то другое, что-то судорожное, злобное, извращенное: по носу, голеням, гениталиям. Его удары были направлены на то, чтобы причинить нам боль, страдания и унижение. Им двигала не слепая расовая ненависть, как многими другими, а скорее открытое желание причинять боль, без разбора и под предлогом, всем своим подданным. Вероятно, он был психически болен, но в тех обстоятельствах снисходительное отношение к психически больным, которое мы считаем уместным сегодня, там явно было бы неуместно. Я поговорил с коллегой, хорватским еврейским коммунистом: Что нам делать? Как нам защитить себя? Должны ли мы действовать коллективно? Он странно улыбнулся и сказал только: «Он долго не продержится, вот увидишь». И действительно, избиватель исчез в течение недели. Спустя годы, на собрании выживших, я узнал, что некоторые политические заключенные, работавшие в трудовом отделе лагеря, обладали ужасающей властью подменять регистрационные номера в списках заключенных, предназначенных для газовых камер. Любой, кто имел средства и желание действовать таким образом, бороться с лагерной машиной тем или иным способом, был защищен от «позора»: или, по крайней мере, От того типа людей, о которых я говорю, возможно, он относится и к другому типу. Сиваджан, тихий, мирный человек, о котором я вскользь упоминал в главе «Песнь Улисса» книги « Если это человек» , должно быть, был защищен таким образом: на том же собрании я узнал, что он занес в лагерь взрывчатку в рамках подготовки к возможному восстанию.

На мой взгляд, чувство стыда и вины, совпавшее с обретением свободы, было весьма сложным: оно содержало разные элементы и в разных пропорциях для каждого человека. Следует помнить, что каждый из нас переживал пребывание в лагере по-своему, как объективно, так и субъективно.

Выйдя из тьмы, мы вновь осознали, насколько искалечены были. Не по своей воле, не по лени, не по своей вине, мы месяцами и годами жили в ужасных условиях: от рассвета до заката наши дни были наполнены голодом, усталостью, холодом и страхом, и любая возможность для размышлений, рассуждений, чувств была стерта. Мы терпели грязь, перенаселенность и лишения, страдая гораздо меньше, чем в обычной жизни, потому что наш моральный компас сместился. Более того, мы все воровали: из кухонь, с фабрик, с полей — «у других», то есть у наших противников. Но это все равно было воровством; некоторые (очень немногие) опустились до того, чтобы воровать хлеб у своих сокамерников. Мы забыли не только свою страну и свою культуру, но и свои семьи, свое прошлое и будущее, которое мы себе представляли, потому что, подобно животным, мы были ограничены настоящим. Мы выбирались из этого унижения лишь изредка, по немногим воскресеньям отдыха, в мимолетные мгновения перед сном, во время безумных воздушных налетов, но эти вылазки были мучительными именно потому, что давали нам возможность со стороны оценить, как низко мы пали.

Я считаю, что именно этот взгляд назад, обращенный к опасным водам, acqua perigliosa, стал причиной многих случаев самоубийств после (иногда сразу после) освобождения. 11 Это всегда был критический момент, совпадающий с волной переосмысления и депрессии. Тем не менее, все историки концлагерей, включая советские ГУЛАГи, сходятся во мнении, что случаи самоубийств во время Интернирование было редким явлением. Были предприняты различные попытки объяснить это явление. Я бы предложил три объяснения, которые не являются взаимоисключающими.

Во-первых: самоубийство свойственно человеку, а не животному. Другими словами, это преднамеренный акт, выбор, не являющийся инстинктивным, неестественным. А возможностей для выбора в лагере было мало, поскольку люди жили, как я уже говорил, как порабощенные животные, которые порой позволяют себе умереть, но никогда не убивают себя. Во-вторых: «У нас были другие заботы», как говорится. День был насыщен: нужно было беспокоиться о том, как утолить голод, как укрыться от тяжелого труда и холода, как избежать побоев. Постоянная близость смерти означала, что не было времени сосредоточиться на мысли о смерти. В бескомпромиссном описании Итало Свево предсмертных мучений своего отца в « Совести Зенона» есть горькая правда . Он замечает: «Когда человек умирает, у него слишком много других забот, чтобы позволить себе думать о смерти. Весь организм моего отца был сосредоточен на дыхании». В-третьих: в большинстве случаев самоубийство возникает из чувства вины, которое никакое наказание не способно смягчить. Суровые условия тюрьмы воспринимались как наказание, а чувство вины (если есть наказание, значит, есть и вина) отодвигалось на второй план, чтобы вновь проявиться после освобождения. Другими словами, не было необходимости наказывать себя самоубийством за (реальную или предполагаемую) вину, которая уже искупалась страданиями повседневной жизни.

Почему мы чувствовали себя виноватыми? Когда всё закончилось, до нас дошло, что мы ничего не сделали, или сделали недостаточно, против системы, в которую были поглощены. Что касается отсутствия сопротивления в лагерях, или, скорее, в некоторых лагерях, об этом уже слишком много и слишком поверхностно сказано, особенно людьми, которые сами совершили совершенно другие проступки. Те, кто предпринимал попытки сопротивления, знают, что были коллективные и личные ситуации, в которых активное сопротивление было возможно, и другие, гораздо более частые, когда оно было невозможно. Хорошо известно, что миллионы советских военнопленных попали в руки немцев, особенно в 1941 году. Молодые, и по большей части хорошо питавшиеся и здоровые, они прошли военную и политическую подготовку и часто формировали организованные подразделения из рядовых, унтер-офицеров и офицеров. Они ненавидели Немцы вторглись в их страну, и тем не менее они редко оказывали сопротивление. Недоедание, лишение одежды и другие физические лишения — которые легко и дешево вызвать, и в которых нацисты были мастерами — быстро могут уничтожить человека, а прежде чем уничтожить, парализуют, особенно если им предшествуют годы изоляции, унижения, преследований, вынужденной миграции, разрыва семейных связей и полного прекращения контактов с внешним миром. Таково было положение большинства заключенных, прибывших в Освенцим после прохождения через адские гетто или транзитные лагеря.

На рациональном уровне стыдиться было бы нечего, но он все же оставался, особенно перед лицом немногих, наглядных примеров людей, у которых хватило сил и возможности сопротивляться. Я упоминаю об этом в главе «Последний» книги « Если это человек » , где описывается публичная казнь участника сопротивления перед испуганной и апатичной толпой заключенных. Эта мысль едва ли приходила нам в голову в тот момент, но она вернулась «позже»: может быть, и вы могли бы, и, конечно, должны были бы. Выживший видит или думает, что видит это осуждение в глазах людей (особенно молодежи), которые слушают его рассказы и судят их с легкостью ретроспективной мудрости; или, возможно, он чувствует, что к нему обращаются слишком безжалостно. Сознательно или нет, он чувствует себя обвиненным и осужденным, вынужденным оправдываться и защищаться.

Реалистичнее обвинять себя или быть обвиненным другими в проявлении человеческой солидарности. Немногие выжившие чувствуют вину за то, что намеренно причинили вред, ограбили или избили сокамерника: люди, совершившие такие поступки (капо, но они были не одиноки), подавляют эти воспоминания. С другой стороны, почти каждый чувствует вину за то, что не пришел на помощь другому человеку. Присутствие рядом с вами более слабого, неподготовленного, старшего или слишком молодого сокамерника, настойчиво просящего о помощи или просто «находящегося рядом», что уже является просьбой о помощи, — постоянная черта жизни в лагерях. Просьба о солидарности, о добром слове, совете, даже просто о сочувственном выслушивании, была постоянной и повсеместной, но редко удовлетворялась. Не хватало времени, места, уединения и сил. Кроме того, тот, кто получал эту просьбу, также находился в состоянии нужды, в состоянии доверия.

я С некоторым облегчением вспоминаю, как однажды пытался вселить мужество (в то время, когда я еще чувствовал, что оно у меня есть) в восемнадцатилетнего итальянца, который только что прибыл и барахтался в бездонном отчаянии первых дней в лагере: я не помню, что я ему сказал, определенно какие-то слова надежды, может быть, несколько безобидных лживых слов для «новичка», сказанных с авторитетом моих двадцати пяти лет и трехмесячного стажа. В любом случае, я уделил ему немного внимания. Но я также с дискомфортом вспоминаю, что гораздо чаще я нетерпеливо пожимал плечами в ответ на другие просьбы, и это было после того, как я провел в лагере почти год и, таким образом, накопил немалый опыт. Но я также усвоил до глубины души главное правило лагерей: прежде всего заботиться о себе. Я никогда не встречал более откровенного выражения этой мысли, чем в книге Эллы Лингенс-Райнер « Узники страха» . Она приписывает эти слова врачу, который, несмотря на ее слова, проявил щедрость и мужество и спас множество жизней:

Как мне удалось выжить в Освенциме? Мой принцип таков: я первый, второй и третий. Потом ничто. Потом снова я, а потом все остальные.

В августе 1944 года в Освенциме было очень жарко. Пронизывающий тропический ветер поднимал клубы пыли от разрушенных бомбардировками зданий, высушивал пот с наших спин и сгущал кровь в наших жилах. Наш отряд отправили в подвал расчищать завалы, и все мы страдали от жажды: новое наказание, которое добавлялось, или, скорее, умножало старое наказание — голод. Питьевой воды не было ни в лагере, ни на рабочем месте. В те дни часто не хватало воды даже в душевых, которая была непригодна для питья, но все же подходила для того, чтобы освежиться и смыть пыль. Обычно вечернего супа вместе с кофе, который раздавали около десяти часов утра, было более чем достаточно, чтобы утолить жажду. Теперь этого было недостаточно, и нас мучила жажда. Жажда более властна, чем голод: голод подчиняется нервам, даёт передышку и может быть временно заглушен эмоцией, болью, страхом (как мы поняли во время поездки на поезде из Италии). Жажда же не даёт передышки. Голод изматывает, жажда истощает. В то время это было нашим постоянным спутником, днем и ночью: днем на стройплощадке, где порядок (хотя порядок был нашим врагом, это все же было местом логичных и определенных вещей) превратился в хаос разрушенных строительных проектов; ночью в непроветриваемых бараках, где мы сто раз задыхались от нехватки воздуха.

Капо выделил мне угол подвала, чтобы я расчистил его от обломков. Он примыкал к большой комнате, заполненной лабораторным оборудованием, которое устанавливалось, но уже было повреждено бомбами. Вдоль стены вертикально шла труба диаметром два дюйма, которая заканчивалась краном у самого пола. Была ли в ней вода? Я попытался открыть кран, я был один, меня никто не видел. Он заклинил, но, используя камень как молоток, мне удалось повернуть его на пару миллиметров. Вытекло несколько капель без запаха, и я собрал их пальцами: это выглядело как вода. У меня не было никакой емкости. Капли вытекали медленно, без давления: труба, должно быть, была заполнена лишь наполовину, может быть, даже меньше. Я перестал пытаться открыть кран и лег на пол, подставив рот под воду: это была вода, нагретая солнцем, безвкусная, возможно, дистиллированная или образовавшаяся в результате конденсации; в любом случае, это было что-то изысканное.

Сколько воды может вместить двухдюймовая труба длиной один-два метра? Один литр, если не меньше. Я мог бы выпить всё сразу, это было бы безопаснее всего. Или оставить немного на следующий день. Или разделить поровну с Альберто. Или раскрыть секрет всей рабочей бригаде.

Я выбрал третий вариант: эгоизм, распространившийся на ближайшего человека, который мой старый друг справедливо назвал « нозисмо » — мы-измом. Мы выпили всю воду короткими жадными глотками, по очереди под краном, только мы вдвоем. Втайне. Но на обратном пути в лагерь я оказался рядом с Даниэле, покрытым серой цементной пылью, с потрескавшимися губами и затуманенным взглядом, и я почувствовал себя виноватым. Я обменялся взглядами с Альберто, мы сразу поняли друг друга и надеялись, что никто нас не видел. Но Даниэле заметил нас в этом странном положении, лежащих на спине у стены среди обломков. Он заподозрил неладное и догадался, что именно. Много месяцев спустя, в Белоруссии, после освобождения, он резко высказался в мой адрес: почему вы двое, а не я? «Гражданский» моральный кодекс возродился, тот самый кодекс, по которому я, свободный человек сегодня, в ужасе от смертного приговора, вынесенного... Капо, который нас избил, приговор был вынесен и приведен в исполнение без обжалования, в молчании, одним движением ластика. Есть ли какое-либо оправдание для чувства стыда задним числом? Я не мог этого понять тогда, не могу понять и сегодня, но стыд существовал и до сих пор существует, осязаемый, тяжелый, вечный. Сегодня Даниэле мертв, но на наших нежных, братских встречах как выживших, завеса того бездействия, того неразделенного стакана воды, стояла между нами, прозрачная, невыраженная, но осязаемая и «дорогостоящая».

Изменение морального кодекса всегда дорого обходится: это знает каждый еретик, отступник и диссидент. Мы больше не можем судить о своем поведении или поведении других людей того времени — которое регулировалось моральным кодексом того времени — на основе современных кодексов. Но я все же считаю, что гнев, который охватывает нас, когда кто-то из «других» считает, что имеет право судить нас, «отступников», или, скорее, нас, «вернувшихся к вере», вполне оправдан.

ли вы стыд за то, что живёте на месте другого человека? Человека более щедрого, чуткого, мудрого, полезного и достойного жизни, чем вы? Вы не можете исключить такую возможность: вы переосмысливаете себя, перебираете свои воспоминания, надеясь найти их все и убедиться, что ни одно из них не было замаскировано или скрыто. Вы не находите очевидных проступков. Вы не занимали ничье место, вы никого не били (но хватило бы вам сил?), вы не принимали приглашений (но вам их не предлагали), вы не крали ничей хлеб. И всё же вы не можете исключить такую возможность. Это всего лишь предположение, или, скорее, тень сомнения: что каждый — Каин своему брату, что каждый из нас (здесь я говорю «мы» в очень широком — и даже универсальном — смысле) предал своего ближнего и живёт на его месте. Это предположение, но оно гложет вас; оно гнездится глубоко внутри, как червь. Снаружи этого не видно, но оно грызет и кричит.

После возвращения из лагерей меня навестил пожилой друг, мягкий и непреклонный человек, приверженец своей собственной религии, которая, однако, показалась мне суровой и серьезной. Он был рад найти меня живым и, по большей части, невредимым, возможно, более зрелым и сильным, и определенно более опытным. Он сказал мне, что мое выживание не может быть результатом случайности, стечения обстоятельств (как я тогда утверждал и до сих пор утверждаю), а скорее, Дело Провидения. Я был одним из избранных, избранных: я, неверующий, и тем более неверующий после Освенцима, был спасен, коснулся благодати. Почему именно я, из всех людей? Невозможно узнать, ответил он. Возможно, чтобы вы написали и через свои произведения засвидетельствовали: разве я не писал книгу о своем заключении прямо тогда, в 1946 году?

Это мнение показалось мне чудовищным. Оно задело за живое и возродило описанные выше сомнения: может быть, я был жив на чужом месте, за чужой счет. Возможно, я вытеснил его, фактически убил. Те, кого «спасли» в лагерях, не были лучшими из нас, теми, кому было суждено творить добро, носителями послания. То, что я видел и пережил, доказало прямо противоположное. Как правило, выживали худшие: эгоисты, жестокие, бесчувственные, коллаборационисты «серой зоны», доносчики. Это не было незыблемым правилом (не было незыблемых правил, как и в человеческих делах), но это все же было правилом. Я, конечно, чувствовал себя невиновным, но меня загнали в ловушку среди спасенных, и я постоянно искал оправдания — в своих собственных глазах и в глазах других. Выжившие были худшими, то есть самыми приспособленными. Лучшие все погибли.

Хаим умер. Часовщик из Кракова, благочестивый еврей, который, несмотря на наши языковые трудности, изо всех сил пытался понять меня и объяснить мне, иностранцу, основные правила выживания в первые решающие дни плена. Сабо умер. Тихий венгерский крестьянин, ростом почти два метра, и поэтому голоднее всех остальных, но пока у него хватало сил, он без колебаний помогал своим более слабым товарищам толкать и тянуть. А Роберт, профессор Сорбонны, излучавший мужество и уверенность, говорил на пяти языках и изо всех сил старался запечатлеть все в своей феноменальной памяти. Если бы он выжил, он смог бы ответить на все вопросы, на которые я не могу ответить. Барух умер. Докер из Ливорно, он был убит мгновенно в первый же день, потому что ответил на первые же удары кулаками, и был забит до смерти тремя капо, которые напали на него сообща. Эти люди, как и бесчисленное множество других, погибли не вопреки своей доблести, а благодаря ей.

Мой религиозный друг сказал мне, что я выжил для того, чтобы свидетельствовать. И я это сделал, насколько мог, и не мог поступить иначе. И я продолжаю это делать каждый раз, когда представляется такая возможность. Но меня тревожит мысль о том, что свидетельствование должно было бы принести мне привилегию выжить и прожить много лет без серьезных проблем, потому что я не вижу никакого сравнения между этой привилегией и результатом.

Позвольте мне повторить, что мы, выжившие, не являемся истинными свидетелями. Это тревожное осознание я постепенно осознал, читая мемуары других людей и перечитывая свои собственные спустя годы. Мы, выжившие, — аномальное и ничтожное меньшинство. Мы — те, кто из-за своих прегрешений, способностей или удачи не коснулся дна. Те, кто коснулся, кто видел Горгону, не вернулись, чтобы рассказать, или вернулись немыми. Но именно они, « мусульмане », утонувшие, свидетели всего — именно их показания имели бы всеобъемлющий смысл. Они — правило, мы — исключение. Под другим небом Александр Солженицын, переживший похожее, но иное рабство, заметил то же самое:

Практически любой, кто отсидел длительный срок и кого вы поздравляете за то, что он выжил, несомненно, либо является придурком , либо был им на протяжении большей части своего заключения. Поскольку лагеря предназначены для уничтожения, об этом не следует забывать.

На языке той другой вселенной концлагерей, придурки — это заключенные, которые тем или иным образом получили привилегированное положение, те, кого мы называли «выдающимися».

Те из нас, кого судьба выделила, пытались, с большей или меньшей мудростью, рассказать не только о своей собственной судьбе, но и о судьбе других, утонувших. Но это был рассказ «третьего лица», история о событиях, замеченных вблизи, но не пережитых непосредственно. Никто не рассказал историю сноса, доведенного до конца, завершенной работы, так же как никто никогда не вернулся, чтобы рассказать нам о его смерти. Даже если бы у них были ручка и бумага, утонувшие не смогли бы свидетельствовать, потому что их смерть уже началась до того, как тело погибло. Недели и месяцы Перед смертью они уже утратили способность наблюдать, помнить, измерять и выражать себя. Мы говорим от их имени, через их представителей.

Я не могу сказать, делаем ли мы это или делаем ли мы это из чувства морального долга перед теми, кто был лишен голоса, или же, скорее, чтобы освободиться от их памяти; безусловно, нами движет мощный, непреходящий импульс. Я не верю, что психоаналитики, которые с профессиональной алчностью вникали в наши проблемы, компетентны объяснить этот импульс. Их знания были построены и проверены «вне», в мире, который для простоты мы называем гражданским: они отслеживают феномен и стремятся его объяснить; они изучают его отклонения и пытаются их исцелить. Их интерпретации, даже те, которые принадлежат человеку, подобному Бруно Беттельхайму, пережившему испытание в лагере, кажутся приблизительными и упрощенными, как если бы теоремы планиметрии применялись к сферическим треугольникам. Психические механизмы «Хефтлингов» отличались от наших; так же, по любопытной параллели, отличались их физиология и патология. В лагерях не было простуд и гриппа, но люди умирали, порой внезапно, от болезней, которые врачи никогда не имели возможности изучить. Язвы желудка и психические заболевания излечивались (или, по крайней мере, их симптомы), но все страдали от непрекращающегося недомогания, отравляющего наш сон и не имеющего названия. Называть это «неврозом» — упрощенно и нелепо. Возможно, точнее было бы рассматривать это как атавистическую боль, которая отзывается во втором стихе Книги Бытия: боль, заложенную в каждом из нас, тоху вахолу , бесформенной и пустой вселенной, сокрушенной Духом Божьим, но из которой отсутствует дух человека — еще не рожденного или уже мертвого.

Существует и другой, ещё больший позор, позор всего мира. В одной из своих самых запоминающихся и часто цитируемых строк Джон Донн писал: «Ни один человек не остров», и каждый погребальный колокол звонит за всех нас. Однако есть и те, кто отворачивается от своих собственных прегрешений и прегрешений других, чтобы избежать их созерцания или прикосновения. Именно так вели себя большинство немцев в течение двенадцати лет правления Гитлера, пребывая в иллюзии, что не видеть — значит не знать, и что незнание освобождает их от... Они сами были причастны к этому или участвовали в этом. Но нам не дали щита умышленного невежества, «частичного укрытия» Т.С. Элиота: мы не могли не видеть. 12 Нас окружало море страданий, прошлых и настоящих, и его уровень поднимался с каждым годом, пока оно почти не поглотило нас. Не было смысла закрывать глаза или поворачиваться спиной, потому что оно было повсюду вокруг нас, во всех направлениях, до самого горизонта. Мы не могли и не хотели быть островами: праведники среди нас, число которых не было ни выше, ни ниже, чем в любой другой человеческой группе, испытывали раскаяние, стыд и скорбь по поводу злодеяний, совершенных другими, не ими самими, но в которых они чувствовали себя причастными, потому что они чувствовали, что то, что произошло вокруг них, в их присутствии и в них, было необратимым. Этого никогда нельзя было смыть. Это доказало бы, что человек, человеческий род — другими словами, мы — способны создать бесконечную массу страданий; и что страдание — единственная сила, созданная из пустоты без затрат и усилий. Для этого достаточно лишь нежелания видеть, слышать и действовать.

Нас часто спрашивают, словно наше прошлое наделило нас пророческими способностями, вернется ли «Аушвиц»: будут ли другие односторонние, систематические, механизированные массовые истребления, санкционированные на правительственном уровне, совершенные над беззащитными, невинными народами и легитимизированные доктриной презрения. К счастью, мы не пророки, хотя кое-что можно сказать. Что подобная трагедия, почти игнорируемая на Западе, действительно произошла около 1975 года в Камбодже. Что немецкая резня была спровоцирована, а затем подпитывалась трусостью и жаждой рабства благодаря сочетанию определенных факторов — состоянию войны, германскому технологическому и организационному перфекционизму, решимости и извращенной харизме Гитлера, а также отсутствию прочных демократических корней в Германии — каждый из которых был необходим, но сам по себе недостаточен. Эти факторы могут быть и, частично, уже воспроизводятся в различных частях мира. Новая комбинация этих факторов через десять или двадцать лет (говорить о более отдаленном будущем бессмысленно) крайне маловероятна, но не невозможна. На мой взгляд, массовое истребление — это... Это особенно маловероятно в западном мире, Японии и даже Советском Союзе: лагеря времен Второй мировой войны все еще свежи в памяти многих, как среди населения, так и в правительстве, и вступает в действие своего рода иммунологическая защита, которая в целом совпадает с тем стыдом, который я описал.

Было бы разумно воздержаться от суждений о том, что может произойти в других частях мира или позже. А ядерный апокалипсис, который, безусловно, будет двусторонним, вероятно, мгновенным и окончательным, представляет собой больший ужас, иной, странный и новый, выходящий за рамки выбранной мной темы.


10 . « Uscir di pena / è diletto fra noi ». Из «La quiete dopo la tempesta» («Затишье после бури») Джакомо Леопарди (1798–1837) в переводе Джонатана Галасси.

11. В первой песне, строке 24, « Ада » Данте рассказчик сравнивает свое душевное состояние с состоянием потерпевшего кораблекрушение, выброшенного на берег, оглядывающегося на « acqua perigliosa e guata » («вода, окутанная водой и водой»).

12. «Живя и частично живя, / Собирая осколки, / Собирая хворост с наступлением ночи, Строя частичное убежище, / Для сна, еды, питья и смеха». Убийство в соборе (речь хора женщин Кентерберийских, часть 1).

OceanofPDF.com


4

Коммуникация

У меня есть Мне никогда не нравился термин «некоммуникабельность», который был так моден в 1970-х годах, во-первых, потому что это лингвистическое чудовище, а во-вторых, по более личным причинам.

В современном обычном мире, который по традиции и для сравнения называют «гражданским» и «свободным», вы почти никогда не сталкиваетесь с полным языковым барьером и не оказываетесь лицом к лицу с другим человеком, с которым вам абсолютно необходимо наладить общение под страхом смерти, и при этом вам это не удаётся. Антониони приводит известный, но неполный пример этого в фильме «Красная пустыня» в эпизоде, где однажды ночью главный герой встречает турецкого моряка, который не знает ни слова ни на одном языке, кроме своего собственного, и тщетно пытается объясниться. Неполный, потому что и главный герой, и моряк стремятся к общению, или, по крайней мере, не стремятся отказаться от контакта.

Согласно теории, которая была очень модна в те годы и которую я нахожу легкомысленной и раздражающей, «некоммуникабельность» неизбежна, это пожизненный приговор, присущий человеческой природе, особенно в индустриальном обществе. Мы — монады, неспособные к взаимному обмену сообщениями или способные лишь на неполные сообщения, которые ложны при отправке и неправильно поняты при получении. Речь — это фикция, чистый шум, нарисованная вуаль, скрывающая экзистенциальное молчание. Увы, мы одиноки, даже (или особенно), если живем парами. Мне кажется, эта критика исходит из умственной лени и выдает ее. Она, безусловно, поощряет ее, замыкая опасный порочный круг. За исключением… В случаях патологической недееспособности общение возможно и необходимо. Это простой и полезный способ способствовать собственному душевному спокойствию и спокойствию других, поскольку молчание, отсутствие сигналов, само по себе является сигналом, но неоднозначным, а неоднозначность порождает беспокойство и подозрение. Неправильно отрицать возможность общения: общение всегда возможно. Неправильно отвергать общение: мы биологически и социально предрасположены к нему, особенно в его благородной, высокоразвитой форме — языке. Все человеческие расы обладают речью; ни один вид, не являющийся человеком, её не имеет.

В сфере общения, или, скорее, его отсутствия, у нас, переживших подобное, есть уникальный опыт. У нас есть раздражающая привычка вмешиваться всякий раз, когда кто-то (наши дети) говорит, что ему холодно, он голоден или устал: «А вы что? Вы бы видели, через что мы прошли». Из соображений хорошего вкуса или добрососедства мы обычно стараемся бороться с искушением такого хвастовства, но всякий раз, когда я слышу разговоры об отсутствии или невозможности общения, меня охватывает искушение сказать: «Вы бы видели, через что мы прошли». Это едва ли сравнимо с опытом туриста, который путешествует в Финляндию или Японию и встречает носителей других языков, которые профессионально (или даже спонтанно) доброжелательны и стараются понять и помочь ему; кроме того, есть ли хоть один уголок мира, где люди не знают хотя бы нескольких слов по-английски? А вопросы туристов немногочисленны и, как правило, одинаковы, поэтому тупиковые ситуации редки, а почти недоразумения могут стать забавной игрой.

Случай итальянского эмигранта в Америку сто лет назад или турка, марокканца или пакистанца, переехавшего в Германию или Швейцарию сегодня, безусловно, более драматичен. Для них это не короткая поездка без сюрпризов по проторенным маршрутам туристических агентств: это переезд, который может стать окончательным; это вступление в работу, которая в наши дни редко бывает простой и требует понимания устной или письменной речи. Это включает в себя необходимые человеческие отношения с соседями, продавцами, коллегами и начальством на рабочем месте, на улице, в кафе, с иностранцами, имеющими другие обычаи и часто враждебно настроенными. Но недостатка в корректирующих мерах нет: капиталистическое общество достаточно умно, чтобы понимать, насколько тесно его собственная прибыль совпадает с прибылью гостя. Производительность труда рабочего повышается, а следовательно, и его благополучие и адаптация. Ему разрешают взять с собой семью, то есть небольшой кусочек дома. Для него находят какое-то жилье. Он может, а иногда и должен, посещать языковые курсы. Глухонемой, только что сошедшему с поезда, оказывают, возможно, не очень любящую, но не бесполезную помощь, и вскоре он восстанавливает способность говорить.

То, как мы столкнулись с невозможностью общаться, было гораздо более радикальным. Я имею в виду, в частности, итальянских, югославских и греческих депортированных; в меньшей степени французов, многие из которых были польского или немецкого происхождения, или эльзасцев, и довольно хорошо понимали немецкий язык; и многих венгров из сельской местности. Для нас, итальянцев, языковой барьер начал ощущаться еще до депортации, причем резко, еще когда мы находились в Италии. Это произошло в тот момент, когда итальянские сотрудники службы общественной безопасности с явной неохотой передали нас СС, которые уже взяли на себя командование транзитным лагерем Фоссоли, недалеко от Модены, в феврале 1944 года. Сразу же, с первого же контакта с презрительными людьми в черных знаках отличия, мы поняли, что знание немецкого языка стало разделительной линией. Те из нас, кто понимал их и мог четко отвечать, смогли установить подобие человеческих отношений. Тех, кто не подчинился, ждала шокирующая и пугающая реакция со стороны чернорубашечников: приказ, произнесенный спокойным тоном человека, знающего, что ему подчинятся, был повторен громким, сердитым голосом, а затем выкрикнут с оглушительной громкостью, как будто кричат на глухого человека или, скорее, на домашнее животное, которое больше реагирует на тон сообщения, чем на его содержание.

Если вы колебались (мы все колебались, потому что не понимали и были в ужасе), то посыпались удары, и становилось очевидно, что это вариант одного и того же языка: обычай использовать слова для передачи мысли — необходимый и достаточный механизм, посредством которого определяется человек, — устарел. Это был сигнал: для тех других мы больше не люди; с нами нужно было обращаться как с коровами или мулами, для которых нет существенной разницы между криком и ударом. Чтобы лошадь побежала или остановилась, повернулась, потянула или перестала тянуть, не нужно приходить к соглашению или давать подробные объяснения. Все, что нужно, — это лексикон из дюжины разнообразных, но недвусмысленных слов. Акустические, тактильные или визуальные сигналы: рывок за поводья, удар шпорами, крики, жесты, щелчки кнута, цоканье языком, похлопывания по спине — все они одинаково эффективны. Разговаривать с лошадью было бы глупо, как разговаривать с самим собой, или до смешного жалко — что она вообще поймет? В своей книге «Маутхаузен» Ханс Маршалек рассказывает, как в лагере Маутхаузен, который был еще более многоязычным, чем Освенцим, резиновый кнут называли «der Dolmetscher», переводчик: вещь, которая могла дать понять себя всем.

На самом деле, необразованные (а немцы Гитлера, особенно эсэсовцы, были поразительно необразованны: либо они вообще не получили «образования», либо получили плохое образование) не умеют четко различать людей, которые не понимают их языка, и людей, которые ничего не понимают. Молодым нацистам вбивали в головы, что в мире существует только одна цивилизация — немецкая. Все остальные, нынешние или прошлые, приемлемы лишь в той мере, в какой содержат какой-либо германский элемент. Следовательно, люди, которые не понимают и не говорят по-немецки, по умолчанию считались варварами. Если они упорствовали в попытках выразить себя на своем языке, или, скорее, на неязыке, их заставляли молчать и ставили на место — таскали, тащили, толкали — поскольку они не были Menschen , людьми. Я помню один особенно показательный эпизод. На рабочем месте молодой капо отряда, состоявшего в основном из итальянцев, французов и греков, не заметил, как сзади к нему подошел один из самых грозных надзирателей СС. Он резко обернулся, в замешании вытянулся по стойке смирно и зачитал предписанный доклад : «Командо 83, сорок два человека». В волнении он произнес « zweiundvierzig Männer », сорок два человека. Офицер поправил его резким, но отеческим тоном: мы так не говорим, мы говорим « zweiundvierzig Häftlinge », сорок два заключенных. Капо был молод, и поэтому его можно было простить, но ему еще требовалась подготовка к работе, к социальным условностям и к пониманию иерархических различий.

Такое «игнорирование» имело быстрые и разрушительные последствия. Вы боитесь сказать хоть слово тому, кто с вами не разговаривает или обращается к вам только невнятными криками. Если вам посчастливилось оказаться рядом с человеком, с которым у вас есть общие интересы, К счастью, вы можете обмениваться впечатлениями, спрашивать совета, выпускать пар; но если этого не делать, ваша речь иссякнет через несколько дней, а вместе с ней и мысли.

Прямо здесь и сейчас вы не можете понять приказы и запреты или расшифровать правила, некоторые из которых бесполезны и оскорбительны, а другие крайне важны. Короче говоря, вы оказываетесь в пустоте и на собственном горьком опыте понимаете, что общение порождает информацию, а без информации жить невозможно. Большинство заключенных, не знавших немецкого языка — почти все итальянцы, другими словами, — умерли в течение первых десяти-пятнадцати дней после прибытия: на первый взгляд, от голода, переохлаждения, истощения или болезней; но при более внимательном рассмотрении — от недостатка информации. Если бы они могли общаться с более старшими заключенными, им было бы легче сориентироваться. Они бы быстрее научились добывать одежду, обувь и нелегальную еду; избегать самых тяжелых работ и часто смертельных столкновений с СС; и справляться с неизбежными болезнями, не совершая фатальных ошибок. Я не хочу сказать, что они бы не умерли, но они бы прожили дольше и имели бы больше шансов наверстать упущенное.

Для тех из нас, кто выжил и кто едва ли был полиглотом, первые дни в лагере навсегда запечатлелись в памяти в виде размытого и неистового фильма, наполненного звуками и яростью, не означающими ничего: шум безымянных, безликих людей, заглушаемый постоянным оглушительным фоновым шумом, сквозь который не было слышно ни одного человеческого слова. Черно-серый фильм со звуком, но без речи.

У себя и у других выживших я заметил странный эффект этого отсутствия и потребности в общении. Спустя сорок лет у нас всё ещё сохранилась чисто акустическая память о словах и фразах, произносимых вокруг нас на языках, которые мы не понимали и никогда не учили; для меня, например, это польский или венгерский. До сих пор я помню польское произношение не своего порядкового номера, а номера заключённого передо мной в перекрёстке в одной из бараков: мешанина звуков, которая гармонично заканчивалась, как неразборчивый детский счёт, чем-то вроде stergísci stèri (сегодня я знаю, что эти два слова были czterdzieści cztery , сорок четыре). В самом деле, в том бараке В тюрьме, где раздавали суп, большинство заключенных были поляками, и польский был официальным языком. Когда называли ваш номер, нужно было быть готовым с протянутой миской, чтобы не пропустить свою очередь, и, чтобы не быть застигнутым врасплох, лучше всего было вскочить в тот момент, когда называли регистрационный номер человека, стоящего перед вами. Эта система «стергизци стери» действовала подобно звонку, который использовался для дрессировки собак Павлова: она вызывала мгновенное выделение слюны.

Эти иностранные фразы запечатлелись в нашей памяти, словно на чистой магнитной ленте, подобно тому, как голодный желудок быстро усваивает даже неперевариваемую пищу. Их смысл не помогал нам их запомнить, поскольку для нас они не имели никакого значения. Однако много лет спустя мы смогли повторять их людям, которые нас понимали, и узнали, что у них всё же был какой-то незначительный, обыденный смысл: это были ругательства, матерные слова или обычные повседневные выражения, такие как «Который час?», «Я не могу идти» или «Оставьте меня в покое». Это были фрагменты, вырванные из безвестности: плод бесполезной, бессознательной попытки извлечь смысл из бессмысленности. Они также были ментальным эквивалентом нашей телесной потребности в пище, которая заставляла нас искать картофельные очистки возле кухни: почти ничего, лучше, чем ничего. Недоедающий мозг тоже страдает от своей специфической формы голода. А может быть, это бесполезное и парадоксальное воспоминание имело другое значение и другую цель: это была бессознательная подготовка к «после», к маловероятному выживанию, в котором каждый клочок опыта станет плиткой в огромной мозаике.

На первых страницах «Перемирия» я описал крайний случай отсутствия, но необходимого общения: случай трехлетнего мальчика, Хурбинека, который, возможно, родился тайно в лагере, не был научен говорить и испытывал сильную потребность говорить, выражавшуюся каждой частью его несчастного тела. Здесь, как и в других случаях, лагерь был лабораторией жестокости, где можно было наблюдать ситуации и поведение, невиданные ни прежде, ни после, ни где-либо еще.

я выучил несколько немецких слов исключительно для того, чтобы понимать учебники по химии и физике — уж точно не для того, чтобы активно выражать свои мысли или понимать разговорную речь. Это были годы фашизма. Расовые законы и сама мысль о встрече с немцем или поездке в Германию казались мне маловероятными. Оказавшись в Освенциме, я довольно рано понял, несмотря на первоначальное недоумение (или, скорее, именно из-за него), что мой скудный словарный запас стал критически важным для выживания. Словарный запас означает «лексическое имущество», буквально «сокровищница слов»: никогда еще этот термин не был так уместен. Знание немецкого языка означало жизнь: мне нужно было лишь оглянуться вокруг. Мои итальянские товарищи, которые его не понимали — почти все, кроме нескольких из Триеста, — тонули один за другим в бурных морях непонимания; они не понимали приказов, их били пощечинами и пинали, не понимая почему. В элементарной этике лагеря удар должен был быть каким-то образом оправдан, чтобы способствовать установлению цикла «преступление-наказание-исправление», поэтому капо или его помощники сопровождали удар хмыляющимся «Вы знаете, почему?», а затем быстро «сообщали о преступлении». Но эта церемония оказалась бесполезной для недавно оглохших и немых, которые инстинктивно прятались в углу, чтобы прикрыть спину: агрессия могла исходить с любой стороны. Они оглядывались вокруг с недоумением, словно животные, попавшие в ловушку, которыми они, по сути, и стали.

Многие итальянцы получили жизненно важную помощь от французских и испанских заключенных, языки которых были менее «иностранными», чем немецкий. Хотя в Освенциме не было испанцев, там было много французов (точнее, депортированных из Франции или Бельгии), составлявших, возможно, 10 процентов от общего числа в 1944 году. Некоторые были эльзасцами, а некоторые — немецкими и польскими евреями, которые в предыдущем десятилетии искали убежище во Франции, что оказалось ловушкой; все они в той или иной степени знали немецкий или идиш. Остальные — французы из метрополии, будь то пролетариат, буржуа или интеллигенция — прошли через отбор, подобный нашему, за год-два до этого: те, кто не понимал, исчезли. Почти все выжившие были метеками , которые подвергались жестокому обращению во Франции и теперь печально мстили. Они были нашими естественными переводчиками: они переводили для нас основные команды и объявления того времени: «вставайте», «собирайтесь», «выстраивайтесь в очередь за хлебом», «у кого порвана обувь?» «по три», «по пять» и так далее.

Этого было явно недостаточно. Я умолял одного из них, эльзасца, дать мне. Мне предложили частный ускоренный курс, состоящий из коротких уроков, которые шепотом читались между комендантским часом и засыпанием. Уроки обменивались на хлеб, другой валюты не было. Он согласился, и я думаю, что хлеб никогда не был потрачен лучше. Он объяснил мне смысл лая капо и СС, бессмысленные или ироничные девизы, написанные готическими буквами на балках казарм, значение цветов треугольников, которые мы носили на груди над серийными номерами. Так я понял, что немецкий язык лагерей — скрупулезный, крикливый, с примесью ругательств и проклятий — лишь отдаленно связан с точным, строгим языком моих учебников по химии или с мелодичным и изысканным немецким языком поэзии Гейне, которую мне читала одноклассница Клара.

Чего я тогда не понимал — и понял лишь много лет спустя, — так это того, что немецкий язык лагерей был отдельным языком. По-немецки он назывался Orts- und Zeitgebunden , что означает «местный и временной». Это был особенно варваризированный вариант того, что немецкий еврейский филолог Виктор Клемперер окрестил Lingua Tertii Imperii, языком Третьего рейха, дойдя до того, что предложил акростих LTI, в иронической аналогии с сотней других языков, столь дорогих Германии тех лет (НСДАП, СС, СА, СД, КВЗ, РКПА, ВВХА, РША, БДМ).

О LTI и его итальянском аналоге уже много написано, причем лингвистами. Очевидно наблюдение, что там, где насилие направлено против человека, оно направлено и против языка; в Италии мы не забыли идиотские фашистские кампании против диалектов, «варварских» выражений, топонимов в Валь-д'Аоста, Валь-де-Суза и Альто-Адидже, а также «раболепного и чужеземного» использования местоимения lei для формального обращения к человеку. 13 В Германии ситуация была иной: уже на протяжении веков немецкий язык демонстрировал спонтанное отвращение к словам негерманского происхождения, что побудило немецких ученых заняться переименованием бронхита ( Luftwegentzündung ), двенадцатиперстной кишки ( Zwölffingerdarm ) и пировиноградной кислоты ( Brenztraubensäure ). В этом отношении нацисты, которые хотели очистить все, Очищать оставалось очень мало. LTI отличался от немецкого языка Гёте главным образом некоторыми семантическими сдвигами и злоупотреблением некоторыми терминами; например, прилагательное völkisch (национальный, народный), которое стало повсеместным и пронизано националистическим самолюбованием, и fanatisch , чьи негативные коннотации стали позитивными. Но в архипелаге немецких лагерей возник жаргон, подразделенный на специфические поджаргоны для каждого лагеря и тесно связанный со старым немецким языком прусских казарм и новым немецким языком СС. Нет ничего странного в его параллелях с жаргоном советских трудовых лагерей, различные термины которого цитирует Солженицын, и каждый из которых имеет точный аналог в жаргоне лагерей. Перевести это , должно быть, было очень сложно. Перевод термина «Архипелаг ГУЛАГ» на немецкий язык, или, если и возникали трудности, то они были связаны не с терминологией.

Общим для всех лагерей был термин «мусульманин» ( Muselmann ), обозначавший заключенных, необратимо истощенных, изможденных и находящихся на грани смерти. Было предложено два одинаково неубедительных объяснения его происхождения: фатализм и перевязка ран головы, напоминающая тюрбан. Это прекрасно отражается, даже в своей циничной иронии, в русском термине «доходжага» , буквально «дойти до конца», «завершить». В лагере Равенсбрюк (единственном лагере только для женщин) та же концепция выражалась, как рассказывает мне Лидия Рольфи, двумя зеркальными существительными «Schmutzstück» и «Schmuckstück» , «мусор» и «драгоценность», которые в немецком языке почти омофоны, одно — пародия на другое. Итальянки не понимали хладнокровного значения первого слова и произносили его как «смистиг» , объединяя два термина в один. «Выдающийся» — еще один термин, общий для всех подсленговых терминов. В книге «Если это человек» я подробно описал «проминентцев» — заключенных, добившихся успеха собственными силами. Как неотъемлемая часть социологии концлагерей, они существовали и в советских ГУЛАГах, где (как я упоминал в третьей главе) их называли « придурками» .

В Освенциме «есть» передавалось глаголом fressen , который в чисто немецком языке относится только к животным. Чтобы сказать «Убирайся отсюда», использовалось выражение hau' ab , повелительная форма глагола abhauen . Его правильное значение — «резать, обрезать», но на жаргоне лагеря это было эквивалентом «Иди к черту, убирайся». Однажды, вскоре после окончания войны, я с чистой совестью использовал выражение « Jetz hauen wir ab », чтобы взять Я прощался с весьма чопорными чиновниками компании Bayer после деловой встречи. Это было похоже на то, как если бы я сказал: «Поехали». Они посмотрели на меня с удивлением: этот термин принадлежал к другому языковому регистру, нежели тот, что использовался в предыдущем разговоре, и его, конечно же, не преподавали на курсах «иностранных языков» в школе. Я объяснил им, что немецкий язык я выучил не в школе, а в лагере под названием Освенцим. Возникло некоторое смущение, но поскольку я был там в роли покупателя, они продолжали относиться ко мне с вежливостью. Позже я понял, что и у меня грубый произношение, но я намеренно отказался его приукрашивать. По той же причине я никогда не удалял татуировку с левой руки.

Конечно, жаргон лагеря находился под сильным влиянием других языков, на которых говорили в лагерях и их окрестностях: польского, идиша, силезского диалекта, а позже и венгерского. Из фонового шума первых нескольких дней моего заключения настойчиво всплывали четыре или пять выражений не немецкого происхождения: я думал, что они должны обозначать какой-то основной предмет или действие, например, работу, воду или хлеб. Они запечатлелись в моей памяти тем странным механическим образом, который я только что описал. Лишь намного позже польский друг неохотно объяснил мне, что эти слова просто означают «холера», «собачья кровь», «гром», «сукин сын» и «трахнул», причем первые три — как междометия.

Идиш был фактически вторым языком в лагере (позже его заменил венгерский). Я не только не понимал его; я лишь смутно знал о его существовании, основываясь на нескольких цитатах или шутках, которые подхватил мой отец, несколько лет проработавший в Венгрии. Польские, русские и венгерские евреи были поражены тем, что мы, итальянцы, не говорим на идише: это делало нас подозрительными, не заслуживающими доверия евреями, а также «Бадогли» для СС и «Муссолини» для французов, греков и политических заключенных. 14 Помимо трудностей в общении, быть итальянскими евреями было неудобно. После заслуженного успеха книг Исаака Башевиса Сингера и его братьев и сестер, Израиля Джошуа Сингера и Эстер Крейтман, а также многих других, все знают Я понимал, что идиш — это прежде всего древний немецкий диалект, лексика и произношение которого отличаются от современного немецкого. Он причинял мне больше страданий, чем польский, который я совсем не понимал, потому что «я должен был его понимать». Я слушал его с напряженным вниманием: мне часто было трудно понять, было ли предложение, обращенное ко мне или произнесенное рядом со мной, немецким, идишем или гибридным. На самом деле, некоторые польские евреи с благими намерениями старались германизировать свой идиш, насколько это было возможно, чтобы я мог их понять.

Я обнаружил уникальный след идиша, которым мы дышали в « Если это мужчина ». В главе «Краус» я привожу диалог, в котором Гунан, французский еврей польского происхождения, говорит венгру Краусу: « Langsam, du blöder Einer, langsam, verstanden? », что дословно означает «Притормози, глупый, притормози, понял?». Это звучало немного странно, но я был уверен, что именно это я услышал (воспоминания были свежими: я писал в 1946 году), поэтому я так это и переписал. Мой немецкий переводчик не был убежден: должно быть, я неправильно услышал или вспомнил. После долгой переписки он предложил мне пересмотреть это выражение, которое он счел неприемлемым. В опубликованном переводе предложение выглядит как « Langsam, du blöder Heini …», где Heini — уменьшительная форма от Heinrich, Enrico. Но недавно я обнаружил в хорошей книге по истории и структуре идиша ( «Mame Loshen» ,

Дж. Гейпель; Лондон: Journeyman, 1982), что одной из его характерных черт является форма « Khamòyer du eyner! » — «Осел ты один!». Моя механическая память сработала правильно.

Не все в равной степени страдали от отсутствия или недостатка коммуникации. Не испытывать её, смириться с исчезновением слова, было зловещим симптомом: это сигнализировало о приближении окончательного безразличия. Некоторые избранные, по природе своей одинокие или уже привыкшие к изоляции в «гражданской» жизни, не проявляли никаких признаков страданий от неё. Но большинство заключенных, переживших критическую фазу инициации, пытались защитить себя, каждый по-своему: одни выпрашивали крупицы информации, другие без разбора распространяли радостные новости. Фантастика или катастрофа, правда, ложь или выдумка — некоторые, обострив зрение и слух, пытались уловить и истолковать каждый человеческий знак с земли или с небес. Но нехватка внутренней информации усугублялась нехваткой связи с внешним миром. В некоторых лагерях изоляция была полной. В этом отношении мой лагерь, Освенцим-Моновиц, можно считать привилегированным. Почти каждую неделю прибывали «новые» заключенные из всех стран оккупированной Европы, принося последние новости, часто в качестве очевидцев. Несмотря на запреты и опасность доноса в гестапо, на огромной территории лагеря мы общались с польскими и немецкими рабочими, а иногда даже с британскими военнопленными. В мусорных баках мы находили газеты, которым было несколько дней, и жадно их читали. Один из моих самых предприимчивых коллег, журналист по профессии, эльзасец по происхождению, владевший двумя языками, даже хвастался тем, что у него есть подписка на « Völkischer Beobachter» , самую авторитетную ежедневную газету Германии в те дни: что может быть проще? Он попросил немецкого рабочего, которому доверял, оформить подписку, а оплатил её, подарив ему золотой зуб. Каждое утро, во время долгого ожидания переклички, он собирал нас вокруг и подробно рассказывал о новостях дня.

7 июня 1944 года мы увидели группу английских заключенных, отправляющихся на работу, и в них было что-то необычное: они шли плотным строем, выпятив грудь, улыбаясь, воинственно выглядя и идя таким быстрым шагом, что сопровождавшему их немецкому охраннику, местному жителю, уже немолодому, приходилось изо всех сил стараться не отставать. Они приветствовали нас знаком победы — «V». На следующий день мы узнали, что они услышали по своему тайному радио новости о высадке союзников в Нормандии, и это был великий день и для нас: свобода казалась уже близкой. Но в большинстве лагерей дела обстояли гораздо хуже. Прибывшие прибывали из других лагерей или из гетто, которые, в свою очередь, были отрезаны от мира, поэтому они приносили с собой только ужасающие местные новости. В отличие от нас, они работали не с независимыми рабочими из десяти или двенадцати разных стран, а на фермах, в небольших мастерских, в каменоломнях или песчаных карьерах и даже в шахтах, и условия в шахтерских лагерях были одинаковыми. Как, например, те, что привели к смерти римских военнопленных и индейцев, порабощенных испанцами. Они были настолько смертоносными, что никто не вернулся, чтобы описать их. Новости «из мира», как мы тогда говорили, приходили нерегулярно и были расплывчатыми. Мы чувствовали себя забытыми, как приговоренные к смерти заключенные, оставленные умирать в темницах Средневековья .

Евреям, которые были заклятыми врагами — нечистыми, сеющими нечистоту и разрушителями мира, — был запрещен самый ценный способ общения: со своей страной происхождения и семьей. Те, кто пережил изгнание в любой его форме, знают, сколько страданий следует за этим разрывом. Это порождает фатальное ощущение покинутости, сопровождаемое несправедливой обидой: они свободны, так почему же они не пишут мне, почему они не помогают мне? Таким образом, у нас появилась возможность ясно понять, что на великом континенте свободы свобода общения — важная сфера, подобная здоровью, ценность которой могут понять только те, кто ее утратил. Эти страдания происходят не только на индивидуальном уровне: в странах и в эпохи, когда общение затруднено, все остальные свободы быстро угасают. Дискуссии умирают от голода, распространяется невежество в отношении чужих мнений, и торжествуют навязанные мнения. Известный пример — безумная генетика, проповедуемая в СССР Трофимом Лысенко, который, в отсутствие оппозиции (любой, кто оспаривал его теории, был сослан в Сибирь), поставил под угрозу урожай на двадцать лет. Нетерпимость ведет к осуждению, а цензура усиливает невежество в отношении причин других людей и, следовательно, нетерпимость: это жесткий порочный круг, который трудно разорвать.

Самым безутешным часом недели для нас был тот, когда наши «политические» товарищи получали письма из дома. Это был час, когда мы в полной мере ощущали бремя отчуждения, отчужденности, изоляции от своей страны и, по сути, от всего человечества. Это был час, когда наши татуировки горели, как раны, и уверенность в том, что никто из нас не вернется, накрывала нас, словно оползень. Даже если бы нам разрешили написать письмо, кому бы мы его адресовали? Семьи евреев Европы были погребены под водой, рассеяны или уничтожены.

Мне посчастливилось испытать редкую удачу, как я уже рассказывал в книге «Лилит и другие рассказы» . Обменявшись несколькими письмами с семьей, я обязан двум совершенно разным людям: пожилому и почти неграмотному каменщику и смелой молодой женщине, Бьянке Гуидетти Серра, которая сегодня является известным юристом. Я знаю, что это был один из факторов, позволивших мне выжить. Но, как я уже говорил, каждый из нас, переживших подобное, является исключением во многих отношениях, и мы сами, стремясь избавиться от прошлого, склонны об этом забывать.


13. В стандартном итальянском языке местоимение lei используется как в значении «она», так и в значении «ты». Возражая против его женского рода, Муссолини ввел использование voi — более распространенного в Южной Италии — для обращения ко второму лицу в формальной речи.

14. «Бадольи» — это немецкое неправильное произношение имени Пьетро Бадольо, маршала, ставшего премьер-министром Италии сразу после свержения Муссолини и, следовательно, считавшегося немцами предателем.

OceanofPDF.com


5

Бесполезное насилие

Название Эта глава может показаться провокационной или даже оскорбительной: существует ли такое понятие, как полезное насилие? К сожалению, ответ — да. Даже ничем не спровоцированная или самая милосердная смерть — это форма насилия, но она, к сожалению, полезна. Мир, населенный бессмертными (как Штрульдбругг в « Путешествиях Гулливера »), был бы немыслим и непригоден для жизни, и он был бы еще более жестоким, чем и без того жестокий мир сегодня. Убийство как общий принцип также не обязательно бесполезно: Раскольников обрел цель, убив старого ростовщика, каким бы неправым он ни был. То же самое сделал Принцип, убив эрцгерцога в Сараево, и похитители Альдо Моро на Виа Фани. За исключением маньяков-убийц, убийцы знают, почему они делают то, что делают: чтобы заработать деньги, устранить реального или предполагаемого врага или отомстить за преступление. Войны отвратительны, это ужасный способ разрешения споров между народами или фракциями, но мы не можем назвать их бесполезными. У них есть цель, которая может быть злой или извращенной, но они не являются бессмысленными и не причиняют преднамеренных страданий. Страдания — это реальность. Они коллективны, мучительны и несправедливы, но это побочный эффект, нечто дополнительное. Теперь я думаю, что насилие двенадцатилетней эпохи Гитлера имело нечто общее со многими другими историческими временами и местами, но эпоха Гитлера характеризовалась широко распространенным насилием, которое было бесполезным, самоцелью, предназначенной исключительно для причинения боли; иногда с определенной целью, но всегда избыточным и всегда несоразмерным этой цели.

Оглядываясь назад, с мудростью ретроспективы, в то время, когда Европа и, в конечном итоге, сама Германия были опустошены, мы разрываемся между двумя суждениями: стали ли мы свидетелями рационального воплощения бесчеловечного плана или проявления коллективного безумия (по-прежнему уникального в истории, но до сих пор плохо объяснимого)? Злонамеренной логики или отсутствия логики? Как это часто бывает в человеческих делах, эти две альтернативы сосуществуют. Фундаментальный замысел национал-социализма, несомненно, имел свою логику: экспансия на восток (старая немецкая мечта); подавление рабочего движения; гегемония над континентальной Европой; уничтожение большевизма и иудаизма, которые Гитлер упрощенно считал одним и тем же; претензия на долю мировой власти наряду с Англией и Соединенными Штатами; и апофеоз немецкой расы посредством «спартанского» уничтожения душевнобольных и бесполезных уст. Все эти элементы были совместимы, и их можно вывести из нескольких постулатов, которые уже были с неоспоримой ясностью изложены в «Майн Кампф» . Высокомерие и радикализм, гордыня и Gründlichkeit : дерзкая логика, а не безумие.

Меры, предпринятые для достижения этих целей, также были чудовищными, но не безумными: развязывание военной агрессии или безжалостных войн; создание внутренних «пятых колонн»; и перемещение, порабощение, стерилизация или истребление целых народов. Ни Ницше, ни Гитлер, ни Розенберг не были безумны, когда опьяняли себя и своих последователей проповедью мифа о сверхчеловеке, которому все полагается в признании его догматического врожденного превосходства. Но стоит задуматься над тем фактом, что все они, и учителя, и ученики, постепенно отходили от реальности с той же скоростью, с какой их мораль отрывалась от морали, присущей всем временам и всем цивилизациям, морали, которая является нашим наследием как человеческих существ и должна быть в конечном итоге признана.

Рациональность закончилась, и ученики превзошли (и предали) своего учителя в значительной степени в практике бесполезной жестокости. Язык Ницше вызывает у меня глубокое отвращение; мне трудно найти утверждение, которое не совпадало бы с противоположностью моему собственному предпочтительному образу мышления. Его пророческий тон раздражает меня, но я не думаю, что он когда-либо выражает желание страданий других: безразличие присутствует почти на каждой странице, но никогда не бывает злорадства , радости от трудностей ближнего или радости от Умышленное причинение боли. Страдания простых людей, Ungestalten , несформированных, неблагороднорожденных, — это цена, которую нужно заплатить за пришествие царства избранных. Это меньшее зло, но все же зло; само по себе оно нежелательно. Язык и действия Гитлера — это совсем другое дело.

Сегодня большая часть бессмысленного насилия нацистов осталась в прошлом; возьмем, к примеру, «несоразмерные» массовые убийства в Ардеатинских пещерах, Орадуре, Лидице, Бовесе, Марцаботто и многих других местах, где и без того бесчеловечный предел репрессий был превышен с невероятной силой. Но другие, незначительные, отдельные акты насилия — детали более масштабной картины — до сих пор навсегда запечатлены в памяти каждого из нас, бывших депортированных.

Воспоминания почти всегда начинаются с поезда, который ознаменовал отправление в неизвестность: не только по хронологическим причинам, но и из-за неоправданной жестокости, с которой эти, казалось бы, безобидные конвои обычных товарных вагонов использовались в необычных целях.

В наших многочисленных дневниках и рассказах нет ни одного без упоминания поезда, герметичного товарного вагона, превращенного из коммерческого транспортного средства в передвижную тюрьму или даже орудие смерти. Он всегда переполнен, но, похоже, каждый случай был приблизительно рассчитан на то, сколько людей в него втиснуть: от пятидесяти до ста двадцати, в зависимости от протяженности поездки и иерархической ценности, которую нацистская система придавала перевозимому «человеческому материалу». В колоннах, отправлявшихся из Италии, в каждом вагоне находилось «всего» от пятидесяти до шестидесяти человек (евреи, политические заключенные, партизаны, несчастные, арестованные на улицах, солдаты, захваченные после капитуляции Италии перед союзниками 8 сентября 1943 года): возможно, учитывалось расстояние или впечатление, которое эти переправы могли произвести на потенциальных свидетелей по пути. Транспорты из Восточной Европы находились на противоположном полюсе: славяне, особенно если они были евреями, были товаром низшего сорта, фактически не имеющим никакой ценности; они были Предполагалось, что они всё равно умрут, не имело значения, произойдёт это во время поездки или после. В конвоях, перевозивших польских евреев из гетто в лагеря или из лагеря в лагерь, вмещалось до ста двадцати человек в вагоне: поездка была короткой… Ну, пятьдесят человек могут очень неудобно разместиться в товарном вагоне; все они могут одновременно лечь отдохнуть, прижавшись друг к другу. Если же их сто или больше, даже поездка в несколько часов превращается в сущий ад. Все они должны стоять или по очереди приседать; среди пассажиров часто были старики, немощные, дети, кормящие женщины, душевнобольные или люди, сошедшие с ума во время поездки или в результате неё.

В практике нацистских железнодорожных перевозок можно выделить несколько переменных и констант. Мы не знаем, основывались ли они на правилах или же ответственные чиновники действовали по собственному усмотрению. Одной из констант был лицемерный совет (или приказ) брать с собой как можно больше: особенно золото, ювелирные изделия, твердую валюту, меха и, в некоторых случаях (определенные перевозки еврейских крестьян из Венгрии и Словакии), мелкий скот. «Все это может пригодиться», — шептали охранники с видом соучастия. В действительности это было самограбежом: простая и хитроумная стратегия, с помощью которой ценности переправлялись в Рейх без огласки, бюрократических сложностей, специальных перевозок или страха кражи в пути: потому что на самом деле все конфисковывалось по прибытии. Ещё одной неизменной чертой было полное отсутствие транспорта в вагонах: для поездки, которая могла длиться до двух недель (как это было с евреями, депортированными из Салоников), немецкие власти не предоставляли буквально ничего: ни еды, ни воды, ни циновок или соломы для деревянного пола, ни емкостей для физиологических нужд. Они даже не удосужились предупредить местные власти или командиров (если таковые имелись) транзитных лагерей о необходимости обеспечить их хоть каким-то продовольствием. Уведомление ничего бы не стоило: но весь смысл этой систематической халатности заключался в том, чтобы причинить бесполезную жестокость, преднамеренно создавая боль ради самой боли.

В некоторых случаях заключенные, предназначенные для депортации, смогли извлечь урок из собственного опыта. Они видели, как отправлялись другие конвои, и на примере своих предшественников поняли, что им придется самостоятельно обеспечивать все свои логистические потребности, насколько это возможно и в рамках ограничений, наложенных немцами. Примером тому служит случай с поездами, которые Типичным примером является отправление поезда из транзитного лагеря Вестерборк в Голландии. Вестерборк был огромным лагерем, в котором содержались десятки тысяч еврейских заключенных, и Берлин потребовал от местного коменданта отправлять один поезд в неделю примерно с тысячей депортированных. Всего из Вестерборка в направлении Освенцима, Собибора и других меньших лагерей отправилось девяносто три поезда. Выжило около пятисот человек, ни один из которых не был в первых конвоях, пассажиры которых отправились вслепую, в необоснованной надежде, что самые элементарные потребности для трех- или четырехдневного путешествия будут обеспечены в соответствии с процедурой. Мы не знаем, сколько людей погибло в пути и каким было это ужасное путешествие, поскольку никто не вернулся, чтобы рассказать об этом. Однако через несколько недель работник лазарета Вестерборка, внимательный наблюдатель, заметил, что конвои всегда использовали одни и те же товарные вагоны, курсируя между лагерем отправления и лагерем назначения. Так получилось, что некоторым людям в более поздних эшелонах удалось спрятать сообщения в вагонах, которые вернулись пустыми, после чего удалось запастись хотя бы едой и водой, а также ведром для санитарных нужд.

Конвой, в котором меня депортировали в феврале 1944 года, первым отправился из транзитного лагеря Фоссоли (другие уехали раньше из Рима и Милана, но никаких новостей о них до нас не дошло). Эсэсовцы, которые только что отстранили итальянские силы общественной безопасности от командования лагерем, не дали точных инструкций по поездке. Они лишь указали, что она будет долгой, и распространили упомянутый мною ранее самодовольный, ироничный совет («Возьмите с собой золото и драгоценности, и особенно шерстяные пальто и меха, потому что вы едете работать в холодную страну»). Начальник лагеря, которого тоже депортировали, проявил благоразумие, закупив достаточное количество еды, но не воды: вода, в конце концов, ничего не стоит. И хотя немцы ничего не раздают бесплатно, они хорошие организаторы… Он даже не подумал оснастить каждый вагон туалетом, что оказалось серьезным упущением, вызвавшим невзгоды гораздо хуже, чем жажда или холод. В моей машине было довольно много пожилых людей, как мужчин, так и женщин. Среди них были все обитатели Еврейского дома престарелых в Венеции. Для всех, но особенно для них, эвакуация в общественных местах была мучительной или невозможной, травмой, от которой страдает наша цивилизация. Это оставляет нас неподготовленными, глубокая рана, нанесенная человеческому достоинству, отвратительное и зловещее нападение, но также и признак преднамеренной, неоправданной злобы. По нашей парадоксальной случайности (слово, которое я не решаюсь написать в этом контексте), в нашей машине были две молодые матери с младенцами, которым было несколько месяцев, и одна из них привезла с собой ночной горшок: всего один, и его должно было хватить примерно на пятьдесят человек. После двух дней пути мы нашли пару гвоздей, вбитых в деревянные стены, переставили их в угол и с помощью веревки и одеяла импровизировали убежище, которое было в значительной степени символическим: мы еще не звери, пока пытаемся сопротивляться.

Трудно представить, что происходило в вагонах, где отсутствовало это минимальное приспособление. Колонна останавливалась два или три раза на открытой местности, двери вагонов открывались, и заключенным разрешалось выходить: но не сходить с рельсов и не уходить самостоятельно. Однажды двери открыли во время остановки на австрийской перевалочной станции. Охранники СС не скрывали своего веселья, видя, как мужчины и женщины сидят на корточках где попало: на скамейках, на рельсах. Немецкие путешественники открыто выражали свое отвращение: такие люди заслуживают своей участи, посмотрите, как они себя ведут. Они не люди , не человеческие существа. Они животные, свиньи, это очевидно.

По сути, это был пролог. В последующей жизни, в ежедневном ритме лагеря, оскорбление приличий представляло собой, по крайней мере вначале, значительную часть общих страданий. Привыкнуть к огромному общему туалету, жесткому обязательному расписанию, присутствию прямо перед тобой следующего человека в очереди, стоящего там, нетерпеливого, иногда умоляющего, иногда поучающего, настаивающего каждые десять секунд: « Hast du gemacht » — «Ты закончил?», было нелегко и безболезненно. Однако через несколько недель дискомфорт уменьшился, а затем и вовсе исчез, сменившись (но не для всех) привыканием — снисходительный способ сказать, что превращение человека в животное шло полным ходом.

Я не верю, что эта трансформация когда-либо была четко спланирована или сформулирована на каком-либо уровне нацистской иерархии, в документе или на «рабочем совещании». Это было логическим следствием системы: бесчеловечный режим распространяет и усиливает свою бесчеловечность во всех направлениях, особенно вниз. Если только он не встретит исключительное сопротивление. Жестокость, помимо своей суровости, развращает как жертв, так и противников. Бесполезная жестокость, порожденная нарушением скромности, определяла жизнь каждого постояльца лагеря. Женщины Биркенау рассказывают, что, раздобыв котелок (большую эмалированную металлическую миску), его нужно было использовать для трех разных целей: для сбора ежедневного супа; для ночного выноса, когда доступ к уборным был запрещен; и для мытья, когда в прачечных была вода.

В каждом лагере продовольственный паек включал один литр супа в день; в нашем лагере, предоставленном химическим заводом, где мы работали, было два литра. Следовательно, приходилось много справлять нужду, из-за чего нам часто приходилось спрашивать разрешения, чтобы сходить в туалет, или искать другое место в углах рабочей площадки. Некоторые заключенные не могли себя контролировать: то ли из-за слабого мочевого пузыря, то ли из-за панических атак, то ли из-за нервного расстройства, у них возникала острая потребность в мочеиспускании, и они часто мочились, за что их наказывали и высмеивали. Один итальянец моего возраста, спавший на третьем ярусе двухъярусных кроватей, однажды ночью попал в неприятную ситуацию и обмочил обитателей нижнего яруса, которые немедленно сообщили об этом начальнику барака. Тот набросился на итальянца, который, несмотря на все доказательства, отрицал обвинение. Тогда начальник приказал ему помочиться прямо здесь и сейчас, чтобы доказать свою невиновность. Конечно, ему это не удалось, и его сильно избили, но, несмотря на его вполне обоснованную просьбу, его не перевели на нижнюю койку. Такой административный акт создал бы слишком много сложностей для квартирмейстера.

Принудительное раздевание было сродни принудительной эвакуации. В лагерь входили голыми: даже более чем голыми, лишенными не только одежды и обуви (которые конфисковывались), но и всех волос на голове и теле. То же самое, конечно, делалось или делалось при поступлении на военную службу, но в лагерях бритьё было полным и еженедельным, а публичная и коллективная нагота была типичным, повторяющимся условием, наделенным особым смыслом. Это также была форма насилия, отчасти обусловленная необходимостью (раздеваться, очевидно, нужно для душа или медицинского осмотра), но оскорбительная из-за своей бесполезной избыточности. День в лагере был отмечен бесчисленными раздражающими моментами раздевания: проверка на вшей, обыск одежды, осмотр на чесотку, утреннее умывание. А также для Периодические отборы, когда «комиссия» решала, кто еще пригоден к работе, а кто обречен на отстранение. Человек, голый и босой, чувствует себя так, словно его нервы и сухожилия оборваны: он — беззащитная добыча. Одежда, даже грязная, которую раздавали, даже обшарпанные деревянные сабо, — это слабая, но необходимая защита. Без нее человек перестает чувствовать себя человеком. Он чувствует себя червем: голым, медлительным, низким, распростертым на земле. Он знает, что его могут раздавить в любой момент.

То же самое изнурительное чувство бессилия и нищеты в первые дни заключения вызывало отсутствие ложки. Для любого, кто с детства привык к изобилию кухонной утвари даже на самой бедной кухне, это могло бы показаться незначительной деталью, но это было не так. Без ложки дневную порцию супа можно было съесть, только жадно его жадно глотая. Лишь после многих дней обучения (здесь тоже было важно сразу понять, как понимать и как быть понятым) становилось известно, что ложки в лагере действительно есть, но их нужно покупать на чёрном рынке, расплачиваясь супом или хлебом. Одна ложка обычно стоила половину порции хлеба или литр супа, но с неопытных новобранцев всегда требовали гораздо больше. Однако после освобождения лагеря Освенцим на складах мы обнаружили тысячи совершенно новых прозрачных пластиковых ложек, а также десятки тысяч алюминиевых, стальных и даже серебряных ложек, которые попали туда из багажа прибывших депортированных. Таким образом, целью было не спасение, а намеренное унижение. Мне вспоминается эпизод из Книги Судей 7:5, когда воин Гедеон выбирает лучших солдат, наблюдая за тем, как они пьют воду из реки: он отвергает всех, кто лакает воду, «как собака лакает», или кто становится на колени, и принимает только тех, кто пьет стоя, поднося воду к рту ладонями.

В мемуарах о концлагерях неоднократно и последовательно описываются и другие формы досады и насилия, которые я бы не стал называть совершенно бесполезными. Общеизвестно, что в каждом лагере проводилась перекличка один или два раза в день. Конечно, не по именам, что было бы невозможно при тысячах или десятках тысяч заключенных, тем более что их никогда не называли по именам. Имя, но, скорее, только пяти- или шестизначный серийный номер. Это был « Захлаппель» — перепись заключенных, сложная и трудоемкая, поскольку она включала в себя заключенных, переведенных в другие лагеря или в лазарет накануне вечером, и тех, кто умер ночью, а также потому, что фактическая цифра должна была точно совпадать с данными предыдущего дня и с перекличкой по пять человек, когда отряды шли на работу. В книге «Теория и практика ада» Эуген Когон описывает, как в Бухенвальде даже умирающие и мертвые должны были являться на вечернюю перекличку. Расположившись на земле, а не стоя на ногах, их тоже приходилось расставлять рядами по пять человек, чтобы облегчить перекличку.

Перекличка проходила (на открытом воздухе, разумеется) в любую погоду. Она длилась не менее часа, но могла продолжаться два или три, если цифры не сходились, и даже двадцать четыре часа или дольше, если возникали подозрения на побег. В дождь, снег или сильный мороз она становилась ещё большей пыткой, чем работа, усталость от которой усиливалась ночью. Это воспринималось как пустая ритуальная церемония, но, по всей вероятности, это было не так. Она не была бесполезной, как, следуя той же логике, не были бесполезны голод, изнурительный труд и даже (простите за цинизм: я пытаюсь рассуждать, опираясь на чужую логику) смерть взрослых и детей от отравления газом. Все эти страдания породили общую тему, а именно предполагаемое право высшего народа подчинять или уничтожать низший народ. Как и перекличка, которая в наших «поздних» снах стала самой эмблемой лагеря, суммирующей усталость, холод, голод и разочарование. Страдания, которые это вызывало, приводя к обморокам или смертям каждый день зимой, были частью системы, традицией «строевой подготовки», суровой военной практикой, прусским наследием, увековеченным Бюхнером в «Войцеке» .

Кроме того, мне кажется очевидным, что во многих своих самых болезненных и абсурдных аспектах мир концлагерей был всего лишь еще одной версией, адаптацией немецкой военной практики. Армия узников концлагерей должна была быть бесславной копией настоящей армии, или, скорее, ее карикатурой. У армии есть форма: форма солдата чистая, почетная и увешана знаками отличия; форма хафлинга грязная, немая и серая. Но на обеих должно быть по пять пуговиц, иначе будут проблемы. Армия марширует маршевым шагом, в плотной одежде. Строй под звуки оркестра, а значит, и в лагере должен быть оркестр; парад должен быть исполнен должным образом, взгляд должен быть устремлен влево при прохождении перед трибуной для смотровых, в такт музыке. Этот протокол настолько необходим, настолько очевиден, что он возобладал даже над антиеврейским законодательством Третьего рейха. С параноидальной софистикой эти законы запрещали еврейским оркестрам и музыкантам исполнять музыку арийских композиторов, поскольку это могло бы осквернить партитуры. Но в еврейских лагерях не было арийских музыкантов, да и вообще, не так уж много военных маршей написано еврейскими композиторами. Таким образом, в качестве исключения из законов о расовой чистоте, Освенцим был единственным немецким местом, где еврейские музыканты могли или даже должны были играть арийскую музыку: необходимость не знает законов.

Ещё одним пережитком военной эпохи был ритуал «заправки постели». Конечно, это выражение в значительной степени эвфемистично. Когда были двухъярусные кровати, каждая состояла из тонкого матраса, набитого древесной стружкой, двух одеял и подушки из конского волоса, и обычно на ней спали два человека. Постельные принадлежности нужно было заправлять сразу после пробуждения, одновременно по всей казарме. Поэтому обитатели нижних коек должны были расправлять свои матрасы и одеяла, стоя между ногами обитателей верхних коек, которые неустойчиво сидели на деревянных краях, сосредоточившись на той же задаче. Все постели нужно было заправить за одну-две минуты, так как сразу после этого начиналась раздача хлеба. Это были лихорадочные моменты: воздух наполнялся пылью до непрозрачности, сопровождаемые нервным напряжением и взаимными оскорблениями на всех языках, потому что «заправка постели» ( Bettenbauen — так это называли) была священной операцией и должна была выполняться по железным правилам. Матрас, пропахший плесенью и покрытый подозрительными пятнами, нужно было взбить: для этого в чехле были два прореза, через которые просовывались руки. Одно из двух одеял нужно было заправить вокруг матраса, а другое — разгладить по подушке под острым углом и с ровными краями. После завершения операции все должно было выглядеть как плоский прямоугольник, причем меньший прямоугольник подушки лежал сверху.

Лагерь СС и, следовательно, все начальники казарм наделили Беттенбауэн первостепенным и не поддающимся объяснению значением: возможно, это Это был символ порядка и дисциплины. Те, кто плохо заправлял постель или забывал это сделать, подвергались суровому публичному наказанию. Кроме того, в каждой казарме был пара чиновников, известных как « беттнахциер » («инспекторы кроватей»: термин, который, как мне кажется, не существует в стандартном немецком языке и который Гёте не понял бы), обязанностью которых было осмотреть каждую кровать, а затем убедиться, что все они выстроены в ряд. Для этого у них был кусок веревки длиной с казарму, который они держали над заправленными кроватями, исправляя возможные отклонения с точностью до сантиметра. Эта маниакальная аккуратность казалась скорее абсурдной и гротескной, чем мучительной. Тщательно разглаженный матрас был совершенно неровным, и вечером, под тяжестью тел, он мгновенно сплющивался, прижимаясь к рейкам, которые его поддерживали. По сути, мы спали на дереве.

Создаётся впечатление, что в гораздо более широких границах гитлеровской Германии военный кодекс и военный этикет должны были повсеместно заменить традиционные «буржуазные» правила. К 1934 году вялая жестокость «строевой подготовки» начала проникать в школы и была обращена против самого немецкого народа. Газеты того времени, которые сохраняли определённую степень свободы и критики, сообщали об изнурительных маршах, которые навязывались подросткам в рамках довоенной подготовки: до пятидесяти километров в день, с рюкзаками, и никакой пощады отстающим. Любому родителю или врачу, осмелившемуся протестовать, угрожали политическими санкциями.

Татуировка , изобретение, характерное именно для Освенцима, — это уже совсем другое дело. Начиная с начала 1942 года, в Освенциме и находившихся под его командованием лагерях (в 1944 году их было около сорока), серийные номера заключенных не только пришивались к одежде, но и наносились в виде татуировок на левое предплечье. Единственными заключенными, освобожденными от этого правила, были немцы нееврейского происхождения. Операция проводилась методично и быстро специализированными «писцами» при регистрации новоприбывших, независимо от того, прибывали ли они со свободы, из других лагерей или из гетто. Учитывая характерную для немцев способность к классификации, была быстро разработана строгая процедура: мужчинам татуировка должна была наноситься на внешнюю сторону руки, женщинам — на внутреннюю. Номера цыган должны были начинаться с буквы Z (от Zigeuner — цыгане ), а номера евреев, начиная с мая 1944 года (до массового прибытия венгерских евреев), — с буквы Z. А, который вскоре был заменен на В. До сентября 1944 года в Освенциме не было детей: их убивали газом по прибытии. После этой даты начали прибывать целые польские семьи, семьи, арестованные случайным образом во время Варшавского восстания: всем им, включая новорожденных, были сделаны татуировки.

Процедура была относительно безболезненной и длилась меньше минуты. Ее символическое значение было ясно всем: это несмываемый знак того, что ты никогда не выберешься отсюда живым; это клеймо, которым клеймили рабов и скот, отправляемый на бойню, — именно таким ты и стал. У тебя больше нет имени; это твое новое имя. Жестокость татуировки была бессмысленной, самоцелью, чистым оскорблением: разве недостаточно было трех тканевых номеров, пришитых к штанам, куртке и зимнему пальто? Нет, нужно было нечто большее, невербальное послание, чтобы невинный почувствовал, что его приговор высечен на его теле. Татуировка также представляла собой возвращение к варварству, что особенно огорчало ортодоксальных евреев, поскольку именно для того, чтобы отличать евреев от варваров, Моисеев закон запрещает нанесение татуировок (Левит 19:28).

Спустя примерно сорок лет моя татуировка стала частью моего тела. Я не горжусь ею и не стыжусь, не демонстрирую её и не скрываю. Тем, кто спрашивает из чистого любопытства, я неохотно её показываю. Тем, кто выражает скептицизм, я показываю её быстро и с раздражением. Меня удивляет тот факт, что молодые люди часто спрашивают меня, почему я её не удаляю: зачем мне это делать? Немногие в мире могут похвастаться таким свидетельством.

Я попытаюсь, еще раз, следовать логике, которая мне не свойственна. Для ортодоксального нациста должно было быть очевидно, ясно и само собой разумеющимся, что всех евреев нужно убить: это была догма, постулат. Включая, конечно, детей, а также, особенно, беременных женщин, чтобы предотвратить рождение будущих врагов. Но почему в своих яростных набегах, в каждом городе и деревне своей огромной империи, Разве они взламывали двери умирающих? Зачем они утруждали себя тем, чтобы затаскивать их в поезда, увозить умирать далеко-далеко, после бессмысленного путешествия, в Польшу, на порог газовых камер? В моем конвое были две девяностолетние женщины, находившиеся на грани смерти, которых вывезли из лазарета в Фоссоли. Одна умерла в пути, тщетно получая помощь от своих дочерей. Разве не было бы проще, «дешевле», позволить им умереть, или, может быть, убить их, в их постелях, вместо того чтобы добавлять их агонию к коллективной агонии поезда? Трудно избежать вывода, что в Третьем рейхе лучшим вариантом, вариантом, навязанным сверху, был тот, который предполагал максимальные страдания, максимальное расточительство физических и моральных мучений. «Враг» должен был не просто умереть, а умереть в агонии.

много . Я сам описывал это в другом месте. Неоплачиваемый труд — рабский труд — был одной из трех главных целей системы концлагерей. Две другие — устранение политических противников и истребление так называемых низших рас. Следует отметить, что ключевое различие между советской и нацистской системами концлагерей заключалось в том, что в советских лагерях первая цель была первостепенной, а третьей не существовало.

В первых лагерях, построенных примерно в то же время, когда Гитлер пришел к власти, труд был чисто карательным и практически бесполезным для производственных целей. Единственной причиной отправлять истощенных людей копать торф или колоть камни было сеять террор. Кроме того, согласно нацистской и фашистской риторике, «труд облагораживает» — чувство, унаследованное от буржуазной риторики, — и поэтому недостойные противники режима были непригодны для работы в обычном смысле этого слова. Их работа должна была быть изнурительной: она не оставляла места для профессионализма, а была, скорее, работой вьючного животного — тянуть, толкать, носить тяжелые грузы — согнувшись к земле. Это была еще одна форма бесполезного насилия: полезная, возможно, только для подавления сопротивления в настоящем и наказания сопротивления в прошлом. Женщины Равенсбрюка описывали бесконечные дни, проведенные в период карантина (до назначения в рабочие бригады на заводы). Перегребание песка с дюн: по кругу, под июльским солнцем, каждая депортированная должна была перекладывать песок из своей кучи в кучу соседки справа, образуя бессмысленный и бесконечный круг, поскольку песок в итоге оказывался там, откуда его взяли.

Но это мифическое, дантовское мучение тела и духа, вероятно, не было задумано для предотвращения формирования очагов самообороны или активного сопротивления: солдаты СС в лагерях были скорее тупыми зверями, чем хитрыми демонами. Их учили насилию. Насилие текли в их жилах, это было нормально, само собой разумеющимся. Оно сквозило с их лиц, жестов и речи. Унизить «врага», заставить его страдать, было одной из их повседневных обязанностей. Им не нужно было об этом думать, и у них не было никаких скрытых мотивов: мотивом было насилие. Я не хочу сказать, что они были созданы из какой-то извращенной человеческой субстанции, отличной от нашей (среди них были садисты и психопаты, но их было немного). Проще говоря, в течение нескольких лет они подвергались обучению, которое перевернуло господствующую мораль с ног на голову. В тоталитарном режиме образование, пропаганда и информация не встречают препятствий: они обладают неограниченной властью, почти невообразимой для любого, кто родился и живет в плюралистической системе.

В отличие от чисто карательных работ, которые я только что описал, труд иногда мог стать формой самозащиты. Так было с теми немногими людьми в лагерях, которым удалось вернуться к своим профессиям: портными, сапожниками, плотниками, кузнецами, каменщиками. Возвращение к привычной деятельности также в некоторой степени восстановило их человеческое достоинство. Но для многих других это также стало умственной деятельностью, бегством от мысли о смерти, способом жить изо дня в день. Кроме того, общеизвестно, что повседневные заботы, какими бы болезненными или раздражающими они ни были, помогают отвлечься от более серьезных, но более отдаленных угроз.

Я часто замечал любопытное явление у некоторых своих сокамерников (а иногда и у себя самого): стремление к «хорошо выполненной работе» настолько глубоко укоренилось, что они чувствуют себя обязанными «хорошо выполнять» даже вражеские задачи, которые вредны для их семей, друзей и их стороны, особенно потому, что им приходится прилагать сознательные усилия, чтобы выполнить работу «плохо». Саботаж нацистской деятельности, помимо того, что опасен, также Это требовало преодоления атавистического внутреннего сопротивления. Каменщик из Фоссано, спасший мне жизнь, о котором я писал в книгах « Если это человек» и «Лилит» , ненавидел Германию, немцев, их еду, их речь и их войну, но когда его заставили строить оборонительные стены от бомбардировок, он построил их ровно и прочно, из хорошо подогнанных кирпичей и всего необходимого раствора. Он делал это не по приказу, а из гордости за свое ремесло. В книге « Один день из жизни Ивана Денисовича» Солженицын описывает почти идентичную ситуацию. Иван, главный герой, приговоренный к десяти годам каторжных работ за преступление, которого он не совершал, получает удовлетворение от строительства современной стены и от того, что она получается идеально ровной. «Восемь лет в лагере не смогли изменить его натуру. Он беспокоился обо всем, что мог использовать, о каждой мелочи, которую мог сделать — ничто не должно было быть потрачено впустую без веской причины». Любой, кто видел знаменитый фильм «Мост через реку Квай», помнит абсурдное рвение, с которым английский офицер, заключенный в японскую тюрьму, строит для них дерзкий деревянный мост. Он приходит в ужас, когда понимает, что английские диверсанты заминировали его взрывчаткой. Любовь к хорошо выполненной работе — весьма неоднозначная добродетель, как мы видим. Она поддерживала Микеланджело до последних дней, но был и Штангль, прилежный мясник из Треблинки, который с раздражением ответил интервьюеру: «Все, что я делал по собственной воле, я должен был делать как можно лучше. Вот такой я человек». Рудольф Гёсс, комендант Освенцима, гордился той же добродетелью, описывая творческий труд, который привел к изобретению им газовой камеры.

В качестве крайнего примера насилия, одновременно глупого и символического, я хотел бы также упомянуть злонамеренное использование (не спорадически, а методично) человеческого тела как объекта, никому не принадлежащего и подлежащего произвольному распоряжению. О медицинских экспериментах, проводившихся в Дахау, Освенциме, Равенсбрюке и других местах, уже много написано, и некоторые из их участников, зачастую не являвшиеся настоящими врачами, а выдававшие себя за них, также были наказаны (но не Йозеф Менгеле, величайший и худший из них всех). Эти эксперименты варьировались от испытания новых лекарств на ничего не подозревающих заключенных до бессмысленных и научно бесполезных пыток, таких как действия, совершенные в Дахау по приказу Гиммлера в интересах Люфтваффе. Здесь отобранных особей, которых иногда предварительно перекармливали, чтобы восстановить их физиологическое равновесие, подвергали длительным ваннам в ледяной воде или помещали в декомпрессионные камеры, имитирующие разрежение воздуха на высоте двадцати тысяч метров (высота, которую ни один самолет в те годы не мог достичь!), чтобы установить высоту, на которой начинает кипеть человеческая кровь: факт, который можно получить в любой лаборатории с минимальными затратами и без жертв, или даже вывести из обычных графиков. Важно помнить о таких мерзостях и сегодня, когда поднимаются законные вопросы о пределах допустимости болезненных научных экспериментов над лабораторными животными. Эта типичная и, казалось бы, бессмысленная, но весьма символичная жестокость распространялась именно потому, что была символичной, на человеческие останки после смерти: останки, которые каждая цивилизация, начиная с самых отдаленных доисторических времен, уважала, почитала и иногда боялась. Обращение с ними в лагерях подразумевало, что эти останки не человеческие, а, скорее, грубая, безразличная материя, полезная в лучшем случае только для промышленных целей. Спустя много десятилетий по-прежнему ужасает и шокирует экспозиция в музее Освенцима, где представлены тонны волос, состриженных с женщин, предназначенных для газовых камер или лагерей. Со временем они выцвели и пришли в упадок, но продолжают шепнуть посетителю свое молчаливое обвинение. Немцам не хватило времени, чтобы доставить их по назначению: этот необычный товар был куплен немецкими текстильными производителями, которые использовали его для изготовления тиковых и других промышленных тканей. Маловероятно, что пользователи не знали, из какого материала он сделан. Также маловероятно, что продавцы, а именно представители СС в лагерях, получили от этого какую-либо прибыль: их презрение возобладало над стремлением к наживе.

Человеческий прах из крематориев, тонны которого ежедневно попадались, легко было распознать, поскольку он часто содержал зубы или позвонки, но его все равно использовали в различных целях: в качестве засыпки болотистой местности, в качестве теплоизоляции стен деревянных конструкций и в качестве фосфатного удобрения. Его, как известно, использовали вместо гравия для мощения дорожек в поселке СС, расположенном рядом с лагерем. Я не могу сказать, было ли это проявлением крайней бессердечности или потому, что, учитывая его происхождение, это был материал, который можно было раздавить ногами.

• • •

У меня есть Я не питаю иллюзий по поводу того, что исчерпал все возможности для исследования или доказал, что бесполезная жестокость была исключительным наследием Третьего рейха и неизбежным следствием его идеологических предпосылок. То, что мы знаем о Камбодже при Пол Потом, например, наводит на другие мысли, но Камбоджа находится далеко от Европы, и я слишком мало знаю о ней, чтобы обсуждать её. Это, безусловно, было одной из существенных черт гитлеризма, и не только внутри лагерей. На мой взгляд, наилучший комментарий можно резюмировать в этих двух строках из длинного интервью Гитты Серени с Францем Штанглем, бывшим комендантом Треблинки:

«Зачем?» — спросил я Штангля. — «Если их все равно собирались убить, какой смысл во всех этих унижениях, зачем такая жестокость?» «Чтобы подготовить тех, кому действительно предстояло выполнять эту политику, — ответил он. — Чтобы у них появилась возможность сделать то, что они сделали».

Иными словами, перед смертью жертву необходимо было унизить, чтобы облегчить чувство вины убийцы. Это объяснение не лишено логики, но оно взывает к небесам: это единственное применение бесполезного насилия.

OceanofPDF.com


6

Интеллектуал в Освенциме

К Вступать в спор с покойным неловко и несправедливо, особенно когда отсутствующий — потенциальный друг и привилегированный собеседник; но это также может быть навязано вам силой. Я говорю о Хансе Майере, он же Жан Аме́ри, философе, жертве и теоретике самоубийств, о котором я уже упоминал на странице 2421. Между этими двумя именами — жизнь, не знавшая ни мира, ни стремления к миру. Он родился в Вене в 1912 году в семье, которая была преимущественно еврейской, но ассимилировалась и интегрировалась в Австро-Венгерскую империю. Хотя никто формально не принял христианство, семья обычно отмечала Рождество дома у ёлки, украшенной игрушками. Когда в доме случались мелкие неприятности, его мать вспоминала имена Иисуса, Марии и Иосифа, а на поминальной фотографии его отца, погибшего на фронте в Первой мировой войне, был изображен не мудрый бородатый еврей, а чиновник в форме тирольских кайзеръегерей, австро-венгерской пехоты. До девятнадцати лет Ганс даже не слышал о существовании идиша.

Он получает степень по литературе и философии в Вене, но не без конфликтов с зарождающейся Национал-социалистической партией: если для него принадлежность к еврейству не имеет значения, то для нацистов важна только кровь, а не его взгляды и убеждения, и его собственная нечистота делает его врагом пангерманизма. Нацистский кулак ломается У молодого интеллектуала есть зуб, и он гордится щелью в своей улыбке, словно шрамом от студенческой драки. Нюрнбергские законы 1935 года и аннексия Австрии Германией в 1938 году ставят его на перепутье судьбы, и молодой Ганс, скептик и пессимист по натуре, не питает иллюзий. Он достаточно здравый (слово «Luzidität» всегда будет одним из его любимых), чтобы преждевременно понять, что каждый еврей в руках немцев — это «мертвец в отпуске, тот, кого нужно убить».

Он не считает себя евреем. Он не знает ни иврита, ни еврейской культуры. Слово «сионист» его мало волнует, и в религиозном плане он агностик. Он также не считает, что может создать идентичность, которая ему не принадлежит; это было бы фальсификацией, маскарадом. Любой, кто не родился в еврейской традиции, не является евреем и ему было бы трудно им стать: по определению, традиция — это нечто унаследованное; это продукт веков, а не то, что можно сфабриковать задним числом. Но для того, чтобы жить, нужна идентичность или, скорее, достоинство. Для него эти два понятия совпадают: тот, кто теряет одно, теряет и другое и претерпевает духовную смерть; оставшись беззащитным, он подвергается и физической смерти. Теперь ему и другим немецким евреям, которые, как и он, верят в немецкую культуру, отказывают в немецкой идентичности. На злобных страницах газеты Юлиуса Штрайхера «Дер» В пропагандистских материалах Штюрмера еврей изображается как волосатый, толстый, кривоногий, крючконосый, ушастый паразит, единственное предназначение которого — причинять вред другим людям. Еврей, очевидно, не немец. Напротив, само его присутствие загрязняет общественные бани и даже скамейки в парках.

«Entwürdigung» , такого унижения невозможно защититься . Весь мир сидит сложа руки и бесстрастно наблюдает. Даже немецкие евреи, почти все, подчиняются тирании государства и чувствуют себя объективно униженными. Единственный выход парадоксален и противоречив: принять судьбу, в данном случае иудаизм, и одновременно восстать против навязанного выбора. Для молодого Ганса, вернувшегося еврея, быть евреем одновременно невозможно и обязательно. Именно здесь начинается разрыв, который преследует его до самой смерти и в конечном итоге провоцирует её. Он отрицает наличие у него физической храбрости, но моральной храбрости ему не занимать. В 1938 году он покидает свою «аннексированную» родину и иммигрирует в Бельгию. С тех пор он будет Жаном Амери, почти анаграмма его имени. от своего первоначального имени. Ради сохранения достоинства он примет иудаизм, но как еврей «будет скитаться по миру, как больной, страдающий от одной из тех болезней, которые не причиняют больших страданий, но определенно имеют смертельный исход». Получив образование немецкого гуманиста и критика, он пытается стать французским писателем (ему это так и не удается), а в Бельгии присоединяется к движению сопротивления, чьи реальные политические перспективы весьма туманны. Мораль его жизни, за которую он дорого заплатит в материальном и духовном плане, изменилась: по крайней мере, символически она теперь состоит в «ответном ударе».

В 1940 году волна Гитлера захлестнула и Бельгию, а в 1943 году Жан, который, несмотря на свой выбор, оставался одиноким и замкнутым интеллектуалом, попал в руки гестапо. Под пытками его заставили назвать имена своих товарищей и командиров. Он не герой. В своих записях он честно признается, что если бы знал, кто они, то рассказал бы, но он их не знал. Ему связали руки за спиной и подняли за запястья с помощью блока. Через несколько секунд его руки вывихнулись и остались вывернутыми вверх, прямо за спиной. Мучители продолжали, яростно избивая его почти бессознательное тело, но Жан ничего не понимал и не мог найти убежища даже в предательстве. Он пришел в себя, но его опознали как еврея, и его отправили в Освенцим-Моновиц, тот самый лагерь, где несколько месяцев спустя был заключен и я.

Хотя мы больше никогда не виделись, после освобождения мы обменялись несколькими письмами, поскольку узнали друг друга или, скорее, познакомились благодаря нашим книгам. Наши воспоминания о нижних ярусах очень похожи в физических деталях, но расходятся в одном любопытном моменте. Хотя я всегда утверждал, что сохранил полную и неизгладимую память об Освенциме, я забыл его. Он говорит, что помнит меня, хотя и перепутал меня с Карло Леви, который уже был хорошо известен в то время во Франции как эмигрант и художник. Он даже утверждает, что мы провели несколько недель в одном бараке, и что он не забыл меня, потому что там было очень мало итальянцев, что делало нас редкостью; а также потому, что в течение последних двух месяцев в лагере я в значительной степени мог заниматься своей профессией химика, что было еще большей редкостью.

Моё эссе должно быть одновременно и кратким изложением, и пересказом. Обсуждение и критика его холодного и горького эссе, имеющего два названия: «Интеллектуал в Освенциме» и «На пределе разума». Его эссе взято из тома, который я давно хотел увидеть переведенным на итальянский язык, также имеющего два названия: «За пределами вины и искупления» ( Jenseits von Schuld und Sühne ) и подзаголовок «Попытка преодолеть поражение» ( Bewältigungsversuche eines Überwältigten ).

Как следует из названия, тема эссе Аме́ри строго ограничена. Аме́ри провел некоторое время в различных нацистских тюрьмах. После Освенцима он недолгое время содержался в Бухенвальде и Берген-Бельзене, но его наблюдения ограничиваются Освенцимом, и на то есть веские причины: это место, где проявляются пределы разума, невообразимое. Было ли пребывание в Освенциме интеллектуалом преимуществом или недостатком?

Разумеется, следует начать с определения того, что подразумевается под термином «интеллектуал». Аме́ри предлагает типичное, но спорное определение:

Кто, в том смысле, в котором я это назвал, является интеллектуалом или образованным человеком? Конечно, не каждый, кто занимается так называемой высшей профессией; углубленное формальное образование, возможно, является необходимым условием, но само по себе его недостаточно. Все мы знаем юристов, инженеров, врачей, возможно, даже ученых, которые могут быть умными и, возможно, даже выдающимися в своей области, но которых, тем не менее, вряд ли можно назвать интеллектуалами. Интеллектуал, как я хочу его здесь определить, — это человек, живущий в рамках духовной системы координат в самом широком смысле. Его сфера мышления по сути гуманистическая, сфера свободных искусств. Он обладает хорошо развитым эстетическим сознанием. По склонности и способностям он тяготеет к абстрактным цепочкам мыслей… Когда ему дают слово «общество», он воспринимает его не в обыденном смысле, а скорее в социологическом. Физический процесс, приводящий к короткому замыканию, его не интересует, но он хорошо осведомлен о Нейдхарте фон Ройентале, придворном поэте, писавшем деревенскую лирику.

Я считаю это определение излишне ограничительным. Это не описание, а автопортрет, и, учитывая контекст, в котором оно вставлено, я бы не исключил иронии: по сути, знакомство с фон Ройенталем, как это, несомненно, делал Аме́ри, мало чем помогло в Освенциме. Мне кажется, было бы уместнее, чтобы термин «интеллектуал» также включал, например, математиков, естествоиспытателей или философов науки; и следует также отметить, что этот термин приобретает разные оттенки значения в разных странах. Но нет причин вдаваться в детали; в конце концов, мы живем в Европе, которая заявляет о своем единстве, и мысли Аме́ри по-прежнему актуальны, даже если обсуждаемое понятие можно понимать в более широком смысле. Я также не хочу следовать по стопам Аме́ри и основывать альтернативное определение на своей нынешней ситуации. (Возможно, сегодня я и являюсь «интеллектуалом», хотя это слово вызывает у меня некоторое беспокойство. Тогда я определенно не был интеллектуалом из-за своей моральной незрелости, невежества и отчуждения. Если я стал им позже, то парадоксальным образом обязан этому опыту, полученному в Лагере.) Я бы предложил расширить этот термин на человека, чья культура независима от его профессии; чья культура жива, поскольку стремится к обновлению, росту и самосовершенствованию; и который не испытывает безразличия или отвращения ни к одной области знаний, хотя, очевидно, не способен развивать их все.

Как бы то ни было и какое бы определение ни выбрали, трудно не согласиться с выводами Аме́ри. Что касается труда, который был преимущественно физическим, то в лагере образованный человек, как правило, находился в худшем положении, чем необразованный. Ему не хватало не только физической силы, но и умения пользоваться инструментами и подготовки, которыми часто обладали его товарищи из рабочего или крестьянского класса. Вдобавок ко всему, его мучило острое чувство унижения и нищеты. Чувство «Entwürdigung» , утраченного достоинства. Я отчетливо помню свой первый рабочий день на стройплощадке в Буне. Еще до того, как нас внесли в лагерный журнал в состав нашей колонны итальянцев (почти все из которых были либо представителями рабочих профессий, либо лавочниками), нас временно отправили расширять большую траншею из глинистой почвы. Мне в руки дали лопату, и я тут же показал себя полным неудачником: я должен был выгребать разрыхленную землю со дна траншеи и забрасывать ее к краю, который к тому моменту был больше двух метров. высотой в несколько метров. Кажется, это легко, но на самом деле это не так: если не работать ритмично и с правильным темпом, земля не останется на лопате. Она будет падать, и часто на голову неопытного экскаваторщика.

«Гражданский» начальник, к которому нас приставили, тоже был временным. Пожилой немец, казавшийся хорошим человеком, он, похоже, был искренне шокирован нашей неуклюжестью. Когда мы попытались объяснить ему, что почти никто из нас никогда не держал в руках лопату, он нетерпеливо пожал плечами: ради бога, мы были заключенными в полосатых пижамах, да еще и евреями в придачу. Все должны работать, потому что « Arbeit macht frei» (Работа делает свободным ): разве не это было написано на воротах лагеря? Это была не шутка: это было правило. Так что, если мы не умели работать, то нам лучше было этому научиться — разве мы не капиталисты, в конце концов? Так нам и надо: сегодня моя очередь, завтра твоя. Некоторые из нас взбунтовались и получили первые в своей карьере побои от капо, надзиравших за территорией; другие потеряли мужество; Другие же (включая меня) сбивчиво догадались, что выхода нет, и что лучшим решением будет научиться обращаться с киркой и лопатой.

Однако, в отличие от Аме́ри и других, я чувствовал себя лишь умеренно униженным физическим трудом: очевидно, я еще не был достаточно «интеллектуален». Что в этом плохого? У меня, конечно, был университетский диплом, но это была незаслуженная удача. Моя семья была достаточно богата, чтобы позволить мне учиться. Многие мальчики моего возраста копали канавы с подросткового возраста. Разве я не за равенство? Ну вот, оно у меня и было. Через несколько дней мне пришлось изменить свое мнение, когда мои руки и ноги покрылись волдырями и инфекциями: нет, даже импровизировать, копая канавы, нельзя. Мне пришлось быстро освоить несколько основных навыков, которым менее удачливые (но самые удачливые в лагере!) учатся в детстве: как держать инструменты, правильно двигать руками и туловищем, сдерживать свои усилия и терпеть боль, а также знать, как остановиться на грани истощения, даже если это означало получить пощёчины и пинки от капо, а иногда и от «гражданских» немцев из IG Farbenindustrie. Как я уже писал в другом месте, избиения, как правило, не были смертельными, но обморок был. Хорошо нанесенный удар обладает собственной анестезией, как телесной, так и духовной.

Помимо тяжелого труда, жизнь в казармах была еще более мучительной для образованных людей. Это было существование в духе Гоббса, непрекращающаяся война всех против всех. настаивать: так было в Освенциме, столице вселенной концлагерей, в 1944 году. В других местах или в другое время ситуация могла быть лучше или намного хуже.) Удар, нанесенный властями, можно было принять; это был буквально случай форс-мажора. Неприемлемыми, напротив, были удары от сокамерников, поскольку они были неожиданными и противоречили правилам, на которые цивилизованный человек редко знал, как реагировать. Более того, достоинство можно было найти даже в самом изнурительном физическом труде, и человек мог адаптироваться, возможно, узнав в нем грубый аскетизм или, в зависимости от темперамента, конрадовское самоутверждение, патрулирование собственных границ. Гораздо труднее было принять барачный распорядок: заправлять постель идиотским перфекционистским способом, который я описал в главе о бесполезном насилии; мыть деревянные полы влажными и грязными тряпками; одеваться и раздеваться по команде; Выставлять напоказ своё обнажённое тело для бесчисленных осмотров на наличие вшей, чесотки и личной гигиены; усваивать милитаристскую пародию на «теснитесь», «глаза вперёд» и «снимите фуражки» перед пузатым офицером СС. Эти действия действительно воспринимались как унизительные, как фатальная регрессия к безрадостному детскому состоянию, лишённому учителей и любви.

Аме́ри/Майер утверждает, что его тоже мучил изуродованный язык, описанный мной в главе 4, но он говорил по-немецки. Его страдания отличались от страданий нас, носителей других языков, которые оказались в положении глухонемых. Его страдания, если позволите, были скорее духовными, чем физическими. Он страдал, потому что говорил по-немецки, потому что был филологом, любившим свой язык: подобно тому, как скульптор страдал бы, видя, как оскверняют или искажают одну из его статуй. Таким образом, в этом случае страдания интеллектуала отличались от страданий необразованного иностранца. Для иностранца немецкий язык лагеря был языком, которого он не понимал, хотя от этого зависела его жизнь. Для интеллектуала это был варварский жаргон, который он понимал, но который сдирал с него кожу, если он пытался на нем говорить. Один был депортированным, другой — чужаком на собственной земле.

В другом своем эссе, посвященном обмену ударами между сокамерниками, Амери рассказывает о ключевом эпизоде, не без недоумения и ретроспективной гордости, который иллюстрирует его новую мораль «ответного удара» ( Zurückschlagen ). Речь идет о гигантском польском простом преступнике. Он ударил его по лицу из-за пустяка. Амери ответил ему ударом изо всех сил, не из-за животной реакции, а скорее из-за разумного бунта против перевернутого мира Лагеря. «Мое человеческое достоинство, — пишет он, — заключалось в этом ударе по его челюсти, и то, что в конце концов я, физически гораздо более слабый человек, сдался и был жестоко избит, ничего для меня не значило. Мучительно избитый, я был доволен собой». 15

Здесь я должен признать свою абсолютную неполноценность: я никогда не умел «отвечать ударом на удар», не потому что я евангельский святой или интеллектуальный аристократ, а из-за своей врожденной неспособности к этому. Возможно, дело в отсутствии серьезного политического образования: ведь нет ни одной политической программы, даже самой умеренной, которая не предусматривала бы какой-либо формы активной защиты. Возможно, дело в отсутствии физической храбрости. Если я сталкиваюсь с природной опасностью или болезнью, я могу проявить некоторую храбрость, но я всегда был совершенно лишен мужества, когда сталкивался с нападающим человеком. Кулачный бой — это опыт, отсутствующий в моей жизни с тех пор, как я себя помню. И я не могу сказать, что меня это беспокоит. Вот почему моя карьера партизана была такой короткой, болезненной, глупой и трагической: я играл чужую роль. Я восхищаюсь тем, как Аме́ри переосмыслил себя, его смелым решением покинуть башню из слоновой кости и вступить в борьбу, но это было и остается за пределами моих возможностей. Я восхищаюсь этим решением, но не могу не отметить, что оно, омрачившее всю его жизнь после Освенцима, привело его к таким суровым и непримиримым позициям, что он не смог найти радость в жизни, в самом процессе существования. Человек, вступающий в драку со всем миром, восстанавливает своё достоинство, но платит очень высокую цену, потому что уверен в собственном поражении. Как и любое самоубийство, самоубийство Аме́ри в Зальцбурге в 1978 году допускает множество объяснений, но, оглядываясь назад, эпизод с его нападением на поляка даёт одно из возможных толкований.

Несколько лет назад я узнал, что в письме к нашей общей подруге Эти С., о которой я расскажу чуть позже, Амери назвал меня «продавцом индульгенций». Я не считаю это оскорблением или похвалой, но это не совсем точно. У меня нет склонности прощать. Я никогда не прощал ни одного из наших врагов. И я не испытываю желания прощать их подражателей в Алжире, Вьетнаме, Советском Союзе, Чили, Камбодже и Южной Африке, поскольку не знаю ни одного человеческого поступка, способного исправить несправедливость. Я прошу справедливости, но лично я не способен нанести удар или ответить ударом на удар.

Я пытался сделать это лишь однажды. Элиас, выносливый карлик, о котором я писал в « Если это человек» и «Лилит» , был человеком, который, судя по всему, «был счастлив в лагере». Однажды, по какой-то причине, которую я не помню, он схватил меня за запястья, начал оскорблять и прижимать к стене. Как и Аме́ри, я почувствовал прилив гордости; осознавая, что предаю себя и нарушаю правило, переданное мне бесчисленными предками, чуждыми насилию, я попытался защититься, ударив его по голеням деревянным башмаком. Элиас завыл не от боли, а от уязвленного достоинства. В одно мгновение он скрестил мои руки на груди и толкнул меня на землю всем своим весом. Затем он схватил меня за шею, внимательно изучая мое лицо глазами, которые я прекрасно помню, бледно-голубого фарфорового цвета, в нескольких сантиметрах от моих собственных, пристально глядя на меня. Он сжимал меня, пока не увидел приближающиеся признаки потери сознания; Затем, не говоря ни слова, он отпустил руку и пошел дальше.

После этого подтверждения я предпочитал, в пределах возможного, делегировать наказание, месть и возмездие законам моей страны. Это выбор, навязанный мне. Я знаю, насколько плохо работают эти механизмы, но я — это то, что сделало меня мое прошлое, и мне уже слишком поздно что-либо менять. Если бы я тоже увидел, как мир рушится на мне;

если бы меня приговорили к изгнанию и потере национальной идентичности; если бы меня тоже пытали до потери сознания и не только, возможно, я бы научился давать отпор и, подобно Аме́ри, лелеял бы обиды, которым он посвятил длинное и мучительное эссе.

Это были очевидные недостатки образования в Освенциме. Но разве не было и преимуществ? Если бы я это отрицал, я бы не оценил скромное (и устаревшее) среднее и университетское образование, которое мне довелось получить. И Аме́ри тоже так не считает. Образование может быть полезным: не часто, не везде и не для всех. Во-первых, но иногда, в редких случаях, это было так же ценно, как драгоценный камень, что оказывалось полезным, и ты чувствовал себя так, словно тебя подняли в воздух, но с опасностью рухнуть обратно, что причиняло бы еще большую боль, чем выше и дольше длилось это чувство восторга.

Аме́ри рассказывает, например, историю своего друга, изучавшего Маймонида в Дахау. Но его друг работал медбратом в клинике, и хотя Дахау был очень суровым лагерем, там всё же существовала библиотека, в то время как в Освенциме даже взглянуть на газету было опасно и немыслимо. Он также описывает один вечер, когда, возвращаясь с работы через польскую грязь, пытался — и безуспешно — заново открыть в стихах Гёльдерлина поэтический смысл, который тронул его в более счастливые дни. Он помнил стихи, они звучали у него в ушах, но они больше ничего не могли ему сказать. В другой раз (в лазарете, как обычно, после того, как съел дополнительную порцию супа: другими словами, в кратковременной передышке от голода) он почти опьянел от волнения, вспомнив персонажа Иоахима Цимссена, смертельно больного офицера, всё ещё помнящего о своих обязанностях, из романа Томаса Манна «Волшебная гора» .

Образование было мне полезно. Не всегда, и иногда в скрытой и неожиданной форме, но оно послужило мне и, возможно, спасло меня. Спустя сорок лет я перечитываю главу «Песнь Улисса» из книги « Если это человек ». Это один из немногих эпизодов, подлинность которого мне удалось проверить (обнадёживающее упражнение: со временем, как я писал в первой главе, начинаешь сомневаться в собственной памяти), потому что человек, с которым я разговаривал в этом эпизоде, Жан Самуэль, — один из немногих персонажей книги, которые сохранились до наших дней. Мы остались друзьями и встречались несколько раз. Его воспоминания совпадают с моими: он помнит наш разговор, но, так сказать, без тех же акцентов или, скорее, с акцентами в разных местах. В то время его не интересовал Данте; его интересовал я, моя наивная и самонадеянная попытка за полчаса, с шестом на плечах, передать ему Данте, мой язык и мои смутные школьные воспоминания. Я не лгал и не преувеличивал, когда писал: «Я бы отдал сегодняшний суп, чтобы иметь возможность связать „ни один из тех, что я видел“ с последними строками». Я действительно отдал бы хлеб и суп — другими словами, кровь своей жизни — чтобы спастись из пустоты. Воспоминания, которые сегодня, благодаря надежной поддержке печатной страницы, я могу освежить в любое время и совершенно бесплатно, заставляют меня думать, что они мало чего стоят.

Тогда и там эти воспоминания имели огромную ценность. Они позволили мне восстановить связь с прошлым, спасти его от забвения и укрепить мое чувство собственного «я». Они убедили меня в том, что, хотя мой разум был занят повседневными делами, он не перестал работать. Они способствовали моему продвижению — в моих собственных глазах и в глазах моего собеседника. Они подарили мне мимолетный, но не безрассудный отпуск: на самом деле, он был освобождающим и изменил ситуацию — другими словами, позволил мне снова обрести себя. Любой, кто читал книгу или смотрел фильм « 451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери, может представить, что значит жить в мире без книг и какую ценность приобретает память о книгах в таком мире. Для меня пиво тоже было таким. До и после «Песни Одиссея» я помню, как приставал к своим итальянским товарищам с просьбами помочь мне восстановить тот или иной фрагмент моего прежнего мира, но так и не добился от них многого, видя в их глазах раздражение и подозрение: чего ему, этому парню, с Леопарди и постоянной Авогадро? Неужели он сошел с ума от голода?

Не стоит игнорировать и помощь, которую мне оказала моя профессия химика. На практическом уровне она, вероятно, спасла меня от части отбора в газовую камеру. Из более поздних чтений на эту тему (особенно из книги Дж. Боркина «Преступление и наказание IG Farben» ) я узнал, что, хотя лагер «Моновиц» находился под управлением Освенцима, он принадлежал IG Farbenindustrie; другими словами, это был частный лагер. Немецкие промышленники, которые были несколько менее недальновидны, чем нацистские лидеры, понимали, что специалистов, к группе которых я принадлежал после сдачи экзамена по химии, нелегко заменить. Я не имею в виду здесь этот привилегированный статус или очевидное преимущество работы в помещении, без физической усталости и без капо, всегда готовых нас избить. Я говорю о другом преимуществе. Я считаю, что могу оспорить утверждение Аме́ри «на основе личного опыта», которое исключает ученых и особенно технических специалистов из рядов интеллектуалов: по его мнению, интеллектуалов следует набирать исключительно из области литературы и философии. лософия. Был ли Леонардо да Винчи, называвший себя omo senza Lettere (неграмотным человеком), не интеллектуалом?

Вместе с множеством практических знаний, полученных в ходе учебы, я привез в лагерь то, что, если можно так выразиться, я бы назвал наследием ментальных привычек, заимствованных из химии и смежных областей, но имеющих гораздо более широкое применение. Если я поступаю определенным образом, как отреагирует вещество, которое я держу в руках, или мой собеседник? Почему оно, или он, или она проявляет, прекращает или изменяет определенное поведение? Могу ли я предвидеть, что произойдет вокруг меня через минуту, день или месяц? Если могу, то какие признаки имеют значение, а какие следует игнорировать? Могу ли я предсказать удар, знать, откуда он придет, защититься от него, избежать его?

Но прежде всего, и если говорить точнее, благодаря своей профессии я приобрел привычку, которую можно по-разному оценивать и определять как человеческую или бесчеловечную: привычку никогда не оставаться равнодушным к людям, которых мне подсовывает случай. Они — люди, но они также и «образцы», пробы в запечатанном конверте, которые нужно идентифицировать, проанализировать и взвесить. Срез человечества, который представил мне Освенцим, был обильным, разнообразным и странным. Он состоял из друзей, нейтральных лиц и врагов, все они подпитывали мое любопытство, которое некоторые, тогда и позже, критиковали как отстраненное. Пища, которая, безусловно, помогла сохранить часть меня живой и впоследствии предоставила материал для размышлений и написания книг. Как я уже сказал, я не знаю, был ли я интеллектуалом на нижних ступенях: возможно, я был им периодически, когда давление ослабевало. Если же я стал им позже, то полученный опыт, безусловно, мне помог. Я знаю, что это «натуралистическое» отношение не обязательно происходит только из химии, но для меня оно произошло именно из химии. В любом случае, это вряд ли прозвучит цинично: что касается Лидии Рольфи и многих других «счастливчиков», то для меня лагерь был университетом; он научил нас оглядываться вокруг и оценивать людей.

В этом отношении мое видение мира отличалось от видения моего товарища и противника Аме́ри и дополняло его. В его трудах отражены разные интересы: интерес политического борца к болезни, которая поразила Европу и угрожала миру (и до сих пор угрожает); интерес философа к Духу, который в Освенциме был Пустота; интерес униженного учёного, лишённого родины и идентичности силами истории. Его взгляд устремлён вверх и редко задерживается на простолюдинах лагеря или на его типичном персонаже, мюзельмане , измученном человеке, чей интеллект умирает или мёртв.

Таким образом, образование могло быть полезным, хотя бы в некоторых исключительных случаях или на короткие периоды; оно могло сделать несколько часов прекрасными, установить мимолетную связь с сокамерником, сохранить ум живым и рассудительным. Конечно, оно не помогало сориентироваться или понять: здесь мой опыт иностранца совпадает с опытом немца Аме́ри. Разум, искусство и поэзия не помогают расшифровать место, откуда они были изгнаны. В повседневной жизни «там внизу», состоящей из скуки, перемежающейся ужасом, было полезно забыть их, так же как было полезно научиться забывать дом и семью. Я не имею в виду окончательное забвение, на которое, в любом случае, никто не способен, а скорее, экстрадицию на чердак памяти, где мы храним хлам, больше не нужный для повседневной жизни.

Необразованные были более склонны к этому умственному упражнению, чем образованные. Они быстрее адаптировались к принципу «не пытаться понять», первому мудрому совету, усвоенному в лагере. Попытки понять там, на месте, были бесполезным занятием даже для многих заключенных, прибывших из других лагерей или тех, кто, как Амери, знал историю, логику и мораль, а также пережил тюремное заключение и пытки: пустая трата энергии, которую полезнее было бы вложить в ежедневную борьбу с голодом и усталостью. Логика и мораль препятствовали принятию нелогичной и аморальной реальности: результатом было отвержение реальности, которое, как правило, быстро ввергало образованного человека в отчаяние. Но существует бесчисленное множество разновидностей человеческой натуры, и я видел и описывал людей утонченной культуры, особенно молодых, которые отбрасывали ее, становились проще, варваровее и выживали.

Простой человек, не привыкший задавать себе вопросы, был защищен от бесполезных мучений размышлений о том, почему. Кроме того, у него часто была профессия или навык, облегчавшие ему адаптацию. Составить полный список было бы сложно, отчасти потому, что он варьировался от лагеря к лагерю и от момента к моменту. Один любопытный факт: в Освенциме в декабре 1944 года, когда русские стояли у ворот, ежедневно совершались воздушные налеты, а ледяной холод трещал трубы, была создана бухгалтерская группа — Буххальтер-Коммандо . Штайнлауф, которого я описывал в третьей главе книги «Если это человек» , был одним из заключенных, вызванных для участия в ней, чего оказалось недостаточно, чтобы спасти его от смерти. Это был явно крайний случай, относящийся к контексту всеобщего безумия на фоне краха Третьего рейха. Но было нормально, понятно, что портные, сапожники, механики и каменщики находили хорошую работу; на самом деле, их было слишком мало. В Моновице была создана школа каменщиков для заключенных младше восемнадцати лет (но, конечно, не в гуманитарных целях).

По мнению Аме́ри, философ тоже мог бы прийти к принятию, но более долгим путем. Он мог бы преодолеть барьер здравого смысла, который мешал ему принять столь жестокую реальность. В конечном итоге, живя в чудовищном мире, он смог бы признать существование чудовищ и то, что наряду с логикой Декарта существует логика СС.

Разве не были правы те, кто готовился его уничтожить, поскольку они были неоспоримы в своей силе? Таким образом, абсолютная интеллектуальная терпимость и методичное сомнение интеллектуалов стали факторами его самоуничтожения. Да, СС могли продолжать действовать так, как действовали: естественных прав не существует, а моральные категории приходят и уходят, как мода. Существовала Германия, которая толкала евреев и политических противников на смерть, поскольку верила, что только так она сможет стать полноценной реальностью. И что из этого? Греческая цивилизация была построена на рабстве, а афинская армия бесчинствовала на острове Мелос, как и СС на Украине. Бесчисленные люди были принесены в жертву с незапамятных времен, и вечный прогресс человечества был всего лишь наивной верой девятнадцатого века. «Влево, два, три, четыре» — это был ритуал, ничем не отличающийся от других. Против ужасов было мало что сказать. Виа Аппиа была усеяна распятыми рабами, а в Биркенау стоял ужасный смрад. Число кремированных тел росло. Среди них был не Красс, а Спартак, и это был всего лишь Спартак.

Подчинение ужасам прошлого могло привести учёного к интеллектуальному отречению и одновременно вооружить его защитным оружием необразованного товарища: «Так было всегда, так будет всегда». Моё незнание истории, возможно, защитило меня от этой метаморфозы. С другой стороны, к счастью для меня, я не подвергся другой опасности, которую справедливо упоминает Аме́ри: по своей природе интеллектуал (немецкий интеллектуал, позвольте мне дополнить его формулировку) склонен становиться соучастником власти и, следовательно, одобрять её. Он склонен следовать по стопам Гегеля и обожествлять государство, любое государство: сам факт его существования оправдывает его существование. Хроники нацистской Германии полны случаев, подтверждающих эту тенденцию: философ Хайдеггер, учитель Сартра; физик Старк, лауреат Нобелевской премии; кардинал Фаульхабер, высший католический авторитет в Германии; и бесчисленное множество других, попустительствовавших нацизму.

Наряду с этой скрытой склонностью агностического интеллектуала, Амери отмечает то, что замечали все мы, бывшие заключенные: неагностики, верующие в какую-либо веру, лучше противостояли соблазну власти, при условии, конечно, что они не были приверженцами национал-социалистического евангелия. (Это исключение не является случайным: в лагерях были и ярые нацисты — отмеченные красным треугольником политических заключенных — которые потеряли свою репутацию из-за идеологического инакомыслия или личных причин. Они ненавидели всех.) В конечном итоге, они лучше перенесли тяготы лагерей и выжили в пропорционально большем количестве. 16

Как и Аме́ри, я тоже попал в лагерь как неверующий, и как неверующий я был освобожден и живу до сих пор. На самом деле, опыт пребывания в лагере, его ужасающее зло, укрепили мой агностицизм. Он мешал мне, и до сих пор мешает, представить себе какую-либо форму провидения или трансцендентной справедливости: почему умирающие люди в товарных вагонах? дети в газовых камерах? Тем не менее, я должен признать, что (лишь однажды) я почувствовал Искушение сдаться, искать утешения в молитве. Это было в октябре 1944 года, единственный раз, когда я ясно ощутил неизбежность смерти. Обнаженный, зажатый между своими обнаженными товарищами, держа в руках регистрационную карточку, я ждал, когда пройду перед «Комиссией», которая одним взглядом решит, следует ли мне немедленно отправиться в газовую камеру или же я достаточно силен, чтобы продолжать работать. На мгновение я почувствовал потребность попросить о помощи и убежище. Затем, несмотря на мое отчаяние, возобладало спокойствие. Правила игры не меняются, когда она вот-вот закончится или когда ты проигрываешь. Молитва в такой ситуации была бы не только абсурдной (какие права я мог бы потребовать? и от кого?), но и кощунственной, непристойной и наполненной таким же нечестием, на какое только способен неверующий. Я преодолел искушение: я знал, что иначе, если бы я выжил, мне пришлось бы стыдиться.

Верующие жили лучше не только в решающие моменты отбора или воздушных налетов, но и в рутине повседневной жизни. И Амери, и я это наблюдали. Их вера не имела значения, будь то религиозная или политическая. Католические и реформатские священники, раввины разных ортодоксальных конфессий, воинствующие сионисты, наивные или продвинутые марксисты и свидетели Иеговы — все они разделяли искупительную силу своей веры. Их вселенная была больше нашей, обширнее в пространстве и времени, и прежде всего более понятна: у них был ключ и опора, тысячелетнее завтра, которое могло придать смысл их жертве, место на небесах или на земле, где восторжествовали или восторжествуют, возможно, в далеком, но неизбежном будущем: Москва или небесный или земной Иерусалим. Их голод отличался от нашего. Это было божественное наказание, искупление, обетное приношение или плата за капиталистическую гниль. Боль внутри и вокруг них была понятна, и поэтому она никогда не перерастала в отчаяние. Они смотрели на нас с жалостью, иногда с презрением; во время перерывов в нашей работе некоторые из них пытались обратить нас в свою веру. Но как агностик может сформировать или предварительно принять «подходящую» веру только потому, что она подходит?

В безумные, напряженные дни, последовавшие сразу за освобождением, на фоне жалкого зрелища умирающих и мертвых, зараженного ветра и загрязненного снега, русские отправили меня к парикмахеру побриться. Впервые в моей новой жизни на свободе. Парикмахер был бывшим политическим заключенным, французским рабочим из «сентюра» , рабочего пригорода Парижа. Мы сразу почувствовали родство, и я сделал несколько банальных замечаний о нашем невероятном спасении: приговоренные к смерти, мы были освобождены прямо на гильотине, не так ли? Он посмотрел на меня с открытым ртом и возмущенно воскликнул: « Но Йозеф был там! » — но Йозеф был рядом! Йозеф? Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он намекал на Сталина. Парикмахер никогда не терял надежды, не он. Сталин был его крепостью, Скалой, о которой говорится в Псалмах.

Излишне говорить, что граница между образованными и необразованными совершенно не совпадала с границей между верующими и неверующими. Скорее, она пересекала её под прямым углом, образуя четыре чётко очерченных квадранта: образованные верующие, образованные агностики, необразованные верующие и необразованные агностики — четыре маленьких скалистых, цветных острова, выделявшихся на фоне бесконечного серого моря полумертвых, которые, возможно, были образованными или верующими, но которые больше не задавали вопросов, и которым было бы бесполезно и жестоко их задавать.

Один из читателей заметил, что интеллектуал (я бы уточнил, «молодой» интеллектуал, каким мы с ним были во время нашего пленения и заключения) извлек из прочитанного безвкусный, благопристойный, литературный образ смерти. Здесь я перевожу «на итальянский» его наблюдения как немецкого филолога, который был вынужден цитировать « больше света! » Гёте, «Смерть в Венеции » и «Тристана». Для нас, итальянцев, смерть — это второй термин биномиального понятия «любовь и смерть». Это нежное преображение Лауры Петрарки, Эрменгарды Манцони и Клоринды Тассо; это жертва солдата в битве (« Chi per la patria muor, vissuto è assai » — тот, кто умирает за родину, прожил долго и достойно); и это, конечно же, « Un bel morir tutta la vita onora » Петрарки — достойно умереть, отдавая дань уважения всей жизни. Этот огромный архив формул для защиты от зла недолго просуществовал в Освенциме (да и в любой современной больнице он бы долго не просуществовал). Смерть в Освенциме была тривиальной, бюрократической и обыденной. О ней не говорили, её не «утешали слезами» (Фосколо). Перед лицом Смерть, привыкание к смерти, граница между образованием и его отсутствием исчезли. Аме́ри утверждает, что вы больше не думали о том, «умрете ли вы», что было само собой разумеющимся, а скорее о том, «как» это произойдёт:

Заключенные обсуждали, сколько времени, вероятно, потребуется газовой камере, чтобы подействовать. Один из них рассуждал о мучительной смерти от инъекций фенола. Хотели бы вы сами себе удар по черепу или медленную смерть от истощения в лазарете?

Здесь мой опыт и воспоминания расходятся с опытом Аме́ри. Возможно, потому что я был моложе или менее наивен, менее травмирован или менее осознан, у меня почти никогда не было времени, чтобы посвятить его смерти. У меня было слишком много других дел: раздобыть хлеба, избежать изнурительной работы, починить обувь, украсть метлу, расшифровать знаки и лица вокруг. Жизнь — лучшая защита от смерти, и не только в лагерях.


15. «О необходимости и невозможности быть евреем», в книге « На пределе разума » , с. 90.

16. Леви косвенно цитирует «Ад» III:63, где трусы названы « a Dio spiacenti e a' nemici sui », то есть ненавистными Богу и Его врагам.

OceanofPDF.com


7

Стереотипы

Люди , которые были заключены в тюрьму (и, в целом, все те, кто...). Пережившие тяжелые испытания люди могут быть разделены на две отдельные категории с редкими промежуточными нюансами: те, кто молчит, и те, кто говорит. У обеих групп есть веские причины. Те, кто молчит, глубже чувствуют то беспокойство, которое для простоты я назвал «стыдом»; они не чувствуют себя в мире с собой, или их раны еще не зажили. Те, кто говорит, а они часто говорят много, поддаются другим импульсам. Они говорят, потому что, сознательно или нет, они считают заключение (независимо от того, как давно это было) центром своей жизни, событием, которое, к лучшему или к худшему, оставило след на всем их существовании. Они говорят, потому что знают, что являются свидетелями на суде, масштабы которого охватывают планету и столетия. Они говорят, потому что, как гласит еврейская поговорка, «хорошо рассказывать о прошлых бедах»; В « Аду» (стр . 17) Франческа говорит Данте, что «нет большей боли, / чем вспоминать счастливые времена / в несчастье» ( стр. 18) , но, как знает каждый выживший, верно и обратное: хорошо находиться в тепле, сидеть перед едой и вином и вспоминать себе и другим об истощении, холоде, голоде, как в «Одиссее » Улисс сразу же поддается острой необходимости рассказать свою историю перед пиром, устроенным при дворе царя. Феакийцы. Они говорят, возможно, преувеличивая, подобно хвастливым солдатам, о страхе и храбрости, о хитрости, о преступлениях, о поражениях и нескольких победах; 19 тем самым они отличаются от «других», укрепляя свою идентичность благодаря членству в гильдии, и чувствуют, как растет их престиж.

Но они говорят, или, вернее, мы говорим (я могу использовать местоимение первого лица множественного числа: я не отношусь к категории молчаливых), отчасти потому, что нас просят об этом говорить. Несколько лет назад Норберто Боббио 20 писал, что нацистские лагеря смерти были не «одним» событием, а « чудовищным , возможно, неповторимым событием в истории человечества». Другие, слушатели — друзья, дети, читатели или даже незнакомцы — способны это почувствовать, помимо своего негодования и жалости. Они понимают уникальность нашего опыта, или, по крайней мере, пытаются его понять. Именно поэтому они призывают нас говорить и задают нам вопросы, иногда неловкие. Не на все их вопросы нам легко ответить, поскольку мы не историки или философы, а свидетели, и, кроме того, история человеческих дел не обязательно подчиняется строгим логическим моделям. Не каждый переломный момент обязательно является следствием одного-единственного «почему». Упрощения хороши только для учебников; Может существовать множество «почему», запутанных или непознаваемых, если не вовсе отсутствующих. Ни одному историку или эпистемологу пока не удалось доказать, что человеческая история — это детерминированный процесс.

Есть один вопрос, который нам задают постоянно. Более того, с годами он формулируется все настойчивее и с все более откровенно обвинительным тоном. Это не столько один вопрос, сколько целый комплекс вопросов. Почему вы не сбежали? Почему вы не восстали? Почему вы не избежали плена «раньше»? Именно из-за неизбежности и растущей частоты этих вопросов они заслуживают нашего внимания.

Мой первый комментарий по этим вопросам, и моя первая интерпретация их, оптимистичны. Есть страны, которые никогда не знали свободы, поскольку естественная потребность человека в ней второстепенна по сравнению со многими более насущными потребностями: противостоять холоду, голоду, болезням, паразитам и нападениям животных. и людей. Но в странах, где удовлетворены основные потребности, современная молодежь видит свободу как благо, от которого никогда нельзя отказываться: мы не можем без нее жить, это очевидное естественное право, и она ничего не стоит, как здоровье и воздух, которым мы дышим. Они воспринимают времена и места, где это неотъемлемое право было нарушено, как далекие, чуждые, странные. Поэтому для них идея заключения в тюрьму ассоциируется с идеей побега или восстания. Положение заключенного рассматривается как несправедливое и ненормальное, как болезнь, которую следует лечить бегством или восстанием. В этом смысле концепция побега как морального обязательства имеет прочные корни; согласно военному кодексу поведения во многих странах, военнопленный должен приложить все усилия, чтобы освободиться и вернуться на свой пост в качестве комбатанта, а согласно Гаагской конвенции, попытка побега не должна наказываться. В общественном сознании побег смывает и искореняет позор заключения.

Вспомним, например, сталинский Советский Союз, где практика, если не закон, была иной и гораздо более радикальной. Для вернувшегося советского военнопленного не было ни исцеления, ни искупления: его считали безнадежно виновным, даже если ему удавалось бежать и вернуться в свою боевую дивизию. Он должен был умереть, а не сдаться, и, кроме того, поскольку он находился в руках врага (пусть даже всего несколько часов), его автоматически подозревали в сговоре с противником. Бывших военнопленных, после их необдуманного возвращения домой, депортировали в Сибирь или убивали, включая многих солдат, захваченных немцами на фронте и доставленных на оккупированную территорию, которые затем бежали и присоединялись к партизанским отрядам, действовавшим против немцев в Италии, Франции или даже в тылу в России. В Японии военного времени к сдавшемуся солдату также относились с крайним презрением. Именно поэтому союзные солдаты, попавшие в руки японцев, были не только врагами; Это были трусливые враги, униженные своей капитуляцией.

И это еще не все. Концепция побега как морального долга и реакции, требуемой пленом, постоянно повторяется в романтической литературе ( «Граф Монте-Кристо» ) и популярной литературе (свидетельством тому является необычайный успех мемуаров Папийона). В мире кинематографа несправедливо (или, возможно, справедливо) заключенный герой всегда является положительным персонажем. Он всегда пытается сбежать, даже в самых невероятных обстоятельствах, и его попытка неизменно заканчивается успехом. Среди тысяч фильмов, погребенных в забвении, я до сих пор помню « Я — беглец из каторжной тюрьмы» и «Ураган» . Типичный заключенный изображен как здоровый мужчина, полностью владеющий своими физическими и моральными способностями, который с силой, рожденной от отчаяния, и умом, отточенным необходимостью, бросается на препятствия, перелезает через них или пробивает их.

Эта схематичная картина заключения и побега имеет очень мало общего с ситуацией в концентрационных лагерях. Если мы будем использовать этот термин в более широком смысле, включая не только лагеря смерти, названия которых известны во всем мире, но и многочисленные лагеря для военнопленных и интернированных, то в Германии несколько миллионов иностранцев находились в условиях порабощения: истощенные, презираемые, недоедающие, плохо одетые и обделенные вниманием, оторванные от связи со своей родиной. Они не были «типичными заключенными». Они не были физически крепкими; на самом деле, они были деморализованы и сломлены. Исключение следует сделать для военнопленных союзников (американцев и членов Британского Содружества), которые получали продовольствие и одежду от Международного Красного Креста. Они обладали хорошей военной подготовкой, высокой мотивацией и сильным корпоративным духом, а также поддерживали довольно прочную внутреннюю иерархию, которая не входила в «серую зону», о которой я говорил ранее в этой книге. За редким исключением, они доверяли друг другу и знали, что в случае захвата с ними будут обращаться в соответствии с международными конвенциями. Многие из них действительно пытались бежать, некоторым это удалось.

Для других заключенных, изгоев нацистской вселенной (включая цыган и советских военнослужащих, как военных, так и гражданских, которые в расовом отношении считались лишь немного превосходящими евреев), все было иначе. Побег для них был трудным и крайне опасным: голод и жестокое обращение истощили их силы и деморализовали. Их считали менее ценными, чем вьючные животные, и они это чувствовали. Их головы были обриты, одежда грязная и легко узнаваемая, а деревянные сабо мешали им быстро и бесшумно передвигаться. У иностранцев не было знакомых или возможных укрытий поблизости; немцы знали, что эта постоянно бдительная тайна Полиция внимательно следила за их передвижениями и фиксировала их, и лишь немногие из их сограждан рискнули бы своей свободой или жизнью, чтобы предоставить им убежище.

Особый (но численно внушительный) случай евреев был самым трагичным. Даже если бы им удалось пройти мимо колючей проволоки и электрического забора, избежать патрулей, слежки вооруженных автоматами охранников на сторожевых башнях и собак, обученных охотиться на людей, куда бы они могли пойти? К кому бы они могли обратиться за гостеприимством? Мужчины и женщины из небес, они больше не были от этого мира. У них больше не было родины — их гражданство по происхождению было отнято у них — или дома, поскольку он был конфискован и передан законным гражданам. За некоторыми исключениями, у них больше не было семей, или, если родственники еще были живы, они не знали, где их найти или написать им, не сорвав с них след полиции. Антисемитская пропаганда Геббельса и Штрайхера принесла свои плоды. Большинство немцев, особенно молодежь, ненавидели евреев, презирали их и считали врагами народа. Остальная часть населения, за редким героическим исключением, воздерживалась от оказания какой-либо помощи из страха перед гестапо. Любой, кто оказывал гостеприимство или просто помогал еврею, рисковал подвергнуться ужасному наказанию. В этой связи справедливо будет вспомнить, что несколько тысяч евреев выжили в период правления Гитлера, скрываясь в монастырях, подвалах и на чердаках в Германии и Польше благодаря смелым, милосердным и, прежде всего, достаточно умным гражданам, которые годами сохраняли строжайшую тайну.

В лагерях побег даже одного заключенного считался крупной неудачей со стороны всего надзорного персонала, от заключенных-слуг до коменданта лагеря, которому грозило увольнение. В нацистском мировоззрении такое событие было недопустимо: побег раба, особенно представителя расы «низшей биологической ценности», казался символическим событием, представляющим собой победу по определению, разрушение мифа. С более реалистичной точки зрения, это могло также причинить объективный ущерб, поскольку каждый заключенный видел то, о чем мир не должен был знать. Следовательно, всякий ад начинался, когда заключенный отсутствовал на перекличке (не) Это было редкое явление, часто являвшееся результатом простой ошибки при подсчете или обморока заключенного от истощения. Весь лагерь был приведен в состояние повышенной готовности. Помимо охраны СС, были вызваны патрули гестапо, проводились обыски в лагерях, на рабочих местах, в фермерских домах и близлежащих домах. По усмотрению коменданта лагеря принимались экстренные меры. Соотечественников беглеца, его известных друзей или соседей по койке допрашивали под пытками, а затем убивали. Побег был, по сути, трудным делом, и маловероятно, что у беглеца не было сообщников или что никто не заметил приготовлений. Сокамерников, а иногда и всех заключенных лагеря, заставляли стоять в зоне переклички часами или даже днями напролет, под снегом, дождем или палящей жарой, пока беглеца не находили живым или мертвым. Если его выслеживали или захватывали живым, его неизменно наказывали публичной повешением, которому предшествовала церемония, каждый раз разная, но всегда включавшая в себя невыразимую жестокость, в которой проявлялась безудержная фантазия СС.

Чтобы проиллюстрировать, насколько отчаянным было побегом, а также по другим причинам, я хотел бы вспомнить подвиг Малы Зиметбаум; на самом деле, я хотел бы, чтобы он навсегда остался в нашей памяти. История побега Малы из женского лагеря Аушвиц-Биркенау была рассказана несколькими людьми, но детали совпадают. Мала была молодой польской еврейкой, захваченной в Бельгии. Она свободно владела многими языками, поэтому в Биркенау работала переводчиком и посыльным, что давало ей определенную свободу передвижения. Щедрая и смелая, она помогала многим сокамерницам и пользовалась всеобщей любовью. Летом 1944 года она решила бежать вместе с Эдеком, польским политическим заключенным. Они хотели не только вернуть себе свободу: они хотели задокументировать для всего мира массовые убийства, которые происходили каждый день в Биркенау. Им удалось подкупить офицера СС и раздобыть две униформы. Они, переодевшись, добрались до словацкой границы, где их остановили таможенники по подозрению в дезертирстве и передали полиции. Их немедленно опознали и отправили обратно в Биркенау. Эдека повесили сразу же, но он не хотел ждать, пока, согласно неумолимому протоколу лагеря, будет зачитан приговор. Он просунул голову в петлю и сошел со стула.

Мала также решила покончить жизнь самоубийством. Пока она ждала допроса в камере, одна из её сокамерниц подошла поближе и спросила: «Как дела, Мала?» Она ответила: «У меня всегда всё хорошо». Мале удалось спрятать при себе лезвие бритвы. У подножия эшафота она перерезала артерии на одном запястье. Офицер СС, исполнявший обязанности палача, попытался схватить лезвие, и Мала, на глазах у всех женщин лагеря, ударила его окровавленной рукой по лицу. Другие солдаты тут же в ярости бросились к ней: заключенная, еврейка, женщина, осмелилась им противостоять! Они избили её почти до смерти. К счастью для неё, она умерла в телеге, которая везла её в крематорий.

Это не было «бесполезным насилием». Оно было полезным: оно весьма эффективно пресекало на корню любые мысли о побеге. Для новоприбывшего заключенного, незнакомого с такими отточенными и зарекомендовавшими себя методами, было обычным делом думать о побеге. Для более опытных заключенных такая мысль возникала крайне редко; на самом деле, о подготовке к побегу часто сообщали обитатели «серой зоны» или просто третьи лица, опасавшиеся описанных выше последствий.

Я с улыбкой вспоминаю случай, произошедший со мной несколько лет назад в пятом классе, когда меня пригласили рассказать о своих книгах и ответить на вопросы учеников. Один симпатичный мальчик, по-видимому, староста класса, задал мне традиционный вопрос: «Почему ты не сбежал?» Я кратко объяснил ему, что только что написал. Не совсем убежденный, он попросил меня нарисовать на доске схему лагеря, указав расположение сторожевых башен, ворот, заборов и электростанции. Я старался изо всех сил, когда на меня смотрели тридцать пар глаз. Задавший мне вопрос мальчик несколько секунд изучал рисунок, уточнил детали, а затем проиллюстрировал свой план: вот здесь, ночью, перерезать горло часовому; затем надеть его форму; сразу после этого сбежать к электростанции и отключить электричество, чтобы погасли прожекторы и деактивировался электрический забор. После этого я мог бы легко скрыться. Он добавил совершенно серьезно: «Если это случится с вами в другой раз, сделайте, как я сказал: увидите, у вас все получится».

В рамках своих ограничений этот эпизод кажется хорошей иллюстрацией разрыва, который с годами увеличивается между тем, как всё было «там внизу», и тем, как всё обстоит сейчас. В современном воображении они представлены неточностями, порожденными книгами, фильмами и мифами. Это фатально ведет к упрощению и стереотипам. Здесь я хотел бы возвести дамбу против этого уклонения. В то же время я хотел бы отметить, что это явление не ограничивается восприятием недавнего прошлого или исторических трагедий: оно гораздо более общее и касается нашей трудности или неспособности воспринимать опыт других, что становится тем более выраженным, чем дальше этот опыт от нас самих во времени, пространстве и качестве. Мы склонны сравнивать его с «более близкими» переживаниями, как если бы голод в Освенциме можно было сравнить с голодом человека, пропустившего прием пищи, или как если бы побег из Треблинки был похож на побег из тюрьмы Регина Коэли в Риме. Задача историка — преодолеть этот разрыв, который увеличивается по мере того, как изучаемые события все дальше и дальше уходят в прошлое.

С той же частотой, и с еще более резким обвинительным тоном, нас спрашивают: «Почему вы не восстали?» Этот вопрос количественно отличается от предыдущего, но схож по своей сути, и он тоже основан на стереотипе. Ответ лучше всего разделить на две части.

Во-первых, неверно утверждать, что в лагерях не было восстаний. Восстания в Треблинке, Собиборе и Биркенау многократно описывались очень подробно. Восстания происходили и в более мелких лагерях. Это были чрезвычайно дерзкие начинания, и они заслуживают нашего глубочайшего уважения, но ни одно из них не закончилось победой, если под победой мы подразумеваем освобождение лагеря. Ставить перед собой такую цель было бы бессмысленно. Охранники обладали такой подавляющей силой, что это провалилось бы за несколько минут, поскольку повстанцы были практически безоружны. Их истинной целью было повредить или уничтожить механизм смерти и обеспечить своей небольшой группе возможность бежать; иногда им это удавалось (например, в Треблинке, хотя и частично). Никогда не было планов массового побега, это было бы безумным предприятием. Какой смысл или польза были бы открывать ворота тысячам людей, едва способных ползти, и другим, которые не знали бы, где искать убежище на вражеской территории?

Но восстания всё равно происходили. Они были подготовлены грамотно и с невероятной храбростью решительным и всё ещё дееспособным меньшинством. Эти восстания привели к ужасающим человеческим жертвам и коллективным страданиям, причиненным в качестве возмездия, однако они помогли показать и до сих пор показывают, что утверждение о том, что узники немецких концлагерей никогда не пытались поднять восстание, не соответствует действительности. В представлении повстанцев, они должны были привести к другому, более конкретному результату: а именно, к тому, чтобы свободный мир узнал ужасную тайну массовых убийств. Немногие, кому удалось бежать и после дальнейших испытаний получить доступ к средствам массовой информации, действительно говорили, но, как я упоминал во введении, их почти никогда не слушали и им не верили. Неудобные истины имеют трудный путь.

Во-вторых, связь между угнетением и восстанием столь же стереотипна, как и связь между заключением в тюрьму и побегом. Я не хочу сказать, что она никогда не бывает верной, а лишь то, что это не всегда так. История восстаний — то есть восстаний снизу, инициированных «угнетенными многими» против «сильных немногих» — так же стара, как и история человечества, и столь же разнообразна и трагична. Некоторые восстания были победоносными, многие потерпели неудачу, а бесчисленное множество других были подавлены на самом начальном этапе, настолько преждевременно, что о них не осталось и следа в исторических книгах. В игре участвует множество переменных: численность, военная и идеалистическая сила повстанцев и властей, которым они противостоят; их внутренняя сплоченность или разногласия; внешняя помощь той или иной стороне; мастерство, харизма или демонизм лидеров; удача. Однако во всех случаях можно заметить, что наиболее угнетенные люди никогда не оказываются во главе восстания; Революции, по сути, обычно возглавляют смелые, отважные лидеры, которые бросаются в бой из великодушия (или, возможно, из амбиций), хотя сами они потенциально могут жить в безопасности, мире и, возможно, даже в привилегированных условиях. Образ раба, разрывающего свои тяжелые цепи, так часто изображаемый на памятниках, имеет риторический подтекст: его цепи были разорваны другими рабами, чьи оковы были легче и свободнее.

Нас это не должно удивлять. Лидер должен быть эффективным. Он должен обладать моральной и физической силой, которые истощаются в условиях угнетения, когда оно выходит за рамки определенного очень низкого уровня. Необходимо пробудить гнев и негодование – движущие силы всех истинных восстаний (под которыми я подразумеваю восстания против гнета). (не считая восстаний (и уж точно не путчей или дворцовых бунтов)), угнетение, безусловно, должно было иметь место, но оно должно было быть умеренным или осуществляться крайне неэффективно. Меры угнетения в лагерях были экстремальными и осуществлялись с известной и, в других областях, похвальной эффективностью немцев. Типичный заключенный, составлявший основу лагеря, был на грани истощения: голодал, был обессилен, покрыт язвами (особенно на ногах: «затрудненный» в первоначальном смысле этого слова — и это немаловажная деталь), и поэтому глубоко подавлен. Он был оборванцем, а с помощью лохмотьев, как знал Маркс, нельзя начать революцию в реальном мире, только в мире литературной или кинематографической риторики. Все революции — как те, что изменили ход мировой истории, так и те небольшие, описанные здесь, — возглавлялись людьми, которые хорошо знали угнетение, но не на собственном опыте. Восстание в Биркенау, о котором я уже упоминал, было спровоцировано зондеркомандой, назначенной для работы в крематориях. Ее члены были отчаявшимися и измученными людьми, но они были хорошо накормлены и имели приличную одежду и обувь. Восстание в Варшавском гетто заслуживает нашего глубочайшего уважения; это было первое европейское «сопротивление» и единственное, осуществленное без малейшей надежды на победу или спасение, но это было дело рук политической элиты, которая справедливо сохранила некоторые основные привилегии ради экономии своих сил.

Я перехожу к третьему варианту вопроса: почему вы не сбежали «раньше»? До закрытия границ? До того, как была расставлена ловушка? Здесь я снова должен отметить, что многие люди, которым угрожали нацизм и фашизм, уехали «раньше». Это были либо политические изгнанники, либо интеллектуалы, считавшиеся подозрительными обоими режимами: тысячи имен, многие из них малоизвестные, другие — выдающиеся, такие как Пальмиро Тольятти, Пьетро Ненни, Джузеппе Сарагат, Гаэтано Сальвемини, Энрико Ферми, Эмилио Сегре, Лиза Мейтнер, Арнальдо Момильяно, Томас и Генрих Манн, Арнольд Цвейг, Стефан Цвейг, Бертольт Брехт и многие другие. Не все из них вернулись домой, в результате чего Европа истощилась, возможно, безвозвратно. Их иммиграция — в Англию, Соединенные Штаты, Южную Америку и Советский Союз, а также в Бельгию, Голландию и Францию, куда нацистская волна настигла их несколько лет спустя: они были «Невидимость перед будущим, как и у всех нас, не означала ни побега, ни дезертирства, а, скорее, естественного воссоединения потенциальных или реальных союзников в цитаделях, где они могли бы возобновить борьбу или свою творческую деятельность».

Но верно и то, что по большей части семьи, находившиеся под угрозой (прежде всего, евреи), остались в Италии и Германии. Вопрос «почему?» — это еще один признак стереотипного, анахроничного представления об истории, или, проще говоря, широко распространенного невежества и забвения, которые имеют тенденцию усиливаться по мере удаления от событий. Европа 1930–1940 годов не была современной Европой. Эмиграция всегда болезненна, но тогда она была еще сложнее и дороже, чем сегодня. Эмиграция требует не только больших денег, но и «плацдарма» в стране назначения — а именно, друзей или родственников, готовых предоставить гарантии или даже гостеприимство. Многие итальянцы, особенно крестьяне, эмигрировали в предыдущие десятилетия, но их двигали бедность и голод, и у них был или они думали, что у них есть плацдарм. Их часто приглашали и тепло принимали, потому что на местном уровне ощущалась нехватка рабочей силы. Но отъезд из родины , с родины, стал для них и для их семей травмирующим решением.

Стоит остановиться на слове patria , которое явно находится за пределами разговорного языка: ни один итальянец, за исключением шуток, никогда не скажет: «Я еду на поезде и возвращаюсь в patria ». Этот термин появился сравнительно недавно, и его значение не является однозначным. В других языках нет точных эквивалентов, насколько мне известно, он не встречается ни в одном из наших диалектов (что свидетельствует о его эрудированном происхождении и гипотетическом характере), и в Италии он не всегда имел одинаковое значение. Фактически, в зависимости от эпохи, он обозначал географические образования различного размера, от деревни, где человек родился и (этимологически говоря) где жили наши отцы ( padri ), до всей нации после объединения Италии в 1860-х годах. Примерным эквивалентом patria в других странах является очаг или место рождения. Во Франции (а иногда и в Италии) этот термин приобрел одновременно драматичный, полемический и риторический оттенок: «отечество» начинает существовать только тогда, когда ему угрожает опасность или его отвергают.

Для человека, переживающего миграцию, понятие родины становится болезненным и одновременно стремится исчезнуть. Уже поэт Джованни Пасколи, покинув « dolce paese », свою родную Романью (хотя и не уехал далеко), вздыхал: « io, la mia patria or è dove si vive » — отныне моя родина там, где я живу. 21 Для Лючии Монделлы, героини романа Манцони «Обрученные », родина явно отождествляется с «зубчатыми вершинами» ее гор. поднимаясь из вод озера Комо. В отличие от этого, в странах и в эпоху интенсивной миграции, таких как Соединенные Штаты или Советский Союз сегодня, о родине говорят только в политических и бюрократических терминах: ведь что такое очаг, что такое «земля отцов» для граждан, которые постоянно находятся в движении? Многие из них не знают и им все равно.

Но Европа 1930-х годов была совсем другим местом. Уже индустриализированная, она всё ещё оставалась либо глубоко сельской, либо высокоурбанизированной. «За границей» для подавляющего большинства людей, особенно для среднего класса, который меньше беспокоился о нуждах, была расплывчатой и далёкой перспективой. Столкнувшись с угрозой Гитлера, большинство евреев, родившихся в Италии, Франции, Польше и даже Германии, предпочитали оставаться в том, что они считали своей родиной , по тем же основным причинам, хотя и с нюансами, различающимися от места к месту.

Эмиграция создавала для всех одинаковые организационные трудности. Это были времена серьезной международной напряженности: европейские границы, которых сегодня почти не существует, были практически закрыты, в то время как Англия и Америка принимали крайне низкие квоты иммигрантов. Тем не менее, основная трудность носила внутренний, психологический характер. Это моя деревня, город, регион или страна. Я родился здесь. Мои предки похоронены здесь. Я говорю на этом языке. Я перенял его обычаи и культуру, в которые, возможно, внес свой вклад. Я платил налоги, соблюдал законы. Я сражался за него, независимо от того, был ли он прав или нет. Я рисковал жизнью за его границы, и некоторые из моих друзей или родственников похоронены на военных кладбищах. Я сам, в соответствии с нынешней риторикой, заявил, что готов умереть за свою страну. Я не хочу и не могу уехать. Если мне суждено умереть, я умру « in patria »: это будет мой способ умереть «за родину ».

Очевидно, что эта мораль, скорее домашняя и бытовая, чем активно патриотическая, не сохранилась бы, если бы европейцы... Евреи смогли предсказать будущее. Это не значит, что не было зловещих признаков резни. Гитлер ясно говорил еще в своих первых книгах и речах: евреи (и не только немецкие евреи) — паразиты человечества, и их нужно уничтожить так же, как уничтожают вредных насекомых. Тем не менее, как я уже говорил, тревожные выводы имеют сложную историю: до самого конца, до набегов нацистских (и фашистских) дервишей из дома в дом, люди находили способ отрицать сигналы, игнорировать опасность и фабриковать удобные истины, которые я описываю на первых страницах этой книги.

Это явление в Германии имело более масштабное распространение, чем в Италии. Немецкие евреи были почти все буржуа и немцами: подобно своим «арийским» квази-соотечественникам, они любили закон и порядок. Они не только не предвидели, но и были органически неспособны представить себе государственный терроризм, даже когда он уже обрушился на них. Здесь уместна известная и меткая строка Кристиана Моргенштерна, эксцентричного баварского поэта (который, несмотря на свою фамилию, не был евреем), хотя она была написана в 1910 году в чистой, честной и законопослушной Германии, описанной Джеромом К. Джеромом в книге « Трое на буммеле» : строка настолько немецкая и настолько наполненная смыслом, что стала пословицей, которую невозможно перевести, а можно лишь неуклюже перефразировать.

Nicht sein kann, был nicht sein darf

То, чего не должно быть, не может быть.

Это заключительная строка символичного короткого стихотворения: Пальмстрём, до крайности послушный немецкий гражданин, попадает под машину на улице, где движение запрещено. Он поднимается, весь избитый и в синяках, и размышляет о случившемся: если движение запрещено, транспортные средства не могут передвигаться, то есть они не ездят. Следовательно, аварии не могло быть: это невозможная реальность, unmögliche Tatsache (название стихотворения). Должно быть, ему это только приснилось, потому что, если быть точным, «вещи, существование которых морально недопустимо, не могут существовать».

Нам следует остерегаться мудрости задним числом и стереотипов. В более общем смысле, нам следует остерегаться ошибки оценки эпох и мест в соответствии с преобладающими стандартами настоящего момента: ошибки, которая Чем дальше они от нас отдаляются в пространстве и времени, тем труднее их избежать. Именно поэтому нам, неспециалистам, так сложно понять библейские или гомеровские тексты, или даже греческую и латинскую классику. Многие европейцы в те годы — и не только европейцы, и не только в те годы — вели себя подобно Пальмстрёму, как и до сих пор, отрицая существование вещей, которых не должно существовать. Согласно здравому смыслу, который Манцони проницательно отличает от «разумного мышления», человек, которому угрожают, готовится, сопротивляется или бежит; но в те годы многие угрозы, которые сегодня кажутся очевидными, были завуалированы преднамеренным неверием, репрессиями и самокаталитическими и свободно распространяемыми утешительными истинами.

Это неизбежно поднимает в качестве опровержения вопрос: насколько безопасно мы живем сегодня, мы, люди конца века и конца тысячелетия? И, в частности, мы, европейцы? Нам говорили, и нет причин сомневаться, что на каждого человека на планете приходится количество ядерных взрывчатых веществ, эквивалентное трем-четырем тоннам динамита. Если бы был использован хотя бы 1 процент этих взрывчатых веществ, десятки миллионов людей погибли бы мгновенно, и был бы нанесен ужасающий генетический ущерб всему человечеству и, по сути, всей жизни на планете, за исключением, возможно, насекомых. Также весьма вероятно, по меньшей мере, что на нашей территории, между Атлантикой и Уралом, Средиземноморьем и Арктикой, может разразиться третья мировая война — даже обычная, даже частичная. Эта угроза отличается от угроз 1930-х годов. Она менее непосредственна, но более масштабна. Некоторые связывают это с историческим демонизмом, который является новым, еще не поддающимся расшифровке, но (пока) не связанным с человеческим демонизмом. Эта угроза направлена против всех и поэтому особенно «бесполезна».

Что же тогда? Оправданы ли сегодняшние опасения в меньшей или большей степени, чем опасения тех лет? Мы слепы к будущему, не меньше, чем наши предки. У швейцарцев и шведов есть бомбоубежища, но что найдут выжившие, выбравшись на поверхность? Полинезия, Новая Зеландия, Огненная Земля и Антарктида могут остаться невредимыми. Сегодня получить паспорта и въездные визы гораздо проще, чем тогда: почему бы нам не поехать, почему бы нам не покинуть свои страны, почему бы нам не сбежать «раньше»?


17 . « Ибергекуменех цорес из гут цу дертсайлен ».

18. Песнь V: 121–23.

19. «Хвастливые солдаты» — это отсылка к «Славному воину» Плавта.

20. Боббио (1909–2004) был философом права и политики, наиболее известным своими работами о взаимосвязи между социальным равенством и индивидуальной свободой.

21. Из поэмы «Ricordi» («Воспоминания») из сборника «Myricae» .

OceanofPDF.com


8

Письма от немцев

Если «Это человек» — это книга... Книга скромных размеров, но, подобно кочевнику, уже сорок лет оставляет за собой длинный и запутанный след. Впервые она была опубликована в 1947 году тиражом в 2500 экземпляров, которые были тепло приняты критиками, но продано было лишь несколько: оставшиеся 600 экземпляров, хранившиеся во Флоренции на складе непроданных книг, утонули во время осеннего наводнения 1966 года. После десяти лет «кажущейся смерти» книга вернулась к жизни, когда в 1957 году её приняло издательство Einaudi. Я часто задавал себе бесполезный вопрос: что бы произошло, если бы книга сразу стала популярной? Возможно, ничего особенного: я, вероятно, продолжил бы свою скучную жизнь химика и писателя, пишущего по воскресеньям (и даже не каждое воскресенье); или, может быть, я бы позволил ей вскружить мне голову и, с неизвестной долей удачи, поднял бы флаг профессионального писателя. Как я уже говорил, вопрос спорный: попытка реконструировать гипотетическое прошлое, размышлять о том, что могло бы быть, так же дискредитирована, как и предсказание будущего.

Несмотря на это неудачное начало, книга нашла свой путь. Она была переведена на восемь или девять языков, адаптирована для радио и театра в Италии и за рубежом, и обсуждалась в бесчисленных школах. Один этап на этом пути имел для меня решающее значение: перевод на немецкий язык и публикация в Федеративной Республике Германия. Когда примерно в 1959 году я узнал, что немецкое издательство (Fischer Verlag) приобрело права на перевод, меня охватило новое сильное чувство — чувство... Я одержал победу в битве. Я написал эти страницы, не представляя себе конкретной читательской аудитории; для меня это были вещи, которые были внутри, которые вторглись в меня, и которые я должен был выпустить на свободу — сказать их, даже выкрикнуть во всеуслышание. Но люди, которые кричат во всеуслышание, обращаются ко всем и ни к кому, и плачут в пустыне. С объявлением о заключении этого контракта все изменилось и стало мне ясно. Я действительно написал книгу на итальянском языке, для итальянцев, для их детей, для тех, кто не знал, кто не хотел знать, кто еще не родился, кто, сознательно или нет, смирился с оскорблением. Но ее настоящая аудитория, те, на кого книга была направлена, как ружье, — это они, немцы. И теперь ружье было заряжено.

Вы помните, что со дня событий в Освенциме прошло всего пятнадцать лет. Немцы, которые будут читать мои труды, будут «ими», а не их наследниками. Из угнетателей или пассивных наблюдателей они превратятся в читателей: я заставлю их, я свяжу их перед зеркалом. Пришло время свести счеты, выложить карты на стол. Прежде всего, пришло время поговорить. Меня не интересовала месть; я был внутренне удовлетворен (символическим, неполным, тенденциозным) религиозным зрелищем Нюрнберга, но меня вполне устраивало, что другие, профессионалы, занимались вполне законными казнями. Моя работа заключалась в том, чтобы понять, понять их. Не горстка главных преступников, а они, люди, те, кого я видел вблизи, те, из рядов которых были набраны солдаты СС, а также другие, те, кто верил, или кто, не веря, молчал, кто не набрался даже слабого мужества посмотреть нам в глаза, бросить нам кусок хлеба, прошептать доброе слово.

У меня сохранились очень четкие воспоминания о том времени и той атмосфере, и я думаю, что могу судить о немцах тех лет без предвзятости и гнева. Почти все они, но не все, были глухими, немыми и слепыми: масса «инвалидов», сбившихся в кучу вокруг ядра из дикарей. Почти все, но не все, были трусливыми. В этот момент, с чувством облегчения и чтобы показать, насколько я далек от обобщающих суждений, я хотел бы рассказать об одном эпизоде: он был исключительным, но все же произошел.

В ноябре 1944 года мы работали в Освенциме. Вместе с двумя товарищами я находился в химической лаборатории, которую описывал в другом месте. Сработала сигнализация воздушной тревоги, и тут же появились бомбардировщики. Их были сотни, и казалось, что неминуемо наступление чудовищного авиаудара. Во дворе были большие бункеры, но они предназначались для немцев, и нам туда вход был запрещен. Необработанной земли между заборами, уже покрытой снегом, должно было хватить для нас. Все мы, заключенные и гражданские, поспешили вниз по ступенькам к своим местам, но начальник лаборатории, немецкий техник, отвел нас, химиков из Хэфтлинге, в сторону: «Вы трое, идите со мной». Ошеломленные, мы побежали за ним к бункеру, но в дверном проеме стоял вооруженный охранник со свастикой на нарукавной повязке. Он сказал: «Можете заходить; остальные, уходите отсюда». Начальник ответил: «Они со мной: либо все, либо никто», и попытался силой прорваться внутрь. Двое мужчин начали драться. Охраннику бы повезло больше, он был коренастым, но, к счастью для всех, прозвучал сигнал тревоги: воздушная тревога была не для нас — самолеты продолжили движение на север. Если бы (еще одно «если»! Как устоять перед соблазном неизбранного пути?), если бы было гораздо больше таких необычных немцев, способных на подобную скромную храбрость, история прошлого и география настоящего были бы другими.

Я не доверял своему немецкому издателю. Я написал ему письмо, граничащее с дерзостью, предупредив его не удалять и не изменять ни единого слова текста и потребовав, чтобы он присылал мне рукопись перевода по частям, глава за главой, по мере продвижения работы. Я хотел проверить точность перевода не только слов, но и их сокровенного смысла. Вместе с первой главой, которая, как мне показалось, была переведена очень хорошо, я получил письмо от переводчика на безупречном итальянском языке. 22 Издатель показал ему мое письмо: мне нечего было бояться ни от издателя, ни тем более от него самого. Он представился: он был моего возраста, несколько лет учился в Италии, и, помимо того, что был переводчиком, был еще и итальянским ученым, экспертом по XVIII веку. Драматург Карло Гольдони. Он тоже был необычным немцем. Его призвали в армию, но он оттолкнулся от нацизма. В 1941 году он симулировал болезнь, был госпитализирован и провел предполагаемое выздоровление, изучая итальянскую литературу в Падуанском университете. Когда его временно признали непригодным к службе, он остался в Падуе, где познакомился с антифашистскими группами Кончетто Маркези, Эджидио Менегетти и Отелло Пигина. 23

Перемирие между Италией и союзными войсками было заключено в сентябре 1943 года, и немцы за два дня осуществили военную оккупацию Северной Италии. Мой переводчик «естественно» присоединился к падуанским партизанам «Справедливости и Свободы», которые сражались в Эвганских горах против фашистов Республики Сало и против своих соотечественников-немцев. У него не было сомнений, он чувствовал себя скорее итальянцем, чем немцем, партизаном, а не нацистом, но он знал, чем рискует: тяжёлым трудом, опасностью, подозрительностью и неудобствами. Если бы его захватили немцы (а ему сообщили, что СС идут по его следу), его бы ждала ужасная смерть. В его стране его бы назвали дезертером или даже предателем.

После войны он поселился в Берлине, который в те годы ещё не был разделён стеной на две части, а управлялся сложным объединённым режимом четырёх держав (США, Советский Союз, Великобритания и Франция). После своей партизанской авантюры в Италии он в совершенстве владел двумя языками: говорил по-итальянски без малейшего намёка на иностранный акцент. Он занимался переводами: сначала Гольдони, потому что любил его и хорошо знал диалекты региона Венето. По той же причине он переводил драматурга эпохи Возрождения Анджело Беолко, также известного как Рузанте, который до этого был неизвестен в Германии. Но он также переводил современных итальянских авторов, таких как Карло Коллоди, Карло Эмилио Гадда, Стефано Д'Арриго и Луиджи Пиранделло. Работа оплачивалась не очень хорошо; скорее, он был Он был слишком щепетилен, а значит, слишком медлителен, чтобы получать справедливую оплату за свой рабочий день. Тем не менее, он так и не решился устроиться в издательство. По двум причинам: он ценил свою независимость, и, косвенно, его политическое прошлое давило на него. Никто никогда не говорил ему об этом открыто, но дезертир, даже в ультрадемократической Германии со столицей в Бонне, даже в Берлине, где действовали четыре державы, был персоной нон грата.

Он с энтузиазмом взялся за перевод «Если это человек» : книга ему очень подходила, подтверждая и обосновывая через контраст его любовь к свободе и справедливости. Перевод был для него способом продолжить бесстрашную и одинокую борьбу против своей многострадальной страны. В то время мы оба были слишком заняты, чтобы путешествовать, поэтому между нами завязался лихорадочный обмен письмами. Мы оба были перфекционистами: он — по профессиональным убеждениям; я — потому что, хотя и нашел союзника, и достойного, боялся, что мой текст зачахнет, потеряет выразительность. Это был первый раз, когда я столкнулся с всегда жгучим, никогда не бессмысленным приключением перевода, когда мои мысли подвергались манипуляциям, преломлялись, мои слова просеивались, трансформировались или неправильно понимались, или, может быть, наполнялись энергией благодаря неожиданному ресурсу нового языка.

Уже с первых же писем я понял, что мои «политические» подозрения были необоснованны: мой партнер был таким же врагом нацистов, как и я, и не менее возмущен. Однако мои лингвистические подозрения оставались. Как я уже упоминал в главе о коммуникации, немецкий язык, который требовался в моем тексте, особенно в диалогах и цитатах, был гораздо грубее его. Будучи литератором с утонченным воспитанием, он был знаком с немецким языком казарм (в конце концов, он несколько месяцев служил в армии), но не мог не игнорировать деградировавший, часто сатанински ироничный жаргон концлагерей. Каждое из наших писем содержало список предложений и контрпредложений, и временами из-за одного слова разгорался ожесточенный спор, как в примере, который я привел ранее. 24 Наша общая схема была следующей: я указывал ему тезис, подсказанный моей слуховой памятью, которую я описал ранее. В других случаях он возражал антитезисом: «Это некачественный немецкий, сегодняшние читатели этого не поймут»; я же возражал: «Там же так это и сказали»; и в конце концов мы приходили к синтезу, то есть к компромиссу. Позже опыт научил меня, что перевод и компромисс — синонимы, но в то время меня преследовала щепетильность в отношении гиперреализма. Я не хотел, чтобы книга, особенно в немецком варианте, утратила ту резкость, то насилие над языком, которое я так старался воспроизвести в оригинальном итальянском. В некотором смысле это был не столько перевод, сколько восстановление: он создавал, и я хотел, restitutio in pristinum , перевод обратно на язык, на котором происходили события и которому они принадлежали. Это должна была быть не книга, а аудиозапись.

Переводчик быстро и ясно понял смысл, и в результате получился превосходный во всех отношениях перевод. Я сам мог оценить его точность, и впоследствии все рецензенты высоко оценили его стиль. Возник вопрос о предисловии. Издатель, Фишер, попросил меня написать его самому. Я колебался, а затем отказался. Я чувствовал смутное стеснение, отвращение, эмоциональный блок, который душил поток идей и письма. Другими словами, от меня требовалось после книги — свидетельства — обратиться непосредственно к немецкому народу: мольба, проповедь. Это потребовало бы от меня поднять голос, подняться на трибуну, перейти от роли свидетеля к роли судьи или проповедника, предложить теории и интерпретации истории, отделить святых от грешников и перейти от написания от третьего лица к написанию от второго. Все эти задачи были мне не по силам, и я с удовольствием поручил бы их другим, возможно, самим читателям, немцам и не немцам.

Я написал издателю, что не чувствую себя способным написать предисловие, которое не исказило бы суть книги, и предложил косвенное решение: предварить текст, в качестве введения, отрывком из письма, которое я написал переводчику в мае 1960 года, в конце нашего кропотливого сотрудничества, чтобы поблагодарить его за работу. Я воспроизвожу его здесь:

...И вот мы закончили. Я рад и доволен результатом, благодарен вам, и в то же время немного опечален. Видите ли, это единственная книга, которую я написал, и теперь, когда мы закончили переводить её на немецкий язык, я чувствую себя отцом, чей сын достиг совершеннолетия и ушёл, и больше не нуждается в его заботе.

Но дело не только в этом. Возможно, вы уже заметили, что лагерь и написание о нём стали для меня испытанием, которое глубоко изменило меня; оно дало мне зрелость и смысл жизни. Возможно, это самонадеянно, но сегодня я, 174517, могу обратиться к немцам через вас, напомнить им о том, что они сделали, и сказать им: «Я жив, и я хотел бы понять вас, чтобы судить вас».

Я не думаю, что у жизни человека обязательно есть конкретная цель, но если я подумаю о своей жизни и целях, которые я перед собой поставил, то среди них есть только одна, которую я могу сознательно и точно определить: свидетельствовать, чтобы мой голос услышал немецкий народ, «отвечать» капо, который вытер руку о мое плечо, доктору Паннвицу, людям, которые повесили Последнего [все это персонажи романа « Если это человек »], и их наследникам.

Я уверен, что вы меня правильно поняли. Я никогда не питал ненависти к немецкому народу, и, если бы она у меня была, я бы от неё избавился теперь, когда познакомился с вами. Я не могу понять, я не могу вынести того, чтобы человека судили не за то, кто он есть, а за то, к какой группе он принадлежит…

Но я не могу сказать, что понимаю немцев. Непонимание становится болезненной темой, острой болью, постоянным зудом, требующим удовлетворения. Я надеюсь, что эта книга найдет отклик в Германии: не только из-за моих амбиций, но и потому, что этот отклик, возможно, позволит мне лучше понять немцев и утолить этот зуд.

Издатель принял мое предложение, и переводчик с энтузиазмом согласился, поэтому эта страница является введением ко всем немецким изданиям книги « Если это мужчина» ; более того, она читается как неотъемлемая часть текст. Я узнал об этом благодаря «природе» эха, о котором упоминаю в последних строках.

Этот отголосок материализовался в примерно сорока письмах, написанных мне немецкими читателями в 1961–1964 годах: иными словами, во время кризиса, который привёл к строительству стены, до сих пор разделяющей Берлин и являющейся одним из самых острых мест в современном мире — единственным местом, наряду с Беринговым проливом, где американцы и русские напрямую сталкиваются друг с другом. Все эти письма отражают внимательное прочтение книги, но все они отвечают, пытаются ответить или отрицают возможность ответа на вопрос, подразумеваемый последним предложением моего письма, а именно, возможно ли понять немцев . Другие письма приходили ко мне по несколько штук в последующие годы, совпадая с переизданиями книги, но чем новее они, тем более пресными. Люди, которые пишут сегодня, — это дети и внуки. Травма не их, она не была пережита от первого лица. Они выражают смутную солидарность, невежество и отстранённость. Для них это прошлое — действительно прошлое, слухи. Они не ограничиваются Германией: за некоторыми исключениями, их произведения можно спутать с письмами, которые я продолжаю получать от их итальянских современников, поэтому я не буду включать их в эту подборку.

Первые письма, те, которые имеют значение, почти все от молодых людей (которые сами себя таковыми называют или кажутся таковыми по своим текстам), за исключением одного, присланного мне в 1962 году г-ном Т.Х. из Гамбурга, которое я цитирую первым, потому что спешу от него избавиться. Я переведу основные отрывки, стараясь сохранить их неуклюжесть: 25

Уважаемый г-н Леви,

Ваша книга — первая известная нам история человека, пережившего Освенцим. Она глубоко тронула меня и мою жену. Теперь, после всех ужасов, которые вы пережили, она особенно актуальна. Хотя, вы снова обращаетесь к немецкому народу, чтобы «понять», «вызвать отклик», осмелюсь надеяться на ответ. Но это будет не более чем эхо: никто не может «понять» подобные вещи!

Человек, лишённый Бога, внушает страх: он не сдерживает себя, не контролирует себя! Поэтому более уместен другой отрывок из Бытия 8:21: «Ибо помыслы сердца человеческого злы от юности его», что сегодня объясняется и доказывается грандиозными психоаналитическими открытиями Фрейда в области бессознательного, о которых, я уверен, вы знаете. В каждую эпоху были моменты, когда «разражался настоящий ад», неконтролируемый и бессмысленный: преследования евреев и христиан, истребление целых народов в Южной Америке, индейцев в Северной Америке, готов в Италии при Нарсесе, ужасающие преследования и массовые убийства во время Французской и Русской революций. Кто мог бы «понять» всё это?

Но вы, должно быть, ожидаете конкретного ответа на вопрос, почему Гитлер пришел к власти и почему мы впоследствии не сбросили с него иго. Что ж, в 1933 году… все умеренные партии исчезли, и единственным оставшимся выбором были Гитлер и Сталин, национал-социалисты и коммунисты, численность которых была почти равной. Мы знали коммунистов по различным крупным восстаниям после Первой мировой войны. Гитлер казался нам подозрительным, это правда, но явно меньшим злом. Сначала мы не понимали, что все его красивые слова были ложью и изменой. Во внешней политике он добивался одного успеха за другим. Каждое государство поддерживало с ним дипломатические отношения, и Папа Римский первым заключил с ним конкордат. Кто мог заподозрить, что мы выставляем преступника и предателя? В конце концов, предателям нельзя возложить вину: виновен только предатель.

А теперь более сложный вопрос: его бессмысленная ненависть к евреям. Что ж, эта ненависть никогда не была популярной. Германия по праву считалась самой дружелюбной к евреям страной в мире. Никогда, от начала до конца всего периода. Насколько мне известно или насколько я читал, за время правления Гитлера был зафиксирован лишь один случай спонтанного возмущения или агрессии против евреев. Всегда и только (крайне опасные) предпринимались попытки оказать помощь.

А теперь второй вопрос. В тоталитарном государстве невозможно бунтовать. Весь мир не смог помочь венграм. 26 … Конечно, мы никак не могли сопротивляться в одиночку. Не следует забывать, что, помимо всех сражений сопротивления, только за один день, 20 июля 1944 года, были казнены тысячи и тысячи офицеров. Это была не просто «небольшая банда», как позже назвал её Гитлер.

Мой дорогой господин Леви (я позволяю себе обращаться к вам так, потому что любой, кто читал вашу книгу, не может не испытывать к вам симпатии), у меня нет оправданий, нет объяснений. Чувство вины тяжело давит на мой бедный, преданный и заблудший народ. Утешьтесь жизнью, которая вернулась к вам, миром и вашей прекрасной родиной, которую я тоже знаю. Данте и Боккаччо тоже стоят на моей книжной полке.

С уважением,

Т.Х.

Вероятно, не сообщив об этом мужу, фрау Х. добавила следующие лаконичные строки, которые я также перевожу дословно:

Когда народ слишком поздно осознает, что стал пленником дьявола, это приводит к определенным психическим изменениям:

1. Это пробуждает зло в человеке. В результате появляются Паннвицы и Капо, которые вытирают руки о спины беззащитных;

2. С другой стороны, по-видимому, имело место и активное сопротивление несправедливости, в ходе которого люди жертвовали собой и своими семьями ради страданий, но без видимого успеха.

3. Что такое Слева — огромная масса тех, кто, чтобы спасти свою жизнь, молчит и бросает своего брата, находящегося в опасности.

Мы признаём это своим грехом перед Богом и человечеством.

Я часто думал об этой странной паре. Он казался типичным представителем немецкого среднего класса: нацистом, скорее оппортунистом, чем фанатиком, раскаивавшимся, когда это было уместно, достаточно глупым, чтобы поверить, что он может заставить меня поверить в его упрощенную версию недавней истории, и осмелиться привести в пример месть Нарсеса готам. 27 Она была немного менее лицемерна, чем ее муж, но более ханжеская.

Я ответил длинным письмом, пожалуй, единственным гневным письмом, которое я когда-либо написал. Я написал, что ни одна церковь не предлагает снисхождения последователям дьявола и не принимает в качестве оправдания обвинение дьявола в грехах человека. Что человек должен отвечать за свои грехи и ошибки, иначе все следы цивилизации исчезнут с лица Земли, как это и произошло во время Третьего рейха. Что его избирательные данные были инфантильными: на всеобщих выборах в ноябре 1932 года — последних свободных выборах — нацисты фактически получили 196 мест в Рейхстаге, но в то же время коммунисты получили 100 мест, а социал-демократы — которые едва ли были экстремистами и на самом деле ненавидели Сталина — получили 121 место. И, прежде всего, что на моей книжной полке, рядом с Боккаччо и Данте, я храню экземпляр «Майн Кампф» , написанный Адольфом Гитлером за много лет до его прихода к власти. Этот злой человек не был предателем: он был последовательным фанатиком с предельно ясными идеями, которые он никогда не менял и не скрывал. Любой, кто голосовал за него, безусловно, голосовал за его идеи. В его книге уже есть всё: кровь и земля, жизненное пространство, еврей как вечный враг, немцы, воплощающие «высочайшее человечество на Земле», и явное отношение к другим странам как к инструментам в интересах Германии. господство. Это было не просто «красивые слова». Гитлер, возможно, говорил и другие вещи, но эти он никогда не отрицал.

Что касается немецких участников сопротивления, они заслуживают почестей, но, честно говоря, заговорщики 20 июля 1944 года действовали несколько запоздало. В заключение я написал:

Самое возмутительное ваше заявление касается непопулярности антисемитизма в Германии. Он был основой «нацистского» дискурса с самого его зарождения. Он носил мистический характер: евреи не могли быть «народом, избранным Богом», поскольку немцы им были. Нет ни одной страницы или речи Гитлера, в которой ненависть к евреям не повторялась бы навязчиво. Она не была второстепенной для нацизма: она составляла его идеологическое ядро. Поэтому я спрашиваю: как могли люди, «наиболее дружелюбные к евреям», голосовать за партию и восхвалять человека, который называл евреев главными врагами Германии и чья главная политическая цель заключалась в том, чтобы «задушить еврейскую гидру»?

Что касается спонтанных бесчинств и агрессий, то ваш приговор сам по себе возмутителен. Учитывая миллионы смертей, кажется бессмысленным и гнусным обсуждать, были ли это случаи спонтанных преследований. Впрочем, немцы не склонны к спонтанности. Но позвольте напомнить вам, что никто не заставлял немецких промышленников нанимать голодающих рабов, кроме как из-за собственного желания получить прибыль; что никто не заставлял компанию Topf (которая сегодня процветает в Висбадене) строить огромные многочисленные крематории концлагерей; что, возможно, СС было приказано убивать евреев, но вступление в СС было добровольным; и что я сам обнаружил в Катовице после освобождения целые стопки бланков, разрешающих немецким главам семей бесплатно забирать одежду и обувь для взрослых и детей со складов Освенцима. Неужели никто не задавался вопросом, откуда взялось столько детской обуви? И разве вы никогда не слышали разговоров о некой Хрустальной ночи? Или вы считаете, что каждое преступление, совершенное в ту ночь, было наказано по закону?

Я знаю, что были попытки помочь, и я знаю, что они были опасны; точно так же, как, прожив в Италии, я знаю, что «в тоталитарном государстве невозможно бунтовать»; но я знаю, что существуют тысячи гораздо менее опасных способов выразить солидарность с угнетенными, что такие способы часто применялись в Италии даже после немецкой оккупации, и что в гитлеровской Германии они использовались слишком редко.

Остальные письма совершенно иные и изображают лучший мир. Однако я должен отметить, что даже самые благие намерения оправдать меня не позволили бы мне считать их «репрезентативной выборкой» немецкого народа того времени. Во-первых, моя книга была издана тиражом в двадцать или тридцать тысяч экземпляров, и, следовательно, её прочитал, возможно, один из тысячи граждан Федеративной Республики. Некоторые, вероятно, купили её случайно, другие — потому что были в какой-то степени предрасположены — чувствительны, восприимчивы — к влиянию событий. Из этих читателей, как я уже упоминал, только около сорока решили написать мне.

За сорок лет работы я хорошо познакомился с одной особенной личностью – читателем, который пишет автору. Такой человек может принадлежать к двум совершенно разным группам: одни приятные, другие раздражающие; промежуточные случаи редки. Те, кто относится к первой группе, доставляют радость и учат. Они внимательно, часто не один раз, читали книгу. Они полюбили и поняли её, иногда лучше, чем сам автор. Они говорят, что книга обогатила их, и ясно излагают свои суждения, а иногда и критику. Они благодарят автора за его работу и часто прямо умалчивают о необходимости отвечать. Второй тип раздражает и тратит ваше время. Они выставляют напоказ свои заслуги и демонстрируют их перед вами; у них часто лежит рукопись в ящике, и они намекают на своё намерение взобраться на книгу и автора, как плющ на дерево. Иногда это даже дети или подростки, пишущие на спор, на пари, чтобы получить автограф. Все мои сорок немецких корреспондентов, которым я с благодарностью посвящаю эти страницы, относятся (за исключением упомянутого выше г-на Т.Х., который сам по себе является исключением) к первой группе.

• • •

Л. И. — библиотекарь. В Вестфалии она признается, что испытывала сильное искушение закрыть книгу на полпути, «чтобы избежать образов, которые она вызывает», но тут же почувствовала стыд за этот эгоистичный и трусливый порыв. Она пишет:

В своем предисловии вы выражаете желание понять нас, немцев. Поверьте нам, когда мы говорим, что не понимаем ни себя, ни того, что мы сделали. Мы виновны. Я родился в 1922 году в Верхней Силезии и вырос недалеко от Освенцима, но в то время я действительно ничего не знал — пожалуйста, не воспринимайте это как дешевое оправдание, а как факт — об ужасных вещах, которые происходили прямо рядом. И все же, по крайней мере до начала войны, я иногда встречал людей с еврейской звездой, и я не приглашал их в свой дом, не оказывал им гостеприимства, которое оказывал бы другим, не вмешивался в их дела. За это я виновен. Единственный способ жить с моей ужасной безрассудностью, трусостью и эгоизмом — это христианское прощение.

Она также упоминает, что состоит в организации «Aktion Sühnezeichen Friedensdienste» (Действие за мир и примирение), евангелическом объединении молодых людей, которые проводят свои каникулы за границей, восстанавливая города, наиболее сильно пострадавшие от войны в Германии (она была в Ковентри). Она ничего не говорит о своих родителях, что весьма показательно. Либо они знали и не сказали ей; либо они не знали, и поэтому никогда не говорили с людьми, которые, безусловно, знали о том, что происходило «там», — железнодорожниками в поездах, кладовщиками, тысячами немецких рабочих на заводах и шахтах, где рабов заставляли работать до смерти: словом, со всеми, кто не закрывал глаза руками. Повторюсь: истинное, коллективное, общее преступление почти всех немцев того периода заключалось в том, что им не хватало смелости говорить.

Г-н из Франкфурта ничего не говорит о себе и ищет осторожные различия и оправдания: это тоже симптоматично.

Вы пишете, что не понимаете немцев… Как немец, который чувствует ужас и стыд и который до конца своих дней будет осознавать, что этот ужас был совершен народом его страны, я чувствую себя причастным к вашим словам и хочу ответить на них.

Я тоже не могу понять таких людей, как капо, который вытер руки о ваше плечо, и доктора Паннвица, и Эйхмана, и всех остальных, кто выполнял свои бесчеловечные приказы, совершенно не осознавая, что человек не может избежать ответственности, прячась за чужими плечами. Кто из немцев не может испытывать тревогу от того, что так много немцев были приспешниками преступной системы... и что все это стало возможным прежде всего благодаря большому числу людей, которые были так охотно к этому готовы?

Но разве эти люди — «немцы»?… И можем ли мы вообще говорить о «немцах», «англичанах», «итальянцах» или «евреях» как о едином целом? Вы упомянули исключения из понятия «немцы», которых вы не понимаете… Благодарю вас за эти слова, но прошу вас помнить, что бесчисленное множество немцев… страдали и погибли в борьбе против несправедливости…

Я от всего сердца надеюсь, что многие из моих сограждан прочтут вашу книгу, чтобы мы не стали самодовольными и апатичными, а, наоборот, осознавали, как низко падает человек, когда становится мучителем ближнего своего. Тогда ваша книга внесет свой вклад в то, чтобы подобное никогда больше не повторилось.

Я ответил MS с тревогой: той же тревогой, что и при ответе всем этим вежливым, учтивым корреспондентам, представителям того населения, которое истребило мое (и многих других). По сути, это было то же самое недоумение, что и у собак, изучаемых неврологами, которых приучили реагировать одним образом на круг, а другим — на квадрат. Когда квадрат закруглился и стал похож на круг, собаки парализовались или проявляли признаки невроза. Я написал ему, в частности:

Я согласен с вами: опасно, нелегитимно говорить о «немцах» или любом другом народе как о едином, недифференцированном образовании и объединять всех людей в единое суждение. Тем не менее, я не считаю возможным отрицать существование народного духа (иначе это не был бы народ). Deutschtum , italianità и hispanidad — это сумма традиций, обычаев, истории, языка и культуры. Тот, кто не чувствует этого духа — который является национальным в лучшем смысле этого слова — не принадлежит в полной мере своему народу и, что еще хуже, не вписывается в человеческую цивилизацию. Например, хотя я не нахожу смысла в силлогизме «Все итальянцы страстные; ты итальянец; следовательно, ты страстный», я считаю, что в определенных пределах допустимо ожидать от итальянского народа в целом, или от немцев и т. д., определенного коллективного поведения, а не какого-либо другого. Могут быть отдельные исключения, но, на мой взгляд, осторожное, вероятное ожидание вполне возможно…

Позвольте мне быть с вами откровенным. Среди людей старше сорока пяти лет, сколько немцев действительно осознают, что происходило в Европе от имени Германии? Судя по неутешительным результатам нескольких судебных процессов, боюсь, таких немного: наряду с печальными и сострадательными голосами я слышу и другие, диссонирующие, резкие, слишком гордые мощью и богатством современной Германии.

И. Й. из Штутгарта — социальный работник. Она пишет:

То, что вам удалось написать, не позволив непримиримой ненависти к нам, немцам, просочиться наружу… это невероятно и должно заставить нас стыдиться самих себя. Я хочу поблагодарить вас за это. К сожалению, среди нас много тех, кто отказывается верить, что мы, немцы, действительно совершили эти бесчеловечные зверства против еврейского народа. Конечно, это отрицание проистекает из… Причин может быть множество, возможно, даже просто потому, что интеллект среднестатистического гражданина не способен поверить в возможность существования такого непостижимого зла среди нас, «западных христиан».

Хорошо, что ваша книга теперь издана в немецком переводе, так что она познакомит с некоторыми молодыми людьми… Возможно, её можно будет передать и людям старшего поколения, что, однако, потребует от нас, в нашей, как вы называете, «спящей Германии», определённой гражданской смелости.

Я написала ей ответ:

Многие удивляются, что я не испытываю ненависти к немцам, и им не стоит удивляться. На самом деле, я понимаю ненависть, но только в личном плане . Если бы я был судьей, хотя и подавлял бы ненависть, которую мог бы испытывать внутри, я бы без колебаний назначил самые суровые наказания или даже смертную казнь многим виновным, которые до сих пор спокойно живут на немецкой земле или в странах с сомнительным гостеприимством. Но я был бы в ужасе, если бы хотя бы один невиновный человек был наказан за преступление, которого он не совершал.

В.А., врач из Вюртемберга, пишет:

Для нас, немцев, несущих тяжкое бремя нашего прошлого и — кто знает! — нашего будущего, ваша книга — это больше, чем просто глубоко печальный рассказ: это помощь. За это руководство я благодарю вас. У меня нет оправданий. Я верю, что вину — и прежде всего эту вину — нелегко искупить… Как бы я ни старался дистанцироваться от злого духа прошлого, я все еще принадлежу к этому народу, который я люблю и который на протяжении веков в равной мере создавал как благородные мирные дела, так и дела дьявольской опасности. В слиянии всех периодов нашей истории я знаю, что разделяю величие и вину моего народа. Так я стою перед… вы стали соучастником той участи, которая постигла вас и ваш народ.

В.Г. родился в Бремене в 1935 году. Он историк и социолог, а также активный член Социал-демократической партии.

В конце войны я был ещё ребёнком. Я не могу нести никакой ответственности за чудовищные преступления, совершённые немцами, но мне стыдно за эти преступления. Я ненавижу преступников, от рук которых страдали вы и ваши товарищи, и я ненавижу их сообщников, многие из которых ещё живы. Вы пишете… что не понимаете немцев… Если вы имеете в виду преступников и их сообщников, я тоже их не понимаю… Но я надеюсь, что смогу противостоять им, если они снова появятся. Я открыто говорил о стыде. Под этим я подразумеваю чувство, что то, что сделали тогда немцы, никогда не должно было быть сделано и никогда не должно было быть одобрено другими немцами.

Ситуация осложнилась с Г.Л., студенткой из Баварии. Она впервые написала мне в 1962 году. Ее письмо было на удивление живым, лишенным той мрачной тоски, которая характеризовала почти все остальные письма, даже самые благонамеренные. Она считала, что я ожидаю «отголоска», особенно от важных людей, чиновников, а не от девушки, но чувствовала себя «причастной, как наследница и соучастница». Она довольна образованием, которое получает в школе, и тем, чему ее научили о новейшей истории ее страны, но не уверена, «что однажды чрезмерная активность, типичная для немцев, не вырвется наружу снова, в другом обличье и направленная на другие цели». Она сожалеет о том, что ее сверстники отвергают политику «как нечто грязное». Она бунтовала «жестоко и неуправляемо» против священника, который плохо отзывался о евреях, и против своей русской учительницы, русской женщины, которая обвиняла евреев в Октябрьской революции и считала массовые убийства Гитлера справедливым наказанием. В те моменты она испытывала «невыразимый стыд от принадлежности к самому варварскому народу». «Если отбросить весь мистицизм и суеверия», — убеждена она, — «мы «Немцы не избегут справедливого наказания за то, что мы сделали». В каком-то смысле она чувствует себя уполномоченной, даже обязанной, заявить: «Мы, дети поколения, терзаемого чувством вины, полностью осознаем это, и мы постараемся смягчить ужасы и страдания вчерашнего дня, чтобы предотвратить их повторение завтра».

Поскольку она показалась мне умным, открытым и «новичкомом» в общении, я написал ей письмо с просьбой предоставить более конкретную информацию о ситуации в Германии (это была эпоха Аденауэра). Что касается её опасений по поводу коллективного «справедливого наказания», я попытался убедить её, что наказание, если оно коллективное, не может быть справедливым, и наоборот. Она прислала мне ответную открытку, в которой написала, что мои вопросы потребуют некоторого исследования, и попросила набраться терпения, добавив, что ответит более подробно, как только это будет возможно.

Двадцать дней спустя я получил от неё письмо на двадцать три страницы: почти докторскую диссертацию, составленную благодаря лихорадочной серии телефонных и почтовых интервью. Так что эта милая девушка тоже была склонна к «массовой распущенности» (Masslosigkeit) , той самой чрезмерности — хотя и в благих целях — которую она критиковала в других. Она извинилась с комической искренностью: «У меня было мало времени, и так много вещей, которые я мог бы сказать более лаконично, остались как есть». Поскольку я не « массовый » , я ограничусь кратким изложением и цитированием наиболее важных, на мой взгляд, отрывков:

Я люблю сельскую местность, где вырос, обожаю свою мать, но не могу смотреть на немца как на определенный тип личности с удовольствием: возможно, потому что он все еще кажется слишком отмеченным теми качествами, которые в недавнем прошлом так ярко проявлялись. А может быть, еще и потому, что то, что я в нем ненавижу, — это та часть меня самого, которая похожа на него.

Она ответила на один из моих вопросов о школе, сказав (и документально подтвердив), что весь преподавательский состав прошел через сито «денацификации», требуемой союзниками, но эта процедура была проведена непрофессионально и широко скомпрометирована. Другого подхода не было: иначе им пришлось бы отстранить от занятий целый штат. поколение из сферы преподавания. В школах преподавали новейшую историю, но о политике говорили мало. Нацистское прошлое изредка упоминалось, в разной степени; некоторые учителя гордились этим, некоторые скрывали это, и еще меньше заявляли о своей невосприимчивости к этому. Молодая учительница сказала ей:

Студенты проявляют большой интерес к этому периоду, но сразу же начинают протестовать, если заговорить с ними о вине Германии. Многие действительно заявляют, что им надоели извинения прессы и преподавателей.

Комментарии HL:

По сопротивлению молодежи извинениям видно, что для них проблема Третьего рейха по-прежнему остается такой же нерешенной, «раздражающей» и типично немецкой, как и для всех тех, кто пережил это до них. Только когда это перестанет быть так, люди обратят на это внимание с ужасом.

В другом месте, рассказывая о собственном опыте, Х.Л. пишет (вполне правдоподобно):

Учителя не уклонялись от проблем; напротив, они иллюстрировали методы нацистской пропаганды через газеты того времени. Они рассказывали, как в юности без критики и с энтузиазмом присоединились к новому движению: к молодежным собраниям, спортивным организациям и тому подобному. Мы, студенты, резко и, на мой взгляд, несправедливо критиковали их: разве можно упрекнуть их в недостаточной дальновидности по сравнению со взрослыми? И разве мы, на их месте, смогли бы лучше распознать сатанинские методы, с помощью которых Гитлер привлек молодежь на свою войну?

Примечание: это то же самое оправдание, которое использовала Т.Х. из Гамбурга. Впрочем, ни один свидетель того времени не отрицал, что действия Гитлера были поистине дьявольскими. У него была способность убеждать, что также помогало ему в политических контактах. Это было приемлемо для молодежи, которая, что вполне понятно, пыталась оправдать все поколение своих родителей, но не для их скомпрометированных и ложно раскаивающихся старших, которые пытались свести вину к одному человеку.

ХЛ прислала мне много других писем, к которым у меня были противоречивые реакции. Она описывала своего отца, беспокойного, застенчивого и чувствительного музыканта, который умер, когда она была ребенком: искала ли она во мне отца? Она колебалась между документальной серьезностью и детской фантазией. Она прислала мне калейдоскоп, и вместе с ним написала:

Я также создала для тебя ясный образ: ты тот, кто, избежав ужасной участи (прости за смелость), скитается по нашей стране, всё ещё чужеземец, словно в кошмарном сне. И я думаю, мне следует сшить тебе одежду, подобную той, что носят герои в легендах, чтобы защитить тебя от всякой опасности. 28

Я не узнал себя на этом снимке, но не сказал ей об этом. Я ответил, что такую одежду нельзя подарить другим: каждый должен сам её сшить и сткать. ГЛ прислала мне два романа Генриха Манна о Генрихе IV , которые я, к сожалению, так и не нашёл времени прочитать. Я отправил ей немецкий перевод « Перемирия» , который к тому времени уже был опубликован. В декабре 1964 года из Берлина, куда она переехала, она прислала мне пару золотых запонок, которые заказала у своей подруги-ювелира. У меня не хватило духу отправить их ей обратно. Я поблагодарил её, но попросил больше ничего не присылать. Я искренне надеюсь, что не обидел этого от природы доброго человека. Надеюсь, она поняла причину моей защиты. С тех пор я ничего от неё не слышал.

Я оставила напоследок переписку с Хети С. из Висбадена, которая моего возраста, поскольку она представляет собой самостоятельный эпизод как по качеству, так и по количеству. Мое досье «HS» толще, чем то, где я... Сохраните все остальные «письма от немцев». Наша переписка продолжалась шестнадцать лет, с октября 1966 по ноябрь 1982 года. Она содержит, помимо примерно пятидесяти её писем (которые часто занимают четыре или пять страниц) и моих ответов, копии, сделанные с помощью копировальной бумаги, по меньшей мере такого же количества писем, которые она писала своим детям, друзьям, другим писателям, издателям, местным органам власти, газетам или журналам, копии которых она считала важным прислать мне, а также газетные вырезки и рецензии на книги. Некоторые из её писем были «рассылками»: половина страницы — это фотокопия, одинаковая для разных корреспондентов, остальная часть, пустая, заполнена от руки более личными новостями или вопросами. Хети писала мне по-немецки и не знала итальянского. Сначала я отвечал ей по-французски, потом понял, что ей трудно меня понять, и долгое время писал ей по-английски. Позже, с её забавным согласием, я писал ей на своём неуверенном немецком, в двух экземплярах. Она присылала мне один экземпляр обратно со своими «обоснованными» исправлениями. Мы встречались всего дважды: у нее дома, во время моей короткой деловой поездки в Германию, и в Турине, во время ее столь же поспешного отпуска. Встречи были неважны: гораздо важнее были письма.

Ее первое письмо также было вдохновлено вопросом «понимания», но отличалось энергичным и напористым тоном, который выделял его среди всех остальных. Мою книгу ей подарил общий друг, историк Герман Лангбейн, но очень поздно, когда первый тираж уже был распродан. Будучи уполномоченным по культуре в региональном правительстве, она пыталась добиться немедленного переиздания книги и написала мне:

Вы, безусловно, никогда не сможете понять «немцев»: даже мы, немцы, не способны на это. В те годы произошло столько всего, чего никогда не должно было произойти, любой ценой. Для многих немцев это действительно привело к тому, что мы навсегда утратили то, что Германия когда-то значила для нас — такие понятия, как «Отечество», вымерли… Однако мы не можем позволить себе забыть всё это. Книги, подобные вашей, которые столь гуманно напоминают о бесчеловечном, именно поэтому так важны для молодого поколения… Возможно, вы не до конца осознаёте, как много писатель раскрывает о себе — и Следовательно, речь идет о людях в целом. Именно это придает вес и ценность каждой главе вашей книги. Больше всего меня тронули ваши рассказы о работе в лаборатории Буны. Так вот как, должно быть, выглядела встреча «свободных людей» с «заключенными».

Чуть позже она рассказывает историю о русском заключенном, который осенью приносил ей уголь в подвал. Разговаривать с ним было запрещено: она подкладывала ему в карманы еду и сигареты, а в благодарность он кричал: «Хайль Гитлер!». В отличие от этого, ей не запрещали разговаривать с молодой французской «добровольцем». (Должно быть, Германия в те годы представляла собой настоящий лабиринт иерархий и различных запретов! Даже «письма от немцев», особенно её, говорят гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.) Она забирала женщину из лагеря, привозила её к себе домой и даже водила на концерты. В лагере девушка плохо мылась и у неё были вши. Хети не осмеливалась ей сказать: она чувствовала себя некомфортно и стыдилась своего дискомфорта.

В ответ на её первое письмо я сказал, что моя книга действительно нашла отклик в Германии, но от тех немцев, которым она меньше всего была нужна. Я получил письма с раскаянием от невиновных, а не от виновных. Виновные, что вполне понятно, промолчали.

В последующих письмах Хети (я буду называть её так для простоты, хотя мы так и не стали слишком близки) постепенно, косвенным образом, представила мне свой портрет. Её отец, специалист по образованию по профессии, был социал-демократическим активистом с 1919 года. В 1933 году, в год прихода Гитлера к власти, он немедленно потерял работу; за этим последовали внезапные обыски и экономические трудности. Семье пришлось переехать в дом поменьше. В 1935 году Хети исключили из средней школы за отказ вступить в организацию гитлерюгенда. В 1938 году она вышла замуж за инженера из IG Farben (отсюда её интерес к лаборатории Буна), от которого у неё сразу же родилось двое детей. После покушения на Гитлера 20 июля 1944 года её отец был депортирован в Дахау, и их брак вступил в трудный период, потому что её муж, хотя и не был зарегистрирован в партии, не мог терпеть, чтобы Хети подвергала опасности себя, его и детей, «делая то, что должно быть сделано». а именно, каждую неделю приносить немного еды к воротам лагеря, где содержался её отец:

Он считал все наши усилия абсолютно бессмысленными… Однажды семья собралась, чтобы обсудить, есть ли какие-либо способы помочь отцу, и если да, то какие. Он очень просто сказал: «Не тратьте время зря: вы его больше никогда не увидите».

Когда война закончилась, её отец вернулся, но от него остался лишь скелет (он умер несколько лет спустя). Хети, которая была ему очень близка, считала своим долгом продолжить его деятельность в возрождённой Социал-демократической партии. Её муж возражал, они поссорились, и он потребовал развода и получил его. Его вторая жена была беженкой из Восточной Пруссии, которая через двоих детей поддерживала с Хети приличные отношения. Однажды, когда они говорили о её отце, Дахау и Лагерях, она сказала ей:

Не сердитесь на меня, если мне тяжело слышать или читать об этом — когда нам пришлось бежать, мы пережили нечто ужасное; и самое ужасное в этом то, что нам пришлось ехать по той же дороге, по которой ранее эвакуировали заключенных Освенцима — дорога была окружена трупами. Я хотел бы забыть эти образы, но не могу: мне до сих пор снятся сны об этой дороге и о тех кучах по ее обочинам.

Ее отец только что вернулся домой, когда Томас Манн говорил по радио об Освенциме, газе и печах:

Мы с ужасом слушали, и долгое время никто из нас не произносил ни слова. Отец расхаживал по комнате взад и вперед, ничего не говоря. Он долго размышлял, пока я наконец не спросил его: «Вы думаете, что это вообще возможно для человека — травить людей газом и сжигать их, а потом использовать их волосы, кожу и зубы?» И он, побывавший в лагере Дахау, ответил: «Нет, это немыслимо. Человек такого масштаба, как Томас Манн, не должен поддаваться влиянию этих рассказов о зверствах». ... Мы узнали, что это правда, несколько недель спустя.

В другом длинном письме она описала их жизнь в условиях «внутренней эмиграции»:

У моей матери была близкая подруга-еврейка. Она была вдовой и жила одна, её дети эмигрировали, но она никак не могла решиться покинуть Германию. Нас тоже преследовали, но мы были «политическими»: для нас всё было иначе, и нам, несмотря на многочисленные опасности, немного повезло. Я никогда не забуду ночь, когда эта женщина пришла к нам в темноте и сказала: «Пожалуйста, больше не приходите ко мне и простите, если я не приду к вам. Вы понимаете? Это подвергнет вас опасности». ... Мы, конечно, продолжали навещать её, пока её не депортировали в Терезиенштадт. Мы больше никогда её не видели и ничего для неё не сделали: что мы могли сделать? И всё же мысль о том, что ничего нельзя было сделать, до сих пор мучает нас: пожалуйста, постарайтесь понять.

Она рассказала мне, что была свидетельницей судебных процессов по делу об эвтаназии в 1967 году. 30 Один из подсудимых, врач, заявил в суде, что ему было приказано лично вводить яд душевнобольным, и что он отказался из-за профессиональной этики. С другой стороны, открыть газовый кран казалось неприятным, но терпимым занятием. Вернувшись домой, Хети застала уборщицу, военную вдову, занятую своей работой, и ее сына, который готовил еду. Все трое сели за стол, и она рассказала сыну о том, что видела и слышала на суде. Все сразу:

Женщина отложила вилку и очень агрессивно заявила: «Какой смысл в этих судах, которые они сейчас проводят? Что еще могли сделать наши бедные солдаты, если бы им отдали такие приказы? Когда мой муж вернулся из Польши в отпуск, он сказал мне: „Почти единственное, что мы делали, это стреляли в евреев: постоянно стреляли в евреев. Мы так много стреляли, что у меня болела рука“. Но что еще он мог сделать, если бы ему отдали такие приказы?»… Я уволила ее, подавив искушение поздравить ее с гибелью мужа на войне… Вот так, в Германии мы до сих пор живем в окружении таких людей. 31

Хети много лет проработала в Министерстве культуры земли Гессен: она была прилежной, но импульсивной чиновницей, автором спорных рецензий, «страстным» организатором конференций и встреч с молодежью, и одинаково страстно переживала как за победы, так и за поражения своей партии. После выхода на пенсию в 1978 году ее культурная жизнь стала еще богаче: она писала мне о своих путешествиях, прочитанных книгах и языковых курсах за границей.

Прежде всего, и на протяжении всей своей жизни, она жаждала, даже испытывала острую потребность в человеческих отношениях: её богатые и прочные отношения со мной были лишь одними из многих. «Моя судьба ведёт меня к людям, у которых есть своё предназначение», — написала она мне однажды, но ею двигало не предназначение, а призвание. Она искала их, находила и сводила вместе, интересуясь их встречами или конфликтами. Именно она дала мне адрес Жана Аме́ри и передала ему мой адрес, но с одним условием: чтобы мы оба прислали ей копии писем, которыми мы обменивались (и мы это сделали). Она также сыграла важную роль в том, чтобы помочь мне разыскать доктора Мюллера, химика из Освенцима, а позже и моего поставщика химических продуктов и кающегося грешника, о котором я писал в главе «Ванадий» книги « Периодическая таблица ». Он был коллегой её бывшего мужа. Она также попросила копии «досье Мюллера», и И не без причины. Позже она писала ему содержательные письма обо мне, а мне — о нём, добросовестно отправляя каждому из нас копии писем, которые она написала другому.

Лишь однажды мы (или, по крайней мере, я) почувствовали разногласия. В 1966 году Альберт Шпеер был освобожден из союзнической тюрьмы Шпандау. Он был печально известен как «придворный архитектор» Гитлера, но в 1943 году он был назначен министром военного производства, и в этом качестве он в значительной степени отвечал за организацию заводов, на которых мы умирали от истощения и голода. В Нюрнберге он был единственным подсудимым, признавшим свою вину, даже в том, чего он не знал; более того, именно потому, что не хотел об этом знать. Он был приговорен к двадцати годам тюремного заключения, в течение которых он вел свои тюремные дневники, опубликованные в Германии в 1975 году. Сначала Хети колебалась, затем прочитала их и была глубоко потрясена. Она попросила о встрече со Шпеером, которая длилась два часа. Она дала ему книгу Лангбейна об Освенциме и экземпляр книги « Если это человек» . Он дал ей экземпляр своей книги «Шпандау: Секретные дневники» , чтобы она отправила ее мне.

Я получил и прочитал его дневники, в которых чувствуется влияние образованного и здравомыслящего человека, а также искренняя, на первый взгляд, перемена в его взглядах (но умный человек умеет притворяться). В книге Шпеер предстает как шекспировский персонаж с безграничными амбициями, настолько великими, что они ослепили и развратили его, но не как варвар, трус или раб. Я был бы рад никогда не читать эту книгу, потому что мне больно судить кого-либо, особенно Шпеера, не простого человека, виновного, который понес наказание за свои преступления. Я написал Хети с оттенком раздражения: «Что побудило вас увидеть Шпеера? Любопытство? Чувство долга? Миссия?»

Она ответила:

Надеюсь, вы правильно поняли, что я отправил вам книгу Шпеера; но ваш вопрос, конечно же, вполне обоснован… На данный момент я хотел лишь познакомить вас с этим человеком и дать вам представление о том, каким он позволил себя «поработить» и стать «творением» Гитлера… Он говорит (и я ему верю), что был травмирован всем комплексом концлагерей и особенно «машиной уничтожения» в Освенциме и других местах. В своих книгах он… Он уделяет много места постоянно возникающему вопросу о том, как ему удавалось «ни видеть, ни знать»… и что в те дни он мог просто «подавлять» всё… У меня нет впечатления, что он пытается оправдаться: он хотел бы научиться понимать то, что так невозможно понять (в том числе и ему)… Он произвел на меня впечатление человека без «лжи», искреннего и мучимого прошлым. Для меня он стал ключом: он — символическая фигура, символ Германии, сбившейся с пути!… Тем временем он прочитал большую книгу Лангбейна об Освенциме, что, должно быть, далось ему очень тяжело; и он будет читать вашу книгу в ближайшие несколько дней — я напишу вам тогда, чтобы сообщить о его впечатлениях.

К моему облегчению, таких откликов так и не последовало: мне было бы трудно отвечать на письмо (как это принято у цивилизованных людей) от Альберта Шпеера. В 1978 году, извиняясь передо мной за неодобрение, которое она почувствовала в моих письмах, Хети отправилась к Шпееру во второй раз и вернулась разочарованной. Она обнаружила, что он стар, эгоцентричен, высокомерен и глупо гордится своим прошлым архитектора фараонов. После этого содержание наших писем сместилось в сторону более тревожных тем, поскольку они были ближе к современности: похищение Альдо Моро; побег Герберта Капплера из итальянской больницы; одновременная гибель террористов Баадера-Майнхоф в тюрьме строгого режима Штаммхайм. Она склонялась к официальной версии о самоубийстве. Я был настроен скептически. Шпеер умер в 1981 году, а Хети — внезапно в 1983 году.

О, наша дружба, которая строилась почти исключительно на переписке, была долгой, насыщенной и часто радостной. Странно, если учесть огромную разницу в наших жизненных путях, географическую и языковую дистанцию. Но не так уж и странно, если учесть, что из всех моих немецких читателей она была единственной, кто обладал чистым сердцем и, следовательно, не был обременен чувством вины; и что ее любопытство было и остается моим, и она боролась с теми же идеями, которые я исследовал в этой книге.


22. Переводчиком был Хайнц Ридт, житель Восточного Берлина. Среди прочего, его объединяла и дата рождения Леви — 31 июля 1919 года.

23. Маркези стал ректором Падуанского университета 7 сентября 1943 года, сразу после перемирия и до образования Республики Сало, и был одним из архитекторов послевоенной конституции Италии. Менегетти, глава фармацевтического института университета, был членом социалистического движения «Справедливость и свобода», итальянского антифашистского движения, к военному крылу которого, Партии действия, принадлежал сам Леви. Пигин был активным участником Сопротивления, который был замучен и убит фашистскими иррегулярными формированиями безопасности 10 января 1945 года.

24. Леви ссылается на своеобразное использование слова « Эйнер », склоненного идишем, в эпизоде, который он описывает в главе «Краус» книги « Если это человек » и в главе «Общение» в данном томе (см. страницу 2482).

25. Если не указано иное, письма переведены непосредственно с немецких оригиналов, воспроизведенных в немецком издании книги « Die Untergegangenen und die Geretteten» ( перевод Моше Кана, Мюнхен: Carl Hanser Verlag, 1990), стр. 175–209.

26. В 1956 году венгерский народ восстал против контролируемого Советским Союзом правительства, но СССР ввёл войска и танки и подавил восстание.

27. Нарсес (ок. 478–573) — легендарный византийский полководец при Юстиниане, возглавлявший войска императора в серии побед над готами в Италии.

28. Это письмо было переведено с итальянского.

29. После войны, когда были пересмотрены национальные границы, провинция Восточная Пруссия стала преимущественно польской территорией, а её немецкие жители бежали на запад или были изгнаны.

30. В 1967 году во Франкфурте состоялся суд над врачами, которые осуществляли нацистскую программу уничтожения людей с умственными и физическими недостатками.

31. Два отрывка из этого письма переведены с итальянского языка, как здесь, так и в немецком издании.

OceanofPDF.com


Заключение

Он Опыт, свидетелем которого являемся мы, пережившие нацистские концлагеря, чужд молодому поколению на Западе, и с каждым годом становится все более чуждым ему. Для молодежи 1950-х и 60-х годов эти вопросы принадлежали их родителям: о них говорили в семье, и воспоминания сохраняли свежесть увиденного. Для молодежи 1980-х годов они принадлежат их бабушкам и дедушкам: далекие, расплывчатые, «исторические». Молодежь сталкивается с современными проблемами, которые отличаются и более актуальны: ядерная угроза, безработица, истощение природных ресурсов, демографический взрыв и стремительно развивающиеся технологии, к которым им приходится адаптироваться. Мировая структура кардинально изменилась, и Европа больше не является центром планеты. Колониальные империи уступили место давлению народов Азии и Африки, жаждущих независимости, и распались, не без трагедий и конфликтов между новыми государствами. Германия, разделённая на две части на неопределённое будущее, стала «респектабельной», и фактически именно она держит в своих руках судьбы Европы. Двойственная власть США и Советского Союза, зародившаяся после Второй мировой войны, сохраняется. Но идеологии, поддерживающие правительства двух единственных победителей последнего конфликта, во многом утратили свою убедительность и привлекательность. Скептическое поколение приближается к совершеннолетию, испытывая недостаток не в идеалах, а в уверенности, и, по сути, не доверяя великим истинам, готовым вместо этого принять малые истины. Меняясь от месяца к месяцу на лихорадочной волне культурных веяний, спланированных или спонтанных.

Нам становится все труднее общаться с молодежью. Мы воспринимаем это одновременно как долг и риск: риск показаться устаревшими, риск быть проигнорированными. Нас должны слушать: помимо нашего личного опыта, мы стали коллективными свидетелями фундаментального и неожиданного события, фундаментального именно потому, что оно было неожиданным, непредвиденным никем. Оно произошло вопреки всем прогнозам. Оно произошло в Европе. Невероятно, но целое гражданское население, только что пережившее бурный культурный расцвет Веймарской республики, последовало за второсортным актером, которого сегодня все считают смешным. Но Адольфу Гитлеру подчинялись и его приветствовали до тех пор, пока не случилась катастрофа. Это случилось однажды, и это может случиться снова. В этом суть того, что мы хотим сказать.

Это может произойти где угодно. Я не имею в виду и не могу утверждать, что это обязательно произойдет. Как я только что отметил, маловероятно, что все факторы, спровоцировавшие нацистское безумие, могут повториться одновременно. Но некоторые предвестники уже появляются. Насилие, «полезное» или «бесполезное», перед нашими глазами. Оно распространяется, посредством спорадических частных инцидентов и правительственного беззакония, в двух областях, обычно называемых первым и вторым миром, то есть в парламентских демократиях и странах коммунистического блока. В странах третьего мира оно носит эндемический или эпидемический характер. Все, что нужно, — это новый мелкий игрок (кандидатов предостаточно), чтобы мобилизовать насилие, легализовать его, объявить его необходимым и справедливым и заразить им весь мир. Немногие страны могут быть уверены в защите от будущей волны насилия, порожденной нетерпимостью, жаждой власти, экономическими притязаниями, религиозным или политическим фанатизмом или расовыми конфликтами. Поэтому нам необходимо обострить свои чувства и не доверять пророкам, харизматикам, тем, кто говорит и пишет «красивые слова», не подкреплённые здравыми рассуждениями.

Высказывалась отвратительная мысль о том, что нам необходимы конфликты, что человечество не может без них жить. Также говорилось, что локальные конфликты, насилие на улицах, на заводах и стадионах сравнимы с полномасштабной войной и что, подобно малой эпилептической атаке (petit mal), они защищают нас от большого эпилептического припадка. Отмечалось, что Европа никогда не обходилась без войн в течение сорока лет: столь длительный европейский мир был бы исторической аномалией.

Это обманчивые и сомнительные аргументы. Сатана не нужен: в войнах и насилии нет необходимости. Нет проблем, которые нельзя было бы решить за столом переговоров, если есть добрая воля и взаимное доверие: или даже взаимный страх, как, похоже, доказывает нынешний бесконечный тупик, в котором великие державы противостоят друг другу с дружелюбным или мрачным видом, но без колебаний развязывают кровавые войны между своими марионетками (или позволяют им развязываться), посылая вместо переговорщиков по миру современное оружие, шпионов, наемников и военных советников.

Теория превентивного насилия также неприемлема: насилие порождает насилие, образуя порочный круг, который со временем ускоряется, а не замедляется. По сути, многие признаки указывают на генеалогию современного насилия, которая берет начало от насилия, царившего в гитлеровской Германии. Очевидно, оно существовало и раньше, в далеком и недавнем прошлом: тем не менее, даже в разгар бессмысленного кровопролития Первой мировой войны среди противоборствующих сторон сохранились черты взаимного уважения, а также проблеск гуманности по отношению к пленным и беззащитным мирным жителям и тенденция к соблюдению договоренностей: верующий сказал бы: «определенный страх Божий». Противник не был ни демоном, ни червем. Все изменилось после нацистского « Бог с нами ». Союзники ответили на террористические воздушные налеты Геринга ковровыми бомбардировками. Уничтожение народа и цивилизации оказалось возможным и желательным как само по себе, так и в качестве инструмента господства. Гитлер освоил массовую эксплуатацию рабского труда в сталинской школе, но после войны она вернулась в Советский Союз в усиленном виде. Исход ученых из Германии и Италии, а также страх быть превзойденными нацистскими учеными, привели к созданию ядерной бомбы. Отчаявшиеся еврейские выжившие, бежавшие из Европы после катастрофы, создали в самом сердце арабского мира остров западной цивилизации, чудесное палингенезис иудаизма и предлог для возобновления ненависти. После поражения молчаливая нацистская диаспора обучила искусству преследований и пыток солдат и политиков в десятке стран, граничащих со Средиземным морем и Атлантом. Тихий океан и Тихий океан. Многие новые тираны хранят экземпляр «Майн Кампф» в ящике стола; он все еще может пригодиться, возможно, с некоторыми корректировками или заменой некоторых имен.

Гитлера показал, насколько разрушительной может быть война, развязанная в индустриальную эпоху, даже без применения ядерного оружия. Это подтвердили за последние двадцать лет злополучная вьетнамская операция, конфликт на Фолклендских островах, война между Ираном и Ираком, а также события в Камбодже и Афганистане. Однако это также продемонстрировало (к сожалению, не в строгом смысле математиков), что, по крайней мере иногда и хотя бы частично, исторические несправедливости наказываются. Могущественные лидеры Третьего рейха оказались на виселице или покончили жизнь самоубийством. Германия пережила библейскую «резню первенцев», уничтожившую целое поколение, и раздел страны, положивший конец почтенной немецкой гордости. Не будет абсурдом предположить, что если бы нацизм с самого начала не оказался столь безжалостным, союз между его противниками никогда бы не был создан или распался бы до окончания конфликта. Мировая война, которую хотели нацисты и японцы, была войной на грани самоубийства: все войны следует бояться именно как войны на грани.

К перечисленным в главе 7 стереотипам я хотел бы добавить еще один. Молодые люди все чаще и настойчивее спрашивают нас, чем дальше от нас отходит время, из какого материала были сделаны наши «мучители». Под «мучителями» они подразумевают наших бывших стражей, СС, и, на мой взгляд, этот термин неуместен: он подразумевает деформированных людей, рожденных плохими, садистскими, порочными. Вместо этого они были сделаны из того же материала, что и мы, обычные люди, со средним интеллектом и средним злобой: за некоторыми исключениями, они не были монстрами, у них были такие же лица, как у нас, но они были плохо воспитаны. По большей части, они были грубыми и прилежными лакеями и функционерами; некоторые были фанатичными приверженцами нацистского учения, многие были безразличны, или боялись наказания, или стремились продвинуться по карьерной лестнице, или были чрезмерно послушны. Все они получили ужасное неправильное образование, предоставленное и навязанное школой в соответствии с диктатом Гитлера и его пособников, а строевая подготовка СС стала завершающим штрихом. Многие мужчины вступали в СС из-за престижа, который это давало. Из-за своего всемогущества или просто чтобы избежать семейных невзгод. Некоторые — по правде говоря, очень немногие — передумали и попросили о переводе на фронт, оказывали осторожную помощь пленным или покончили жизнь самоубийством. Не следует заблуждаться, что каждый, в большей или меньшей степени, несёт ответственность, но эта ответственность распространяется и на подавляющее большинство немецкого народа. С самого начала — из-за умственной лени, близорукого расчёта, глупости или национальной гордости — они принимали «красивые слова» капрала Гитлера, следовали за ним, пока ему сопутствовала удача и отсутствие угрызений совести, были опустошены его падением, измучены горем, страданиями и раскаянием, а через несколько лет реабилитировались. Беспринципная политическая игра.

OceanofPDF.com


Список использованной литературы

В то время как Леви В некоторых случаях автор приводит библиографическую информацию об итальянских переводах цитируемых им книг, однако в оригинальных и последующих итальянских изданиях этой книги библиография отсутствует. Здесь я перечислил упомянутые им тексты, отметив звездочкой те, которые были доступны в итальянском переводе на момент написания книги, и указав в скобках дату первого издания на языке оригинала.

Аме́ри, Жан. На пределе возможностей разума: размышления пережившего Освенцим об Освенциме и его реалиях . Перевод Сидни Розенфельда и Стеллы П. Розенфельд. Блумингтон: Indiana University Press, 1980. (1966.)

Боркин, Дж. Преступление и наказание IG Farben . Лондон: Macmillan, 1978.

* Дёблин, Альфред. Берлин Александерплац: история Франца Биберкопфа . Перевод Эжена Жоласа. Нью-Йорк: Викинг, 1931. (1929.)

Гейпель, Дж. Маме Лошен . Лондон: Подмастерье, 1982.

Когон, Эуген. Теория и практика ада: немецкая система концлагерей . Перевод Хайнца Нордена. Нью-Йорк: Farrar, Straus and Giroux, 1950. (1946.)

*Лангбейн, Герман. Люди в Освенциме . Перевод Гарри Зона. Чапел-Хилл и Лондон: Издательство Университета Северной Каролины, 2004. (1972.)

Лингенс-Райнер, Элла. Узники страха . Лондон: Виктор Голланц, 1948.

*Маршалек, Ганс. История концентрационного лагеря Маутхаузен . Линц: Австрийское общество концлагеря Маутхаузен, 1995. (1974.)

Мюллер, Филип. Свидетель Освенцима: Три года в газовых камерах . Литературное сотрудничество с Хельмутом Фрайтагом; под редакцией и в переводе Сюзанны Флатауэр. Чикаго: Ivan R. Dee, 1999. (1979.)

Руссе, Давид. Другое царство . Перевод Рамона Гатри. Нью-Йорк: Рейнал и Хичкок, 1947. (1946.)

*Серени, Гитта. В эту тьму: исследование совести . Нью-Йорк: McGraw-Hill, 1974.

*Солженицын, Александр. Архипелаг ГУЛАГ, 1918–1956. 2 тома. Перевод Томаса П. Уитни и Гарри Уиллетса. Нью-Йорк: Harper & Row, 1973.

*——— Один день из жизни Ивана Денисовича . Перевод Ральфа Паркера. Нью-Йорк: Penguin, 1963. (1962.)

Шпеер, Альберт. Шпандау: Тайные дневники . Перевод Ричарда и Клары Уинстон. Нью-Йорк: Макмиллан, 1976. (1975.)

*Веркор. Оружие ночи . Париж: Альбин Мишель, 1953 (перепечатка издания Les Éditions de Minuit 1946 года).

*Визенталь, Симон. Убийцы среди нас: Мемуары Симона Визенталя . Под редакцией Джозефа Вексберга. Нью-Йорк: McGraw-Hill, 1967.

OceanofPDF.com

Послесловие переводчика

Утонувшие и спасенные . Книга, впервые опубликованная в 1986 году, создавалась в течение почти десяти лет. По словам Марко Белполити, подготовившего двухтомное критическое издание произведений Леви (Турин: Эйнауди, 1997), истоки книги восходят к переводу Леви романа Якоба Прессера « Ночь жирондистов» в 1975–76 годах (оригинальное голландское издание вышло в 1957 году, а на английском языке книга появилась годом позже под названием « Переломный момент »). В своем предисловии Леви затронул темы, которые он позже развил в главе «Серая зона», а именно: «исследовать пространство, отделяющее жертв от мучителей… и сделать это с более легким подходом и менее тревожным настроем, чем это было, например, в некоторых фильмах» (он имел в виду фильм «Ночной портье » режиссера Лилианы Кавани).

Ранее, в 1975 году, Леви написал приложение к научному изданию книги « Если это человек» , призванное ответить на наиболее часто задаваемые его студентами вопросы, что дало ему еще одну возможность вернуться к темам своей первой работы и полемике, которую она вызвала. В ноябре 1977 года он опубликовал эссе в туринской ежедневной газете « Ла Стампа» под названием «Il re dei Giudei» («Царь Иудейский»), рассказывающее историю Хаима Румковского, которое он переиздал в сборнике «Лилит». и другие рассказы (1981) и использовалась в качестве заключительной части «Серой зоны». Бельполити считает эту главу самой старой из ранее опубликованных частей книги, а также отмечает, что идея для последней главы, «Письма от немцев», возникла ранее. Более ранним истоком является публикация немецкого перевода книги « Если это мужчина» в 1961 году.

Леви проявил особую активность в 1979 году, когда в период с января по август он опубликовал одиннадцать газетных статей и один рассказ, все посвященные концентрационным лагерям и истреблению евреев. Эта активность была вызвана вниманием, которое привлекали в Европе отрицатели Холокоста, в частности, двумя письмами Роберта Фориссона в газету Le Monde .

Предисловие к книге «Утонувшие и спасенные» взято из доклада, подготовленного Леви для Конгресса еврейских общин 1982 года. Статья «Память о преступлении» впервые была опубликована под названием «Il Lager e la memoria» («Площадка и память») в антологии «Il trauma della deportazione» (Милан: Mondadori, 1983). Он также использовал этот текст для доклада на конференции «Il dovere di testimoniare» («Обязанность свидетельствовать»), состоявшейся в Турине в октябре 1983 года.

Леви искусно сплетает эти фрагменты в цельное повествование не только благодаря тематической структуре произведения, но и благодаря силе морального авторитета своего голоса и эмоциональной составляющей, которую он выстраивает. Предисловие и первая глава затрагивают вопросы, лежащие в основе любой истории массового убийства европейских евреев. Кто мог поверить, что люди способны на такое чудовище? Можно ли доверять воспоминаниям очевидцев и выживших? И всегда, настойчиво, как можно было предотвратить это зверство? Далее Леви разбирает различные вопросы и возражения, которые поднимались на протяжении многих лет в отношении его ранних рассказов о жизни и смерти в лагерях, кульминируя в своем обвинении немцев в, пожалуй, самом сильном и эмоциональном эссе «Письма от немцев».

Шокирующая смерть автора в 1987 году, через несколько месяцев после публикации «Утонувших и спасенных» , превратила это произведение — уже во многом комментарий к его творчеству в целом — в его последнее заявление. Леви, кажется, разыскал все письменные и устные документы о Холокосте, которые смог найти, будь то на английском, французском или немецком языке, и он последовательно их рассматривает. В разделе «Список использованной литературы» перечислены только те книги, которые он прямо упоминает. Я не счел необходимым включать его любимые итальянские литературные классики, ограничившись лишь редкими сносками. Но текст К произведению, к которому Леви возвращается с наибольшей навязчивостью, особенно на последних страницах, относится его первая работа, « Если это мужчина» .

Некоторые из рассматриваемых им работ, особенно свидетельства членов зондеркоманды, могут вызывать неприятные ощущения при чтении, но Леви не позволяет нам судить авторов за ужасные действия, которые позволили им выжить. Однако их грубый и жестокий стиль совершенно не похож на стиль Леви, и он не мог удержаться от случайных корректировок в переводах цитируемых отрывков, например, заменив выражение Филипа Мюллера «полный антикульминационный момент» на « completo abbattimento » (полный крах или разрушение), чтобы описать переживание освобождения. Трудно не увидеть в этом одном слове и его отходе от английского оригинала отражение собственного уныния Леви в момент написания. Осознание того, что он не всегда был беспристрастным переводчиком цитируемых работ — и насколько вообще возможна или желательна такая позиция — направляло мой подход к переводу, побуждая меня, например, переводить немецкие письма непосредственно с языка оригинала, где это было возможно.

Самая большая сложность в переводе языка Леви заключается в том, чтобы найти точку соприкосновения между конкретным и абстрактным, в котором он является мастером. Его стиль обычно описывают как «клинический» или «научный», но это наблюдение просто не выдерживает критики, учитывая огромное разнообразие его произведений и литературные амбиции, заложенные в его прямом и косвенном подражании великим итальянским писателям, от Данте до Леопарди и Манцони. Самыми сложными для перевода словами, конечно же, были самые простые и наиболее часто встречающиеся. Термин « colpa » в итальянском языке может обозначать преступление, грех, моральное или материальное нарушение, а также их следствия — вину и порок. « Collpa» немцев и «senso di colpa » выживших неразрывно связаны, и эта связь разрывается при переводе на английский язык. На мой взгляд, попытка уничтожения европейского еврейства — это зверство, которое требует более громкого слова, чем «преступление» или «грех», но Леви использует термин «colpa » с присущей ему сдержанностью, и я надеюсь, что мое решение перевести его как «злодеяния» немцев передает его моральный авторитет.

На противоположном конце спектра находится слово cultura и его варианты (в основном colto , coltivato и incolto ), представляющие собой совершенно иную порядковую сложность. В итальянском языке понятие «культура» может быть довольно сложным. Конкретность, как результат столетней стандартизированной школьной программы, которая ставит во главу угла (некоторые могут сказать, что навязывает) общее художественное и литературное наследие. Человек «культурный» — это образованный, красноречивый, сведущий в классике, искусстве, музыке и даже в декоративно-прикладном, портняжном и кулинарном искусстве. Леви, однако, критикует это понятие культуры в главе «Интеллектуал в Освенциме», защищая престиж своего собственного образования в области естественных наук. Ставки еще выше в случае с противоположностью, инколто , необразованным или некультурным человеком. Именно этому отсутствию Леви приписывает попустительство немецкого народа чудовищному замыслу Гитлера.

Наконец, несколько слов о названии. Леви первоначально рассматривал название своей первой работы «I sommersi ei salvati» («Погруженные в воду») , но в итоге использовал его только в качестве названия главы. Итальянское название перекликается с « Адом» Данте, особенно с загадочным использованием поэтом слова «sommersi» в 20-й песне, 3-й строке. Роберт Холландер в своем переводе «Ада » отмечает «по-видимому, поразительно неточное слово sommersi , которое многим комментаторам показалось неправильным, поскольку проклятые не погружены в воду, а погребены под землей» (Нью-Йорк: Doubleday; 2000; с. 340). Некоторые критики предыдущего перевода « I sommersi ei salvati » выступали за более буквальный перевод — «погруженные». Я решил сохранить предыдущее название с его горьким парадоксом, поскольку, хотя «погруженные» действительно являются мертвыми, утонувшими, выжившие никогда не были полностью спасены, как свидетельствовал Леви в своей жизни и творчестве.

— МАЙКЛ Ф. МУР

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

СОДЕРЖАНИЕ


В этом районе нет другого Адама.

Гвозди для подков

Бюро статистики естественного движения населения

Давайте посмотрим, что сбылось.

Наши первые предки не были животными.

Кто обладает мужеством в Иерусалиме?

Трудный путь к истине

Возрождение

Отважные жители гетто

Варвары свастики

Загадочное чувство

Фараон со свастикой

Память о праведнике

Леонардо де Бенедетти

Могучая река, грешущая излишествами

Коллекционеры пыток

Грубая сила

Заметка к роману Кафки «Процесс»

Парк, посвященный Эмануэле Артому.

Путь еврейского писателя

Лето для книги

Асимметрия и жизнь

Предисловие к «Дневнику еврейского мальчика во время Второй мировой войны» Марека Германа.

Предисловие к книге Германа Лангбейна « Люди в Освенциме»

Посвящение неизвестному репортеру

Предисловие к книге «Евреи в Турине»

Последнее Рождество войны

Может ли поэзия ужиться с компьютером?

Зачем возвращаться к этим изображениям?

Скажите мне, если это счастливый еврей?

С ключом науки

Предисловие к книге «Комендант Освенцима» Рудольфа Гёсса

Предисловие к книге «Евреи Восточной Европы: от утопии до восстания»

Что сгорело в космосе

Письмо редактору журнала «Комментарий»

Когда они пили метанол, добавленный в пиво

Телевизионные фанаты из Дельта Септ.

Чума не знает границ

Невысокая женщина с царственной осанкой

Секрет паука

Я бы это запретил.

Фра Диаволо на По

Предисловие к «Моментам передышки»

Олень волков

Черная дыра Освенцима

Нос к носу: Свидание с любовью в темноте

Адамова глина

Прямая трансляция из нашего кишечника: кишечная палочка (Escherichia Coli).

Чайка из Чивассо

Жираф в зоопарке

Любовь в интернете

Кальвино, Кене и науки

Предисловие к книге «Оскорблённая жизнь»

«Наше поколение…»

Предисловие к произведениям, посвященным памяти Даниэле Леви.

Предисловие к книге «Разбитое будущее» Лидии Беккариа Рольфи и Бруно Майда

OceanofPDF.com


В этом районе нет другого Адама.

Его Печально, но это можно подтвердить каждый день: тот факт, что одно и то же утверждение повторяется многими и в течение длительного времени, не доказывает его достоверность. Сколько веков в школах учили, что глисты появляются из гниющей плоти? Сколько веков врачи утверждали, что малярия вызывается загрязненным воздухом, а кровопускание лечит все болезни?

Точно так же древность веры в «обитаемые звезды» ничего не доказывает о ее истинности. И это мнение, и его противоположность — что жизнь существует только на Земле — отстаивались тысячелетиями с большой энергией, но со слабыми аргументами. Возможно, ни одна другая философская дилемма не породила спора такой длительной продолжительности и с таким расплывчатым содержанием. Спор продолжается и будет продолжаться еще долго, потому что он состоит из повторения всего двух противоположных аргументов, которые можно резюмировать следующим образом:

i) Только Земля обитаема, потому что Земля — центр Вселенной. Мы с неохотой отказались от веры в её физическое существование — мы признали, что она вращается вокруг Солнца, что Солнце не является центром Галактики, что говорить о геометрическом центре Вселенной бессмысленно, но мы продолжаем верить, что Земля — привилегированное место, поскольку именно там живём мы, люди, и мы привилегированы, потому что знаем добро и зло и являемся получатели божественного откровения. Действительно, нет никаких достоверных признаков внеземной жизни. Очевидно, что жизни не существует: тем более есть основания полагать, что разумной жизни тоже не существует.

ii) По соображениям симметрии и экономии должны существовать и другие обитаемые планеты. Только жизнь, и в частности сознательная жизнь, может быть целью творения, а творение не может быть бесцельным. Безграничная вселенная, в которой только крошечная Земля содержит жизнь и сознание, была бы нелогичной и бессмысленной. На данный момент нет признаков внеземной жизни, но её предшественники были обнаружены, пусть и только на наших соседях по Солнечной системе. Тем более есть основания полагать, что они будут обнаружены в звёздах, если и когда мы сможем их исследовать. Возможно, звёзд не бесчисленное множество, но их, безусловно, так много, что миллиард планет мог бы обеспечить благоприятную среду для зарождения жизни, а развитие жизни необъяснимо и бессмысленно, если она не переходит в сознание. Таким образом, очевидно, что в космосе существуют и другие формы разума, помимо нашего.

По сути, в этом споре очевидно лишь одно — предрассудки. Если свести аргументы к их истинной сути, их можно сформулировать следующим образом: «Я, человек, не желаю иметь конкурентов в творении» и «Я, человек, боюсь одиночества и жажду спутника и проводника». Эти точки зрения субъективны и, следовательно, неоспоримы: это желания в форме убеждений. Однако прорыв в космонавтике последних лет привел к потрясающим результатам; формулирование метафизических гипотез о том, что наконец-то стало доступно нашим приборам, превратилось в несколько раздражающее занятие. Человек ступил на Луну, проанализировал почву Марса и адскую атмосферу Венеры, сфотографировал вулканы Ио и углеводородные дожди на Титане. Небо обладает большей фантазией, чем мы ожидали, но нет никаких признаков жизни ни в настоящем, ни в прошлом. Нет другого Адама, по крайней мере, в нашем окружении, и даже его самого примитивного предка; Существуют лишь умеренно сложные углеродные соединения — то есть глина, из которой его можно изготовить.

Мы не знаем, каковы условия на больших расстояниях, в ближних и дальних звёздах, и не знаем, узнаем ли мы когда-нибудь. Пока мы можем сказать лишь, что внеземная жизнь возможна, и её вероятность и желательность варьируются в зависимости от эмоциональных и теологических предрассудков, которые все мы бессознательно питаем, но для нас она менее очевидна, чем для наших предков-учёных и позитивистов.

Tuttolibri, 3 января 1981 г. (опубликовано по случаю

запуска на орбиту спутников «Пионер-10» и «Пионер -11», доставивших

информацию об окружающей среде и природе человека).

OceanofPDF.com


Гвозди для подков

Книга , которая Недавно вышла в свет необычная во многих отношениях книга Лучано Джибелли « Prima che scenda il buio–Dnans ch'a fàssa neuit» (Перед наступлением тьмы), которая уже продаётся в крупных книжных магазинах. Она необычна тем, что двуязычна и напечатана параллельным текстом на итальянском и пьемонтском языках; тем, что, несмотря на элегантное оформление, автор опубликовал её за свой счёт; и прежде всего тем, что у неё необычная тема, которая точно выражена в подзаголовке: « Инструменты, предметы и вещи прошлого, собранные для того, чтобы их не забыли » .

Таким образом, книга вписывается в теоретические рамки материальной культуры, связующего звена между антропологией и историей, но не претендует на принадлежность к какой-либо доктрине, абстракции или школе.

Автор, пятидесятипятилетний Лучано Джибелли из Канелли, — энтузиаст, не имеющий академического образования. Он — пытливый и скрупулезный любитель, движимый желанием сохранить, хотя бы в памяти, цивилизацию, которая вот-вот умрет: цивилизацию, заключенную в предметах, которые лишь старейшины имели возможность увидеть или услышать от своих отцов и дедов. Джибелли, прибегая в основном к дружеским беседам со стариками из городов и деревень, а не к библиотечным исследованиям, дает нам филологически полный портрет каждого предмета, включая его различные названия, происхождение и назначение, а также рисунки, которые он сделал сам, тщательно выполнив их в масштабе, в миллиметрах.

Многие из этих предметов он нашел на чердаках любимого им загородного дома Гоццано, «где покоится вековой мусор»; другие , которые уже не могли быть найдены, но о которых кто-то помнил, он воссоздал сам из старого дерева и металла, чтобы увидеть их, потрогать в руках и опробовать. Это была почти религиозная работа, работа, требующая благоговейного терпения и отточенного мастерства; но в ней также можно увидеть благочестивое усилие художника, пишущего портрет по памяти любимого человека, который умер.

Однако эта строгость сочетается с забавной свободой в оформлении книги. Правильнее было бы сказать, что у книги нет замысла: одна тема вытекает из другой, дискурсивно, как когда друзья собираются у камина. От Дома мы переходим к Кирпичам, к Черепице, и по аналогии к Жаровням, Огню и различным древним (но не слишком древним!) способам разжигания огня. От Мер и Весов мы переходим к некоторым отдаленным бюрократическим обычаям, к письменным принадлежностям, чернилам, печатям и так далее. Автор не боится отступлений; на самом деле, он находит их свое истинное вдохновение в нежных описаниях семейных ритуалов, праздников, устаревших традиций. См., например, страницы, где от технического описания колоколов он переходит к тревожной ностальгии о различных способах их звона: Гаудиетта, Концент, Мелодия: угасшие голоса, искусственно возрожденные.

Кто сегодня знает, как подготовить перо? На одном рисунке показаны семь этапов, а на другом – точилка, многофункциональный инструмент, который использовался исключительно для обрезки и заточки перьев; мы также узнаем, что из-за разной кривизны наиболее ценными были перья с левого крыла. Перья с правого крыла затрудняли письмо, поскольку их конец находился слишком близко к глазам пишущего. Сразу после этого перечислены не менее десяти незаменимых принадлежностей для писца, от портативной чернильницы до «пылесборника», предшественника промокательной бумаги; он тоже стал ненужным с появлением шариковой ручки.

Просматривая шестьсот записей в книге, мы узнаём, что ещё не так давно в чрезвычайных ситуациях использовались медные очки. Это были купола из меди с крошечным отверстием, которое, уменьшая количество света, проникало внутрь. зрачок в равной мере уменьшал все дефекты зрения: при хорошем освещении это позволяло хотя бы вдеть нитку в иголку. Мы также можем найти оборудование и правила для исчезнувших игр, таких как волчок, циримела и стрельба горохом.

Мы узнаём, что у кузнеца было как минимум три типа гвоздей для подков: обычные гвозди, гвозди для лазания и гвозди для льда. Часто перед тем, как отправиться в долгий подъём, возчик сам должен был заменить один тип гвоздей другим, как мы сейчас делаем с цепями противоскольжения. Мы с ностальгией и любопытством читаем сотни рецептов простых блюд, и из них не менее дюжины посвящены вафлям ( Canëstrej ), в которых основным ингредиентом, добавляемым в муку, является что угодно, от шоколада до чеснока; также описывается и иллюстрируется вафельница — необходимый инструмент для их изготовления.

Рецепты, кухонное оборудование и съедобные растения занимают сто страниц, и описано более ста из них: интересно увидеть среди них множество «сорняков», таких как подорожник, и вспоминается худенькая девушка, о которой упоминает Манцони, которая ворует у коров дикую траву, «на которой голод научил ее, что и мужчины могут жить». Это было время голода, но голод был почти всегда. Портрет времени, когда кухня была сердцем дома, а еда – ритуалом, вырисовывается из этих отрывков ярче, чем из прямого описания: времени, когда ритм жизни был беднее нашего, более нестабильным, но также более дружелюбным и более человечным.

К счастью, прежде чем наступит тьма забвения ( dësmèntia ), были запечатлены формы масляных ламп, а также ремни для молотьбы, солнечные часы, винные бочки и сотни других предметов, сформированных опытом многих веков, которые теперь исчезли или исчезают. Наши руки причастны не только к выдающимся произведениям индивидуального творчества, но и к этим скромным инструментам, которые были спутниками наших предков на жизненном пути.

La Stampa , 22 марта 1981 г.


1 . Из стихотворения Гвидо Гоццано (1883–1916) «Синьорина Фелисита овверо ла фелисита».

OceanofPDF.com


Бюро статистики естественного движения населения

Там В здании было четыре лифта, но один, как обычно, не работал. Это был не всегда один и тот же лифт, и даже табличка на двери была разной. На этой, например, было написано «Не работает»; на других могли быть надписи «Неисправен», «Сломан», «Не трогать» или даже «Скоро снова будет». Возможно, это швейцар или управляющий менял таблички по какой-то смутно ироничной прихоти. Перед тремя другими лифтами выстраивались очереди, и это тоже случалось каждый день, в начале и в конце рабочего дня. Если бы его офис не находился на девятом этаже, Арриго пользовался бы лестницей; иногда он так и делал, ради физической активности, но в то утро он чувствовал себя немного уставшим.

Наконец прибыл лифт, и он уже был полон сотрудников, спускавшихся из подвала и цокольного этажа. Арриго энергично, но не толкаясь, вошел внутрь. Лифт поднимался, резко останавливаясь на каждом этаже, люди входили и выходили, рассеянно здороваясь друг с другом. На девятом этаже сам Арриго вышел и отметился в табеле учета рабочего времени. Уже два года на каждом этаже были установлены электронные часы учета рабочего времени. Это было разумное нововведение. Раньше был только один, на первом этаже, что всегда создавало ужасную затор, отчасти из-за отсутствия дисциплины и попыток протиснуться вперед. В офисе люди уже сидели за своими столами. Арриго сел за свой стол, вытащил из верхнего ящика цветную фотографию жены и их маленькой дочери, а из второго ящика достал письменные принадлежности и Оставшиеся с предыдущего дня карточки с записями. Это результат одной из навязчивых идей начальника: в конце дня все столы нужно было убрать. Кто знает, почему, уж точно не для уборки, ведь столы убирали всего два-три раза в год: если не хотелось пыли на столе, приходилось убирать самому.

Работа Арриго носила административный характер. Каждый день он получал с верхнего этажа пачку карточек. На каждой карточке было указано имя человека и дата его смерти; Арриго нужно было лишь указать причину. Он часто злился по разным причинам. Срок годности не всегда был одинаковым: он мог быть на годы, месяцы или дни вперед, без видимой причины, и он считал это несправедливостью. Не казалось разумным отсутствие правил относительно возраста: в некоторые дни ему передавали сотни карточек с данными о новорожденных. Тогда начальник жаловался, если Арриго придерживался общих формул: этот человек, должно быть, садист или любитель криминальных новостей. Арриго было недостаточно написать «несчастный случай». Он хотел всех деталей и никогда не был удовлетворен. Он всегда требовал соответствия между данными на карточках и причиной смерти, и это часто смущало Арриго.

Первая карточка в этот день не представляла проблемы. На ней было указано имя Йен Чин-Сю, пятьдесят восемь лет, холост, родился в Ханьтоу, где и проживал до сих пор, докер, никаких болезней. Арриго понятия не имел, где находится Ханьтоу: если бы он каждый раз сверялся с атласом, он бы ничего не успел сделать. Йену оставалось жить еще тридцать шесть дней, и Арриго представлял его на фоне экзотического заката, сидящим на рулоне кабеля перед мутным морем цвета спелого банана; он был измотан ежедневной работой, грустен и одинок. Такой человек не боится смерти и не ищет ее, но может действовать неосторожно. Арриго на мгновение задумался, а затем представил, как он падает с эшафота: он не будет сильно страдать.

Педро Гонсалес де Эслава тоже не доставлял ему особых хлопот. Несмотря на помпезное имя, он, должно быть, был беднягой — пил, участвовал во многих драках с нелегальными иммигрантами, ему было сорок шесть лет, и он работал на полудюжине ферм на крайнем юге. У него оставалось еще пять месяцев, и он оставит после себя четверых детей, которые, однако, жили с его женой, а не с ним. Жена была пуэрториканкой. Как и Педро, она была молода и тоже работала. Арриго обратился к медицинской энциклопедии и обнаружил гепатит.

Он изучал третью карточку с информацией, когда ему позвонила Фернанда. Она видела в газете, что «Метрополис» показывают в каком-то артхаусном кинотеатре; почему бы не сходить сегодня вечером? Арриго не любил, когда его прерывали на работе, и был нерешителен. Третья карточка была довольно очевидной; все знают, что происходит с человеком, который участвует в мотогонках. Никто его не заставлял; ему нужно было лишь выбрать другую профессию — в таких случаях нет необходимости в угрызениях совести. Но он чувствовал себя обязанным предоставить подробности трагической аварии и медицинскую карту.

Он не испытывал никакой симпатии к Пьеру-Жану Ла Мотту. Тот родился в Лионе, но в тридцать два года уже был профессором политологии в Рио-де-Жанейрском университете: очевидно, у него были связи. Ему оставалось жить всего двадцать дней, хотя он был в отличном здоровье и каждое утро играл в теннис. Арриго ломал голову над подходящей причиной смерти Ла Мотта, когда зашёл Лоруссо и пригласил его выпить кофе. Арриго спустился с ним к торговым автоматам на четвёртом этаже. Лоруссо был тупицей. У него был сын, который плохо успевал по математике, и Арриго подумал, что с таким отцом было бы странно, если бы сын оказался вундеркиндом. Затем Лоруссо начал жаловаться на жену, которая тратила слишком много денег, и на неработающее отопление.

Кофемашина тоже работала плохо. Лоруссо постучал по ней, и наконец она выплюнула две чашки кофе — бледного и безвкусного, но обжигающе горячего. Пока Арриго с трудом проглатывал кофе, обжигая горло, Лоруссо продолжал рассуждать о зарплате, которая всегда приходит с опозданием, и о вычетах, которые всегда слишком высоки. Наконец, вернувшись за свой стол, Арриго раздавил Пьера-Жана, как червя: кровоизлияние в мозг — вот ему урок.

Примерно в десять часов Арриго закончил работу с оставшимися с предыдущего дня карточками, но посыльный уже положил новые на его стол. Первая была вся помята, возможно, из-за аппарата для определения пола: он смог разглядеть только, что она была на имя женщины, по имени Аделия. Арриго отложил карточку в сторону, что было только к лучшему для Аделии: всегда полезно что-то приобретать. время. Во всяком случае, он мог бы решить написать отчёт: всё чаще случается, что первая карта в каждой пачке повреждается… досадное происшествие… пожалуйста, техническая служба позаботится об этом… искренне ваш. Вместо этого он остановился на следующей карте. Карен Кварна, восемь лет, родилась в Слидре, горной деревне в самом сердце Норвегии. Карен, единственный ребёнок, болезни неизвестны, студентка, должна была умереть на следующий день. Арриго был в шоке. Он представлял её светловолосой, доброй, весёлой, безмятежной на фоне величественных, безупречных гор: если ей суждено умереть, то это будет без него, он не будет в этом участвовать. Он схватил карту и постучал в дверь начальника: услышал невнятное «Входите», вошёл и сказал, что это позор. Работа была плохо организована, покупка генератора случайных чисел была идиотской идеей, карточки были полны ошибок — например, вот эта. Все они были как стадо и карьеристы, никто не смел протестовать, и никто не воспринимал работу всерьез. С него было достаточно, ему было наплевать на повышение, и он хотел, чтобы его перевели.

Начальник, должно быть, давно ожидал от Арриго какой-то сцены, потому что тот не выказал ни удивления, ни негодования. Возможно, он даже обрадовался, избавившись от программиста с таким неуравновешенным характером. Он велел Арриго зайти к нему на следующий день. А на следующий день вручил ему приказ о переводе и заставил подписать два или три пояснительных документа. Так Арриго оказался понижен в должности с 7-го до 6-го разряда и переведен в небольшой кабинет на чердаке здания, где ему поручили определять форму носов новорожденных.

La Stampa , 21 июня 1981 г.

OceanofPDF.com


Давайте посмотрим, что сбылось.

В моем С этой точки зрения, научная фантастика может и должна изобретать всё. В этом её призвание, и накладывать ограничения на её правдивость означало бы подрезать ей крылья. Единственно приемлемыми ограничениями являются комическая сила изобретений, а не их возможность или реализуемость. Короче говоря: в будущем научная фантастика может предложить нам всё что угодно — растения, которые учатся говорить, гибриды человека и машины (возможно, даже плодовитые), новые способы воплощения слова или мысли непосредственно в факт или объект, инверсии прошлого и будущего, глупости и мудрости, внутреннего и внешнего и так далее — при условии, что тема будет захватывающей, лаконичной и, прежде всего, новой, а это немалое требование.

Для сравнения, а также в качестве провокации, я бы предложил перенести вопрос на соседнюю территорию и спросить, что еще могут изобрести наука и техника, в отличие от научной фантастики. Здесь мы говорим о серьезных пророчествах, а пророчество всегда опасно. Поэтому пророки всех времен благоразумно принимали две мудрые меры предосторожности: они использовали неясный язык (что давало им дополнительное преимущество, создавая впечатление вдохновенного пророчества) и помещали свои предсказания не в ближайшее будущее, а в далекое или неопределенное будущее, так что возможные вызовы застанут их врасплох.

Много лет назад, с должной долей юмора, очень серьёзный физик и техник предпринял попытку заняться этим видом спорта: Артур Кларк, который также является автором нескольких классических научно-фантастических произведений. Я цитирую здесь его Прогнозы, сформулированные примерно в 1960 году, а также заметка о современном состоянии дел в этой области.

Прогноз на 1970 год:

Космические лаборатории . Первая из них, Spacelab, может быть запущена на орбиту в 1982 году.

Высадка на Луну . Это произошло, на год раньше запланированного срока.

Машины-переводчики . Они еще не доведены до совершенства; существующие находятся в зачаточном состоянии.

Эффективные батареи . Они существуют, но пока что немного дороговаты.

Язык китообразных . Насколько нам известно, исследования прекратились после первых результатов Лилли, полученных при изучении дельфинов. Их интеллект сравним с собачьим, и язык кажется довольно развитым; но я не думаю, что он еще расшифрован.

Прогноз на 1980 год:

Высадка на планеты . Этого пока не произошло и, похоже, не предвидится в ближайшее время; но исследование планет на расстоянии приносит удивительные результаты.

Персональное радио . Не знаю, что имел в виду Кларк; думаю, это легко осуществимо, но, возможно, лучше оставить всё как есть.

Экзобиология . Это биология внеземных форм жизни. На данный момент мы ничего не знаем. Анализ марсианской почвы дал неутешительные результаты; с другой стороны, в космосе были обнаружены крупные органические молекулы, которые могут быть предшественниками жизни.

Гравитационные волны . Проводятся исследования, результаты которых противоречивы.

Из любопытства, я бы вспомнил, что Кларк примерно в 1990 году говорил о производстве энергии посредством ядерного синтеза. Мир остро нуждается в том, чтобы это предсказание сбылось.

Tuttolibri , 3 января 1982 г.

OceanofPDF.com


Наши первые предки не были животными.

В поисках огня , Дж. «Росни» — это приключенческий роман, действие которого разворачивается в доисторические времена, когда человек умел сохранять огонь, но ещё не умел его разжигать. Это французская книга (« Война огня ») 1911 года, которая в детстве казалась мне чудесной, и до сих пор кажется таковой. Это почти притча, без дидактических предубеждений: наивная, изящная, литературно искусная. Её персонажи, особенно трое, отправившиеся покорять огонь, умны и храбры, преданы своему племени, подобно гомеровским героям, хотя, возможно, немного слишком моногамны, вежливы и чистоплотны для своей эпохи.

Фильм, снятый по этой истории, который я поспешил посмотреть, виновен в противоположных грехах. Он отнюдь не наивен. Конечно, трудно оставаться наивным, когда на кону десятки миллионов долларов, но можно было бы проявить вежливость, а создатели этого фильма едва ли были таковыми; что касается персонажей, они выглядят на удивление изумлёнными и грязными. Наши предки не считались джентльменами и, конечно же, редко мылись, но, учитывая, что они научились носить шкуры убитых животных, невероятно, что они не изобрели способ застегивать их на бёдрах: я имею в виду не из соображений скромности (хотя это, должно быть, было изобретено довольно скоро), а для защиты от холода.

Одежда, подобная той, что мы видим в фильме, бессмысленна; она служит лишь для того, чтобы внушить зрителю излишнюю мысль о том, что эти дикари... Они были очень дикими. Думаю, вполне вероятно, что они обладали определенным физическим благородством — именно потому, что были похожи на животных. Здесь же они — неприятные и смешные людоеды: они двигаются с неуклюжестью, которая, кажется, несовместима с охотой; они почти никогда не бегают, а когда бегают, то медленно и неустойчиво. Но, возможно, вина лежит на актерах, которых научные консультанты заставили ходить босиком по любой местности, не предоставив им достаточной подготовки.

Несколько слов следует сказать о консультантах. Энтони Берджесс, на совести которого уже лежит ответственность за «Заводной апельсин» , не стеснялся указываться в титрах как автор диалогов: теперь же диалогов нет — есть только крики, хрипы и невнятные словесные подсказки, из которых вытекает единственное четко произнесенное слово — « атра », очевидно, означающее «огонь». Берджесс не слишком старался; но, возможно, ему платили за работу. Десмонд Моррис также не стеснялся быть упомянутым в качестве консультанта по движениям. Моррис уже казался несколько сомнительным в своей знаменитой книге «Голая обезьяна» (которая есть человек); и здесь его сомнение подтверждается.

Конечно, порнография — это искусство всех времен и всех мест, и поэтому мы можем думать, что она отвечает человеческой потребности. Пытаться её подавить — глупо и бессмысленно. Путь для порнографических фильмов и книг должен быть открыт, но и то, и другое следует воспринимать как таковое, для ценителей и экспертов. Обычная коммерческая практика и здравый смысл запрещают нам продавать уксус с этикеткой, на которой написано «масло», и наоборот. Моррис сделал это, разочаровав энтузиастов с обеих сторон, антропологов и любителей порнографии.

В конечном итоге, персонажи не двигаются интересно: единственная забавная жестовая сцена, пожалуй, та, в которой главный герой, возвращаясь из победоносной экспедиции, «рассказывает» о своих приключениях, сидя у костра, который он сам же и раздобыл. Он встретил мамонтов и имитирует их изогнутые бивни, держа под подбородком череп козла с витыми рогами; рукой и предплечьем он имитирует движения хоботка. Слушатели понимают и смеются. Но Моррис, в соответствии с упомянутым выше призванием, ввел еще одну жестовую тему: есть женщина, немного менее доисторическая, чем другие персонажи, которая учит иностранца «правильной» позе для Сопряжение: эти иностранцы, кажется, никогда об этом не думали. Он быстро учится и, таким образом, становится цивилизованным.

Сколько упущенных возможностей! Проявив немного больше вкуса и воображения, создатели фильма могли бы рассказать историю (или позволить нам понять) трудоемкий процесс, посредством которого человек научился разводить огонь, через бесчисленные столетия попыток, методом проб и ошибок, но, безусловно, методом разумных проб и ошибок: ничто не указывает на то, что эти вихианские звери были глупее нас. Это была бы хорошая история и с кинематографической точки зрения. Вместо этого фильм внушает нам мысль, что ключевой прием разведения огня путем вращения палки — это предварительно плюнуть себе на руки: девушка демонстрирует это незнакомцу, и, о чудо, огонь разгорается.

То же самое, или даже хуже, можно сказать и о пакте о ненападении с млекопитающими; можно было бы выбрать между сказочным, киплинговским тоном, как в книге, и серьезно поучительным; но во втором случае зрителю нужно было бы дать представление о временном промежутке, необходимом для этого фундаментального этапа развития человечества — одомашнивания животных. Фильм не выбрал ни один из вариантов: эпизод заканчивается за несколько секунд, и слоны, замаскированные под мамонтов, неохотно сотрудничают, скованные огромными протезами в форме бивней, торчащими изо рта.

Мы знаем, что экранизация книги сопряжена с рисками, что фильм всегда оказывается совсем другим по сравнению с книгой и, как правило, хуже, по очевидной причине — его отличительные черты снижаются. К сожалению, здесь мы можем наблюдать лишь одно событие ... âges farouches (доисторических времен, как гласил первоначальный подзаголовок книги). От будущих Homo sapiens осталось лишь несколько следов: эти наши предки — всего лишь жалкие голые обезьяны.

La Stampa , 14 марта 1982 г.

OceanofPDF.com


Кто обладает мужеством в Иерусалиме?

Новости События, связанные с израильской атакой в Ливане , совпали для меня с возвращением в Освенцим в качестве гида для группы туристов. Эти два события мучительно переплелись, и я до сих пор пытаюсь разобраться в причинах своего беспокойства.

Следы резни сорокалетней давности на месте её совершения до сих пор видны: они бьют как молот. Неудивительно, что резня Гитлера укрепила связи между теми, кто спасся, превратив их потенциально в нацию, и что она наделила их невероятной волей, благодаря которой за несколько лет они разгромили коалицию арабских стран и британскую враждебность, чудесным образом построив новое государство. Ужасное насилие, которому они подверглись, в определённой степени узаконило и практиковавшееся насилие; фактически, Израиль был немедленно признан всеми великими державами, прежде всего Советским Союзом и странами Восточного блока. В Израиле евреи диаспоры в большей или меньшей степени признавали и отождествляли себя с собой: это была страна Библии, наследница всех направлений еврейской культуры, земля искупления, идеальная родина всех евреев.

Последующие десятилетия размыли и исказили этот образ. Арабский мир, много раз потерпевший поражение в битвах, накопил Израиль испытывал сильную ненависть, видя в новом государстве причину его давних бед и укрепляясь в своем отрицании. Как это часто бывает, отрицание порождает отрицание; Израиль, все меньше и меньше напоминающий Святую Землю и все больше — военное государство, начинает действовать подобно другим странам Ближнего Востока, с их радикализмом и недоверием к переговорам.

Нынешнее нападение на Ливан не было безосновательным; ООП провоцировала Израиль в течение длительного времени, никогда не соглашалась на переговоры, упорно не признает Израиль (который продолжает называть «сионистским образованием»); но жестокость, с которой было совершено нападение, напугала весь мир. Мне не стыдно признать свою собственную мучительную скорбь. Я связан с этой страной и в некотором смысле чувствую ее своей второй родиной. Я хотел бы, чтобы она отличалась от всех других стран, и именно поэтому я испытываю тревогу и стыд за это начинание. Я не доверяю успеху, достигнутому беспринципным применением оружия. Я негодую по поводу тех, кто поспешно сравнивает израильских генералов с нацистскими генералами, и все же должен признать, что Бегин сам навлекает на себя такие суждения. С тревогой я наблюдаю, как ослабевает солидарность стран Европы. Я боюсь, что это начинание, с его ужасающей ценой человеческих жизней, нанесет иудаизму трудноизлечимую деградацию и повредит его имиджу. Я чувствую в себе, и это не без удивления, глубокую эмоциональную связь с Израилем, но не с этим Израилем.

Палестинская проблема существует: её нельзя отрицать. Её нельзя решить по Арафату, отрицая право Израиля на существование, но её нельзя решить и по Бегину. Анвар Садат не был ни гением, ни святым; он был всего лишь человеком, наделённым воображением, здравым смыслом и мужеством, и его убили за то, что он проложил путь. Неужели нет никого, в Израиле или где-либо ещё, кто способен продолжить это дело?

La Stampa , 24 июня 1982 г.


1. 6 июня 1982 года Израиль под руководством премьер-министра Менахема Бегина направил войска для вторжения в Ливан с целью изгнания Организации освобождения Палестины Ясира Арафата.

OceanofPDF.com


Трудный путь к истине

Сорок Прошло много лет с начала резни, устроенной Гитлером, которая опустошила европейский иудаизм. В 1942 году начали функционировать все польские лагеря смерти, и массовые убийства евреев, до этого бывшие спорадическими явлениями, превратились в систему.

Безусловно, многое еще предстоит выяснить и объяснить относительно мотивов резни, определения ответственности и паралича совести, характерного для нацистской Германии. Факты же, с другой стороны, к настоящему времени достаточно ясны, хотя путь, который пришлось пройти, был трудным по ряду причин, заслуживающих рассмотрения.

Первые сведения о лагерях смерти начали распространяться еще до окончания конфликта. Они были мрачными, но расплывчатыми, и в то же время последовательными; в них описывалась резня таких огромных масштабов и такой крайней жестокости, что общественность склонна была отвергать их именно из-за их чудовищности. Важно отметить, что это неприятие было предвидено задолго до этого самими виновниками; многие выжившие (среди прочих, Симон Визенталь) вспоминают, что солдаты СС любили цинично предупреждать своих пленных: «Как бы ни закончилась эта война, война против вас выиграна нами. Ни один из вас не останется свидетелем, но даже если кто-то сбежит, мир ему не поверит. Будут подозрения, дискуссии, исследования историков, но не будет уверенности, потому что мы уничтожим улики вместе с вами. Даже если какие-то улики останутся, Если кто-то из вас выживет, люди скажут, что ваши показания слишком чудовищны, чтобы им верить. Они скажут, что это преувеличения союзнической пропаганды, и поверят нам, а не вам. Именно мы будем диктовать историю».

Удивительно, но та же мысль («Даже если бы мы заговорили, нам бы никто не поверил») возникла из отчаяния заключенных в виде снов. Почти все выжившие, как в устных, так и в письменных воспоминаниях, вспоминают сон, который часто повторялся во время их заключения, варьируясь в деталях, но оставаясь неизменным по содержанию: чудесным образом вернуться домой, с волнением и облегчением рассказать любимому человеку о своих прошлых страданиях, и чтобы им не поверили. Более того, чтобы их даже не выслушали. В наиболее типичной форме этого сна собеседник поворачивается и уходит, не сказав ни слова. Таким образом, обе стороны, угнетатели и жертвы, прекрасно осознавали масштабы, а следовательно, и невероятность происходящего в лагерях, и, можно добавить, не только в лагерях, но и в гетто, за линией фронта на Восточном фронте, в домах для умственно отсталых, в полицейских участках.

Однако всё обернулось не так, как опасались жертвы и надеялись люди Гитлера. Даже у самой совершенной организации есть недостатки, и нацистская Германия, особенно в последние месяцы перед крахом, была далека от идеальной машины. Большая часть свидетельств истребления была скрыта, или же предпринимались более или менее тщательные попытки её сокрытия. Осенью 1944 года нацисты взорвали газовые камеры и крематории Освенцима, но руины всё ещё существуют, и трудно объяснить их предназначение иначе, чем оно было на самом деле. После восстания весной 1943 года Варшавское гетто было сравнено с землёй, но сверхчеловеческая самоотверженность нескольких бойцов-историков (историков самих себя!) позволила другим историкам извлечь из-под завалов, глубиной в несколько метров, хроники того, как день за днём жило и умирало это гетто. Все архивы лагерей были сожжены в последние дни войны. Это была поистине невосполнимая утрата, настолько огромная, что до сих пор мы спорим, было ли число жертв лагерей четыре, шесть или восемь миллионов — но всегда речь идет о миллионах. До того, как немцы начали использовать гигантские многочисленные крематории, трупы бесчисленных жертв, убитых силой или лишениями, могли служить доказательством. И от них нужно было избавиться. Первым, чудовищно гротескным решением, было просто сложить сотни тысяч тел в большие братские могилы. Это было сделано в Треблинке и в других, меньших лагерях. Это было временное решение, выбранное с звериной беспечностью, когда немецкие армии одерживали победу на всех фронтах, и окончательная победа казалась неизбежной. Что делать дальше, решалось позже. В любом случае, победитель также владеет правдой и может манипулировать ею по своему усмотрению: ужасные могилы объяснялись, отрицались или приписывались союзникам. Однако после поворотного момента под Сталинградом планы изменились; лучше было сразу же все скрыть. Сами заключенные были вынуждены эксгумировать эти жалкие останки и сжигать их на открытом огне, как будто предприятие таких масштабов и столь необычное могло остаться совершенно незамеченным.

Впоследствии власти СС и службы безопасности сделали все возможное, чтобы ни один свидетель не выжил. Такова была цель (трудно представить другую) этих кровопролитных и, казалось бы, бессмысленных перемещений, которые весной 1945 года завершили историю нацистских лагерей. Эффективно функционируя как центры политического террора, затем как фабрики смерти, а впоследствии (или одновременно) как неиссякаемый, постоянно пополняемый резервуар рабского труда, лагеря стали опасностью для умирающей Германии, потому что хранили в себе тайну лагерей. Армия призраков, все еще обитавших там, состояла из Geheimnisträger , носителей секретов; от них нужно было избавиться. Поскольку к тому времени заводы уничтожения были разрушены, было решено перевести этих людей вглубь страны, с абсурдной надеждой снова запереть их в лагерях, менее подверженных угрозе наступления фронта, и воспользоваться их оставшейся трудоспособностью. Была и другая, менее абсурдная надежда — что тяготы этих библейских походов уменьшат их число. И действительно, их число ужасно сократилось, но некоторым повезло, и они оказались достаточно сильными, чтобы выжить и остаться, чтобы свидетельствовать.

Менее известный и менее тщательно изученный факт заключается в том, что многие хранители секретов находились и по другую сторону, на стороне угнетателей, хотя не все из них знали многое, и лишь немногие знали всё. Никто никогда не сможет определить, что было до этого. Сколько людей в нацистской организации не могли не знать о существовании фабрик смерти; сколько знали, но могли притворяться невежественными; сколько ещё имели возможность знать всё, но выбрали более безопасный путь, закрыв глаза и уши (и, прежде всего, рты), обманывая себя, что это преднамеренное невежество очистит их совесть. Во всяком случае, несомненно, что молчание о лагерях — один из величайших коллективных грехов немецкого народа и наиболее очевидное проявление трусости, к которой его довел гитлеровский террор, трусости, которая стала настолько укоренившейся привычкой, что мужья не разговаривали со своими жёнами, а родители — со своими детьми. Без такой трусости величайшие эксцессы были бы невозможны.

Преднамеренное невежество и страх также заставили замолчать многих потенциальных «гражданских» свидетелей зверств в лагерях. Они представляли собой большую и сложную систему; некоторые справедливо говорили о вселенной концлагерей, но это не была замкнутая вселенная, поскольку лагеря были неотъемлемой частью экономики Третьего рейха. Крупные и малые промышленные предприятия пользовались почти бесплатным трудом, предоставляемым лагерями. Некоторые безжалостно эксплуатировали заключенных, другие пытались облегчить их страдания. Другие компании, или, возможно, те же самые, получали прибыль, поставляя лагерям сами боеприпасы. Крематории были спроектированы, построены и испытаны фирмой Topf в Висбадене (она до сих пор работает, по крайней мере, до недавнего времени; она производит крематории для гражданского использования). Маловероятно, что сотрудники этих предприятий не знали о назначении необычного оборудования, заказанного руководством СС. То же самое можно сказать — и говорили — о поставке яда для газовых камер. Циклон Б, по сути, цианистый водород, производился тем же гигантским трестом (IG Farbenindustrie), который «владел» лагерной компанией Buna-Monowitz и эксплуатировал её десять тысяч заключённых. Газ использовался в течение нескольких лет для дезинфекции корабельных трюмов, но внезапное увеличение заказов, начавшееся в 1942 году, не могло остаться незамеченным. Это должно было вызвать сомнения, и, безусловно, вызвало, но эти сомнения были подавлены страхом, жаждой прибыли, слепотой и преднамеренной глупостью, упомянутыми ранее, а в некоторых случаях (вероятно, немного) — фанатичным повиновением нацистов.

Наиболее существенный вклад в восстановление правды о лагерях, естественно, вносят воспоминания выживших. Помимо сострадания и негодования, которые они вызывают, их следует читать критически. Сами лагеря не были хорошими наблюдательными пунктами для изучения жизни в них. В этих бесчеловечных условиях заключенные редко могли составить общее представление о мире, в котором они жили. Нередко, особенно среди тех, кто не понимал немецкого языка, заключенный даже не знал, где в Европе находится его лагерь, поскольку он прибыл туда после кровопролитного и извилистого путешествия в герметичном железнодорожном вагоне. Он не знал о существовании других лагерей, даже если они находились поблизости. Он не знал, на кого работает. Он не понимал смысла внезапных изменений в своих обстоятельствах или массовых перемещений. Окруженный смертью, он часто был не в состоянии оценить масштабы бойни, происходящей у него на глазах. Иными словами, он чувствовал себя подавленным огромной, неясной структурой насилия и запугивания, но не мог создать её образ; его постоянные потребности не давали ему отвести взгляд от земли.

Более удобный наблюдательный пункт был доступен тем привилегированным заключенным, которым благодаря удаче, хитрости или даже просто физической силе было доверено место в лагере, что обеспечило им несколько лучшие условия жизни. Значительно большее число этих заключенных выжило, и их свидетельства ценны, но ограничены; они понимали больше, но не смогли докопаться до сути. Те, кто это сделал, не вернулись, или их способность наблюдать была парализована страданиями.

По всем этим причинам правда о лагерях вскрывалась на долгом пути и через узкую дверь, и некоторые аспекты мира концлагерей до сих пор не были тщательно изучены. Сорок лет, прошедших со дня Ванзейской конференции, где, возможно, впервые была официально утверждена программа так называемого окончательного решения еврейского вопроса, принесли противоречивые выводы.

Безусловно, произошёл процесс стабилизации, нормальный и желаемый, в результате которого исторические события приобретают оттенки и перспективу лишь спустя несколько десятилетий после того, как они произошли. В конце Второй мировой войны количественные данные о депортациях и массовых убийствах, совершаемых нацистами, в Лагеря и другие подобные места были неизвестны, и оценить их значение и влияние было непросто. Лишь в последние несколько лет мы осознали масштабы нацистской резни как ужасающий пример; если не произойдет ничего хуже, она останется пятном на двадцатом веке. Уже сегодня ее следует рассматривать как предупреждение на века вперед.

С другой стороны, по мере того, как лагеря отдаляются друг от друга во времени, возникают и другие, исторически негативные последствия. Большинство свидетелей, как со стороны защиты, так и со стороны обвинения, к настоящему времени умерли. Те, кто остался и кто (преодолев раскаяние или, соответственно, душевные раны) соглашается дать показания, обладают всё более расплывчатыми и стереотипными воспоминаниями, часто сформированными (сами того не осознавая) под влиянием информации, полученной позже. Очевидно, в некоторых случаях отсутствие памяти имитируется, но прошедшие годы делают это правдоподобным даже в суде. «Я не знаю» и «Я не знал», которые сегодня произносят многие немцы, уже не вызывают шока. Они вызывали шок, или должны были вызывать, когда воспоминания о событиях были свежими.

Из этого неизбежного угасания памяти недавно возникло неожиданное явление, заслуживающее пристального внимания. В ряде стран — что примечательно, не в Германии, а, скорее, с эпицентром во Франции — началось движение за переписывание истории. Для читателей Оруэлла это выражение не покажется новым. В странах, где подавляются права человека и основные свободы, история тоже принадлежит правящему классу: не только нынешняя история, но и история прошлого. Ее можно стереть, перевернуть с ног на голову, выдумать; то, что сегодня истинно, завтра может стать ложным, статьи в энциклопедиях и школьные учебники переписываются, а от личной памяти лояльных граждан требуется подобная покорность. Неудивительно, что эта практика, описанная в мрачной утопии « 1984» , применялась в гитлеровской Германии и до сих пор применяется в Советском Союзе. Удивительно, или должно быть удивительно, что то же самое пытаются делать сегодня во Франции, в Соединенном Королевстве, в Соединенных Штатах. Возможно, и в Германии, но с меньшей дерзостью: зачем? Мы можем попытаться объяснить. История, которую нужно пересмотреть, — это немецкая история, история немецкой земли и немецкого народа, и между событиями и их пересмотром прошло всего сорок лет — достаточно времени, чтобы многие воспоминания поблекли, но недостаточно, чтобы все они были стерты. В современной Германии — вернее, в двух Германиях — остаются слишком много воспоминаний. Многочисленные свидетели зверств, совершенных в лагерях, на полях сражений, во всех оккупированных странах и на самой родине. Ответственных, пусть даже только за бездействие или соучастие, по-прежнему сотни тысяч. Возможно, они хотели бы, чтобы о прошлых событиях не говорили, но они были бы удивлены, если бы такие события отрицались; и действительно, на крупных Нюрнбергском, Франкфуртском и Иерусалимском процессах виновные различными способами пытались доказать свою невиновность, но не отрицали факты.

Французские ревизионисты, с другой стороны, отрицают факты. Их высокомерие и наглость поразительны, но их аргументы, чрезвычайно многословные, сводятся к малому: все показания выживших — евреев, русских, поляков и коммунистов — должны быть отвергнуты, потому что они «очевидно» предвзяты; все материальные доказательства — подделки; все признания виновных были вырваны с помощью пыток, шантажа или наркотиков. Страшно подумать о том, что может произойти через двадцать лет, когда все очевидцы исчезнут. Тогда у фальсификаторов будет полная свобода действий; они смогут утверждать или отрицать что угодно. Если им будет удобно, они продемонстрируют, что Второй мировой войны никогда не было: линий Зигфрида и Мажино никогда не существовало; их все еще видимые руины были возведены несколько лет назад специализированными фирмами по эскизам услужливых художников-декораторов, и то же самое относится к военным кладбищам. Все фотографии того времени — фотомонтажи. Вся статистика о жертвах сфальсифицирована, это продукт корыстной пропаганды. Никто не погиб на войне, потому что войны не было. Все дневники и мемуары — ложь, или творение безумцев, или результат коррупции и насилия. Военные вдовы и сироты — это оплачиваемые статисты.

До сих пор кощунственная дерзость ревизионистов не обращалась, например, к подвигам нацистов на фронтах или их актам возмездия в тылу; даже для ревизионистов было бы трудно обелить Марцаботто, Ардеатинские пещеры, Лодзь или резни, совершенные айнзацкомандами в тылу обширного русского фронта. Целые страны восстали бы, чтобы восстановить правду. Было проще и выгоднее придерживаться темы лагерей: выгоднее потому, что лагеря были самым тяжким преступлением Третьего рейха; и проще потому, что было лишь несколько выживших, несколько свидетелей, и потому что Евреи, ставшие главными жертвами лагерей, представляли собой не единую нацию, а происходили из десятков разных стран: от Северной Африки до Норвегии и от Бельгии до Украины. Однако нет сомнения, что если бы бдительность историков, общественности и демократических институтов ослабла, вся чудовищная нацистская машина была бы оправдана, и отвращение, которое вся Европа продолжает испытывать к тоталитарным режимам, начало бы исчезать. Поэтому для нас — евреев, переживших Холокост, демократически настроенных и антифашистски настроенных европейцев — важная задача предотвратить это злодеяние. Если бы мир убедился в том, что Освенцима не существовало, было бы легче построить второй Освенцим, и нет никакой гарантии, что он поглотил бы только евреев.

Лекция, написанная в июне 1982 года для встречи итальянских еврейских

общин 1983 года, которая впоследствии была отменена; часть текста была включена в

предисловие к книге «Утонувшие и спасенные». В сборнике под редакцией Гвидо Лопеса «

Se non lui, chi» (Если не Он, то Кто) (Рим: Центр еврейской культуры

израильской общины Рима, 1987).

OceanofPDF.com


Возрождение

Старый Фотографии жестоки: они поднимают осадок, вызывают бессмысленные сожаления. И все же я их храню по причинам, которые мне не совсем понятны — может быть, чистый нарциссизм, может быть, смутное ожидание, что они могут кого-то заинтересовать или стать свидетелями эпохи. Я снова посмотрел на фотографии, сделанные на церемонии вручения премии Кампиелло в 1963 году, со смешанными чувствами: грустью и радостью, но с явным впечатлением, что они изображают то, что в моей прежней профессии называется изменением цвета.

«Если это человек» , я написал и опубликовал в 1947 году, и больше ничего не писал четырнадцать лет. Я не чувствовал желания писать, и мне казалось, что мои произведения никому не нужны. Я работал химиком на заводе; моя работа была тяжелой, но почти никогда не скучной. Она была конкретной и давала мне чувство защищенности. Она также приносила мне тревоги, но это была моя работа, профессия, которую я выбрал и для которой учился, я вырос в ней, я получил образование в ней, она сформировала мой образ жизни и взгляд на мир — возможно, даже мой язык. Она давала мне хлеб насущный, и мысль о том, чтобы оставить ее и посвятить себя писательству, была далека от меня. Я думал об этом время от времени, в плохие дни, которые случаются на любой работе, но не всерьез, как мы мечтаем об островах. Это был не план, а мечта; туринцы не оставляют определенность ради неопределенности, старые обычаи ради новых. В конце концов, работа — это неотъемлемая часть человеческой жизни, а работать, по определению, значит вставать рано утром и преодолевать городские пробки.

Он Желание писать неожиданно вернулось к концу 1961 года, подобно зарождению любви; возможно, это произошло потому, что итальянское экономическое чудо, распустившееся чуть раньше, несколько облегчило жизнь на заводах. Я понял, что мне еще многое есть что сказать: всего за год работы (да, это тоже была работа, но легкая, праздничная, автономная, моя собственная) я написал «Перемирие» , историю моего возвращения из тюрьмы. В отличие от своего старшего брата, эта вторая книга сразу же показалась живой, рожденной под благосклонной звездой, настолько, что она взяла « Если это человек» за руку и вернула его в обращение. Тем не менее, я продолжал отказываться от звания писателя. Я был химиком, экспертом по изоляционным лакам, который по счастливой случайности написал две книги, работая сверхурочно по вечерам и воскресеньям. У меня больше не было сомнений; « Перемирием» я исчерпал свой запас воспоминаний — я завершил рассказ о своем основном опыте, опыте Освенцима и о возвращении из Освенцима.

Предложение моего издателя поучаствовать в литературном конкурсе обрушилось на мою размеренную и упорядоченную жизнь словно метеорит. Конкурс проводился в первый год существования премии Кампиелло, серьезной и важной, но недавно учрежденной литературной премии; и это было словно сбросило с меня кожу. Я почувствовал признание и польщение. В то же время, в этой новой оболочке, я ощутил легкое самоироническое покалывание — ты, в Венеции, среди профессиональных литераторов и потомков дожей, может быть, в вечернем платье, все еще с запахом краски на теле! Помню, как решающее известие о том, что я попал в короткий список и у меня есть хорошие шансы на победу, дошло до меня за столом отборочной комиссии.

Я ошибался, так сильно боясь, но был прав, полагая, что Кампиелло станет решающим шагом. Это был второй этап в жизни, когда многие спускают паруса; это был вход в новый мир, полный провокаций и рисков — и в сорок четыре года я еще не утратил своей любви к риску. Я не сразу отказался от стабильности работы на заводе, но принял звание писателя и наметил для себя другое будущее. В еще не определенное время я оставлю свою работу формирователя материи и займусь новой. Это было похоже на подготовку ко второму рождению.

Il Gazzettino , 25 июля 1982 г. (написано по случаю двадцатой

церемонии вручения премии Кампиелло, которая в 1982 году

была присуждена работе « Если не сейчас, то когда? »)

OceanofPDF.com


Отважные жители гетто

К Сегодняшняя Варшава, не свидетельствующая о глубоком кризисе, разъедающем страну, не открывает ее для спешащего туриста. Это чистый, ухоженный, современный город, утопающий в зелени, со скромными и функциональными домами, с красивыми проспектами, пересекаемыми эффективным общественным транспортом и небольшим количеством автомобилей (на самом деле, многие горожане завидуют хаотичному движению транспорта в наших городах).

Однако это искусственный город. Варшава 1930-х годов была почти полностью разрушена: варварскими воздушными бомбардировками, с помощью которых немцы в 1939 году без предупреждения начали вторжение в страну, а позже, в ужасающих масштабах, во время националистического восстания в августе 1944 года. Разрушенная городская ткань была восстановлена после мира при финансовой помощи Советского Союза, который, остановившись на другом берегу Вислы, оставил немцам грязную работу по ликвидации польских национальных вооруженных сил, которые сами Советы недолюбливали.

В этом новом городе есть одно уникальное место. В районе Муранов, на скромном открытом пространстве, на безликом фоне многоквартирных домов, стоит памятник героям гетто: усеченная пирамида с довольно наивными и риторическими барельефами. Но риторика — неотъемлемая часть памятников; нет ни одного памятника, который бы не казался риторическим спустя одно-два поколения.

Однако настроение посетителя внезапно меняется, когда он начинает размышлять над этими фактами. Этот памятник вызывает в памяти. В городе, который неоднократно разрушался, Муранов был не просто разрушен; он был буквально стерт с лица земли, превращен в пустыню из щебня, обломков и кирпича.

Немецкая склонность к разрушению была обрушена на этот район потому, что там находилось гетто, и потому, что ровно сорок лет назад там произошло нечто, что должно было бы поразить весь мир — если бы мир об этом знал. В апреле 1943 года, в первый день Песаха, группа евреев, замурованных в гетто, объявила войну Великой Германии, взяла в руки оружие, невероятным образом выиграла первое сражение, а затем была уничтожена.

В мозаике европейских движений сопротивления борьба в Варшавском гетто занимает особое место. У этих повстанцев не было территории за спиной, они не рассчитывали на помощь ни по суше, ни по воздуху, у них не было союзников; годами они жили в ужасных условиях. Все поляки-христиане были вынуждены покинуть небольшую территорию гетто, окруженного высокой стеной. Вместо них туда переселили 140 000 варшавских евреев, к которым постепенно присоединились другие евреи из других городов. В январе 1941 года границы гетто были еще больше сокращены, а число его жителей превысило полмиллиона.

Перенаселенность была ужасающей: от семи до десяти человек в комнате, позже — до пятнадцати. Сами улицы были постоянно заполнены отчаявшейся, беспокойной и, прежде всего, голодной толпой. Продовольственных пайков было меньше половины жизненно необходимого минимума, даже меньше, чем в лагерях. Тех, кто перелезал через стену, расстреливали, но многие, особенно дети, каждый день рисковали жизнью, чтобы пронести в гетто еду, купленную на черном рынке в христианском квартале города.

Тем не менее, в этой цитадели, оскверненной зловонием трупов, которые каждое утро сотнями лежали на улицах, кишащей крысами и эпидемиями, терроризируемой рейдами СС, функционировали школы, библиотеки, синагоги, лазареты, общества взаимопомощи. Работали также заводы, производившие товары для немецкой армии. Рабочие, мужчины и женщины, были вынуждены трудиться изнурительно много часов за мизерную плату, но эта работа была востребована, поскольку являлась единственной (временной!) защитой от депортации «на восток».

На уличных указателях висели таблички, сообщавшие о сельскохозяйственных работах в полях, но вскоре люди поняли, что это означало лагеря тотальной смерти — Треблинка и Бельзец. Кроме того, несмотря на немецкие инспекции, репрессии и шпионаж, существовала зарождающаяся военная структура, состоящая почти исключительно из молодых сионистов.

Их боевой опыт был практически нулевым, а вооружение — смехотворным: несколько пистолетов, винтовок и пулеметов, частично полученных от польского подполья, частично купленных по заоблачным ценам на черном рынке, частично отнятых у немцев в ходе дерзких атак, а частично, опять же, собранных по частям с безумным терпением в мастерских-казармах, которые работали на немцев.

Им больше всего не хватало того, что придавало силу другим движениям сопротивления: непоколебимой надежды на победу над врагом и выживание — если не всех, то хотя бы некоторых — чтобы построить лучший мир. Но у защитников гетто не было шансов спастись, и они это знали. Их единственным выбором были два способа умереть.

18 апреля 1943 года стало известно, что немцы готовят массовую депортацию. На следующий день около тысячи солдат СС, вошедших в гетто, были встречены выстрелами и зажигательными бомбами и в беспорядке отступили. Немецкий командующий был немедленно смещен, и из докладов его преемника, генерала Юргена Штроопа, можно оценить моральный разрыв между противниками. Каждая строка пронизана априорным презрением к отчаянному героизму евреев.

То, что евреи умеют воевать, да ещё и в таких условиях, выходит за рамки умственных способностей Штропа; для него его противники — не более чем «убийцы и бандиты». Штроп без тени стыда описывает в своей бюрократической прозе евреев, которые бросаются с балконов, лишь бы не сдаться, и женщин, которые «вооружены обеими руками». Он не мог понять, что, пока его люди сражались в слепом подчинении приказам, каждый из его врагов сделал сверхчеловеческий индивидуальный выбор.

Неравные бои продолжались более месяца, к растущему удивлению немцев и безграничной ярости Гитлера и Геббельса. 16 мая Штроп объявил о завершении «великой операции». В действительности же, скрываясь среди руин, в канализационной сети, в подвалах, на чердаках, около сотни евреев продолжали сражаться. Борьба велась с перерывами до декабря. Лишь немногие из защитников гетто выжили, вступив в партизанские отряды.

Сорок лет спустя, в мире, который становится все более неспокойным, мы не хотим, чтобы жертва повстанцев Варшавского гетто была забыта. Они показали нам, что даже там, где все потеряно, человек может спасти, вместе со своим собственным достоинством, достоинство будущих поколений.

La Stampa , 17 апреля 1983 г.

OceanofPDF.com


Варвары свастики

К 1943 году многие, если Не все, итальянцы знали, что гитлеровская Германия вела войну самыми нетрадиционными методами. Журнал «Сигнал» , при поддержке всей фашистской прессы, изображал национал-социалистического борца в идеализированном и героическом виде: красивый, атлетически сложенный, великолепно вооруженный, гордый, благородный, доблестный. Но те, кто видел немцев в действии (в первую очередь, итальянские солдаты, возвращавшиеся с русского и прибалтийского фронтов), знали, насколько жестокими они могут быть. Тем не менее, реакция немецких военных в Италии на перемирие Бадольо 8 сентября была поразительной и застала всех врасплох.

Люди ожидали кровавых актов возмездия в ответ на итальянское «предательство», и, как мы знаем, возмездие действительно имело место. Но они не ожидали той быстрой и решительной реакции, с которой нацисты прибегли к массовой депортации всех, кто считался враждебным или потенциально опасным. В течение нескольких дней, а то и часов, итальянские вооруженные силы, как внутри страны, так и на оккупированных территориях, были разоружены и погружены на поезда, направлявшиеся на север. Сразу стало очевидно — и долгие месяцы немецкой оккупации Северной Италии это подтвердили — что поезд, этот символ прогресса и цивилизации XIX века, стал символом прогресса и цивилизации. В руках нацистов оккупация превратилась в изощренный инструмент преследования, унижения и смерти.

Партизаны, реальные или предполагаемые политические противники, евреи, бастующие рабочие, мужчины и женщины, простые люди, застигнутые врасплох в своих домах или на улице облавой: для всех них зловещие составы товарных вагонов, запечатанных снаружи, окна (если они были) заколоченные колючей проволокой, стали первой главой нового испытания — депортации. Не случайно для депортированных путешествие в неизвестном направлении, во время которого их, как дешевый товар, ютили на нескольких квадратных метрах деревянного пола, без воздуха, часто без еды и воды, навсегда запечатлелось в их памяти.

Для всех них это путешествие стало трагическим откровением: переходом от дома и родины к небытию; от цивилизации к варварству. Сам способ организации и осуществления этого путешествия открыто демонстрировал, даже самым оптимистичным, что во вселенной нацистов не было места для человечности.

В Notizie della Regione Piemonte , апрель 1983 г. (специальный выпуск о сопротивлении и депортации)


1. 8 сентября 1943 года было объявлено перемирие между правительством во главе с маршалом Пьетро Бадольо и союзными войсками в Италии.

OceanofPDF.com


Загадочное чувство

Мало писателей Постигла судьба Кафки. Спустя десятилетия после его безвременной смерти он не вышел из моды, не был забыт и не считался лишь отражением своей эпохи. Напротив, он постепенно стал предвестником, словно обладая той таинственной чувствительностью, которая позволяет некоторым существам предсказывать землетрясения. Несомненно, даже в его время были предупреждающие знаки, но они смешивались с другими или противоположными. Запад вышел из кровавой бойни Первой мировой войны раненым, но не лишенным надежды на будущее, беспокойным, но уверенным в своей силе. Теперь, на этом фоне, Кафка смог различить значимые «гармоники». Именно поэтому его книги лучше всего читать в наше время «угасающей» уверенности: они предвосхищают многие недуги, которые мучают нас сегодня.

Какие недуги? Кризис идеи прогресса и преобладание противоположного восприятия — регресса, навязанного некой неясной силой, абсурдной и анонимной сетью власти. Жестокость человека, облагороженная государственными мотивами (как можно забыть каллиграфическую машину из « В исправительной колонии» ?). Герметичная вселенная, неподвластная нашему разуму, лабиринт без нити Ариадны. Невинный-бессильный индивид, осужденный без приговора мерзким, но непознаваемым судом за преступление, которое ему никогда не раскрывается.

Для меня это Перечитывание Кафки, в котором я пережил Освенцим, стало для меня глубоким переживанием: это было отрицание моего оптимизма эпохи Просвещения и уникальный способ заново пережить тот далекий период моей жизни.

Il Tempo , 3 июля 1983 г.

OceanofPDF.com


Фараон со свастикой

В 1943 году Я получил диплом по химии и работал в Милане. Я жил в своего рода коммуне (тогда их еще так не называли) молодых евреев, которые были финансово самодостаточны. Нас объединяли живые интеллектуальные интересы и ироничная, а не насильственная неприязнь к фашизму.

Четыре года назад фашистские расовые законы изгнали нас из общества и заклеймили как биологически неполноценных; не проходило и дня, чтобы газеты и журналы не называли нас чуждыми традициям страны, другими, вредными, мерзкими, врагами.

Евреев вытеснили со всех государственных должностей, из сферы образования, государственного управления, вооруженных сил; еврейские врачи и юристы не могли иметь клиентов «арийского» происхождения; ни один еврей не мог владеть радиоприемником, нанимать домработницу-христианку, управлять промышленным предприятием, владеть землей, издавать книги.

Поток клеветы и запретов, одни жестокие, другие абсурдные — все болезненные и разрушительные — усиливался с каждым месяцем. Как защитить себя? Держаться вместе, укреплять дружбу со многими арийцами, которые были антифашистами или не были фашистами, стараться смеяться и игнорировать будущее.

Все мы происходили из буржуазных семей; никто из нас не унаследовал в себе зачатки активного сопротивления и восстания; никто из нас не умел обращаться с оружием. Оглядываясь назад, мы были безответственными, некомпетентными и плохо информированными; с другой стороны, такими же были и подавляющее большинство итальянцев.

Я поражен, вспоминая, что в августе 1943 года, будучи так сильно перегруженным Трагедия, мы поехали в горы на каникулы, не особо задумываясь о будущем. Мы не верили, что можем как-либо повлиять на него; нас преследовало чувство ленивой обиды, злобы по отношению к фашистской Италии. Италия нас отвергла? Хорошо, пусть она встретит свою судьбу, какой бы она ни была, но без нас.

Кроме того, мы поговорили с друзьями-антифашистами, которые были старше и опытнее, и они нас успокоили. Бадольо не был наивен, на перевале Бреннер и других горных перевалах находились первоклассные бронетанковые дивизии; даже если Италия попросит союзников о перемирии, немцы не смогут проникнуть внутрь, а те, кто уже находится в Италии, окажутся в ловушке. Бояться нечего, будет сепаратный мир, и союзники достигнут Альп в мгновение ока. Мы покинули Милан во время сильной бомбардировки и отправились в отпуск с чистой совестью фаталистов. К 8 сентября мы уже вернулись в город. Известие о перемирии наполнило нас глупой радостью. Вот и все, мир, а вместе с миром — возвращение к справедливым законам, к равенству, к братству; даже Гитлер, столкнувшись с огромной дырой, открывшейся на его южном фронте, не смог долго продержаться.

Итак, война была почти закончена, а вместе с ней должны были закончиться фашизм и нацизм, дискриминация, унижение и рабство. Мы разделяли настроение наших далеких предков после бегства из Египта, после того как воды Красного моря сомкнулись над колесницами фараона. Некоторые из нас поспешили строить планы; мы могли возобновить учебу, мы могли попытаться устроиться на работу, от которой нас ранее отстраняли.

Наша радость и наши планы были недолгими. Новости сменяли друг друга в бешеном темпе: король и Бадольо бежали из Рима, не отдав никаких приказов вооруженным силам; итальянские солдаты были разоружены немцами, сотни тысяч погружены в опечатанные поезда и депортированы в Германию; Муссолини был освобожден с насмешливой легкостью из-под стражи в Гран-Сассо.

Германия не была ни мертва, ни умирающей; через три дня после перемирия зелено-серая змея нацистских дивизий уже вторглась на улицы Милана и Турина. Представление закончилось, Италия стала оккупированной страной, как Польша, как Югославия, как Норвегия.

За сорок пять дней правления Бадольо некоторые из нас У меня были весьма слабые политические связи с Партией действия, которая только что вышла из подполья, но еще не успела организовать сеть политического и военного сопротивления. Не имея четкого плана, я покинул Милан и присоединился к своей семье, которая бежала в холмы под Турином; позже я отправился в долину Аоста, чтобы погостить у друзей.

Ситуация была безнадежной, а зрелище — незабываемым. Обломки итальянских войск, оккупировавших южную Францию, в беспорядке возвращались в Италию через все горные перевалы; лишь немногие солдаты смогли или захотели сохранить оружие, и все с тревогой искали гражданскую одежду. Избегая железных дорог и дорог внизу долины, они бесконечно шли по высоким мульским тропам от деревушки к деревушке, как стадо без пастуха. Они были усталыми, деморализованными, голодными; они просили хлеба, молока, поленты и хотели только одного — вернуться домой, при необходимости пройдя пешком весь Альпийский хребет. Им надоела форма, которую они все еще носили: какой от нее толк? Ни на что, только на то, чтобы попасть в руки немцев.

Несколько недель я не мог определиться. Участие в борьбе против нацистов было абсолютной обязанностью: они были моими врагами, врагами человечества, теперь еще и врагами Италии — а Италия, фашистская она или нет, в конце концов, была моей страной. С другой стороны, мой опыт заговорщика и солдата был нулевым. Я не был готов воевать, стрелять, убивать; меня этому никто не учил — эти действия были далеки от всего, что я делал или о чем думал до этого. Но потом я встретил других молодых людей, едва ли более опытных, чем я, но более решительных. У нас было мало оружия, не было денег и почти не было контактов с организованными, опытными группами, и все же мы объявили себя партизанами в бою . Мы тоже найдем оружие и деньги, а опыт приобретем в бою.

В военное время неопытность и неосторожность дорого обходятся. В долине о нашей небольшой группе говорили гораздо больше, чем мы заслуживали. Очевидно, фашисты новорожденной республики переоценили нас, поскольку около трехсот из них пришли нас искать, а нас было всего одиннадцать, и мы были практически безоружны. Мы даже не... Я пытался защитить себя, и моя история как партизана преждевременно оборвалась на склоне холма, засыпанном первым зимним снегом. Оттуда меня взяли в плен и отвезли в Аосту, а оттуда, опознав как еврея, — в лагерь в Освенциме.

La Stampa , 9 сентября 1983 г.

OceanofPDF.com


Память о праведнике

Я бы Хочу почтить память человека, который был мне близок долгое время, который разделял со мной самые тяжелые моменты моей жизни, который многим помогал и к кому обращался лишь немногие, который однажды спас мне жизнь и который несколько дней назад молча скончался в возрасте восьмидесяти пяти лет. Он был врачом. За полвека своей практики он обслужил тысячи пациентов. Все они вспоминают его с благодарностью и теплотой, как и человека, который изо всех сил старается помочь, не проявляя излишней важности и не навязчивости, а искренне сочувствуя вашим проблемам (не только тем, которые связаны со здоровьем), чтобы помочь вам их преодолеть.

Он не был красавцем, но с удовольствием осознавал, что его непривлекательность очаровательна. Он использовал это в полной мере, как комик использует маску. У него был большой, кривой нос, большие густые светлые брови, а между носом и бровями — яркие, небесно-голубые глаза, никогда не грустные, почти детские. В последние годы он оглох, но это его нисколько не беспокоило. Даже до этого у него был свой способ вступать в разговор. Если разговор его интересовал, он принимал в нем участие тактично и разумно, никогда не повышая голоса (который, во всяком случае, был слабым и дрожащим с юности). Если разговор его не интересовал или переставал интересовать, он заметно отвлекался, даже не пытаясь это скрыть. Он прятался в свой панцирь, как черепаха, листал книгу, смотрел в потолок или бродил по комнате, как будто был один.

Он Он никогда не отвлекался — напротив, он был чрезвычайно внимателен к своим пациентам. С другой стороны, его рассеянность во время отпусков была легендарной, и он с гордостью рассказывал о своих злоключениях потом. Действительно, он часто хвастался своими слабостями, которых было немного, и никогда не говорил о своих добродетелях, которыми были терпение, любовь и тихая храбрость. Хрупкий на вид, он обладал необычайной силой характера, которая проявлялась скорее в выносливости, чем в действиях, и была драгоценным даром для окружающих его людей.

Я мало что знаю о нем до 1943 года; после этого его жизнь была несчастной. Он был евреем, и осенью того же года, чтобы избежать плена немцами, он попытался перебраться в Швейцарию с большой группой родственников. Всем им удалось пересечь границу, но швейцарские пограничники были непреклонны и пропускали только стариков, детей и их родителей. Остальных вернули на итальянскую границу: фактически, в руки фашистов и немцев. Мы с ним познакомились в итальянском транзитном лагере Фоссоли, были депортированы вместе и с тех пор не расставались до нашего возвращения в Италию в октябре 1945 года.

Его жена, добрая, беззащитная и всегда готовая, как и он, защищать других, погибла мгновенно, войдя в лагерь. Он представился врачом, но не знал немецкого, поэтому ему пришлось разделить нашу общую судьбу: трудиться в грязи и снегу, толкать телеги, перебрасывать уголь, землю и гравий. Это была изнурительная работа для любого; для него, физически слабого, не в форме и уже немолодого, она была смертельной. Через несколько дней работы обувь повредила ему ноги, они распухли, и его пришлось госпитализировать.

Там врачи СС проводили частые осмотры. Они признавали его непригодным к работе и вносили его имя в список тех, кого отравляли газом. Затем, чудом, его спасали его коллеги, французские или польские врачи-заключенные из лазарета. Четыре раза им удавалось добиться исключения его имени из списка. В промежутках между обвинительными приговорами и временными оправданиями он оставался самим собой: хрупким, но не испорченным бесчеловечностью лагеря, мягко и спокойно воспринимающим происходящее, дружелюбным со всеми, неспособным на злобу, без страданий и страха.

Мы освободились вместе; вместе мы путешествовали тысячи лет километры в далеких странах. И во время этого бесконечного и неописуемого путешествия его добрый и несгибаемый характер, его заразительная способность вселять надежду и его рвение врача без лекарств были бесценны не только для нас, немногих выживших в Освенциме, но и для тысяч других итальянцев, мужчин и женщин, на неопределенном пути возвращения из ссылки.

Вернувшись наконец в Турин, он выделился среди всех выживших своей непоколебимой приверженностью сети поддержки среди своих сокамерников, даже тех, кто находился далеко, даже иностранцев. С тех пор, почти сорок лет, он жил жизнью, которую мог построить только такой человек, как он. Не имея ближайших родственников, он был окружен бесчисленным множеством друзей, старых и новых, каждый из которых чувствовал себя обязанным ему за что-то: многие за здоровье, другие за мудрый совет, третьи просто за его присутствие и за его улыбку, которая была по-детски наивной, но никогда не была безразличной или страдальческой, и которая делала наши сердца легче.

Газета La Stampa , 21 октября 1983 года (некролог, написанный по

случаю смерти Леонардо де Бенедетти)

OceanofPDF.com


Леонардо де Бенедетти

16 октября доктор... Леонардо де Бенедетти внезапно скончался в еврейском доме престарелых, где прожил много лет. Ему было восемьдесят пять лет; бывший окружной врач в Риволи, он был арестован в 1943 году при попытке покинуть страну и депортирован в Освенцим, где потерял жену. В лагере его способности как врача не были признаны; он провел там почти год, перенося голод, холод, истощение и отчуждение с необычайным спокойствием и силой духа, которые передавались каждому, кто с ним разговаривал. Освобожденный в январе 1945 года Советской армией, он получил задание организовать лазарет в транзитном лагере Катовице. Средства были скудны, но его рвение было велико, и весть об итальянском враче, который выслушивал всех и лечил всех бесплатно, распространилась повсюду, так что к нему приходили не только бывшие итальянские заключенные, но и другие бывшие заключенные, многие польские граждане и даже некоторые советские солдаты.

После долгого и полного приключений путешествия домой он поселился в Турине и возобновил свою практику. Его терпение, опыт и человечность были таковы, что каждый клиент вскоре становился его другом и обращался к нему за советом и помощью. Он не любил одиночества и сначала жил с родственниками, затем с семьей друзей, доктором Арриго Витой и его двумя сестрами. Они умирали один за другим, и доктор Де Бенедетти снова остался один. До восьмидесяти лет, когда он ушел на пенсию, он Он был прилежным и высоко ценимым врачом в доме престарелых, где решил поселиться со спокойной покорностью тех, кто знает, что прожил свою жизнь не напрасно. Но он никогда не был там один. Каждый день до самой смерти его навещали и приглашали любящие родственники, друзья, коллеги и сокамерники. Он также получал много писем, даже из далеких стран, потому что те, кто его знал, не забывали его, и он отвечал на все, даже на самые надоедливые, с особой тщательностью.

Прошлой весной у него появились признаки болезни, от которой он в конечном итоге и скончался. Он лечился, опираясь на мудрость своего многолетнего опыта, и продолжал жить со спокойным умом, осмотрительно, но бесстрашно. Смерть была внезапной и милосердной, он не страдал. Он был мужественным и добрым человеком, который оказывал неоценимую помощь многим и никогда не искал помощи ни у кого.

Ха Кейлла , декабрь 1983 г.

OceanofPDF.com


Могучая река, грешущая излишествами

Т нет Несмотря на сомнения, я воспользуюсь возможностью и перечитаю «Отверженных» , подобно тому, как во взрослой жизни мы можем вернуться в сад или долину своей юности. Я читал этот роман, когда мне было около восемнадцати, и он оставил яркое и глубокое впечатление, которое не исчезло с годами. Это впечатление усилилось благодаря экранизации 30-х годов, которую я не могу точно назвать. Я буду перечитывать роман снова с почтением и, так сказать, с недоверием, как негативный образец, как пример того, каким видом литературы следует уважать, но не подражать. Я помню и признаю его назидательную цель и сияющую доброту, но я также помню перегруженность книги, отсутствие сдержанности, манихейство, которое лишает персонажей человечности и превращает их в символы, барочный акцент, примитивную и одностороннюю психологию.

По моим воспоминаниям того времени, это книга, которая грешит излишествами, используя каждую возможность, хорошую и не очень, чтобы подняться и увлечься отступлениями и литературными экстазами: могучая и мутная река, выходящая из берегов. Однако в её основе лежит целостность жизни и письма, которая сегодня встречается редко; культура, франкоцентричная, но широкая и тщательно продуманная; любовь к справедливости, за которую, кажется, заплатили всей жизнью. Сейчас никто бы так не писал, но это книга, которой обязан каждый европеец.

Туттолибри , 17 декабря 1983 года.

OceanofPDF.com


Коллекционеры пыток

Нет экспоната Мне никогда еще эта выставка не казалась такой неуклюжей и бессмысленной, как эта. Абсурдно затянутая — бог знает, зачем и до какого времени — она загромождает небольшое здание уважаемого Туринского общества содействия изящным искусствам. Она без всяких претензий называется «Жестокие пыточные машины на протяжении истории». Не то чтобы выставка не оправдывала своих обещаний; машины там есть, подлинные или реконструированные, и они достаточно ужасны. Однако все остальное — это эксплуатация и ложь.

Тон надписей — ложный, или, скорее, обманчивый; к счастью, они размещены под неудачными углами, так что блики света делают многие из них неразборчивыми. Тон колеблется между дерзким самодовольством и мальчишеским юмором; в этом контексте он вызывает раздражение. Некоторые из машин, созданных для причинения боли, восхваляются за их «производительность в плане предсмертных мук», кнут с девятью хвостами превозносится за его «замечательные достоинства», а другой вид кнута называется «забавным».

Мне кажется, именно здесь кроется истоки этой передвижной выставки: она возникла в результате совместных усилий ряда итальянских и зарубежных коллекционеров в этой области. Признаюсь, я испытываю некоторое недоверие к коллекционерам — если только ими не движет особый культурный интерес, у них нет явных мотивов получения прибыли или им не меньше четырнадцати лет (или соответствующего им умственного возраста).

Если ни одно из этих условий не выполняется, коллекционер, по сути, — это человек, который не знает, куда девать своё время, и ему нечем заняться. В этом нет ничего плохого. Но если его любопытство направлено на оружие или, что еще хуже, на «ужасное» и т. д., мое недоверие усиливается. У такого коллекционера не может не быть плохого настроения ; если он преследует свою манию как частное лицо, дома, это исключительно его дело, или, в лучшем случае, дело его психоаналитика. Но если он объединяется со своими коллегами и навязывает нам свои товары, тогда это становится делом каждого.

Культурная интерпретация выставки также не соответствует действительности. Я не доверяю образованию тех, кто пишет «tithe» вместо «tight», рассуждает о каталонских партизанах, утверждает, что «палачу наплевать» на приговоренного, путает информатику с информацией и не знает правильного использования сослагательного наклонения. Я еще меньше доверяю им, когда они имитируют филологическую строгость, которой не обладают и которая в таком непристойном вопросе, как пытки, в любом случае была бы неуместна.

Столь же неуместна феминистская тирада о мужском шовинизме мучителей, а негодование по поводу использования этих устройств в прошлом или настоящем кажется притворным и неискренним. Те, кто действительно возмущен, не коллекционируют и не выставляют их напоказ. Скорее, они размышляют о них и пытаются воссоздать эпоху, когда преступник, подтвержденный или предполагаемый, был осужденным человеком и, следовательно, заслуживал адских мучений. Эти машины, показные, избыточные, некоторые даже украшенные, были призваны подчеркнуть театральный аспект наказания и укрепить веру в земной или небесный порядок и повиновение ему, сводя преступника из человека к «вещи».

Вот тут мы и подходим к сути. Наиболее ложными и лицемерными являются предполагаемые причины проведения этой выставки. Для крестового похода против пыток эта неразбериха скорее является препятствием, чем преимуществом. Возрождение пыток в нашем столетии, после режимов Гитлера и Сталина, имеет мало общего с этими машинами.

Современные пытки, к сожалению, распространенные почти повсеместно (возможно, в Италии их меньше, чем в других местах), имеют лишь номинальную связь с ними. Они не театральны, а тайны; они преследуют политические, а не теологические или космические цели; они, к сожалению, «рациональны», и с ними нужно бороться разумом. Это варварское средство. Это высшее зло, даже хуже смертной казни; оно разрушает тело замученного и душу мучителя. Но какую цель может преследовать эта вульгарная демонстрация варварства прошлого в искоренении этого зла? Мы можем быть уверены, что ни один потенциальный мучитель не выйдет с этой выставки изменившимся человеком. Скорее, это лишь возродит то садистское семя, которое таится во многих из нас.

La Stampa , 28 декабря 1983 г.


1. В оригинале на французском: «грязные мысли».

OceanofPDF.com


Грубая сила

Смерть — это единственное, что имеет значение.

Судьба послала нам подобных.

Презирай себя, природа, это чудовище!

скрытая власть, которая правит во вред обществу.

И безграничное тщеславие всего сущего. 1

Эти Именно эти слова тридцатипятилетний Джакомо Леопарди обращал к своему измученному сердцу в одном из своих самых отчаянных стихотворений. Не все разделяют это отчаяние, и те, кто разделяет, делают это не постоянно. Бесконечная тщеславность всего сущего — которую едва ли можно подвергнуть сомнению — давит на нас лишь в моменты проницательности, а такие моменты в обычной жизни случаются нечасто. Кроме того, если у нас есть впечатление (правдивое или ложное), что наши действия не бесполезны и помогают, скажем, облегчить боль или доставить удовольствие, обычно мы не чувствуем себя несчастными. Более того, к счастью для нас, или нашей «светлой иллюзии», на этой земле есть рассветы, леса, звездное небо, дружелюбные лица и драгоценные встречи, которые, кажется, не подвержены грубой силе.

Однако эта сила кажется неоспоримой и очевидной (иными словами, не «скрытой») любому, кто когда-либо сражался в старой человеческой борьбе против материи. Те, кто это делал, могли наблюдать Благодаря собственным чувствам, мы понимаем, что, если не Вселенная, то, по крайней мере, эта планета управляется силой, которая не является непобедимой, но извращенной, которая предпочитает беспорядок порядку, хаос чистоте, путаницу параллелизму, ржавчину железу, груду обломков стене, а глупость разуму. Против этой силы (кто её не чувствовал?), которая действует и внутри нас, нам нужна защита. Наша главная защита — это мозг, который, следовательно, должен поддерживаться в хорошем состоянии, но у нас также есть и менее развитые защитные механизмы, которым поручены более простые задачи, которые мы разделяем с низшими животными и, возможно, даже растениями. Нам не нужен мозг, чтобы потеть в жару или сужать зрачки перед ярким светом; на самом деле, это операции, которые мозг не способен выполнять.

Когда все эти механизмы — независимо от того, зависят ли они от мозга или нет — работают должным образом, мы можем сохранять статус-кво. Это происходит довольно легко в масштабе дней и месяцев, но менее успешно в масштабе лет и десятилетий, когда мы стареем и умираем. Это качество самосохранения перед лицом грубой силы деградации и смерти характерно для живой материи и ее более или менее примитивных имитаций, и оно называется гомеостазом. Оно позволяет нам противостоять тысячам изменений, внутренних и внешних, которые угрожают нарушить наше равновесие с окружающей средой.

Конечно, не доказано и невозможно доказать, что превращение в «другого», отказ от своей идентичности, всегда является чем-то плохим. Это зависит от исходного качества этой идентичности и от того, как она субъективно воспринимается. Есть люди, которые всю жизнь одержимы и опечалены желанием изменить свою внешность, потому что (возможно, ошибочно) они не удовлетворены тем, в какой одежде живут, и не могут измениться из-за чрезмерного гомеостаза. Однако это редкое явление. В целом, в долгосрочной перспективе гомеостаз нарушается: «жизнь» гарантирует, что мы станем кем-то другим — боязливым, ленивым, скупым, испорченным или ипохондриком. Разрушая наши защитные механизмы, она уничтожает их. В большинстве случаев «жизнь» меняет нас к худшему, поэтому гомеостаз, хотя и по сути консервативен, является благом. Конечно, прогресс, реформы, инновации, изобретения — это тоже хорошо, но стремление к ним подходит не всем, в то время как самосохранение является минимальным требованием для всех живых существ.

Нет Только живые существа. Важно отметить, что устройства, предназначенные для поддержания постоянной одной или нескольких переменных процесса, появились в индустриальную эпоху, а точнее, с появлением двигателя. Еще в 1787 году Джеймс Уатт добавил центробежный регулятор для обеспечения постоянной скорости вращения своих первых паровых двигателей. Это был небольшой вертикальный вал, соединенный с двигателем парой конических шестерен. К нему были подвешены два противоположно расположенных жестких маятника; к ним была присоединена система тяг, управляющая паровым клапаном. Чем выше скорость вращения, тем выше поднимались маятники под действием центробежной силы, и тем сильнее сужался клапан. Таким образом достигалось равновесие — то есть постоянная скорость независимо от нагрузки. Таким образом, задолго до того, как была разработана концепция гомеостаза, Уатт достиг того, что два столетия спустя будет названо «петлей обратной связи»: это «петля», потому что она связана с питанием системы. Классическим примером обратной связи является простой пример водонагревателей. Нагреватель включает в себя термометр, который не только измеряет температуру воды, но и сравнивает её с температурой, заданной пользователем; он отключает подачу тока, если первая температура выше второй. Таким образом, мы получаем довольно примитивную регулировку по принципу «всё или ничего»; инерция внутри системы такова, что температура, вместо того чтобы оставаться постоянной, изменяется в пределах четырёх-пяти градусов. Это приемлемо для воды в ванне (которая, к тому же, может по желанию смешиваться с холодной водой), но неприемлемо во многих других случаях, требующих отклонений менее чем на один градус или даже на одну сотую градуса — например, когда необходимо точно измерить химическое или физическое свойство, сильно зависящее от температуры.

В этих случаях мы полагаемся на усовершенствования, очень похожие на те, что происходят в живых организмах, и на то, что эмпирический опыт подсказывал человеку с незапамятных времен. Корректировка может быть модулированной — то есть, поправка может быть пропорциональна наблюдаемому изменению. Термостат водонагревателя можно сравнить с рулевым, который может удерживать руль только в двух крайних положениях: крайнем левом или крайнем правом. Хороший рулевой не стал бы так поступать; скорее, сознательно или нет, он бы регулировал руль в соответствии с отклонением от курса, показанного рулевым компасом. Первый рулевой будет следовать по извилистой линии; второй — по почти прямой линии.

Мы Можно полагаться на еще более тонкие приемы. Регулировка может быть достигнута не путем достижения заданного целевого значения, а путем скорости, с которой это целевое значение достигается. В случае термостата триггером является скорость повышения или понижения температуры. Principiis obsta , прибор вмешивается в самом начале; его научили смотреть вперед и действовать «как хороший отец». Если температура быстро повышается, термостат «предвидит», что максимальное целевое значение скоро будет превышено, и прерывает подачу энергии до того, как это произойдет.

Существуют и другие случаи, когда целевое значение (наивысшее или наименьшее допустимое) регулируемого параметра зависит от его продолжительности. Например, больной человек может выдерживать температуру 105 градусов по Фаренгейту в течение нескольких минут, 104 градусов в течение нескольких часов и 103 градусов в течение нескольких дней. Подобные ситуации (когда «то, чего нельзя достичь теплом, достигается временем») часто встречаются в химии, а также в кулинарии, которая является более сложным и менее прозрачным видом химии. По этой причине существуют системы управления, учитывающие прошедшее время и события, произошедшие ранее. Фактически, самые современные приборы могут быть запрограммированы на работу в режиме «всё или ничего», в модульном режиме, на реагирование на скорость изменения, на его прогрессирование во времени или в различных комбинациях этих четырех режимов. Еще более удивительно, пожалуй, что рабочие, отвечающие за системы управления, часто учатся программировать свои приборы наиболее подходящим образом для требуемой деятельности, даже не понимая, как такие приборы функционируют. Точно так же мы учимся ездить на велосипеде, даже не зная теории гироскопа.

Политики всех времен мечтали разработать инструменты гомеостаза, которые позволили бы им поддерживать здоровье или, по крайней мере, выживание режима, в который они верят. Однако человеческие общества настолько сложны, а переменных факторов так много, что эта мечта никогда не сбудется. Пятьдесят лет назад говорили, что слишком много свободы ведет к тирании, а слишком жестокая тирания возвращает нас к свободе. Если бы это утверждение было применимо в целом, в нем можно было бы увидеть колебание вокруг точки равновесия — то есть, элементарного регулирующего механизма, каким бы жестоким он ни был, дорогостоящим с точки зрения человеческих жизней и невыносимо медленным. К сожалению, происходящее в современном мире заставляет нас сделать вывод о ложности этого утверждения. Сегодняшние тирании, как правило, держатся бесконечно, подобно застою, и сдаются только в случае военного вмешательства или победы над другой тиранией. Слишком большая свобода, то есть вседозволенность, не порождает тиранию, а приводит к гангрене. Наше нынешнее недомогание коренится в этом: мы больше не ощущаем сдерживающих сил, гомеостаза и обратных связей. Мир, кажется, движется к некой неопределенной катастрофе, и мы можем лишь надеяться, что это движение будет медленным.

Notiziario della Banca Popolare di Sondrio , no. 33 декабря 1983 г.


1 . Джакомо Леопарди, «A se stesso» («Самому себе») в переводе Джонатана Галасси.

OceanofPDF.com


Заметка к роману Кафки « Процесс 1»

Читаю «Процесс» , книгу, полную Сочетая горечь и поэзию, это меняет нас — делает нас печальнее и более осознанными. Так вот оно, такова судьба человечества: нас могут преследовать и наказывать за неизвестное преступление, которого мы не совершали, которое «суд» никогда нам не раскроет. И все же мы можем стыдиться этого преступления до самой смерти, а может быть, и после. Перевод — это больше, чем просто чтение, и после этого перевода я словно вышел из болезни. Перевод — это изучение под микроскопом ткани книги, проникновение в нее, вовлечение в нее. Ты попадаешь в этот искаженный мир, где все логические ожидания тщетны. Ты путешествуешь с Йозефом К. по темным лабиринтам, по извилистым тропам, которые никогда не ведут туда, куда ты ожидаешь.

С первой же строчки вы погружаетесь в кошмар непознаваемого, на каждой странице вас ждут тревожные отрывки. К. преследуют и подвергают гонениям чужеродные сущности, надоедливые сплетники, которые шпионят за ним издалека, и перед которыми он чувствует себя раздетым догола. Постоянно ощущается физическое стеснение: низкие потолки, комнаты забиты хламом, воздух всегда мрачный, душный, затхлый, темный. Парадоксально, но важно, что небо чистое только в безжалостной финальной сцене казни. К. страдает от ненужных и раздражающих физических контактов; от лавин неясных мыслей. Слова, призванные прояснить его судьбу, вместо этого сбивают его с толку; бессмысленные жесты; отчаянно мрачная обстановка. Его достоинство как мужчины скомпрометировано с самого начала, а затем неустанно разрушается день за днем. Только женщины могут, или могли бы, дать спасение: они материнские, любящие, но недоступные. Только Лени позволяет К. приблизиться к себе, но он презирает ее, он хочет быть отвергнутым; он не ищет безопасности. К. боится наказания и одновременно желает его.

Я не думаю, что Кафка очень похож на меня. Часто во время этой работы над переводом я испытывал столкновение, конфликт, неуместное искушение распутать по-своему узлы текста: короче говоря, исправить, изменить выбор слов, наложить свой стиль письма на стиль Кафки. Я старался сопротивляться этому искушению. Поскольку я знаю, что нет «правильного способа» перевода, я больше полагался на инстинкт, чем на разум. Я следовал линии интерпретативной правильности, насколько это было возможно, честно, хотя, возможно, не всегда последовательно от страницы к странице, поскольку не все страницы представляли одинаковые проблемы. Передо мной был перевод Альберто Спейни 1933 года, и мне казалось, что я узнаю в нем разумную склонность сглаживать шероховатое, делать понятным непонятное. Более поздний (1973) перевод Джорджо Зампы придерживается противоположного подхода: он филологически строг, чрезвычайно уважителен, даже в отношении пунктуации; он параллельный, подстрочный. Это перевод, и он открыто позиционирует себя как таковой; он не маскируется под оригинальный текст. Он не помогает читателю, не облегчает ему путь, он смело сохраняет синтаксическую плотность немецкого языка.

Я считаю, что выбрал золотую середину между этими двумя подходами. Например, признавая навязчивое (возможно, преднамеренное) воздействие речи адвоката защиты Хульда, которая неустанно тянется на десять страниц без нового абзаца, я проявил снисхождение к итальянскому читателю и ввел несколько пауз. Чтобы сохранить гибкость языка, я отказался от нескольких ограничительных наречий (почти, много, немного, о, может быть и т. д.), которые больше подходят для немецкого, чем для итальянского. С другой стороны, я не пытался избавиться от обилия выражений из семейства «кажется»: вероятно, возможно, видеть нечетко, воспринимать, как будто, по-видимому, похожий и так далее. Они показались мне типичными, вернее, абсолютно необходимыми в этом повествовании о неустанно раскрывающихся событиях, где ничто не является таким, каким оно есть на самом деле. появляется. В остальном я прилагал целенаправленные усилия, чтобы сбалансировать верность тексту с плавностью изложения. Всякий раз, когда текст — известный своей мучительностью и противоречивостью — содержал противоречия и повторения, я оставлял его без изменений.

Примечание к переводу романа Франца Кафки «Процесс» (Турин: Эйнауди, 1983)


1. Леви перевёл «Процесс» с немецкого языка для своего издателя Эйнауди.

OceanofPDF.com


Парк, посвященный Эмануэле Артому.

Завтра Утром в девять тридцать на скромной церемонии на пересечении улиц Виа Артом и Виа Кандиоло в Турине будет отмечаться сорокалетняя годовщина смерти Эмануэле Артома. Его память почтит бывшие партизаны секции Мирафиори АНПИ (Национальной ассоциации партизан Италии), еврейская община Турина и христианская община Сан-Андреа. В его честь будет назван небольшой парк, финансируемый студентами и партизанами; с речами выступят Джорджина Ариан Леви и Джузеппе Ребурдо.

Эмануэле родился в 1915 году в семье, где образование считалось высшим благом в жизни. Его отец и мать были уважаемыми учителями, он и его младший брат Эннио были одаренными учениками, а затем и учеными. Четыре человека, связанные тихой, сильной привязанностью, но уважающие интеллектуальную независимость друг друга: семья, которая в обычное время, казалось бы, была обречена на спокойное будущее.

Но времена были необычными. Расовые законы вступили в силу в 1938 году, и Артомы, антифашисты по культуре и природе, отреагировали с достоинством и мужеством. Вскоре после этого, в 1940 году, Эннио погиб в нелепой альпинистской аварии, и тень начала сгущаться над семьей. Эмануэле ответил на горе новым духовным напряжением. Он переводил Полибия, посвятил себя учебе и преподаванию, но не отступал: он чувствовал, что час принятия решения близок. То, чему он научился из классической литературы и Библии, не должно оставаться в бездействии, должно вести его к пониманию, к выбору.

8 сентября 1943 года нацисты вторглись в Северную Италию, и Эмануэле не колебался: несмотря на отсутствие военного опыта и непривычность насилия, он присоединился к партизанам в горах. Он с радостью и гордостью переносил лишения и опасности, стал быстрым и смелым; в январе 1944 года он был политическим представителем Партии действия в Валь-Пеллице. Он был захвачен во время облавы, подвергался жестоким пыткам в течение нескольких дней и унижениям, но в своем хрупком теле он нашел силы молчать: он не называл имен. Он умер 7 апреля, мучимый пытками; его родители, дважды потерявшие близких, были лишены утешения знать, где покоятся его останки.

Изречение Фихте подходит ему как мало кому другому: образованному человеку нужны не только знания, но и добродетель, которая является высшей степенью нравственности.

La Stampa , 11 апреля 1984 г.

OceanofPDF.com


Путь еврейского писателя

К настоящему времени читатели и Критики — как в Италии, так и за рубежом — считают меня «еврейским писателем». Я с радостью принял это определение, но не сразу и не без сопротивления; на самом деле, я не принял его полностью до довольно позднего возраста и на позднем этапе своего писательского пути. Я приспособился к статусу еврея лишь в результате расовых законов, принятых в Италии в 1938 году, когда мне было девятнадцать, и моей депортации в Освенцим

в 1944 году. К статусу писателя я приспособился еще позже, когда мне было за сорок пять, и я уже опубликовал две книги, и когда профессия писателя (которую, тем не менее, я никогда не считал настоящей профессией) начала затмевать мою «официальную» профессию химика. В обоих случаях это было скорее вопросом судьбы, чем обдуманным и осознанным выбором. В любом случае, я рассмотрю здесь свои работы как «еврейский писатель», сосредоточившись, в частности, на своих автобиографических или мемуарных книгах, или на тех, которые имеют отношение к теме этой конференции. Я буду следовать фактической последовательности событий, а не той, что отражена в моих трудах; другими словами, я буду придерживаться биографического, а не библиографического порядка.

Как и большинство евреев древнего итальянского происхождения, мои родители и бабушка с дедушкой принадлежали к среднему классу и были полностью интегрированы в страну с точки зрения языка, обычаев и моральных ценностей. В моей семье религия имела мало значения; я думаю, это можно объяснить тем, что равные права, полученные итальянцами-некатоликами, появились лишь примерно в середине 1920-х годов. Изменения, произошедшие в середине прошлого века, были следствием преимущественно светского характера итальянского Рисорджименто. Участие в борьбе Рисорджименто включало, если не обязанность, то, по крайней мере, активное поощрение секуляризма. Тем не менее, в моей семье — как и среди большинства итальянских евреев — осознание нашей еврейской идентичности не исчезло. Оно проявлялось в сохранении определенных семейных ритуалов (особенно празднований Рош ха-Шана, Песаха и Пурима), в важности, придаваемой учебе и образованию, и в скромной, но интересной языковой дифференциации. Как и в случае со знаменитой гибридной структурой идиша, в еврейских семьях различных итальянских провинций развились странные вариации диалектов с вставками иврита, которые более или менее адаптировались к местной фонетике. С раннего детства меня завораживало и трогало это трогательное сохранение языка Библии в семейном жаргоне и в нашем диалекте. Это вдохновило меня, спустя много лет после моего литературного дебюта, на написание первой главы « Периодической таблицы».

На первый взгляд, книга представляет собой краткое изложение моей жизни химика. Действительно, в конце своей профессиональной карьеры я почувствовал необходимость объяснить, чем я обязан своей работе — почти ручной, часто утомительной и грязной, порой даже опасной. Казалось правильным, так сказать, литератор должен был бы поблагодарить химика, который открыл ему путь. Однако при более внимательном рассмотрении критики увидели в книге более широкий охват, чем просто автобиография. Она содержит историю целого поколения. Многие её страницы отражают травматический опыт сегрегации евреев в фашистской и национал-социалистической Европе, слепую погоню за войной и кровопролитием, а также возрождённую гордость, которая фатально сопровождает каждое разделение и акт дискриминации. Книга разделена на двадцать один «момент», каждый из которых получает свою тему и название от одного из химических элементов. Для целей этой конференции главы под названиями «Аргон», «Цинк» и «Золото» особенно актуальны, поскольку они связаны с обстоятельствами и событиями, предшествовавшими моей депортации, и отражают мое положение как еврея, ассимилированного и интегрированного — но не фашиста — в Италии Муссолини. Аргон — это газ, который не вступает в реакцию с другими газами. Он присутствует в ничтожно малом количестве в воздухе, которым мы дышим. В главе с этим названием я предложил юмористическую аналогию между этим «редким» и «благородным» газом и нашими предками в небольших сельских еврейских общинах Пьемонта, изолированных в маленьких группах. Иногда это были отдельные семьи, отчужденные, все еще помнившие о давних преследованиях, никогда не пользовавшиеся особой любовью или ненавистью, а порой — объектом презрения или недоверия. От этих странных и отстраненных персонажей не осталось и следа, за исключением нескольких забавных анекдотов, некоторых «изречений», передававшихся из поколения в поколение, почти пародии на знаменитые раввинские «изречения», собранные в Талмуде. На этих страницах с ироничной и нежной любовью я попытался, например, оживить историю легендарного дяди из Кьери, близ Турина, который влюбился в христианскую служанку дома. Поскольку его родители были против брака, дядя лег в постель и оставался там двадцать два года, пока его родители не умерли и он не смог жениться на девушке. Рассказывая эти забавные и необычные семейные истории, я также попытался запечатлеть тот гибридный язык, о котором я упоминал ранее, по сути, второстепенный, средиземноморский идиш, более местный и менее известный, в котором я, тем не менее, узнал свои домашние корни:

Его исторический интерес невелик, поскольку на нём никогда не говорили более нескольких тысяч человек, но человеческий интерес огромен, как и у всех изменчивых пограничных языков. Он обладает удивительной комической силой, возникающей из контраста между тканью речи, представляющей собой грубый, сдержанный и лаконичный пьемонтский диалект, никогда не записывавшийся, кроме как по пари, и еврейской структурой, вырванной из далёкого языка отцов-основателей, священного и торжественного, геологического, отшлифованного тысячелетиями, подобно руслу реки ледниками. Но этот контраст отражает другой, тот самый существенный конфликт евреев диаспоры, рассеянных среди «народов» (годжим , то есть) и разрывающихся между божественным призванием и повседневными страданиями изгнания; и ещё один, более общий и присущий человеческой природе, ибо человек — это кентавр, клубок плоти и разума, божественного дыхания и праха. После рассеяния еврейский народ пережил этот конфликт долго и мучительно, и извлек из него не только мудрость, но и смех, которого нет в Библии и пророках. Идиш пронизан им, и, в умеренных пределах, так же пронизан им и странный язык наших отцов на этой земле, о котором я хочу здесь упомянуть, прежде чем он исчезнет: скептический, добродушный язык, который при поверхностном рассмотрении может показаться кощунственным, но на самом деле обладает богатой, нежной и благопристойной близостью к Богу.

Химическая аналогия, по-прежнему тонко ироничная, меняет фокус в главе «Цинк». На дворе 1938 год, расовые законы в Италии ещё не приняты, но их влияние ощущается в воздухе. Газеты и журналы, под контролем тоталитарного режима, настойчиво пишут о евреях как об отчужденных, как о потенциальных (или нынешних) врагах фашизма, как о вредных «примесях» в чистом теле итальянской нации; в качестве примера для подражания они приводят Нюрнбергские законы и повторяют аргументы фанатичной пропаганды доктора Геббельса. Еврей, изображенный в карикатурах со стереотипными семитскими чертами, одновременно является капиталистом, морящим голодом «арийские» народы, и кровожадным большевиком, разрушителем западной цивилизации. Следует напомнить, что цинк реагирует с кислотами только при наличии определенных примесей: если он чрезвычайно чист, то не реагирует. Молодой человек, которого я описываю здесь, в некотором замешательстве гордится тем, что является «примесью»:

Чтобы колесо вращалось, чтобы жизнь жила, необходимы примеси… Нам нужно инакомыслие, различие, крупица соли, горчичное зерно. Фашизм не хочет этого, запрещает это, поэтому вы не фашист; он хочет, чтобы все были одинаковыми, а вы не такие.

И чуть дальше:

Я — примесь, вызывающая реакцию цинка, я — крупинка соли, горчичное зерно. Безусловно, примесь: с тех пор, как в те месяцы начал издаваться журнал «La Difesa della Razza» ¹ , и много говорили о чистоте, я начал гордиться своей нечистотой. Правда в том, что до этого быть евреем для меня не имело большого значения: в частной жизни и в кругу моих друзей-христиан я всегда считал свое происхождение почти незначительным, но любопытным фактом, маленькой, радостной аномалией, вроде кривого носа или веснушек; еврей — это тот, у кого нет рождественской елки, кто не должен есть салями, но все равно ест ее, кто выучил немного иврита в тринадцать лет, а потом забыл его. Согласно упомянутому выше периодическому изданию, еврей скуп и умен: но я не был особенно скуп или умен, как и мой отец.

Мне кажется, что этот последний отрывок точно отражает душевное состояние и обстоятельства большинства итальянских евреев накануне принятия расовых законов.

В главе «Золото» события достигли кульминации. Идет Вторая мировая война, в 1943 году союзники высадились в Италии, фашизм пал, и немецкая армия вторглась в Северную Италию. Несмотря на неподготовленность как в политическом, так и в военном отношении, я считал, что единственным правильным выбором было присоединиться к антигерманскому сопротивлению. Так поступили многие мои друзья, как евреи, так и христиане. Действительно, участие евреев в итальянском сопротивлении было относительно значительным как по численности, так и по руководству. Но моя партизанская деятельность была обречена на недолговечность. Благодаря информатору, 13 декабря 1943 года я был захвачен фашистами в горах Валле-д'Аоста. На допросе я признался, что я еврей. Отчасти это было связано с истощением, но отчасти и с возрождением той гордости, о которой я упоминал ранее, которая является продуктом преследований и интенсивность которой пропорциональна жестокости самих преследований.

В феврале 1944 года фашисты передали меня немцам, которые депортировали меня в Освенцим. В конвое, который доставил нас в лагерь, находилось 650 человек; 525 из них были убиты сразу; 29 женщин были интернированы в Биркенау; 96 мужчин, включая меня, были отправлены в Освенцим-Моновиц, «небенлагерь», принадлежавший компании IG Farbenindustrie. Из них домой вернулись только около 20 мужчин и женщин. Я выжил в заключении благодаря стечению обстоятельств: я никогда не болел, Мне помог итальянский каменщик, благодаря которому я смог два месяца проработать химиком в лаборатории IG Farbenindustrie. Благодаря быстрому наступлению Красной Армии я был освобожден в январе 1945 года.

Уже в плену, несмотря на голод, холод и избиения. Изнеможение, истощение, постепенная гибель моих товарищей и постоянная теснота в жилище — всё это не давало мне покоя, я чувствовал непреодолимое желание рассказать о пережитом. Я знал, что мои шансы на выживание очень малы, но я также знал, что, если я выживу, мне придётся рассказать эту историю, я не мог этого избежать. Более того, я знал, что рассказывать эту историю, свидетельствовать — это цель, ради которой стоит выжить. Не выжить и рассказать историю, а выжить ради этого. рассказать эту историю. В Освенциме я уже тогда осознавал, что переживаю основополагающий опыт своей жизни.

Действительно, как только я вернулся в Италию (в октябре 1945 года), я начал писать без плана, не заботясь о стиле, отдавая приоритет событиям, которые были свежи в моей памяти, или которые казались важными сами по себе, или были наполнены символическим смыслом. Я не осознавал и не намеревался писать книгу. Скорее, я чувствовал, что исполняю долг, отдаю дань памяти погибшим товарищам и одновременно удовлетворяю собственную потребность. Должен добавить, что ни в этой книге, ни в последующих я никогда не сталкивался с языковыми трудностями. Мое образование было исключительно итальянским, итальянский — единственный язык, который я хорошо знаю, и я не мог представить себе использование какого-либо другого.

О том, что я пишу книгу, мне сообщили друзья, которые читали мои записи. Они предложили мне систематизировать эти страницы и закончить их. Так появилась книга «Если это человек», опубликованная в 1947 году. Позже книга показала свою жизнеспособность: она была переведена на девять языков и адаптирована для радио и театра в разных странах. Отрывки из нее появляются во многих антологиях; книга часто переиздается; и по сей день ее читают молодые люди, что подтверждают многочисленные письма, которые я получаю.

Это не просто книга свидетельств. Читая её спустя много лет, я замечаю множество переплетающихся тем: стремление понять «как это могло произойти», почти научное изучение человеческого поведения (моего и других) в этих экстремальных обстоятельствах, болезненное и ежедневное сравнение с жизнью свободного человека, повторное появление (иногда намеренное, иногда бессознательное и спонтанное) литературных отсылок к « Божественной комедии» Данте . Но среди этих тем есть одна, которую я хотел бы здесь особо выделить: обращение к Библии.

Впервые в жизни, оказавшись в итальянском транзитном лагере Фоссоли, я почувствовал себя оторванным от «нормального» мира и насильно... Я погрузился в исключительно еврейскую среду. Это стало жестоким подтверждением моего положения еврея: приговор, рецидив, возрождение библейских рассказов об изгнании и переселении. Трагическое возвращение, в котором, однако, наряду с отчаянием присутствовали удивление и гордость от обретенной идентичности. Следующий отрывок относится к вечеру нашего отъезда в Освенцим из Фоссоли:

В казарме № 6А жил старый Гаттеньо со своей женой, многочисленными детьми и внуками, зятьями и трудолюбивыми невестками. Все мужчины были плотниками; они приехали из Триполи после долгих путешествий и всегда возили с собой инструменты своего ремесла, кухонную утварь, аккордеоны и скрипки, чтобы играть и танцевать после рабочего дня. Это были счастливые и благочестивые люди. Их женщины, работая молча и быстро, первыми заканчивали приготовления к путешествию, чтобы успеть оплакать потерю. Когда все было готово, еда приготовлена, свертки связаны, они распускали волосы, снимали обувь, ставили погребальные свечи на землю и, зажигая их по обычаям своих отцов, садились на голую землю кругом для оплакивания, молясь и плача всю ночь. Мы собрались группой у их дверей и пережили внутри себя новую для нас скорбь, древнюю скорбь народа, лишённого земли, скорбь без надежды, скорбь исхода, возобновляющуюся в каждом столетии.

Эта тема и библейский тон часто повторяются по мере того, как проходят месяцы плена. Порой возникает ощущение судьбы, предопределенной свыше человека непостижимым Богом:

По дороге на работу, хромая в наших неуклюжих деревянных башмаках по обледенелому снегу, мы обменялись несколькими словами, и я узнал, что Резник — поляк; он двадцать лет прожил в Париже, но до сих пор говорит на невероятном французском. Ему тридцать, но, как и всех нас, его можно принять за кого угодно — от семнадцати до пятидесяти. Он рассказал мне свою историю, и сегодня я ее забыл, но это, безусловно, была печальная, жестокая и трогательная история; потому что таковы все наши истории, сотни тысяч историй, все разные и все полны трагической, шокирующей необходимости. Мы рассказываем их друг другу вечером, и они происходят в Норвегии, Италии, Алжире, Украине — простые и непонятные, как истории в Библии. Но разве они тоже не истории в новой Библии?

Тема смешения языков как наказания за человеческую гордыню часто встречается. Однако здесь легенда трансформируется: гордыня — это гордыня гитлеровской Германии, заставляющей своих рабов, владеющих сотней языков, строить свои величественные башни. За это она будет наказана:

Карбидная башня, возвышающаяся посреди Буны, вершина которой редко видна в тумане, была построена нами. Ее кирпичи назывались Ziegel, briques, tegula, cegli, kamenny, mattoni, téglak , и они были скреплены ненавистью, ненавистью и раздором, как Вавилонская башня; и именно так мы ее называем, Babelturm, Bobelturm ; и мы ненавидим ее, как безумную фантазию наших господ о величии, их презрение к Богу и людям, к нам, людям.

И наконец, в момент освобождения, воспоминания о библейских спасениях возвращаются, но с совершенно противоречивым оттенком:

Немцев там не было. Башни были пусты.

Сегодня я думаю, что хотя бы потому, что Освенцим существовал, никто в наше время не должен говорить о Провидении. Но в тот час память о библейских спасениях во времена крайних невзгод, несомненно, пронеслась, как ветер, в сознании каждого из нас.

После написания книги «Если это человек» и её публикации я почувствовал себя в мире с собой, словно исполнил свой долг. Я был свидетелем, и любой желающий мог её прочитать. На самом деле, это удалось немногим, потому что книга была выпущена небольшим издательством тиражом всего в 2500 экземпляров. Отзывы были положительными, и время от времени я получал письма с выражением солидарности и похвалы, или же... Я встретил кого-то, кто читал эту книгу; но о переизданиях или переводах не было ни слова, и два года спустя книга была забыта. Я всей душой посвятил себя работе химика, женился, меня причисляли к авторам, пишущим только одну книгу, и я почти не думал об этой маленькой книжке, хотя иногда осмеливался верить, что нисхождение в ад наделило меня, подобно старому моряку Кольриджа, «странной даром речи».

Почти десять лет спустя я снова задумался о книге, в связи с выставкой, посвященной депортации, которая проходила в Турине и вызвала необычайный интерес, особенно среди молодежи. Я участвовал в создании комментариев к выставке, и молодые люди (я тоже был относительно молод) толпились вокруг меня, задавали вопросы, показывая, что знают мою книгу почти наизусть, спрашивая, нет ли у меня других историй, которыми я мог бы поделиться. Я предложил книгу издательству Einaudi, которое переиздало ее в 1958 году. С тех пор переиздания не прекращались.

Да, у меня были и другие истории. Мое освобождение не сопровождалось быстрым возвращением домой. Вместо того чтобы быть репатриированным кратчайшим путем вместе с десятками тысяч других бывших немецких военнопленных, военных и гражданских лиц, христиан и евреев, французов, англичан, американцев, греков и т. д., меня отправили во внутренние районы Советского Союза, где я провел все лето 1945 года. С нами обращались не плохо, но мы были подозрительны. Оправдания советских властей (что не было поездов, что война с Японией еще не закончилась) не были убедительными. Нас ужасала мысль о новом заключении, мы ничего не знали о судьбе наших близких и мучились тоской по дому.

Воодушевленный успехом нового издания моей первой книги, в 1961 году я начал писать мемуары о своем возвращении: по вечерам, по воскресеньям, во время перерывов на работе маляром. Момент был благоприятным по двум причинам: в Италии после трудностей послевоенного периода царила волна оптимизма и относительного процветания; на международной арене за холодной войной последовала разрядка напряженности между Соединенными Штатами и СССР. Это облегчало объективный разговор о последней стране, не опасаясь обвинений ни в антикоммунизме, ни в подчинении Итальянской коммунистической партии. Во второй книге, «Перемирие », я попытался изобразить Советы такими, какими я их видел, «снизу», и жить среди них, особенно среди солдат Красной Армии, уставших от войны, опьяненных победой, совершенно не знакомых с западным миром.

Путешествие домой было неприятным, но оно оказалось замечательным местом, где можно было увидеть реалии, обычно недоступные итальянцу. Среди них я должен упомянуть здесь прямой контакт с ашкеназским иудаизмом. Образ, который я получил в лагере, был искажен (в лагере все было искажено) и, прежде всего, схематичен. В России и Польше жили миллионы евреев, и нацисты отправили их в лагерь на уничтожение. Бесконечное путешествие, навязанное нам русскими, добавило деталей и нюансов к этому образу. Я проезжал через страны, очень отличающиеся от Италии, бесплодные и дикие, примитивные и жестокие. Враждебность по отношению к евреям существовала задолго до немецкого вторжения; она была эндемичной и постоянной. На протяжении веков евреи жили в условиях сегрегации, в том числе и языковой. Путешествуя по Украине, а затем по Белоруссии, мы встречали еврейских солдат Красной Армии; молодых людей, которые воевали на стороне партизан; Семьи, спасавшиеся от айнзацкоманд, скрываясь в отдаленных местах, и теперь возвращавшиеся домой любыми возможными способами; деревни в глубине лесов, чьи некогда процветающие ешивы теперь разрушены — обрывки взорвавшегося, смертельно раненого еврейского мира, который теперь искал нового равновесия. Несколько лет спустя я вдохновился этим и написал это короткое стихотворение:

Наши отцы на этой земле,

Торговцы разнообразными подарками,

Проницательные мудрецы, чье плодовитое потомство

Бог сеял по всему миру.

Как безумный Одиссей сеял соль в бороздах:

Я находила тебя повсюду.

Столько же, сколько песка в море,

Вы, упрямые люди,

Бедное, упорное человеческое семя.

Я не буду здесь подробно останавливаться на двух сборниках рассказов, «Естественная история» и «Недостаток формы» , поскольку они малоизвестны за рубежом. В этих рассказах меньше внимания уделяется еврейской тематике, и она появляется лишь изредка. Содержание рассказов варьируется, некоторые граничат с научной фантастикой, и они были написаны в разное время и с разными мотивами. Тем не менее, некоторые из них связаны (возможно, неосознанно) с мидрашистской традицией нравоучительной притчи. Например, в рассказе «Ангельская бабочка» нацистский учёный обнаруживает, что человек — всего лишь личинка другого животного, подобно тому как гусеница — личинка бабочки. Однако человек никогда не подвергается мутации, потому что умирает слишком рано. Превратила бы мутация человека в ангела или, может быть, в сверхчеловека? Учёный даёт группе заключённых в лагере лекарства, предназначенные для ускорения мутации. Однако вместо ангелов они превращаются в огромных, чудовищных, нелетающих птиц, которых пожирают голодающие жители во время битвы за Берлин. В пьесе «Слуга», ироничной интерпретации легенды о Големе, предполагается, что раввин Лёв из Праги знал секреты генетики и информатики, и поэтому Голем, его творение, — не что иное, как робот. В другом месте я предполагаю, что на шестой день Сотворения мира техническая комиссия обсуждает в чисто деловых терминах «Проект Человек». Она решает создать человека-птицу, но Бог Отец вмешивается, обладая всей своей властью, и мгновенно создает человека-млекопитающего, отдаленно напоминающего обезьяну, создавая женщину из своего ребра.

Я уже упоминал отрывки из Периодической таблицы, затрагивающие еврейские темы. Следующая книга, «Гвоздь», — единственное мое произведение, в котором нет еврейских отсылок. Центральная идея этого романа — достоинство труда, особенно труда ремесленника, как сегодня альтернатива приключениям и оригинальным исследованиям. Это тема, которую я считаю актуальной в любое время, в любом месте и в любой социальной структуре. Однако, когда я писал книгу, я знал о многочисленных упоминаниях о благородстве труда и его необходимости, разбросанных по всему Талмуду.

В сборник «Лилит и другие рассказы» вошли тридцать шесть коротких рассказов, большинство из которых впервые были опубликованы в газетах или журналах. Первые двенадцать, получившие больше внимания критиков, содержат (по моим собственным словам, взятым из одного из рассказов) «то, что не вошло в мои первые две книги». Примерно через тридцать лет я почувствовал, что наследие воспоминаний о Лагере еще не исчерпано полностью и что стоит к нему вернуться. Очевидно, точка зрения изменилась. Я теперь Я больше не чувствовал желания свидетельствовать и освобождать своё внутреннее «я»; мне казалось, что я сказал всё о социологии лагеря, его ужасе, его природе как искажённого отражения современного мира, его законах. В довольно спокойном настроении я хотел вместо этого снова внимательно изучить некоторых людей того времени, жертв, выживших и угнетателей, которые выделялись в моей памяти на сером, коллективном и безличном фоне «утонувших». В книге « Если это человек » я описал последних следующим образом:

Их жизнь коротка, но их число бесконечно; они, мусульмане , утонувшие, составляют основу лагеря, безликая масса, постоянно обновляющаяся и всегда одинаковая, из не-людей, которые маршируют и трудятся в молчании, божественная искра внутри них погасла, уже слишком опустошена, чтобы по-настоящему страдать. Не решаешься назвать их живыми; не решаешься назвать их смерть смертью — перед лицом смерти они не боятся, потому что слишком устали, чтобы понять.

Они заполонили мою память своим безликим присутствием, и если бы я мог уместить все зло нашего времени в одном образе, я бы выбрал этот образ, который мне хорошо знаком: истощенный мужчина, с опущенной головой и сгорбленными плечами, на лице и в глазах которого не видно ни следа мысли.

Среди этих «переосмысленных» персонажей есть честный и добрый сокамерник, которого я пытался убедить в необходимости грабить немцев, чтобы выжить; другой товарищ, практикующий иудей, который накануне Йом Киппура отказался есть суп; третий, рассказавший мне тревожную легенду о Лилит, первой жене Адама и наложнице Бога. Одна из этих историй — на мой взгляд, самая важная — в нескольких страницах суммирует историю Хаима Румковского, президента еврейского совета в Лодзинском гетто. Хорошо известно, что этот человек шел на всевозможные компромисы, чтобы сохранить жалкую власть, дарованную ему немцами. Он без колебаний и без всякого чувства нелепости принял все внешние, «королевские» символы власти, храбро защищая ее от самих немцев. Согласно слухам, циркулировавшим в то время в Польше, после ликвидации гетто его, как и всех остальных, должны были депортировать в лагерь, Румковский Он попросил разрешения совершить свою последнюю поездку в специальном железнодорожном вагоне. В этой гротескной и трагической истории, пронизанной шекспировским колоритом, я увидел метафору нашей цивилизации: особенно дисбаланс, который мы испытываем и к которому привыкли, между огромным количеством времени и энергии, вкладываемых в погоню за властью и престижем, и фундаментальной тщетностью этих целей. Мы склонны «забывать, что все мы находимся в гетто, что гетто огорожено забором, что за забором находятся повелители смерти, а чуть дальше от поезда нас ждет».

Мне еще предстоит рассказать о моей последней книге « Если не сейчас, то когда?» , которая вышла в апреле прошлого года. Это роман, и его истоки уходят далеко в прошлое. В основе его развития лежат два основных момента. Более отдаленный — это почти фотографическое воспоминание об эпизоде нашего авантюрного возвращения из депортации. В октябре 1945 года на итальянской границе мы поняли, что очень длинный товарный поезд, который вез нас домой, состоял не из шестидесяти вагонов, а из шестидесяти одного. В «Перемирии» я описал это событие так:

В хвосте поезда, следовавшего с нами в сторону Италии, стоял новый вагон, битком набитый молодыми евреями, юношами и девушками из всех стран Восточной Европы. Никому из них не было больше двадцати лет, но они были чрезвычайно решительны и уверены в себе; это были молодые сионисты, они ехали в Израиль, любым доступным маршрутом и любыми доступными средствами. В Бари их ждал корабль. Они купили вагон, и прицепить его к нашему поезду было проще простого, они ни у кого не спрашивали разрешения — просто прицепили его. Я был поражен, но они рассмеялись над моим удивлением. «Неужели Гитлер не умер?» — спросил меня их лидер с пронзительным взглядом ястреба. Они чувствовали себя невероятно свободными и сильными, хозяевами мира и своей судьбы.

Более недавним источником вдохновения для книги стала история, рассказанная мне другом в 1971 году. Летом 1945 года мой друг, бывший беженец в Швейцарии, вызвался помочь иностранным евреям, которые в смятении стекались в Италию из Центральной Европы. Это были несчастные, травмированные люди, потерявшие родственников, дом, родину, деньги, здоровье — всё, кроме... Надежда на построение будущего где-то в другом месте. Однако вместе с ними в Милан прибыли и несколько небольших групп беженцев иного рода. Эти мужчины и женщины отказались от обозначения «перемещенные лица». Они называли себя партизанами и рассказывали о годах партизанской войны и диверсий против немецких войск.

Эти два зародыша долгое время оставались в спящем состоянии. Они возродились благодаря межпоколенческому спору, возникшему несколько лет назад (в Израиле и других странах) по поводу поведения евреев в ответ на нацистскую резню. Действительно ли они позволили себя вести на бойню без всякого сопротивления? Если да, то почему? Если нет, то сколько человек оказало сопротивление, когда, где и как? На мой взгляд, эта дискуссия противоречит истории и омрачена предрассудками. Как бывший партизан и бывший депортированный, я хорошо знаю, что существуют политические и психологические обстоятельства, когда сопротивление возможно, и другие, когда оно невозможно. Я не собирался вступать в дискуссию, но я считал, что у меня достаточно повествовательной энергии, чтобы извлечь из этих зародышей историю, достойную прочтения. Очевидно, это будет исторический роман; возможно, также, в более тонком смысле, роман с определенным посылом. Но прежде всего, это будет остросюжетный роман. Кроме того, я хотел отдать дань уважения тем евреям, будь то немногие или многие, которые в отчаянии нашли в себе силы противостоять нацистам и в этой неравной борьбе обрели достоинство и свободу.

Эта тема мне очень подходила. Пережитое в концентрационном лагере, чтение идишских авторов, деловые поездки в Советский Союз пробудили во мне живой интерес к культуре восточных евреев — невероятно богатой и яркой культуре, которой, однако, было суждено либо переселиться, либо вымереть. Но это была не моя культура: моего опыта и знаний было недостаточно, и период изучения был необходим. Прежде чем начать писать, я почти год посвятил сбору и чтению документов и книг. Хотя я хотел написать роман, я ни в коем случае не хотел противоречить историческим событиям или отклоняться от реальности. Я изучил документы из союзнических, советских и итальянских источников, а также хронику еврейской партизанской войны ( Di milcham à fun di Jiddische Partisaner in Mizrach-Europe ; Война еврейских партизан Восточной Европы ), написанную командиром партизан Моше Кагановичем и опубликованную на идише в Буэнос-Айресе в 1956 году. Поскольку сложно изобразить социальную среду Чтобы персонажи могли говорить, даже если вы не знаете их языка, я изучил грамматику и лексику идиша. А поскольку идишская культура, как и все доиндустриальные и патриархальные культуры, пронизана народной мудростью и пословицами, я также изучал сборники изречений и пословиц, а также сборники «Идишские изречения». Не случайно само название книги взято из известного стиха из «Этики отцов» (Пиркей Авот).

Возможно, это единственный случай, когда мне пришлось столкнуться с настоящей (но необычной) лингвистической проблемой. Мне нужно было создать у читателя впечатление, что диалоги между моими персонажами, очевидно, на стандартном итальянском языке, переведены с идиша — языка, которым я плохо владею и который среднестатистический итальянский читатель вообще не знает. Не могу сказать, удалось ли мне справиться с этой задачей; вердикт остаётся за будущими читателями, которые действительно знают идиш.

Я не ставил перед собой цель написать правдивую историю. Скорее, я хотел реконструировать гипотетический, но правдоподобный маршрут одной из групп, описанных в прочитанных мною текстах, которые указывали на то, что в обширной сети европейского сопротивления еврейское присутствие было более важным, чем принято считать.

В центре повествования « Если не сейчас, то когда?» — тридцать русских и польских евреев, мужчин и женщин. Солдаты, отколовшиеся от Красной Армии, пережившие гетто и массовые убийства, устроенные айнзацкомандами, изначально не имеют определённого политического или идеологического образования. Только одна из них — женщина — называет себя одновременно коммунисткой, сионисткой и феминисткой. Остальные движимы в основном необходимостью самозащиты и смутным стремлением к мести, реабилитации и свободе. Они встречаются и объединяются «как капли ртути», поодиночке или группами, в лесах Белоруссии и в болотах Припяти, иногда принимаемые, иногда отвергаемые советскими партизанскими отрядами.

Каждый из них, мужчина или женщина, нес свою собственную историю, тяжелую и обжигающую, как расплавленный свинец; каждый оплакивал бы сотню погибших, если бы война и три ужасные зимы оставили ему время и возможность это сделать. Они были измучены, без гроша в кармане и грязны, но не сломлены; дети купцов, портных, раввинов и канторов, они вооружились оружием, отнятым у немцев, они завоевали право носить эти изорванные мундиры без знаков отличия и званий, и они не раз вкусили горькую пищу убийства… Каждый день, отправляясь в новые приключения на партизанке , по замерзшей степи, по снегу и в грязи, они обретали новую свободу, неизвестную их отцам и дедам, общение с другими людьми, как друзьями, так и врагами, с природой и с действием, которое опьяняло их, подобно вину на Пурим, когда принято отказываться от привычной трезвости и пить до тех пор, пока не перестанешь различать благословение и проклятие. Они были веселы и свирепы, как животные, выпущенные из клетки, как рабы, восставшие, чтобы отомстить… Многие из них никогда не вкушали свободы, и здесь, в лесах, на болотах, среди множества опасностей, они научились ценить ее вместе с приключениями и братством.

По приказу Москвы они движутся на запад, чтобы оставаться вплотную за отступающими немцами, а также потому, что у них больше нет родины, дома, семьи, и они надеются начать новую жизнь на земле Израиля, образ которой окутан тысячелетней легендой. Суровая жизнь, вынужденная им – бесконечные марши, сражения, облавы, побеги, лишения – делает их нецивилизованными и дикими. Тем не менее, они не утратили некоторых черт, отличающих их от других партизан, которых они встречают: творческое воображение, старая еврейская самоирония, которая защищает их от любой риторики, страсть к диалектическим дискуссиям, конфликт между традиционной мягкостью и необходимостью убивать. На некоторое время принятые в отряд советских партизан, они участвуют в перехвате немецких десантных грузов, захватывают и уничтожают поезд, помогают польским крестьянам со сбором урожая, убивают охранников небольшого немецкого лагеря и освобождают выживших пленных. Оказавшись на передовой, они попадают в плен к русским, но им удаётся сбежать на угнанном грузовике. Война заканчивается, в Германии снайпер убивает одну из женщин, и группа мстит за неё в кровавой расправе. Наконец они пересекают итальянскую границу, в Железнодорожный вагон, купленный на чёрном рынке, доставляет беженцев в Милан, где одна из женщин рожает ребёнка. Это 7 августа 1945 года, день Хиросимы. История заканчивается этим двойным, намеренно двусмысленным посланием.

В Италии книга была отлично принята как критиками, так и широкой публикой. Она пользовалась большой популярностью в летний сезон и была удостоена двух из трех самых престижных итальянских литературных премий — Виареджо и Кампиелло. В настоящее время ведется работа над ее переводом на французский язык. Случайное совпадение публикации книги с войной в Ливане способствовало ее издательскому успеху, но в то же время исказило ее смысл для некоторых критиков и читателей, которые восприняли ее как «книгу на скорую руку». На самом деле, сегодня уже нет необходимости доказывать, что при определенных обстоятельствах евреи тоже умеют воевать.

В журнале La Rassegna Mensile di Israel 50 (май–август 1984 г.). (Первоначально представлено на конференции по еврейской литературе

после Второй мировой войны, организованной Фондом Рокфеллера и

проходившей в Белладжо с 29 ноября по 3 декабря 1982 г.)


1. «La Difesa della Razza» ( « Защита расы» ) — это выходящее раз в две недели антисемитское издание, начавшее свою публикацию в 1938 году.

OceanofPDF.com


Лето для книги

Кажется Для меня крайне важно, чтобы каждый еврей, да и вообще каждый цивилизованный человек, прочитал книгу Вальтера Лакера « Ужасная тайна» .

Позвольте мне внести ясность: это не летнее чтение, и это скорее обязанность, чем удовольствие. Это никоим образом не смягчает неизмеримый грех нацизма, но демонстрирует, как почти каждая страна в Европе несет определенную долю ответственности за истребление евреев, начиная от открытого соучастия, как в случае с фашистской Италией, до поощрения и отказа в помощи.

Данная книга дополняет и обобщает различные другие уже опубликованные книги, содержащие частичное рассмотрение этой темы.

В качестве альтернативы я бы предложил книгу Германа Лангбейна « Люди в Освенциме» , которая, пожалуй, является наиболее подробным на сегодняшний день исследованием самого известного и печально печально известного из лагерей смерти.

Эта работа примечательна тем, что уделяет внимание не только положению заключенных, но и «тем, кто находится по другую сторону»: людям, таким же, как и мы, но развращенным и подавленным дьявольской властью нацистского государства.

Шалом , № 6, июнь 1984 г.

OceanofPDF.com


Асимметрия и жизнь

когда я Когда я был студентом, примерно в 1940 году химики имели четкое представление о природе молекул — возможно, даже слишком четкое. Молекула, «наименьшее количество материи, сохраняющее свойства вещества, к которому она принадлежит», была осязаемой и конкретной, небольшой моделью. Физики уже много знали о функциях волн, колебаниях атомов, вращениях и степенях независимости всей молекулы и ее составных частей, о природе валентности. Однако химики-органики неохотно следовали за ними в эту область. Они оставались очарованы стереохимией, относительно недавним открытием. Стереохимия — это раздел химии, изучающий именно свойства молекулы как объекта, имеющего толщину, выпуклости и углубления, объем — короче говоря, объект с формой.

Это был непростой путь. Понятие молекулярной массы было точно определено ещё в середине XIX века: масса молекулы соответствовала сумме масс её атомов и могла быть определена простыми методами, доступными всем лабораториям. Элементный анализ также имел прочную основу, поэтому можно было узнать, какие и сколько атомов составляют молекулу. Но мы не осмеливались изображать структуру молекулы: она представлялась нам в виде пучка, бесформенного кластера. Нам уже были известны пары соединений, такие как ацетон и пропиональдегид, или диэтиловый эфир и бутанол, которые имели одинаковый состав, но совершенно разные. Химические и физические свойства. Это явление получило красивое греческое название («изомерия») задолго до того, как аналитические методы того времени смогли его объяснить. Мы предполагали, что это должна быть перестановка, но наше понимание пространственного расположения атомов внутри молекулы было еще слишком расплывчатым.

Затем наблюдались еще более необычные пары, или наборы из трех молекул. Их члены были идентичны не только по составу, но и по всем свойствам, за исключением двух. Один член поворачивал плоскость поляризованного света вправо, другой — влево, а третий (иногда) вообще не поворачивал ее. Например, в природе или в ферментированных продуктах наблюдались правосторонняя и левосторонняя молочная кислота, тогда как кислота, полученная в лаборатории, всегда была неактивной. Более того, кристаллы право-левосторонних пар часто демонстрировали странную асимметрию: один набор не мог накладываться на другой, а являлся его зеркальным отражением, подобно тому как правая сторона является зеркальным отражением левой.

Это явление разбудило неуемный научный интерес молодого Пастера. На самом деле, этот гений, которому предстояло совершить революцию в патологии, был не врачом, а химиком. Понятно, что продукты, полученные синтетическим путем, были неактивны в поляризованном свете: оптическая активность зависела от асимметрии, тогда как в лаборатории из симметричных реагентов можно было получить только симметричные продукты. Однако как объяснить асимметрию природных соединений? Несомненно, она должна исходить из предшествующей асимметрии, но где же эта первоначальная асимметрия?

Пастер и все его собеседники понимали, что эта сложная проблема отнюдь не чисто академическая. Не все асимметричные вещества, описанные здесь, принадлежат к живому миру (например, кристаллы кварца асимметричны); но все основные компоненты живого мира (белки, целлюлоза, сахара, ДНК) асимметричны. Право-левая асимметрия присуща жизни; она совпадает с жизнью; она неизменно присутствует во всех организмах, от вирусов до лишайников и дубов, от рыб до человека. Этот факт не является ни очевидным, ни незначительным; он поразил любопытство трех поколений химиков и биологов и породил два важных вопроса.

Для цитирования Аристотель, первый вопрос — это вопрос о конечной причине, то есть, говоря современным языком, вопрос об адаптивной полезности асимметрии. Давайте ограничимся белками, живыми структурами, где это явление проявляется в своей наиболее ясной и обширной форме. Как известно, длинная молекула белка линейна; это нить, четки из сотен или тысяч бусин. Не все бусины одинаковы; они состоят примерно из двадцати относительно простых соединений, в основном одинаковых для всех живых существ, называемых аминокислотами. Их можно сравнить с буквами алфавита, которые используются для составления очень длинных слов из ста или тысячи букв. Каждый белок — это одно такое слово; последовательность аминокислот уникальна для каждого белка, определяя его свойства, а также способ сворачивания нити. Теперь, хотя все аминокислоты (за одним исключением) имеют асимметричную молекулу, все они могут быть представлены только одной из двух приведенных здесь диаграмм и отличаются друг от друга только природой R-группы. Все они «левосторонние», как будто все они вышли из одной формы, или как будто что-то отбросило или разрушило их зеркальные отражения — то есть, их правосторонние аналоги. Но каждый белок должен обладать точной идентичностью в каждой из своих звеньев; если хотя бы одно из них изменит конфигурацию, белок изменит свою форму. Таким образом, мы видим преимущество в том, что в биосфере доступна только одна из двух зеркальных форм каждой аминокислоты. Если бы хотя бы одно из тысяч звеньев в белковой цепи было заменено его зеркальным отражением, многие из тончайших свойств белка коренным образом изменились бы — в частности, его иммуногенное поведение.


Но эта асимметрия, столь тщательно передаваемая живой клеткой, Трудно достать и легко потерять. Всякий раз, когда химик пытается синтезировать асимметричное соединение, он получает смесь двух зеркальных изображений в точно равных количествах, следовательно, неактивных в поляризованном свете. Разделить зеркальные изображения возможно, но только и всегда с помощью инструментов или устройств, которые являются асимметричными. Концептуально, самый простой метод восходит к Пастеру. Кристаллы некоторых правосторонних соединений можно визуально отличить от их левосторонних аналогов так же, как умеренно тренированный глаз отличает правосторонний винт от левостороннего, и их можно разделить вручную — но человеческий глаз, и все, что с ним связано, асимметрично. Второй метод, относящийся к химикам, заключается в объединении смеси зеркальных изображений с другим асимметричным соединением, например, смесью двух молочных кислот R и L с природным алкалоидом R (алкалоиды с асимметричными молекулами также обычно встречаются в природе только в одной из двух форм). Очевидно, что R-лактат R-цинхонина является зеркальным отражением L-лактата L-цинхонина, а не L-лактата R-цинхонина. Короче говоря, соединение RR является зеркальным отражением соединения LL; следовательно, они будут иметь идентичные физические характеристики. Однако соединение LR будет обладать другими свойствами, и его будет легко отделить от RR, например, путем фракционной кристаллизации. Кроме того, часто случается, что R-кислота хорошо соединяется с R-основанием, но не с L-основанием, подобно тому, как винт с правой резьбой не подходит к гайке с левой резьбой.

Противоположный путь, путь устранения асимметрии, созданной природой, вместо её имитации, бесконечно проще; с точки зрения энергии, «она идёт вниз». Вне живого организма асимметрия хрупка; длительного нагревания или контакта с определёнными веществами, обладающими каталитическим действием, достаточно, чтобы её разрушить. Более или менее быстро половина асимметричного соединения превращается в своё зеркальное изображение; порядок асимметрии превращается в беспорядок симметрии (или уравновешенную асимметрию), подобно тому, как мы перетасовываем колоду карт, расставленных по масти или цвету. Чрезвычайно медленно (в масштабе тысячелетий) этот процесс также происходит спонтанно и при нормальной температуре, поэтому он используется для датирования предметов, которые в прошлом были частью живых организмов, таких как кости, рога и т.д. древесина, волокна и тому подобное; чем сильнее утрата асимметрии, тем старше объект.

В условиях маниакального стремления жизни к асимметричным молекулам, знаменитый эксперимент Стэнли Миллера, как мне кажется, теряет часть своего значения. В 1953 году Миллер в течение нескольких дней подвергал смесь воды, метана, аммиака и водорода электрическим разрядам, пытаясь имитировать условия первобытной атмосферы, сотрясаемой молнией. Он получил несколько хорошо известных аминокислот, подтвердив тем самым, что сложные и селективные методы, использовавшиеся до этого химиками, не были необходимы для их синтеза. Фундаментальные строительные блоки белков «стремятся» к образованию; они образуются почти спонтанно из хаоса при условии, что им дана энергия, даже в грубой форме. Удивительно, но вместе с ними образуются и некоторые сложные компоненты ДНК. Однако Миллер и его многочисленные последователи всегда получали симметричные продукты — то есть сбалансированные смеси соответствующих зеркальных изображений. Строительные блоки жизни стремятся к образованию, а асимметрия — нет.

Я еще не упомянул один странный и тревожный факт. Не знаю, какой глупец первым сказал, что «исключение доказывает правило». Оно вовсе не доказывает его; оно ослабляет его и ставит под сомнение. Правило, согласно которому аминокислоты всех живых существ находятся в оптически активной форме (то есть не являются смесями зеркальных изображений), до сих пор не имеет исключений. Однако существует исключение из правила, согласно которому все эти аминокислоты принадлежат к левозакрученной группе. Аминокислоты правозакрученной группы были обнаружены в нескольких необычных, крайне маргинальных нишах, таких как кожа некоторых экзотических батрахий, в кутикуле некоторых микроорганизмов, возможно (если это подтвердится, это открытие должно заставить нас задуматься) в некоторых раковых клетках. Но правозакрученные аминокислоты батрахий там не случайно; они являются частью веществ, осуществляющих интенсивную физиологическую активность, и если их заменить их нормальными — то есть левозакрученными — зеркальными изображениями, активность прекращается. Таким образом, у них есть определённое предназначение, но мы его не понимаем. И почему они существуют только в этих тканях, а не где-либо ещё? Возможно, «давным-давно» их Возможно, они были более распространены, или это остатки другой биохимической эпохи? Исключение не подтверждает правило; оно лишь запутывает представления.

Таким образом, асимметрия, о которой мы говорим, хрупка. Однако она неизменно присутствует в живой материи, где, возможно, является эволюционной необходимостью для предотвращения пространственных «ошибок» в построении белков. Нам еще предстоит рассмотреть второй, гораздо более загадочный вопрос, опять же, в духе Аристотеля: вопрос об эффективной причине. Признав или, по крайней мере, заподозрив полезность асимметрии (существуют и другие виды асимметрии; рассматриваемая здесь называется хиральностью — как легко давать греческие названия вещам, которые мы не понимаем! А потом нам кажется, что мы понимаем их лучше), мы должны спросить себя, откуда она могла возникнуть. Очевидно, в другой асимметрии — но в какой именно? Давайте рассмотрим различные гипотезы, которые были или могли быть выдвинуты.

1. Земля вращается, и Солнце, кажется, вращается вокруг Земли. В Северном полушарии и к северу от тропиков (и, аналогично, к югу от Тропика Козерога) существует асимметрия, и она заметна. Для тех, кто смотрит на юг, Солнце восходит слева и заходит справа. Безусловно, это влияет, например, на направление закручивания усиков виноградной лозы, а может быть, и (я бы любезно попросил экспертов подтвердить или опровергнуть это) на скручивание стволов многих деревьев. Было бы интересно проверить, является ли это направление, по крайней мере, общей тенденцией, одинаковым для всех деревьев определенного вида в Северном полушарии и противоположным для деревьев того же вида в Южном полушарии. Фактически, «хиральность» (то есть «направленность») всех явлений, связанных с вращением Земли, меняется при смене полушария: эрозия берегов рек, предпочтительное вращение вихрей, направление пассатов. Это серьезное препятствие для нашей первой гипотезы; оно заставило бы нас признать, что жизнь, или, по крайней мере, асимметрия жизни, независимо от того, как она зародилась, возникла только в одном из двух полушарий и впоследствии распространилась на другое. когда связь уже была установлена. Это не невозможно, но и не привлекательно. Это наводит на мысль об одноразовом явлении, о возможности, которая не всем по душе, но очень нравится немногим. Я обсужу это позже.

2. Циркулярно поляризованный свет легко получить в лаборатории. Сложнее объяснить простыми словами, что это за свет; достаточно сказать, что он обладает симметрией (или асимметрией) резьбы винта — то есть он «хиральный», и, следовательно, может быть правосторонним или левосторонним. Этот свет, при подходящих длинах волн, может поглощаться в разной степени одним из двух зеркальных изображений пары и разлагать его быстрее, чем другое; или он может воздействовать на реакционную смесь, с помощью которой химик пытается синтезировать асимметричное соединение. В обоих случаях эксперименты давали несбалансированные соединения, и, следовательно, оптически активные, хотя и в очень малой степени. Теперь, при определенных условиях в природе свет, отраженный водой, является циркулярно поляризованным. Однако, в зависимости от угла и времени суток, существует равная вероятность того, что он будет правосторонним или левосторонним. Здесь мы сталкиваемся с трудностью, аналогичной той, что возникла при первой гипотезе: допустимо ли существование жизни благодаря одному единственному, точному событию? что свет, отраженный в определенный момент времени определенной лужей воды, был мгновенно запечатлен?

3. Как я уже упоминал ранее, мы находим эту асимметрию в природе в некоторых неорганических кристаллических структурах, включая, среди

прочего, обычный кварц. Существуют правосторонние и левосторонние кристаллы кварца; при лабораторном синтезе асимметричных соединений в присутствии кварцевого порошка с однородной «хиральностью» полученный продукт обладал оптической активностью. Но, опять же, как правосторонний, так и левосторонний кварц одинаково распространены в природе. На самом деле, некоторые исследователи утверждают, что правосторонний кварц встречается чаще, в то время как другие это отрицают. Даже в научных исследованиях легко допустить ошибку. Встречаются люди, которые заменяют существующее тем, чего желают

.

4. Магнитное поле Земли, в настоящее время довольно слабое, обладает необходимой асимметрией, и обладает ею во всех точках, без переворотов и нерегулярности, которые ослабляют предыдущие гипотезы. Следовательно, оно могло бы привести к тому же асимметричному синтезу в пользу только одной из двух противоположных ориентаций по всей поверхности Земли. Но здесь возникают две другие трудности. Во-первых, насколько мне известно (но у меня никогда не было — и нет сейчас, после стольких лет без практики в химии — никакой компетенции в этой области; если кто-то знает больше, я с удовольствием откажусь от своих слов), нет органических реакций, чувствительных к магнитному полю разумной интенсивности, за исключением, возможно, реакций с участием атомов железа, никеля или кобальта. Во-вторых, геологи уже уверены, что ориентация магнитного поля Земли меняется каждые несколько десятков тысяч лет. Можно ли представить, что это поле в далекие века было гораздо более интенсивным и постоянным в течение достаточно долгого времени, чтобы зародилась жизнь?

5. Драма могла разворачиваться в несколько этапов. «Первобытный бульон», подобный тому, что получил in vitro Миллер, состоящий в равной мере из право- и левовращающих аминокислот; затем их агрегация в нити, вероятно, гомогенные, RRR… и LLL…; зарождение, согласно одной из многочисленных выдвинутых гипотез, жизни в «двухстадийной» форме, в которой две формы не могли метаболизировать друг друга и конкурировали; чрезвычайно длинная Илиада, молчаливая борьба, длившаяся миллионы лет, между правовращающей и левовращающей жизнью, которые являются врагами и несовместимыми; и, наконец, в отсутствие реверсии, постепенное преобладание левовращающей жизни вплоть до нынешней ситуации, в которой загадочное присутствие правовращающих аминокислот в коже древесных лягушек может быть лишь ничтожно малым пережитком. Действительно жаль, что ископаемые (за исключением самых недавних, как я уже упоминал) В них нет никаких следов органических тканей; иначе можно было бы надеяться найти в них свидетельства той старой полемики, смутно напоминающей историю Зороастра. Или, может быть, скелеты радиолярий или диатомей существуют в хиральных формах? Это была бы хорошая тема для диссертации.

6. Гипотеза об единичном событии, о una tantum , не привлекательна и не ведет нас далеко, но ее нельзя исключить. Мы видели ее проблески в качестве предпосылки некоторых из изложенных мной гипотез. Зародыш (молекула ДНК, спора, фрагмент белка), содержащий основу асимметрии и жизни, мог упасть из космоса. Это проверенное временем предположение было недавно возрождено не кем иным, как Фрэнсисом Криком, открывшим генетический код. Однако оно лишь переносит проблему в место и время, недоступные нам. Нам остается вариант единичного земного события, уникального, спонтанного и случайного: не невозможного, но крайне маловероятного. Науку нельзя строить на единичных событиях, поэтому дискуссия быстро заканчивается актом веры (или сомнения). Этот вариант становится менее проблематичным благодаря явлению, изученному Джулио Наттой (лауреатом Нобелевской премии 1963 года) и описанному в его прекрасной книге «Стереохимия» . Если мы будем строить длинные цепочки молекул — то есть полимеры — без каких-либо особых мер предосторожности, мы, очевидно, получим симметричные и неактивные продукты. С другой стороны, если полимеризация проводится в присутствии небольших количеств инертного, но сильно асимметричного вещества, то полученный полимер также будет асимметричным по всей своей длине. Инертное вещество действует как своего рода форма; из асимметричной формы мы можем получать асимметричные куски практически в неограниченном количестве. Вернемся к другому сравнению: прижимая тесто к перфорированной пластине, мы получаем прямые, очень длинные спагетти; но если отверстие в пластине искривлено, мы получаем спагетти такой же длины, но скрученные, то есть асимметричные, направленные влево или вправо в соответствии с формой отверстия. Другими словами, существует, или мы можем представить себе, механизм размножения, который мог усилить локальную асимметрию, возникшую по одной из вышеупомянутых причин или в результате бесконечно малой флуктуации, и привести её к завоеванию мира. Кроме того, разве недавнее открытие изотропного и ископаемого излучения не заставило большинство учёных, наряду с теорией Большого взрыва, принять горькую философию этого уникального события?

7. Хиральность может иметь универсальные корни. Я не буду притворяться, не буду ожидать, что вы поймете то, чего я не понял и что невозможно понять в обычном смысле этого слова, а именно, прибегая к визуальным моделям. Хиральность может существовать в субатомной области, где не существует другого языка, кроме языка математики, где интуиция недоступна и метафоры бессильны. Одна из сил, связывающих частицы друг с другом, слабое взаимодействие, несимметрична. Электроны, испускаемые при некоторых радиоактивных распадах, неизбежно левосторонние, без компенсации. Поэтому вся материя, даже ниже чувствительности наших измерительных приборов, является оптически активной. Зеркальные изображения никогда не являются истинными зеркальными изображениями; одно из них, всегда одно и то же, левостороннее, немного стабильнее своего «брата». Неактивные смеси, полученные химиком, никогда не бывают точно пятьдесят на пятьдесят; всегда существует дисбаланс, в диапазоне один на миллиард миллиардов, но неизменный. Оно маленькое, но так же мал и ключ от сейфа, в котором хранится тонна алмазов. Если всё так и есть (дискуссия на эту тему совсем новая, и она всё ещё актуальна), то вся Вселенная была бы пронизана лёгкой хиральностью, и отклонения от чётности были бы лишь кажущимися; «истинным» зеркальным отражением правосторонней молочной кислоты или моей правой руки была бы не левосторонняя кислота или моя земная левая рука, а те, что находятся в далёком царстве антиматерии. Позже, на протяжении эонов, механизмы увеличения, о которых мы говорили, действовали бы на основе этой ничтожной склонности, на основе этой тенденциозной прихоти. Понятно? На данный момент это тот ответ, которым нам приходится довольствоваться.

Возможно, мне следует извиниться; трудно ясно выражать мысли, которые нам не ясны, объяснять всё обывателю, не утомляя и не шокируя экспертов. Более того, я понимаю, что отклонился от темы и затронул область, которая (уже) не моя. Тем не менее, она была темой моей диссертации. Я вернулся к ней с почтением, некоторым сожалением и страхом совершить ошибки; за годы на пенсии приходится платить.

Я попытался освежить в памяти проблему, которая остается актуальной, несмотря на новаторскую гипотезу, которую я пытался описать в прошлый раз, с почтением постороннего, того, кто останавливается на пороге храма. Возможно, это «бессмысленная» проблема, хотя она и не всегда такова. Например, если бы фармакологи уделили больше внимания вопросу оптической изомерии, трагедии талидомида можно было бы избежать. Этот продукт имеет асимметричную молекулу; первоначально он был выпущен на рынок как «рацема», то есть сбалансированная смесь двух зеркальных изображений, полученных в результате синтеза. Последующие исследования — такие как работы Блашке и др., Arzneimittel-Forschung (1979) — на крысах показали, что тератогенным является только левостороннее зеркальное изображение; правостороннее оказывало обычное транквилизирующее действие. Если бы два зеркальных изображения были разделены и исследованы отдельно, ничего бы не произошло.

В любом случае, это прекрасная и плодотворная проблема. В отличие от философских проблем, эта, я думаю, не останется нерешенной навсегда; даже незначительные открытия могут помочь. Являются ли аминокислоты, обнаруженные в метеоритах, оптически активными? Пытался ли кто-нибудь синтезировать в магнитном поле асимметричную молекулу, содержащую железо? Для меня открытие хиральности Вселенной, или хотя бы нашей галактики, показалось ошеломляющим — одновременно драматичным и загадочным. Имеет ли оно смысл? И если да, то какой? Как далеко это нас заведёт? Не является ли это «игрой в кости», той самой, которую Эйнштейн отказывался приписывать Богу?

Прометео 2, нет. 7 (сентябрь 1984 г.)

OceanofPDF.com


Предисловие к «Дневнику еврейского мальчика во время

Второй мировой войны» Марека Германа.

Дневник европейца Дневник Марека Германа, описывающий годы Второй мировой войны, по определению является драматичным. Тот факт, что автор выжил и написал его, сам по себе свидетельствует либо о крайней решимости жить, либо о невероятной удаче. Однако в этом дневнике Марека Германа места для удачи практически нет. Марек, «родившийся во Львове — в Польше — 15 октября 1927 года», обязан своим выживанием и заслуженным покоем, которым он наслаждается сегодня, гораздо больше своим собственным добродетелям, чем удаче. Его добродетели, которыми он никогда не хвастается, но которые просвечивают через каждую строку этого откровенного повествования, — это интеллект, мужество, настойчивость и невероятная сила духа для подростка.

Этот сильный, предприимчивый человек проявляет необычайную скромность. Он описывает бесчисленные испытания, которым его подвергла судьба, ни разу не повысив голоса ни в жалобах, ни в ненависти. В пятнадцать лет он уже потерял всё, что может потерять человек: семью, страну, дом, язык. И всё же, упорно и систематически, Марек цепляется за ту атавистическую надежду, которая поддерживала и объединяла Израиль на протяжении тысячелетий. С этой точки зрения перед нами поистине образцовый текст. Марек никогда не поддаётся отчаянию или печали, он никогда не оплакивает руины, он никогда не сомневается в том, что жизнь стоит того, чтобы её прожить. Парадоксально, но в его мучительном путешествии гораздо больше места для благодарности и любви, чем для любви. Из-за горечи. Зло присутствует, оно пронизывает всё, разрушает всё вокруг, но Марек не позволяет ему развратить себя. Он всегда видит для себя путь вперёд; однако он не верующий, у него нет политической Полярной звезды, и он приходит к сионистскому символу веры поздно, когда великая трагедия европейского иудаизма подходит к концу.

Страница за страницей мы следим за ним, начиная с детства — детства, которое еще до войны разворачивается в атмосфере диккенсовской нищеты, где хлеб (в буквальном смысле!) добывается ежедневной борьбой с истощением, болезнями и укоренившимся польским антисемитизмом. Есть дом, хотя и ограниченный одной сырой, тесной и мрачной комнатой-мастерской, и в этом доме царит сладость семейной любви. Начинается война, немецкое вторжение, и все рушится. Один за другим члены семьи исчезают, и Марек преждевременно учится жить на свою смекалку, пока ему не сообщают, что во Львове есть казарма итальянцев. Эти солдаты сильно отличаются от немцев, своих бывших союзников. Они добросердечны и не придирчивы к военной дисциплине, разрешениям и запретам. В своей казарме они укрывают еще дюжину юных сирот, евреев и христиан. Итальянцы не делают различий, и это удивляет Марека; Однако, проявляя благоразумие, он скрывает свою еврейскую идентичность и оформляет фальшивые «арийские» документы.

Когда итальянцы демобилизуются и возвращаются в Италию, Марек следует за ними, и здесь начинается его великое приключение. По сравнению с Польшей, трагическая Италия 1943 года представляется ему великой страной, богатой и щедрой; все ему помогают, и никто его не предает. Крестьянская семья в Канавезе принимает его и относится к нему как к сыну. Они даже записывают его в салезианскую школу, где он учится служить на мессе — и у него это получается «не хуже, чем у других». Но вскоре после этого он вступает в контакт с чешскими партизанами и не колеблется: он знает, где добро, а где зло, ему нужно свести счеты, и он становится партизаном, даже если он «всего на несколько сантиметров выше своей винтовки». Вскоре, благодаря своему уму, рвению и знанию языков, он становится незаменимым. Он сражается в долинах Орчо, Ланцо и Суза и ослеплен красотой гор. Он живет в захватывающем новом мире, полном впечатлений, которые волнуют его и позволяют Его призвание – раскрыть в себе великолепие Творения, свободу и веру в своих товарищей по оружию. В последние несколько месяцев американская секретная служба доверяет Мареку радиопередатчик; 25 апреля он находится в Турине.

Так заканчивается первый подвиг Марека. Наивный солдат удачи, подобно многим далеким путешественникам с севера, он открыл для себя Италию невооруженным глазом и сражался за свободу всех в стране, которая ему не принадлежала. Хотя он по натуре добрый человек, Марек участвовал и в других сражениях, которые он описывает в другом месте — сражениях, которые привели к созданию Государства Израиль, ныне его родины. Сейчас он живет в кибуце Лохамей Хагетаот, в создании которого он принимал участие. Однако время от времени он возвращается в Италию, в Канавезе, где все его помнят и принимают как брата. Будучи полиглотом, Марек больше не владеет языком, который был бы для него по-настоящему родным. Он написал эти мемуары на иврите, древнем языке отцов-основателей, который был для него новым, и который он начал изучать только в 1946 году, когда его итальянское приключение закончилось.

Предисловие к Мареку Герману, Da Leopoli a Torino: Diario di

un ragazzo ebreo nella Seconda guerra mondiale ( От Львова до Турина: Дневник еврейского мальчика во время Второй мировой войны ) (Cuneo: L'Arciere, 1984)

OceanofPDF.com


Предисловие к книге Германа Лангбейна « Люди в Освенциме»

1

L литература Книги о национал-социалистических концлагерях можно условно разделить на три категории: дневники или мемуары депортированных, их литературные интерпретации и социологические и исторические работы. Эта книга относится к последней группе, но она заметно отличается от всех других опубликованных до сих пор работ по этой теме благодаря своему предельному стремлению к объективности. Ее преимуществом стало позднее написание (всего лишь в 1972 году), что позволило достичь отстраненности и спокойствия, которые были бы невозможны сразу после войны, когда, что вполне понятно, царили удивление, негодование и ужас.

Оригинальное название, «Menschen in Auschwitz» (Человек в Освенциме ), полно смысла. Оно суммирует тему и специфику работы, поскольку «Mensch » по-немецки означает «человек». Одна деталь, отмеченная автором во введении, весьма показательна. Решающим стимулом для написания этой давно запланированной книги стало сравнение Клер, медсестры и самопровозглашенного врача Освенцима — «всемогущего ужаса больницы», чьи ужасные преступления описаны в тексте, — с Клер, пожилой заключенной, грубой и беспомощной, с которой Герман Лангбейн встретился во время большого процесса над Освенцимом, завершившегося в 1965 году. Именно тогда расплывчатый план обрел четкие очертания. Лангбейн, бывший политический борец в Вена, Испания, заключенный Дахау, Освенцима и Нойенгамме (а также активный участник лагеря в составе боевой группы Освенцима, секретной организации самообороны), воинствующий коммунист, покинувший партию после событий 1956 года в Венгрии, решает взяться за ужасающую проблему. Он не просто опишет Освенцим; скорее, он попытается прояснить для себя, своих современников и будущих поколений источники гитлеровской жестокости и то, как немцы смогли поддерживать ее и доводить до крайних последствий. Поскольку Освенцим — творение человека, а не дьявола, он попытается сдвинуть Ахерон: он исследует глубины человеческого поведения в Освенциме — поведения жертв, угнетателей и их сообщников — во времена лагеря и после него.

Таким образом, предметом книги является «Аушвиц, anus mundi» , образцовый и тотальный лагерь, созданный на основе знаний, накопленных за почти десять лет гитлеровского террора. Действительно, книга содержит всё, что можно было бы пожелать узнать о лагере, почерпнутое из собственных воспоминаний автора и многочисленных других источников: его история и география, численность населения, сложные социальные отношения, фабрики смерти, лазареты, правила, исключения из правил, немногочисленные способы выживания и множество способов смерти, имена командиров. Особая «наблюдательная» точка зрения Лангбейна делает эту работу уникальной во многих отношениях и добавляет ей значимости и универсальности.

Это была тройная обсерватория. Лангбейн, мужественный и умный человек, одновременно был членом подпольного движения сопротивления в Освенциме и секретарем доктора Виртса, одного из самых влиятельных офицеров СС в лагере. Позже, после освобождения, он получил доступ к материалам важнейших судебных процессов над высокопоставленными и рядовыми чиновниками, многих из которых он знал ранее, во время исполнения ими своих обязанностей. Через эти три канала он смог получить огромное количество данных и посвятил остаток своей жизни изучению человека, заключенного в экстремальных условиях. Таковы заключенные за колючей проволокой, но таковы и члены тюремной системы. Они также достигли, вольно или нет, пределов того, что человек может сделать или почувствовать. Лангбейн склоняется над ними с суровой любознательностью не только для того, чтобы осудить или оправдать, но и в отчаянной попытке понять их. Как человек может зайти так далеко? Среди современных историков он, возможно, единственный, кто уделяет этому вопросу столько внимания. Его вывод тревожен. Наибольшую ответственность несут и люди ; они созданы из того же сырья, что и мы, и не потребовалось больших усилий или реального принуждения, чтобы превратить их в хладнокровных убийц миллионов других людей . Несколько лет извращенной индоктринации и пропаганды доктора Геббельса были достаточны. За некоторыми исключениями, они не были садистскими монстрами; они были людьми, подобными нам, попавшими в ловушку режима из-за своей мелочности, невежества или амбиций. Фанатичных нацистов тоже было немного, поскольку пребывание Лангбейна в Освенциме совпало с самым «событийным» периодом, между 1942 и 1944 годами, когда, на фоне военных поражений, звезда Гитлера закатилась.

Лангбейн изучает жизнь этих служителей смерти до, во время и после их «служения». Полученный образ совершенно отличается от того, что передаётся пропагандой режима, популярной послевоенной историографией и садистско-нацистскими фильмами. Лагеря СС не были сверхлюдьми, верными своей клятве верности, и не были дикими зверями в форме. Скорее, это были жалкие, бесчувственные и коррумпированные личности, которые предпочитали охранять лагеря «славе» битвы, которые пытались разбогатеть, грабя склады, и которые выполняли свою отвратительную работу с тупым безразличием, а не с убежденностью или удовлетворением. Национал-социализм оказал глубокое влияние, подавляя с юных лет их естественные моральные импульсы и давая им в обмен власть над жизнью и смертью, к которой они не были готовы и которая их опьяняла. Сознательно или нет, они выбрали опасный путь, путь повиновения и согласия, с которого нет возврата. Тоталитаризм, весь тоталитаризм, — это широкая дорога, ведущая вниз; Лангбейн говорит нам, что немецкий тоталитаризм был «путем, с каждым шагом по которому становилось все труднее повернуть назад, и который в конечном итоге привел к Освенциму». И чуть дальше: «Вот урок Освенцима: самый первый шаг, принятие социальной системы, стремящейся к тотальному контролю над людьми, является самым опасным. Как только такой режим разрабатывает план по искоренению «недолюдей» (это не обязательно должны быть евреи или цыгане), и человек надевает его форму (которая может быть украшена символами, отличными от рун СС и черепа), он становится орудием».

Еще один урок, добавим мы, заключается в том, что судить необходимо, но сложно. Масштаб событий, описанных в этой книге, заставляет нас срочно встать на сторону великих нацистских преступников и их пособников, вплоть до серой зоны капо и заключенных, которым были присвоены звания и полномочия. Для деспотических режимов характерно принуждение к свободе выбора личности, делая ее поведение неоднозначным и парализуя нашу способность судить. Кто виновен в совершённом (или допущенном) зле? Индивид, позволивший себя убедить, или режим, убедивший его? Безусловно, оба несут ответственность: но степень вины должна оцениваться с предельной осторожностью и в каждом конкретном случае. Это необходимо именно потому, что мы не тоталитарны, и обобщения, столь любимые тоталитарными режимами, нам отвратительны. Эта книга — богатая антология сложных человеческих историй; она содержит частые напоминания (одно из них справедливо адресовано мне) о необходимости отвергать простые стереотипы. В Освенциме не все «преступники», отмеченные зелёным треугольником, вели себя как преступники; не все «политические заключенные» вели себя как политические узники; и не все немцы надеялись на победу Германии. Не случайно книга начинается с этой цитаты: «Что представлял собой Освенцим, известно только его обитателям и никому больше». Но Лангбейн, тщательный и всесторонний исследователь многих дел, связанных с совестью, является строгим и неумолимым обвинителем подтверждённых преступлений и суровым критиком оправданий и лжи, которые виновные приводили для самооправдания.

Предисловие к Герману Лангбейну, Uomini ad Auschwitz ( Люди в Освенциме ) (Милан: Мурсия, 1984)


1. Опубликовано на английском языке издательством Университета Северной Каролины в 2004 году.

OceanofPDF.com


Посвящение неизвестному репортеру

Для запечатывания 1984 год, который из-за умственной лени и жажды предзнаменований мы поспешили назвать годом Оруэлла, я хотел бы, прежде чем возвестить об этом альманахе, отдать должное репортеру, его коллективному и почти всегда неизвестному автору. Репортер — это пехотинец газеты, даже если сегодня ему редко приходится идти пешком. Он находится на передовой, подавленный спешностью, страхом упустить возможность совершить поступок или проступок.

Ему отказывают в благожелательной (и эгоистичной) ширме невежества: он вынужден совать свой нос в самую жестокую и грязную реальность, которую мы, простые люди, подавляем. Более того, он должен за несколько минут отследить, описать и задокументировать события, которые бросают вызов опыту специалиста, социолога, криминолога, врача, инженера, техника. Читатель ожидает не только чисто «фотографии» события, но и предыстории, обстановки, причин. Как может нас удивлять, если иногда у него это не получается?

Давайте понаблюдаем за его повседневной деятельностью, которая часто превращается в борьбу. Ему приходится улавливать сигналы на ходу, вынюхивать их в воздухе, отличать истинные следы от ложных. Он спешит на место, соревнуясь с коллегами из других изданий; обычно это его друзья, но в данный момент они становятся конкурентами и соперниками.

Прорвитесь сквозь толпу, прямо допросите свидетелей или даже жертв аварии, у которых есть другие заботы, которые в своем В его глазах читается лишь ненасытное, холодное любопытство, в нем видишь стервятника и гиену. Кроме того: он должен как можно точнее, на основе обрывков информации, вырванных из его мрачного молчания, воссоздать множественные аварии в тумане, катастрофу на заводе, обрушение, разбившийся автоцистерну, содержимое которой (с невиданным ранее химическим названием, непроизносимым) которого он не знает — его свойства, назначение, пункт назначения ему неизвестны. Если он чувствует искушение вынести суждение или прокомментировать, он должен подавить его; это не для него, это для того, кто придет позже и будет иметь право на подпись. Он должен быть объективным! Линза, как у его коллеги и соратника, фотографа.

Чего еще мы от него ожидаем, торопливо, отвлекая читателей, осажденных собственными проблемами? Мы ожидаем всего: нам хотелось бы, чтобы репортер был своего рода перископом, охватывающим все 360 градусов, просеивающим всю массу новостей, происходящих в мире за двадцать четыре часа, отбрасывающим плевелы и предоставляющим нам зерна: твердые, питательные, чистые. Короче говоря, мы требуем слишком многого, мы жадны.

И все же здесь я хотел бы, если позволите, от своего личного имени дать несколько рекомендаций. Он никогда не должен забывать о власти, которой обладает: в отличие от того, что происходило во времена фашизма (когда режим запрещал сообщать о самоубийствах и абортах), у современного репортера есть определенные возможности для самовыражения; поскольку он не может пересказать все, пусть он выбирает главное, новости, которые не мимолетны и не бесполезны. Не искушайте болезненное любопытство читателя; относитесь к нему как к ответственному взрослому, даже если он не всегда им является. Избегайте сиюминутных прихотей, которые сомнительны и быстро забываются. Не делайте вид, что поняли то, чего не поняли; бессмысленно заключать в кавычки термины, значение которых вам неизвестно — читатель просто получит впечатление путаницы и неясности. Если позволяет место, не опускайте «выводы предыдущих глав», особенно когда речь идет о политических новостях; не все читатели читают ежедневники, и не у всех хорошая память. И самое главное, помните, что для большинства граждан «появление в газете» неприятно, вредно или трагично: написание может наносить ущерб законным интересам, нарушать частную жизнь и оскорблять чувства; но оно также может исправлять несправедливость и привлекать наше внимание к самым актуальным вопросам. Если за последние десять лет общественное мнение изменилось, и если сегодня гражданин осознает проблемы, связанные с наркотиками, За все сложности и многогранность городских проблем, за всю историю организованной преступности, которую он сам переживал, мы во многом обязаны «неизвестному репортеру». Цивилизованный и ответственный репортер одновременно является зеркалом и основой цивилизованного и ответственного общества.

Альманах Кронаки 1984, Gruppo Cronisti Piemonte e Valle d'Aosta

OceanofPDF.com


Предисловие к книге «Евреи в Турине»

На В связи со столетием со дня открытия нашей синагоги, состоявшегося 16 февраля 1884 года, мы, туринские евреи, решили на этот раз отказаться от нашей традиционной двойной сдержанности. Существует хорошо известная пьемонтская сдержанность, которая, укоренившись в географии и истории, заставляла некоторых считать нас наименее итальянцами из всех итальянцев, и, кроме того, на неё накладывается древняя сдержанность евреев диаспоры, которые всегда привыкли жить в молчании и подозрительности, много слушать и мало говорить, не привлекать к себе внимания, потому что «никогда не знаешь».

Нас никогда не было много: в тридцатые годы нас было чуть больше четырех тысяч, это было наше максимальное число, и сегодня нас едва ли больше тысячи. Но я думаю, не будет преувеличением сказать, что мы что-то значили и продолжаем значить в жизни этого города. Парадоксально, но наше скромное и тихое сообщество связано с историей самого важного памятника Турина, который, безусловно, не является скромным и не отражает наш характер. Как подробно рассказывает Альберто Ракели в следующем эссе, мы серьезно рисковали разделить с Алессандро Антонелли ответственность за присутствие прямо в центре города Моле, этого огромного восклицательного знака. 1 Конечно, мы, как и все туринцы, испытываем определенную привязанность к Моле, но наша привязанность иронична и полемична, и мы не слепы Мы любим его так же, как и стены наших домов, но знаем, что он уродлив, претенциозен и малополезен, что его строительство было результатом крайне неэффективного использования государственных средств, и что после циклона 1953 года и реставрации 1961 года он все еще стоит, благодаря металлическому протезу. Уже некоторое время «Крот» даже не имеет права быть упомянутым в Книге рекордов Гиннесса: это больше не, как нас учили в школе, «самое высокое кирпичное здание в Европе». И поэтому мы испытываем посмертную благодарность муниципальному советнику Мальвано, нашему единоверцу, который в 1875 году проявил благоразумие, перепродав здание — ненасытного пожирателя денег, которое было заказано, но не достроено, — муниципалитету. Если бы сделка сорвалась, сегодня мы бы увидели печальное зрелище. Несколько сотен евреев, посещающих синагогу в официальные праздничные дни, и несколько десятков, которые ходят туда для ежедневных обрядов, были бы почти невидимы в огромном пространстве купола Антонелли.

Однако, как я уже сказал, если бы нас здесь не было, город был бы другим, и эта выставка призвана это продемонстрировать. Когда наши отцы (по большей части не туринцы, а выходцы из небольших пьемонтских общин) переехали в город в конце XIX века, они привезли с собой великий, возможно, единственный особый талант, который история завещала евреям: грамотность, светскую и религиозную культуру, воспринимаемую как долг, необходимость и удовольствие в жизни, в то время как большинство итальянцев были неграмотны. Поэтому эмансипация не застала евреев врасплох; как показывают истории многих семей, представленных на выставке, в течение одного-двух поколений евреи, вышедшие из гетто, легко перешли от ремесел и мелкой торговли к зарождающимся отраслям промышленности, администрации, государственным учреждениям, армии и университетам. Фактически, именно в академическом мире туринские евреи оставили важный след, совершенно несоразмерный их небольшой численности. Их присутствие в университетах по-прежнему впечатляет как по количеству, так и по качеству. Этот подъем, параллельный подъему значительной части христианского низшего среднего класса, также был облегчен толерантным населением. Говорят, что в каждой стране есть те евреи, которых она заслуживает; Италия после Рисорджименто, страна древней цивилизации, этнически однородная и не подверженная сильным ксенофобским настроениям, сделала своих евреев хорошими, законопослушными гражданами, лояльными государству и избегающими коррупции и насилия.

С этой точки зрения, интеграция итальянского иудаизма является необычной в мире. Еще более необычным может быть баланс, достигнутый туринцами. Пьемонтский иудаизм, который легко интегрировался в общество, не утратив при этом своей идентичности. За исключением редких и маргинальных случаев, таких как центры в Йемене и на Кавказе, все еврейские общины мира несли (и несут) шрамы мучительной истории народа Израиля, переплетенные с резнями, изгнаниями, унизительными разлуками, непомерным и произвольным налогообложением, насильственным обращением в другую веру, миграцией. Евреи, изгнанные из одной страны (из Англии в 1290 году, из Франции на протяжении XIV века, из Рейнланда во времена крестовых походов, из Испании в 1492 году, вплоть до недавней миграции в Америку), искали убежище в других местах, присоединяясь к существующим общинам или основывая новые. Таким образом, они были вдвойне чужеземцами: из-за своей религии и из-за своего происхождения. Именно поэтому большинство общин стратифицированы и неоднородны, с периодическими конфликтами и расколами. Израиль Зангвилл ярко описал это в своей знаменитой короткой повести «Король шнорреров» , где он описывает встречу-столкновение в Лондоне начала XIX века между высокомерным нищим и «немецким» евреем, ассимилированным, богатым и наивным. В Амстердаме евреи немецкого происхождения приветствовали евреев, изгнанных с Иберийского полуострова, но смешения между двумя группами было мало. В Венеции до сих пор сохранилось около пяти синагог, первоначально предназначенных для евреев разного происхождения и обрядов. Нынешняя ситуация в Париже аналогична: евреи старинных французских корней живут бок о бок с алжирскими, египетскими, польскими, русскими, немецкими и другими евреями. Самый сложный и имеющий большее историческое значение случай, конечно же, — это Израиль, где присутствие евреев, принадлежащих ко всем ветвям диаспоры, до сих пор представляет собой сложную проблему внутренней политики. Последние события разворачиваются в еврейской общине Милана, где большой приток беженцев из арабских государств и Ирана вызывает потрясения и трения, а также неожиданное увеличение их числа.

С другой стороны, туринская еврейская община, имеющая отдаленные франко-провансальские и испанские корни, никогда не сталкивалась со значительными вторжениями из других регионов. В разное время имели место проникновения — о чем свидетельствуют некоторые фамилии, явно немецкого происхождения (Оттоленги, Диена, Луццати, Морпурго и, очевидно, Тедески² ) и Основой этих влияний стало единственное диалектное и литургическое выражение ij ursài — годовщина смерти, то есть искаженное идишское yahrzeit , «время года». Однако эти влияния быстро влились в социальную ткань, которая оставалась этнически стабильной вплоть до сорокалетнего периода (1880–1920), охватываемого этой выставкой, и, по сути, даже до настоящего времени, что резко контрастирует с тем, что происходило в Турине, который во время экономического бума принял пятьсот-шестьсот тысяч иммигрантов за два-три года, что привело к глубоким изменениям во всех его структурах и инфраструктуре.

Преобладающая эндогамия, редко распространявшаяся за пределы региона, подтверждает, что это было небольшое племя, осознающее свою идентичность и обладающее устоявшимися чертами, почти как деревня, вписанная в савойскую столицу. Дополнительное подтверждение этому можно найти в необычном еврейско-пьемонтском диалекте, который сегодня является предметом исследований лингвистов и социологов, но ранее был описан Альберто Вирильо, внимательным наблюдателем пьемонтской жизни. Для того чтобы этот языковой гибрид зародился и выжил, необходима была глубокая ассимиляция с большинством населения, а также адекватное знание языка литургии (единственный путь, по которому иврит и арамейский языки следовали течениям диаспоры), и среда, в которой не было сильных противоречий между большинством и меньшинством. При наличии таких противоречий гибридные языки не формируются. Так, например, еврейско-польский диалект так и не сформировался, как и итало-немецкие гибриды в Альто-Адидже, в то время как итальянские иммигранты в Соединенных Штатах, несмотря на ограниченную фонетическую совместимость, с самого начала выработали свой собственный способ речи, который умело использовал Пасколи в известном коротком стихотворении. 3

Наши отцы, и прежде всего наши матери, ежедневно и непринужденно использовали еврейско-пьемонтский диалект; это был язык дома и семьи. Однако они осознавали присущий ему юмор, возникающий из контраста между структурой речи, неизысканным и лаконичным пьемонтским диалектом, и вставками на иврите, заимствованными из языка патриархов, далекого, но ежедневно оживляемого публичными и частными молитвами и чтением Священных Писаний, языка, сглаженного веками, подобно руслу реки ледниками. Но это отражало и другой, существенный контраст… Иудаизм, рассеянный среди народов — язычников, — разрывается между своим божественным призванием и повседневными невзгодами; и еще одним, гораздо более широким противоречием, присущим человеческой природе, поскольку человек двусоставен, представляет собой смесь небесного духа и земной прахи. Еврейский народ после диаспоры пережил этот конфликт болезненно и извлек из него, наряду со своей мудростью, свой смех, которого нет в Библии и у пророков.

Эта выставка посвящена этим честным, трудолюбивым и остроумным предкам. Они не были ни героями, ни святыми, ни мучениками; они не так уж далеки от нас во времени и пространстве. Мы осознаем ограничения выставки, которые были намеренно сужены. Можно было бы сказать и другие вещи, совершенно иные по значимости, об истории туринских евреев в последующие десятилетия: об их ранней антифашистской активности, берущей начало в стремлении к свободе и справедливости, которое проходит через всю еврейскую историю и оплачено долгими годами заключения и интернирования; о образцовых жизнях таких людей, как Умберто Террачини, Леоне Гинзбург, Эмануэле и Эннио Артом, Джузеппе, Марио и Альберто Леви, а также павших партизан Серджио, Паоло и Франко Диена; об участии евреев в Сопротивлении, опять же, гораздо большем, чем это позволял размер нашей общины; о восьмистах депортированных людях, от которых не осталось ничего, кроме мемориальной доски на нашем кладбище. Но в этот раз мы не хотим говорить о победах, поражениях, борьбе и массовых убийствах. Сегодня мы хотим помнить, призывать других помнить и заявить о себе, пока не поздно. Действительно, для каждой человеческой группы существует критическая масса, ниже которой стабильность заканчивается: затем она уменьшается все быстрее, приближаясь к упадку и тихому и безболезненному распаду. Если не произойдут непредвиденные события, наше сообщество, похоже, движется по этому пути. Этой выставкой мы намерены выразить сыновнюю почтительность, показать нашим туринским друзьям и нашим детям, кто мы и откуда мы родом.

Из каталога выставки Ebrei a Torino: Ricerche per il Centenario

della Sinagoga (1884–1984) ( Евреи в Турине: Исследования к столетию

синагоги [1884–1984] ) (Турин: Аллеманди, 1984)


1. Моле Антонеллиана — одна из главных достопримечательностей Турина. Первоначально задуманное как синагога, оно было спроектировано Алессандро Антонелли и построено в период с 1863 по 1889 год.

2. Tedesco — итальянское слово, означающее «немецкий».

3 . «Италия» из сборника «Поэметти» (1904) Джованни Пасколи (1865–1912).

OceanofPDF.com


Последнее Рождество войны

Наш Лагерь Моновиц, расположенный недалеко от Освенцима, во многом был аномальным. Барьер, отделявший нас от мира, символизируемый двойной колючей проволокой, не был таким непроницаемым, как в других местах. Из-за требований нашей работы мы ежедневно контактировали с людьми, которые были «свободны», или, по крайней мере, менее порабощены, чем мы: техниками, немецкими инженерами и мастерами, русскими и польскими рабочими, британскими, американскими, французскими и итальянскими военнопленными. Официально им не разрешалось разговаривать с нами, изгоями из концентрационного центра, но этот запрет постоянно игнорировался, и, кроме того, новости о свободном мире доходили до нас по тысячам каналов. На заводских свалках мы могли найти экземпляры ежедневных газет, может быть, двух- или трехдневной давности, пропитанные дождем, и там мы с трепетом читали немецкие военные сводки; они были неполными, цензурированными, эвфемистическими, но в то же время показательными. Союзнические военнопленные тайно слушали радио Лондона и, в ещё большей секретности, передавали нам волнующие новости. В декабре 1944 года русские вошли в Венгрию и Польшу, британцы находились в Романье, американцы вели тяжёлые бои в Арденнах, но одерживали победы над Японией на Тихом океане.

С другой стороны, чтобы знать, как идёт война, нам на самом деле не нужно было получать новости из далёких мест. Ночью, когда стихали все лагерные шумы, мы слышали грохот приближающейся артиллерии: фронт был не дальше ста километров; ходили слухи, что... Красная Армия уже достигла Бескид. Огромный завод, где мы работали, несколько раз подвергался бомбардировкам с научной и злонамеренной точностью. Одна-единственная бомба была сброшена на систему отопления, выведя её из строя на две недели. Как только повреждения устранялись и дымоход снова начинал дымить, падала ещё одна бомба — и так далее. Было ясно, что русские, или союзники по соглашению с русскими, хотели остановить производство, но не уничтожить завод. Они планировали захватить его целиком в конце войны, и им это удалось; сегодня это крупнейший завод по производству синтетического каучука в Польше. Противовоздушной обороны не было, истребителей не было видно, на крышах стояли батареи, но они не стреляли; возможно, у них закончились боеприпасы.

Иными словами, Германия была на грани гибели, но немцы, похоже, этого не осознавали. После покушения на жизнь Гитлера в июле страна жила в ужасе: обвинение, прогул, неосторожное слово — всего этого было достаточно, чтобы человек оказался в руках гестапо как пораженец. Таким образом, и военные, и гражданские продолжали выполнять свои задачи, как всегда, движимые страхом и врожденным чувством дисциплины. Фанатичная и склонная к самоубийству Германия терроризировала Германию, которая была обескуражена и внутренне побеждена.

Незадолго до этого, в конце октября, нам довелось наблюдать «изнутри» за своеобразной школой фанатизма, типичным примером национал-социалистического воспитания. На бесплодной земле, примыкающей к нашему лагерю, был разбит лагерь для гитлерюгенда. Там было, наверное, около двухсот подростков, еще почти детей; по утрам они поднимали флаг, пели яростные гимны и проводили строевую подготовку и стрельбу, вооруженные старинными мушкетами. Позже мы поняли, что их готовили к вступлению в Фольксштурм, эту случайно собранную армию стариков и детей, которая, согласно безумным планам фюрера, должна была организовать последнюю оборону против наступающих русских. Но после обеда их инструкторы, ветераны СС, водили их к нам, занятым уборкой обломков, оставшихся после бомбардировок, или спешно возводившим из кирпичей или мешков с песком низкие, бесполезные защитные стены.

Они провели для молодежи среди нас «экскурсию», громко объясняя им, как будто у нас не было ни ушей, чтобы слышать, ни ума, чтобы понимать. «Вот эти, кого вы видите, — враги Рейха, ваши враги. Посмотрите на них». Осторожно: можно ли называть их мужчинами? Они — недочеловеки ! От них воняет, потому что они не моются; они в лохмотьях, потому что не следят за собой. Многие из них даже не понимают немецкого. Они — подрывники, преступники, воры со всех уголков Европы, но мы сделали их безобидными. Теперь они работают на нас, но годятся только для самых примитивных задач. Кроме того, правильно, что они трудятся, чтобы исправить ущерб от войны: ведь именно они ее хотели — они, евреи, коммунисты, агенты плутократий». Дети-солдаты слушали, доверчивые и ошеломленные. При ближайшем рассмотрении они вызывали одновременно сострадание и отвращение. Они были истощены и напуганы, но смотрели на нас с яростной ненавистью: значит, это мы виноваты во всех бедах, в разрушенных городах, в голоде, в смерти их отцов на русском фронте. Фюрер был суров, но справедлив; служить ему было справедливо.

В то время я работал «специалистом» в химической лаборатории на заводе. Я уже рассказывал эту историю в другом месте; однако, как ни странно, с годами эти воспоминания не тускнеют и не исчезают. Напротив, они обогащаются деталями, которые, как мне казалось, были забыты, и которые иногда обретают смысл в свете чужих воспоминаний, писем, которые я получаю, или книг, которые я читаю. Шел снег, было очень холодно, и работать в лаборатории было совсем непросто. Порой система отопления не работала, а ночью холод лопал бутылки с реагентами и большую колбу с дистиллированной водой.

Часто сырье или реагенты для анализов были недоступны. Тогда нам приходилось обходиться заменителями или изготавливать их на месте. Когда у нас не было этилацетата для колориметрического измерения, заведующий лабораторией поручил мне приготовить литр этого вещества и раздобыл необходимую уксусную кислоту и этиловый спирт. Процедура проста, и я знал ее почти наизусть: я проводил ее в Турине в 1941 году для какого-то органического препарата. Три года назад, но казалось, что прошло три тысячи. Все шло гладко до финальной дистилляции; в этот момент вода внезапно перестала течь из кранов.

Ситуация могла обернуться небольшой катастрофой, поскольку я использовал стеклянный охладитель: если бы вода вернулась, трубка охладителя, нагретая изнутри химическими парами, наверняка бы сломалась. Я приложил руку к ледяной воде. Я выключил кран, нашел ведро, наполнил его дистиллированной водой и опустил в него небольшой насос термостата Хёпплера: насос подал воду в охладитель, а теплая вода, вытекающая из него, стекала обратно в ведро. Несколько минут все было в порядке, но потом я понял, что этилацетат больше не конденсируется: он выходит из трубы почти полностью в виде пара. Это произошло потому, что дистиллированной воды (другой воды не было) было мало, и она уже слишком нагрелась. Что делать? На подоконниках было много снега; я слепил несколько снежков и по одному положил их в ведро. Пока я был занят своими серыми снежными шарами, в лабораторию вошел доктор Паннвиц. Это был немецкий химик, который подверг меня странному «государственному экзамену», чтобы определить, достаточно ли у меня профессиональных знаний. Он был фанатичным нацистом. Он подозрительно посмотрел на мое самодельное оборудование и мутную воду, которая могла повредить его любимый насос, но ничего не сказал и ушел.

Через несколько дней, примерно в середине декабря, засорилась раковина под одним из вытяжных шкафов. Бригадир велел мне её прочистить; ему казалось естественным, что эту грязную работу должна сделать я, а не лаборантка, девушку по имени фрау Майер; и, в конце концов, мне это тоже казалось естественным. Я была единственной, кто мог спокойно лечь на пол, не боясь испачкаться: моя полосатая одежда и так была ужасно грязной… Я встала, прикрутив сифон на место, когда увидела рядом с собой фрау Майер. Она говорила тихим голосом, с виноватым видом; среди восьми или десяти девушек в лаборатории, немок, польок и украинок, она была единственной, кто не проявлял ко мне презрения. Поскольку мои руки уже были грязными, не могла бы я починить спущенную шину на её велосипеде? Конечно, она бы мне компенсировала.

Эта, казалось бы, невинная просьба была полна социологических последствий. Она сказала «пожалуйста», что само по себе являлось нарушением перевернутого кодекса поведения, регулировавшего отношения немцев с нами; она говорила со мной по причинам, не связанным с работой; она заключила со мной своего рода договор, а договор заключается между равными; она выразила, или, по крайней мере, подразумевала, благодарность за то, что я починил раковину у нее дома. Однако девушка также просила меня совершить нарушение, нечто Это могло быть очень опасно для меня: я был там как химик, и, ремонтируя её велосипед, я бы отвлёкся от своих профессиональных обязанностей. Короче говоря, она предлагала рискованное, но потенциально полезное соучастие. Вступать в человеческие отношения с кем-то из «потустороннего мира» означало опасность, продвижение по службе, а также дополнительную еду на сегодня и завтра. В одно мгновение я алгебраически сложил три слагаемых: голод явно преобладал, и я принял предложение.

Фрау Майер вручила мне ключ от замка; мне следовало пойти за велосипедом, который стоял во дворе. Это было немыслимо; я изо всех сил старался объяснить, что либо ей нужно уйти, либо она должна послать кого-нибудь другого. «Мы» по определению были ворами и лжецами; если кто-то увидит меня с велосипедом, будут неприятности! Подобная проблема возникла, когда я увидел велосипед. В нем был небольшой кармашек с клейкими резиновыми заплатками и маленькими рычагами для снятия шины, но насоса не было, а без насоса я не мог найти дырку во внутренней камере. Кстати, следует добавить, что в те времена велосипеды и связанные с ними проколы были гораздо более распространены, чем сейчас, и почти все европейцы, особенно молодежь, знали, как заклеить шину. Насос? Нет проблем, сказала фрау Майер, я могу одолжить его у мастера Грубаха, ее коллеги по соседству. Нет, это было не так просто; Не без смущения мне пришлось попросить ее написать и подписать за меня записку: « Bitte um die Fahrradpumpe ».

Я починил велосипед, и фрау Майер в строжайшей тайне дала мне сваренное вкрутую яйцо и четыре куска сахара. Скажу прямо: учитывая обстоятельства и рыночные цены, эта плата была более чем щедрой. Тайком передавая мне сверток, фрау Майер прошептала фразу, которая заставила меня задуматься: «Скоро Рождество». Очевидные слова, или, скорее, абсурдные, обращенные к еврейскому заключенному; они, безусловно, подразумевали нечто иное, нечто, что в то время ни один немец не осмелился бы сказать открыто.

Рассказывая об этом эпизоде сорок лет спустя, я не намерен защищать нацистскую Германию. Один гуманный немец не обеляет бесчисленных бесчеловечных или равнодушных немцев, но он, безусловно, разрушает стереотипы.

• • •

Это было Памятное Рождество для всего мира, охваченного войной; оно было памятным и для меня, потому что было отмечено чудом. В Освенциме различные категории заключенных (политические заключенные, обычные преступники, асоциальные личности, гомосексуалы и т. д.) могли получать подарки из дома, но не евреи. С другой стороны, от кого они могли получить такие подарки? От семей, которые были уничтожены или содержались в гетто, которые еще сохранились? От тех немногих, кто избежал облав, прячась в подвалах или на чердаках, испуганные и без денег? И кто знал наш адрес? Во всех отношениях мы были мертвы для мира.

И всё же посылка, отправленная моей сестрой и матерью, которые скрывались в Италии, дошла до меня через цепочку друзей. Последним звеном в этой цепочке был Лоренцо Перроне, каменщик из Фоссано, о котором я писал в книге « Если это человек» , и чья трагическая кончина описана в «Лилит» . В посылке были итальянский шоколад, печенье и сухое молоко. Однако обычные слова не могут передать истинную ценность этой посылки, то влияние, которое она оказала на меня и на моего друга Альберто. Еда, голод — эти слова в Лагере приобрели совершенно иное значение, чем обычно. Эта неожиданная, невероятная, невозможная посылка была подобна метеориту, небесному объекту, наполненному символами. Её ценность была огромна, и она несла в себе огромную живую силу.

Мы больше не были одни: была установлена связь с внешним миром. И нас ждали вкуснейшие лакомства на многие дни. Но были и серьезные практические проблемы, которые нужно было решить немедленно: мы были словно прохожий, которому посреди улицы вручили золотой слиток. Куда его положить? Как его сохранить? Как защитить от чужой жадности? Как его инвестировать? Годовой голод подталкивал нас к худшему решению: съесть все сразу. Мы должны были сопротивляться искушению; наши ослабленные желудки не выдержат испытания, и через час у нас случится несварение желудка или что-то похуже.

У нас не было безопасного убежища. Мы распределяли еду по всем разрешенным карманам одежды; мы также пришили незаконные карманы на спины курток, чтобы даже в случае обыска что-нибудь найти. Спасти можно было. Однако таскать всё с собой на работу, в прачечную, в туалет было неудобно и неловко. Вечером, после комендантского часа, мы с Альберто долго обсуждали этот вопрос. Нас связывал строгий договор: всё, что нам удавалось раздобыть, за исключением обычного пайка, должно было быть разделено на две абсолютно равные части. В этих подвигах Альберто всегда оказывался более успешным, и я часто спрашивал его, почему он продолжает сотрудничество с таким неэффективным человеком, как я. Альберто всегда отвечал: «Никогда не знаешь; я быстрее, но тебе везёт больше». На этот раз он оказался прав.

Альберто сделал остроумное предложение. Печенье было самым громоздким предметом, и мы спрятали его повсюду. Я даже хранил несколько штук в подкладке своей фуражки и должен был быть осторожен, чтобы не раздавить их, когда мне приходилось спешно снимать фуражку, чтобы отдать честь проходящим мимо эсэсовцам. Печенье было не очень вкусным, но выглядело аппетитно; мы могли бы разделить его на две упаковки и подарить капо и самому старшему заключенному нашего барака. По словам Альберто, это было бы самым выгодным вложением: мы бы повысили свой престиж, а два «видных человека», даже без формального соглашения, наградили бы нас различными привилегиями. Остальное мы бы съели сами, небольшими ежедневными порциями и в строжайшей тайне.

Но в лагере толпа, теснота, сплетни и суматоха были таковы, что секрет оказался недолговечным. Мы поняли это через несколько дней: товарищи и капо смотрели на нас другими глазами. Более того, они смотрели на нас так, как смотрят на что-то или кого-то, кто выделяется из общей массы, кто больше не является частью фона, а находится в центре внимания. В зависимости от степени симпатии, которую они испытывали к «двум итальянцам», они смотрели на нас с завистью, с молчаливым пониманием, с удовлетворением, с открытым желанием. Менди, словацкий раввин, мой друг, подмигнул мне: « Мазел тов » («удачи»), прекрасное идишское выражение, используемое для поздравления кого-либо с радостным событием. Нас одновременно и облегчило, и обеспокоило то, что многие знали или догадывались о нашей удаче: нам нужно было быть начеку. Во всяком случае, мы договорились ускорить темп потребления: что съедено, то не украдешь.

В Рождество мы работали как обычно. Вернее, поскольку лаборатория была После закрытия лагеря меня вместе с остальными отправили расчищать завалы и переносить мешки с химикатами из разрушенного бомбардировкой склада в неповрежденный. Вернувшись вечером в лагерь, я пошел в прачечную. Поскольку у меня в карманах все еще было много шоколада и сухого молока, я подождал, пока не освободится место в самом дальнем углу от входа. Я повесил куртку на гвоздь прямо позади себя; никто не мог подойти близко, чтобы я его не увидел. Когда я начал умываться, краем глаза я заметил, что куртка поднимается. Я обернулся, но было уже слишком поздно; куртка со всем содержимым и с моим номером зачисления, вышитым на груди, теперь была вне досягаемости. Кто-то спустил веревку и крючок из маленького окошка над гвоздем. Я выбежал наружу, полуголый, но там никого не было. Никто ничего не видел; никто ничего не знал. Вдобавок ко всему, я остался без куртки. Мне пришлось пойти к квартирмейстеру казармы и признаться в своей вине, потому что в лагере ограбление считалось виной. Он дал мне другую куртку, но велел найти иголку и нитку, во что бы то ни стало; я должен был вышить номер моего зачисления с брюк и немедленно пришить его на новую куртку, иначе « получу пять ударов палкой».

Мы переложили содержимое карманов Альберто; он остался невозмутим и вытащил свой лучший философский репертуар. Мы съели больше половины посылки, не так ли? А остальное не совсем пропало зря; какой-нибудь другой голодный заключенный праздновал Рождество за наш счет, возможно, благословляя нас. Кроме того, мы могли быть уверены в одном: это было наше последнее Рождество на войне и в тюрьме.

Опубликовано частным образом Серджо Грандини с рисунками Имре Райнера (Лугано, 1984); позже в журнале Triangolo Rosso , № 11–12, декабрь 1986 г.

OceanofPDF.com


Может ли поэзия ужиться с компьютером?

Поэзия Несомненно, поэзия существовала до появления письменности, и нас поражает благоговейное чувство, когда мы наблюдаем за тесным родством поэзии нашей цивилизации и поэзии цивилизаций, далеких от нас во времени и пространстве: ацтекской поэзии, индийской поэзии, поэзии Древнего Египта. Таким образом, поэзия прошла через десятки веков и была облечена в множество техник письма — от гравировки на камне или глине до пергамента, папируса, китайской кисти, восковой таблички, гусиного пера, перьевой или шариковой ручки, пишущей машинки. Кажется, на нее не влияет ручное мастерство: поэтический образ зарождается где-то в нашем мозге и, чтобы быть «записанным», преодолевает различные препятствия — все они едва ли имеют значение. Поэтому, если мы ограничимся использованием компьютера в качестве инструмента письма — то есть, различных систем обработки текста — несовместимости нет. Напротив, легкость, с которой можно стирать, исправлять, добавлять и заменять, облегчает переход от мысли к бумаге. Возможно, это даже делает все слишком легко; Отсутствие барьеров (писать на экране гораздо менее трудоемко, чем любым другим способом) может привести к многословию и навредить содержанию. Однако верно и обратное: стирание происходит мгновенно и не оставляет следов на бумаге; вырезать из цельного блока легко и безболезненно.

Однако, как всем известно, компьютер способен на гораздо большее. Он уже доказал свою ценность в так называемой количественной лингвистике, спасая... Исследователи работают, подсчитывая частоту использования того или иного слова определенным автором или в определенную эпоху. Есть надежда, не знаю, насколько она обоснована, что таким образом можно будет точно определить авторство спорных текстов; здесь же поджидают психоаналитики, терпеливо ожидая своего часа, чтобы узнать, сколько раз, соответственно, Данте, Леопарди и Монтале использовали слово «вода» и связана ли эта частота с их рождением или травмами раннего детства. Компьютер идеально подходит для этой печальной работы. Поэзию нельзя создать такими методами — скорее, это вскрытие, посмертное исследование поэзии.

В процессе творчества компьютер может указывать на рифмы, повторения, аллитерации и анафоры, намеренные или нет; в тексте он может мгновенно превратить слово в его синоним или антоним, или исправить орфографию; он также может служить хранилищем идей, мостом между идеями и, возможно, совершать другие чудеса, которые новичок вроде меня (я купил компьютер совсем недавно, для обработки текста) даже представить себе не может. Однако, на мой взгляд, все эти функции — всего лишь дополнительные; они никогда не превратят обывателя в поэта и не усилят вдохновение поэта, хотя и не испортят его. Я считаю, что легкое раздражение, которое многие испытывают, слыша упоминание поэзии и компьютеров в одном предложении, вызвано неприятным звучанием слова «компьютер» на итальянском языке: компьютеры, бухгалтерский учет, счета-фактуры, НДС, выписки со счетов, долги, кредиты, банковские займы — осознанно или подсознательно, ассоциация идей возникает мгновенно. Более конкретный термин «текстовый процессор» тоже не более привлекателен. Но это вопросы номенклатуры. Очевидно, что вопрос, на который я пытаюсь ответить, имеет ложное дно, ловушку. Компьютеру почти сорок лет, и его прогресс был быстрее и удивительнее, чем у любого другого изобретения; он успешно заменил человеческий мозг в вычислениях, планировании, запоминании, обработке данных. Сегодня он играет в шахматы и бридж, хотя и не с особой элегантностью; он имитирует пилотирование самолета или автомобиля; он управляет космическими кораблями в поисках «трудноприемлемых истин» ¹ и ракетами в поисках планетарных проблем. К настоящему времени нет ни одного бара, где бы не собирались десятки подростков. играя в видеоигры. Следовательно, компьютер может делать что угодно; следовательно, он может даже писать стихи.

Я прекрасно понимаю, что делать негативные прогнозы неразумно; выдающиеся ученые всего за десять лет до своего триумфа заявляли, что испытания летательных аппаратов «тяжелее воздуха» абсурдны; другие же, всего поколение назад, предсказывали, что компьютер, если его вообще можно построить, будет высотой с собор, будет потреблять энергию Ниагарского водопада и стоить столько же, сколько авианосец. Однако, почти ничего не зная о теории компьютеров или поэтических теориях и надеясь не сказать глупости, я осмелюсь заявить, что компьютер, способный создавать по собственной инициативе оригинальные и достойные стихи, никогда не будет создан. Плохие стихи, конечно: настанет момент (это вполне может произойти сегодня, если бы кто-нибудь только потратил время на такое тщетное начинание), когда он будет сочинять одиннадцатислоговые слова с правильным ударением и смыслом, или, может быть, даже гексаметры в соответствии с правилами латинской просодии. Они могут вызвать удивление и/или смех своим сходством с человеческими стихами, но поэзия в истинном смысле этого слова таким образом не будет создана.

Почему? Я не могу дать строгого объяснения, но я считаю, что компьютеры могут выполнять только логические действия или, будучи запрограммированными таким образом, делать случайные («рандомизированные», если использовать их терминологию) выборы, а поэзия — это больше, чем логика и случайность; она может содержать и то, и другое, но она шире. Она содержит и другие вещи: глубокие или тонкие, но неизбежно новые ассоциации; отсылки к архетипам; трудноопределимые связи между выражением и смыслом, между музыкой, видением и словами. Поэзия может, намеренно или спонтанно, вызывать в памяти выдающиеся прецеденты, так что, опираясь на прекрасное название французского поэта Поля Элюара, можно говорить о «поэзии, не прерываемой» веками и географическими границами, о по сути едином поэтическом наследии, которое сопровождало человечество на протяжении всей его истории и его невзгод.

Компьютер, на мой взгляд, является превосходным инструментом для решения ясных и четких задач. Поэзия к ним не относится: она текучая, непрямая, непрерывная, окруженная ореолами и тенями. Не случайно, что, хотя стихи пишутся уже тысячи лет, до сих пор не сформулировано никакого определения, не существует общепринятого «списка спецификаций». Короче говоря: Поэзия совместима с компьютером, но мало что от этого выигрывает и нечего бояться.

ПОСТСКРИПТУМ: Я ответил как прорицатель; теперь я начинаю подозревать, что говорил из зависти и страха. Как луддит, в том же духе, в котором в начале XIX века последователи Неда Лудда, опасаясь потерять работу, уничтожали новые ткацкие станки. Что ж, тогда я заявляю громко и ясно: если я когда-нибудь стану свидетелем рождения машины для написания стихов, которая гарантирует приемлемое качество и количество и при этом не будет слишком дорогой, — я куплю её. Но сначала я проконсультируюсь с юристом, человеком или электронным, чтобы выяснить, имею ли я право подписывать стихи, сочиненные машиной, и кто получает гонорары.

Ответ на вопрос « La poesia può andare d'accordo col computer? » («Может ли поэзия ужиться с компьютером?»), опубликованный в журнале Genius в январе 1985 года.


1. Данте, Рай X:136.

OceanofPDF.com


Зачем возвращаться к этим изображениям?

Мы , пережившие нацистские концлагеря, много раз убеждались в том, что слова малоэффективны для описания нашего опыта. Они плохо работают из-за «плохого приема», поскольку мы живем в эпоху записанных, многократно тиражируемых и транслируемых изображений, и общественность, особенно молодежь, все меньше склонна полагаться на письменную информацию. Однако есть и другая причина, по которой слова плохо работают, — это «плохая передача». В наших устных или письменных рассказах мы часто используем такие выражения, как «неописуемый», «за пределами слов», «словами не описать…», «нужен новый язык». Именно так мы чувствовали себя каждый день в лагерях. Если бы мы когда-нибудь вернулись домой и захотели рассказать свою историю, мы бы не смогли подобрать слова: повседневный язык может описывать повседневные переживания, но это был другой мир, здесь нам нужен был бы язык «из этого другого мира», язык, рожденный здесь.

В этой выставке мы попытались использовать язык изображений, осознавая его силу. Как вы можете видеть, представленные здесь изображения информативны, но не отретушированы, не «художественны»; они показывают лагеря для лагерей, в частности Освенцим, Биркенау и зловещую рисовую мельницу Сан-Сабба, в том виде, в каком они выглядят сегодня. Мне кажется, эти изображения подтверждают то, что говорит теория информации: изображение «рассказывает» в двадцать, сто раз больше, чем написанная страница того же размера. Более того, оно доступно всем, даже неграмотным и иностранцам; это лучший эсперанто. Эти наблюдения не новы; они Эти идеи были сформулированы Леонардо в его трактате о живописи; однако, примененные к невыразимому миру лагерей, они приобретают более глубокий смысл. Эти изображения, превосходящие слова, отражают воздействие лагерей на посетителя, независимо от того, хорошо или плохо они сохранились, были ли они преобразованы в другие места или убежища. И, что удивительно, это воздействие оказывается более глубоким и тревожным для тех, кто никогда там не был, чем для нас, немногих выживших.

Даже сегодня для многих из нас сострадание и уважение подавляются старой травмой, обжигающими воспоминаниями, а следовательно, и потребностью в подавлении. Если бы нас спросили во время освобождения: «Что вы хотите сделать с этими зараженными бараками, этими кошмарными заграждениями из колючей проволоки, этими рядами уборных, печами, виселицей?», я думаю, большинство из нас ответили бы: «Избавиться от всего. Сравнять все с землей, сравнять с землей все вместе с нацизмом и всем немецким». Мы бы ответили так (многие ответили так на деле, снося заграждения из колючей проволоки и сжигая бараки), и мы были бы неправы. Такие ужасы не должны быть стерты. С годами и десятилетиями эти остатки не теряют своего значения как памятники-увещевания; наоборот, они усиливают его. Они показывают нам лучше, чем любой трактат или мемориал, насколько бесчеловечным был режим Гитлера, даже в его сценографических и архитектурных решениях. У входа в лагерь Биркенау, так хорошо запечатленного здесь в унынии снега и вневременной пустынности пейзажа, мы можем прочитать дантевское «оставьте всякую надежду». Ничто лучше этого образа не передает повторяющуюся одержимость огнями, освещающими ничейную землю между электрическим забором и колючей проволокой. Иными, но не менее поразительными являются фотографии Сан-Саббы. На самом деле это была всего лишь рисовая мельница, завод по переработке риса, построенный в то время, когда большая часть зерна, импортируемого с Дальнего Востока, разгружалась в Триесте. В превращении этого завода в место пыток мы видим театральное и злобное воображение. Выбор этих высоких, массивных, глухих стен не был случайным. Посещение Сан-Саббы сегодня или созерцание ее на представленных здесь изображениях напоминает нам, что, помимо того, что Гитлер был фанатичным мегаломаном, он был еще и неудавшимся архитектором. Сценография огромных парадов была неотъемлемой частью нацистского ритуала (и (его привлекательность для немецкого народа). Шпеер, неоднозначный гений управления и официальный архитектор Тысячелетнего рейха, был ближайшим доверенным лицом фюрера и организатором жестокой эксплуатации бесплатного труда, предоставляемого лагерями.

Трианголо Россо , нет. 3–4 марта – апреля 1985 г.

OceanofPDF.com


Скажите мне, если это счастливый еврей?

Мемуары удачливого еврея : 1 — название этого умного и основательного произведения. Книга, как мне кажется, отличается тонкой иронией. Достаточно ли избежать резни, страданий и горя, чтобы считать себя счастливчиком? В относительном смысле — безусловно, да. В абсолютном смысле я оставляю суждение читателю, особенно его оппоненту, то есть молодому итальянцу сегодняшнего дня, чья жизнь в безопасности и личность защищена.

По сути, почти каждая страница книги посвящена именно этому: постоянному и незавершенному поиску идентичности. Ее автор, Витторио Сегре, — известный ученый, дипломат и журналист с богатым личным и политическим опытом; однако книга показывает, чего ему это стоило. Нетипичный для нетипичного итальянского иудаизма, он родился в Турине в 1922 году, «через месяц после похода на Рим». Его отец, ветеран Первой мировой войны и богатый землевладелец, без труда присоединился к триумфальному фашизму; Витторио не знает альтернатив, и в фашизме он видит «единственную естественную форму существования».

В семье сохранились лишь слабые отголоски иудаизма: некоторые молитвы в святые дни, некоторые пищевые традиции. Мать, очень красивая и бледная, выросла в монастыре и постоянно колеблется между двумя религиями — обе они привлекают её романтическую душу. Здесь нет и следа еврейской культуры; Витторио считает «более удобным» быть евреем, чем христианином, поскольку это избавляет его от необходимости посещать воскресную мессу.

Витторио тоже по-детски романтичен. Он любит кататься на лыжах и верхом на лошади; он унаследовал от отца любовь к действию и от матери задумчивую хрупкость. Расовые законы 1938 года оказали на эту полностью ассимилированную семью разрушительное воздействие, подобное урагану. Витторио никогда не был сионистом; он едва знает значение этого слова. Тем не менее, приключения его привлекают, и в пятнадцать лет он пытается, но безуспешно, записаться добровольцем в Иностранный легион, а затем уезжает в Палестину, которая в то время находилась под британским мандатом; он один из первых итальянских евреев, сделавших это.

Здесь книга становится напряженной и поучительной. Страна, куда высаживается молодой человек, — это не «земля, текущая молоком и медом». Она бедная и раздробленная; там невыносимо жарко, полно мух, песка и ветра. Там сосуществуют следы катастрофического османского правления, древней арабской нищеты, наследия крестовых походов, высокомерной (но эффективной и справедливой) британской администрации и неукротимой настойчивости сионистских поселенцев русского, польского и немецкого происхождения. Порой мы узнаем в книге богатое разнообразие окружающей среды и беспристрастность суждений, характерные для « Путешествия в Индию» Форстера .

Молодой итальянец, равнодушный к политике, еврей без корней и бывший член фашистской молодежной организации, плохо говорит по-английски и не знает ни иврита, ни арабского; но даже самый лучший полиглот почувствовал бы себя потерянным в этом Вавилоне языков, этнических групп и религий. Он вступает в кибуц и посещает курсы агрономии, но ему трудно мириться с неудобствами и, прежде всего, с бездействием: мир находится в состоянии войны, евреев Европы приговаривают к смерти. Это их вина, говорят ему сионисты: им следовало раньше принять решение и «выйти» на землю Израиля, как это сделали мы. Витторио не разделяет этих убеждений; он чувствует себя виноватым.

Даже в Израиле иудаизм, скрепленный неустанной активностью, безнадежно раздроблен на идеологическом уровне. Есть ортодоксальные евреи, отвергающие светское государство большинства сионистов; социалисты, которые видят в кибуце первый, захватывающий эгалитарный эксперимент; националисты, коммунисты и ревизионисты, проповедующие насилие как против сионистов, так и против ревизионистов. Арабы и британцы; князья и слуги, лжефилософы и истинные святые.

Витторио одинок, оторван от корней и дезориентирован. Он жаждет действий, но понимает, что действия лишь компенсируют его культурную неполноценность. В этой запутанной стране британцы — прочное звено: он восхищается ими, потому что они олицетворяют закон и порядок, он ненавидит их, потому что они препятствуют еврейской иммиграции, он завидует им, потому что они ведут ожесточенную и упорную войну против сатаны Берлина. Витторио еще нет двадцати лет, он боится, но он также боится бояться; в 1941 году он осуществляет свои мечты о славе, вступив в подпольную еврейскую армию, а вскоре после этого, под прикрытием, — в британскую армию.

Это разочарование. Его статус — «колониальный доброволец»; дисциплина не бесчеловечна, но форма нелепа, служба требовательна, британцы отказываются использовать «местные» войска в боевых действиях, и чувство вины усиливается. Возможно, только в этот момент вступает в игру упомянутая в заголовке «удача»: Витторио хорошо говорит по-итальянски, и разведывательная служба выбирает его в качестве радиоведущего. Ему разрешают съехать из казарм и снять комнату в Иерусалиме.

Это решающий шаг, и ещё более решающей является встреча с женщиной, первая в его жизни. Береника выделяется среди тысяч разноплановых персонажей, которые делают эту книгу незабываемой; она описана с деликатной и уверенной рукой и сдержанной элегантностью великого писателя. Ей двадцать, но она взрослая, и, по сути, зрелая. Она воспитана на идеях Фрейда и Маркса, отвергает сентиментальность и занимается сексом с стерильной непринужденностью медсестры: она предлагает своё тело нуждающимся, словно раздаёт лекарства. Любви нет: любовь — это «своего рода духовное преступление» во времена, когда гибнут целые народы. Только в конце эпизода мы узнаём, что Береника, немецкая еврейка, была изнасилована нацистами в Германии в 1937 году. По этой причине она «не способна любить, а может лишь оказывать какую-то услугу».

Таким образом, а также благодаря еще одному яркому, скорбящему женскому персонажу, история заканчивается на заре свободы, в 1945 году, на фоне неописуемого югославского ужаса. Но заключения нет; скорее, мы... Оставаясь в раздумьях о будущем и размышляя о прошлом, Израиль, вероятно, является самой сложной и драматичной страной в мире. Эта книга, написанная со скромностью исповедника и честностью свидетеля, является важным подспорьем для понимания его крайностей, достижений и проблем.

Tuttolibri , 15 июня 1985 г.


1. « Воспоминания удачливого еврея: итальянская история» , Дэн Витторио Сегре (Чикаго: Издательство Чикагского университета, 2008).

OceanofPDF.com


С ключом науки

Мы не Мы выбираем себе родственников, но друзей и попутчиков тоже выбираем. Меня связывала с Итало Кальвино тонкая, но глубокая связь. Мы были почти одного возраста, и, оба пережив определяющий опыт Сопротивления, были впервые признаны писателями одновременно, в одном и том же (для нас памятном) обзоре Арриго Кахуми в этих колонках, где он опубликовал «Путь к паукам». Гнездо с моей девушкой, если это мужчина . Мы оба были от природы застенчивы и никогда не разговаривали долго: в этом не было необходимости. Намек, краткое упоминание о наших «незавершенных проектах», и взаимопонимание возникло мгновенно.

Дело не только в понимании: я многим обязан Итало. Когда он работал редактором в издательстве Einaudi в Турине, для меня было естественно обращаться к нему за помощью. Для меня он был как брат, даже больше, как старший брат, хотя и на четыре года младше. В отличие от меня, он был экспертом в своем деле: это было у него в крови. Будучи духовным сыном Павезе, он унаследовал от него редакторское мастерство, строгость, быстроту и энергичность в принятии решений. Советы и наставления Итало никогда не были расплывчатыми или лишними.

У нас были и другие связи. Имея родителей-ученых, Итало, единственный в итальянской среде, испытывал непреодолимую тягу к науке. Он культивировал её, питался ею как учёный и любознательный любитель, и опирался на неё при написании своих более поздних книг. Природа и наука были для него одним и тем же: наука как линза, позволяющая яснее увидеть природу, как ключ к её сердцу, как код для её расшифровки. Ничто в его характере не является... Лиричный или идиллический, он был великим поэтом природы, иногда в негативном ключе, например, когда описывал ее отсутствие в городах. С отчасти иронией он говорил, что завидует моему многолетнему опыту работы химиком в лабораториях и на заводах. Мы обсуждали и разделяли смутные и амбициозные планы создания посреднической и раскрывающей литературы, балансирующей между «двумя культурами», разделяющей обе. Он приблизился к этой цели ближе, чем я, благодаря своей широкой и разнообразной культуре и знакомству со многими величайшими интеллектуалами нашего времени. Будучи поклонником и учеником Раймона Кене в Париже, он недавно пригласил меня вместе с ним обсудить некоторые сложные отрывки итальянского перевода « Petite». cosmogonie portative. 1 Для меня это оказалось духовным пиршеством: меня очаровала его проницательность как филолога, к которой мой скромный технический опыт мало что мог добавить.

Его преждевременная смерть оставила мучительную пустоту. Он был на пике своих возможностей и ему было что сказать, многое, что принадлежало только ему, и что никто другой никогда не сможет выразить так, как он, так трудно повторить: ловкий и острый, непредсказуемый, никогда не беспричинный; порой игривый, никогда не легкий, никогда не довольствующийся поверхностным.

Ла Стампа , 20 сентября 1985 г.


1. Опубликовано на английском языке, частично, под названием «Карманная космогония» .

OceanofPDF.com


Предисловие к книге «Комендант Освенцима»

Рудольфа Гёсса 1

Обычно те Те, кто соглашается написать предисловие к книге, делают это потому, что им нравится эта книга: её приятно читать, она отличается высоким литературным качеством, вызывает сочувствие или, по крайней мере, восхищение её автором. Эта книга находится на противоположном полюсе. Она полна описанных зверств с шокирующей бюрократической недальновидностью. Чтение её угнетает, её литературное качество низкое, а её автор, несмотря на попытки защитить себя, предстаёт таким, какой он есть: глупым головорезом, многословным, невоспитанным, высокомерным и временами откровенным лжецом. И всё же эта автобиография коменданта Освенцима — одна из самых поучительных книг, когда-либо опубликованных. Она с точностью описывает человеческий путь, который по-своему показателен. В среде, отличной от той, в которой он вырос, Рудольф Хёсс стал бы серым, обычным государственным служащим, исполнительным и любящим порядок — в лучшем случае карьеристом со скромными амбициями. Вместо этого, шаг за шагом, он превратился в одного из величайших преступников в истории.

Нас, переживших национал-социалистические лагеря, часто спрашивают, особенно молодые люди, характерный вопрос: кто были «те, кто по ту сторону», какими они были? Возможно ли, что все они были злыми, что в их глазах никогда не было искорки человечности? Эта книга Дает ясный ответ на этот вопрос. В нем показано, как легко добро может уступить злу, сначала осажденному, а затем поглощенному им, выживая на гротескных маленьких островках: обычная семейная жизнь, любовь к природе, викторианская мораль. Именно потому, что автор некультурен, его нельзя заподозрить в колоссальной и умелой фальсификации истории: он не был бы на это способен. Действительно, хотя на его страницах и появляются механические отсылки к нацистской риторике, наряду с ложью, большой и малой, попытками самооправдания и приукрашивания, они настолько наивны и очевидны, что даже самый невежественный читатель может распознать их без труда. Они выделяются в ткани повествования, как мухи в молоке.

Короче говоря, эта книга — в значительной степени правдивая автобиография. Это автобиография человека, который не был чудовищем и не стал им даже на пике своей карьеры, когда по его приказу в Освенциме ежедневно убивали тысячи невинных людей. Я имею в виду, что мы можем поверить ему, когда он говорит, что никогда не получал удовольствия от причинения боли и смерти: он не был садистом; в нем нет ничего сатанинского. (С другой стороны, мы можем заметить некоторые сатанинские черты в его портрете Эйхмана, его коллеги и друга. Однако Эйхман был гораздо умнее Гёсса, и у нас складывается впечатление, что Гёсс верил некоторым хвастливым заявлениям Эйхмана, которые не выдерживают серьезной критики.) Гёсс был одним из худших преступников в истории, но он был сделан из того же материала, что и любой буржуа из любой страны. Его недостаток, не заложенный ни в его генетической структуре, ни в его немецком происхождении, заключается в его неспособности противостоять давлению, оказываемому на него жестокой средой, еще до прихода Гитлера к власти.

Справедливости ради следует признать, что у молодого человека было неудачное начало. Его отец, торговец, был «фанатичным католиком» (но остерегайтесь: в лексиконе Хёсса, да и вообще в нацистском лексиконе, это прилагательное всегда имеет положительные коннотации) и хотел, чтобы он стал священником. В то же время он навязывал Хёссу строгое военное воспитание, не принимая во внимание его таланты или склонности. Понятно, что Хёсс не испытывал любви к родителям и рос отчужденным и замкнутым. Осиротев в раннем возрасте, он пережил религиозный кризис и в начале Первой мировой войны не колебался, поскольку его моральный мир к тому времени свелся к одной-единственной системе: Долг, Отечество, Товарищество, Храбрость. Он вступил в армию добровольцем и в возрасте семи лет Подростка отправляют на дикий иракский фронт. Он убивает, получает ранения и чувствует, что стал мужчиной, то есть солдатом: для него эти понятия синонимичны.

Война (повсюду, но особенно в побежденной и униженной Германии) — очень плохая школа. Хёсс даже не пытается вернуться к нормальной жизни; в ужасной атмосфере послевоенной Германии он вступает в один из многочисленных добровольческих корпусов, обязанности которых по сути репрессивны, участвует в политическом убийстве и приговаривается к десяти годам тюрьмы. Тюремная жизнь сурова, но ему подходит. Он не бунтарь; он любит дисциплину и порядок, и ему даже нравится отбывать наказание; он образцовый заключенный. Он проявляет правильные чувства: он принял насилие войны, потому что оно было предписано Властью, но его отвращают спонтанные акты насилия со стороны его сокамерников. Это одна из его повторяющихся тем: порядок необходим во всем; директивы должны исходить сверху, хороши по определению и должны выполняться беспрекословно, но добросовестно; инициатива допускается только для более эффективного выполнения приказов. Дружба, любовь и секс вызывают подозрение; Хёсс — одиночка.

Спустя шесть лет ему предоставляют амнистию, и он находит работу в сельскохозяйственном поселении. Он женится, но признается, что ни тогда, ни позже, когда это было бы ему больше всего нужно, ему так и не удалось наладить интимные отношения с женой. Именно тогда перед ним открывается ловушка: ему предлагают вступить в СС, и он соглашается, соблазненный «перспективой быстрой карьеры» и «финансовыми преимуществами, которые с этим связаны». И именно здесь он впервые лжет читателю: «Читая призыв Гиммлера вступить в СС и служить в концентрационных лагерях, я ни на секунду не задумывался об истинной природе этих лагерей… Это было совершенно неизвестное понятие, и я ничего о нем не знал». Ну же, комендант Хёсс, ложь требует большей сообразительности. На дворе 1934 год, Гитлер уже у власти и всегда говорил прямо. Новое значение слова «лагерь» уже знакомо; Лишь немногие точно знают, что там происходит, но все знают, что это места ужаса и кошмара — и гораздо больше об этом известно в кругах СС. Эта «концепция» отнюдь не «неизвестна», она уже цинично используется пропагандой режима: «Если не будешь хорошо себя вести, окажешься в лагере» — это почти пословица.

В На самом деле, карьера Хёсса стремительно продвигается. Его тюремный опыт — преимущество. Начальство справедливо считает его специалистом и отклоняет его нерешительные просьбы о возвращении в войска. Одна служба ничем не хуже другой, враг повсюду, на границах и внутри страны; Хёсс не должен чувствовать себя униженным. Он соглашается; если его долг — быть палачом, он будет палачом усердным: «Должен признаться, что я добросовестно и тщательно выполнял свои обязанности, не обращая внимания на заключенных, что я был строг и часто жесток». Никто не сомневается в его жестокости. Но утверждать, как он это делает, что за его «каменной маской» скрывалось израненное сердце, — это непристойная и детская ложь.

С другой стороны, его неоднократное утверждение о том, что, попав в систему, выбраться из неё трудно, не является ложью. Риска смерти или даже сурового наказания не было, но выйти из неё было объективно сложно. Служба в СС включала в себя интенсивное и умелое «перевоспитание», которое льстило амбициям новобранцев. Эти, в основном невежественные, разочарованные изгои чувствовали себя ценными и возвышенными. Форма была элегантной, зарплата хорошей, власть почти безграничной, безнаказанность гарантированной; сегодня они были хозяевами Германии, а завтра (согласно одному из их гимнов) — всего мира. В начале Второй мировой войны Хёсс уже был шутцафтлагерфюрером в Заксенхаузене, что немаловажно, но он заслуживал повышения и с удивлением и радостью принимал назначение комендантом. Он отправлялся в новый лагерь, ещё строящийся, далеко от Германии, недалеко от небольшого польского городка Освенцим.

Хёсс — настоящий эксперт; говорю я это без иронии. В этот момент его страницы становятся неистовыми и страстными. Пока он пишет, польский суд уже приговорил его к смерти; это наказание тоже исходит от власти и, следовательно, должно быть принято, но это не повод отказываться от описания его лучшего часа. Хёсс пишет настоящий трактат по градостроительству; он читает нам лекции, ибо его знания не должны быть утрачены, его наследие не должно быть растрачено впустую. Он учит нас, как планировать, строить и управлять концентрационным лагерем так, чтобы он функционировал эффективно, безжалостно , несмотря на некомпетентность подчиненных и слепоту начальства, которое не соглашается друг с другом и присылает ему больше поездов, чем лагерь может принять. Разве он не комендант? Что ж, пусть найдет решение. Здесь Хёсс становится героем. Он стремится к восхищению, похвале и даже сочувствию читателя: он пожертвовал всем ради своего пива, днями и ночами отдыха, семейной любви. Инспекторат не поддерживает его, не поставляет необходимые припасы, до такой степени, что Хёсс, образцовый государственный служащий, вынужден «буквально воровать колючую проволоку, которая ему больше всего нужна… В конце концов, я должен был позаботиться о своих интересах!»

Он менее убедителен, когда выступает в роли лектора по социологии лагеря. С праведным отвращением он осуждает драки среди заключенных: какая толпа, они не знают ни чести, ни солидарности, великих добродетелей немецкого народа. Но несколькими строками позже он проговаривается, что «эти драки были преднамеренно спровоцированы и поощрены руководством лагеря», то есть им самим. Он с профессиональной надменностью описывает различные категории заключенных, перемежая старое презрение резкими выражениями лицемерного, ретроспективного сострадания. Политические заключенные были лучше обычных преступников, а цыгане («Они были… моими любимыми заключенными») лучше гомосексуалов; русские военнопленные были как животные, и он никогда не любил евреев.

Именно на теме евреев фальшивые ноты становятся еще более резкими. Здесь нет никакого конфликта; нацистская идеологическая обработка не сталкивается с новым, более гуманным видением мира. Проще говоря, Хёсс ничего не понял, не оставил прошлое позади; он не излечился. Когда он говорит (и говорит это часто): «Теперь я понимаю… теперь я понимаю, что…», он – откровенный лжец, как и почти все сегодняшние политические пентиты , и как все те, кто выражает сожаление словами, а не делами. Почему он лжет? Возможно, он хочет оставить после себя лучший образ; возможно, просто потому, что судьи, которые являются его новыми начальниками, сказали ему, что правильные мнения – это не старые, а другие.

Именно тема евреев показывает, насколько сильно пропаганда Геббельса повлияла на Германию и как трудно, даже такому покладистому человеку, как Хёсс, искоренить её последствия. Хёсс признаёт, что в Германии евреи подвергались «довольно» сильным преследованиям, но спешит добавить, что их массовое прибытие подорвало моральный дух в лагере. Евреи, как всем известно, богаты, а деньгами можно подкупить кого угодно. Даже самые честные офицеры СС. Но пуританский Хёсс (который в Освенциме взял пленницу в любовники и пытался избавиться от нее, отправив на смерть) не согласен с порнографическим антисемитизмом романа Юлиуса Штрайхера « Der». «Штюрмер ». Эта публикация «нанесла большой ущерб; она нисколько не помогла в борьбе с серьезным антисемитизмом». Это неудивительно, поскольку, как осмеливается сказать Хёсс, «ее написал еврей». Именно евреи распространяли (Хёсс не осмеливается сказать «выдумывали») новости о немецких зверствах, и их следует наказать за это, но добродетельный Хёсс также не согласен со своим начальником Эйке, который хотел бы остановить утечку информации, используя хитрую систему коллективного наказания. Кампания против зверств, считает Хёсс, «продолжалась бы, даже если бы сотни или тысячи людей были расстреляны»; курсив этого « даже если» , жемчужины нацистской логики, мой.

Летом 1941 года Гиммлер лично сообщает ему, что Освенцим станет чем-то большим, чем просто тюрьмой. Он должен стать «величайшим центром уничтожения всех времен»: пусть Хёсс и его соратники найдут лучший способ осуществить это. Хёсс не поднимает брови; это приказ, как и любой другой, а приказы не должны подвергаться сомнению. Некоторый опыт уже был накоплен в других лагерях, но массовые расстрелы из пулеметов и токсичные инъекции не подходят, необходимо что-то более быстрое и надежное. Прежде всего, следует избегать «кровавых бань», потому что они деморализуют тех, кто их проводит. После самых кровавых акций некоторые эсэсовцы кончали жизнь самоубийством, другие методично напивались; для сохранения психического здоровья солдат требовалось что-то стерильное, безличное. Коллективная асфиксия с использованием выхлопных газов двигателей — хорошее начало, но требует усовершенствования. У Хёсса и его заместителя появилась блестящая идея попробовать Циклон Б, яд, используемый для уничтожения крыс и тараканов, и это сработало. После эксперимента, проведенного на девястах русских заключенных, Хёсс чувствует себя «очень воодушевленным»: массовая казнь прошла успешно как по количеству, так и по качеству — ни крови, ни травм. Существует принципиальная разница между расстрелом голых людей из пулемета на краю вырытой ими самими канавы и бросанием маленькой коробочки с ядом в вентиляционное отверстие. Высшая амбиция Хёсса исполнена. Его профессионализм на высоте; он лучший специалист по забою скота. Его завистливые коллеги терпят поражение.

Самые отвратительные страницы книги — это те, где Хёсс подробно описывает жестокость и безразличие, с которыми евреи, которым было поручено убрать трупы, выполняли свою работу. На этих страницах содержится непристойное обвинение, обвинение в заговоре, как будто эти негодяи (разве они тоже не «выполняли приказы»?) могут взять на себя вину за тех, кто их создал и дал им это задание. Суть книги, и её наименее правдоподобная ложь, заключается в том, что Хёсс, столкнувшись с убийством детей, пишет: «Я испытывал такую огромную жалость, что хотел бы исчезнуть с лица земли, и всё же мне не позволили проявить никаких эмоций». Кто бы помешал ему «исчезнуть»? Даже Гиммлер, его верховный начальник, который, несмотря на уважение Хёсса, предстаёт на этих страницах одновременно и демиургом, и педантичным, непоследовательным и неуступчивым идиотом.

Даже на последних страницах, которые приобретают тон духовного завещания, Хёсс не удаётся осознать весь ужас своих действий и звучать искренне. «Сегодня я понимаю, что истребление евреев было ошибкой, колоссальной ошибкой» (заметьте, не «преступлением»). «Антисемитизм потерпел неудачу; иудаизм фактически воспользовался этим, чтобы приблизиться к своей конечной цели». Чуть позже он утверждает, что, «узнав об ужасающих пытках в Освенциме и других лагерях», он чуть не «упал в обморок». Учитывая, что Хёсс знал, когда писал это, что его повесят, мы поражены его упрямством в лжи до последнего вздоха. Единственное возможное объяснение заключается в том, что, как и все его современники (не только немцы; я имею в виду также признания террористов, которые раскаялись или дистанцировались), Хёсс всю жизнь делал ложь, наполнявшую воздух, которым он дышал, своей собственной, и, следовательно, лгал самому себе.

Мы можем задаться вопросом, и наверняка кто-то задаст его себе или другим, есть ли основания для повторной публикации этой книги сегодня, спустя сорок лет после окончания войны и тридцать восемь лет после казни ее автора. На мой взгляд, есть как минимум две веские причины сделать это.

Первая причина условна. Была начата коварная операция. Несколько лет назад он утверждал, что число жертв концлагерей было значительно ниже, чем заявляла «официальная история», и что токсичный газ никогда не использовался для убийства людей в лагерях. По обоим этим пунктам показания Хёсса исчерпывающие и ясные. Непонятно, почему он сформулировал их так точно и четко, с таким количеством деталей, соответствующих показаниям выживших и вещественным доказательствам, если он находился под давлением, как утверждают «ревизионисты». Хёсс часто лжет, чтобы оправдаться, но никогда не лжет о реальных фактах; напротив, он, кажется, гордится своей работой организатора. Чтобы построить такую связную и правдоподобную историю из ничего, Хёссу и его предполагаемым хозяевам пришлось бы быть чрезвычайно хитрыми. Признания, вырванные инквизицией, или на московских процессах в тридцатые годы, или во время процессов над ведьмами, имели совершенно другой тон.

Вторая причина является основополагающей и имеет непреходящее значение. Сегодня проливается много слез по поводу смерти идеологий. Я считаю, что эта книга наглядно показывает, как далеко может завести нас идеология, если ее принимать вместе с радикализмом гитлеровских немцев и экстремистов в целом. Идеологии могут быть хорошими или плохими. Полезно знать их, сравнивать и пытаться оценивать. Всегда ошибочно привязываться к какой-либо идеологии, даже если она облечена в такие респектабельные слова, как «Отечество» и «Долг». История Рудольфа Хёсса показывает, к чему приводит слепое принятие Долга, а именно к фюрерскому принципу нацистской Германии.

Предисловие к Рудольфу Р. Хёссу, Comandante ad Auschwitz ( Комендант Освенцима ) (Турин: Эйнауди, 1985)


1. Первый английский перевод книги « Комендант Освенцима: Автобиография Рудольфа Гёсса» был опубликован в 1959 году издательством Weidenfeld & Nicholson.

2. Теодор Эйке (1892–1943), нацистский генерал.

OceanofPDF.com


Предисловие к книге «Евреи Восточной Европы:

от утопии до восстания»

Этот В этом томе собраны записи конференции, состоявшейся в Турине в январе 1984 года, посвященной пути восточноевропейских евреев «от утопии к восстанию». Он преподнесет много сюрпризов итальянскому читателю, будь то еврей или христианин. Мы много читали о заключительной остановке этого пути — кровавых и отчаянных восстаниях в гетто и лагерях — от основательных, исторически точных работ до эпических трансформаций и коммерческих романов. Кинематография также затрагивала эту тему, опять же, на разных уровнях художественного качества и филологической точности. С другой стороны, мы знали относительно мало или имели лишь частичные и искаженные представления о предыстории, сложных исторических и социальных обстоятельствах, которые привели к восстанию и из которых восстание черпало свою образцовую силу.

На Западе, и особенно в Италии (где еврейское население всегда было немногочисленным и где даже в ужасные годы, когда распространялась гитлеровская жестокость, еврейских беженцев, ищущих безопасности, было немного), существовал смутный и поэтический образ восточного еврейства. Этот образ дошёл до нас через литературу, где книги Йозефа Рота и братьев Зингер, именно благодаря своей преобразующей силе, сыграли выдающуюся и мощную роль. Из них читатель, по сути, выводит образ еврея, оторванного от мира, заключённого (добровольно или нет). В своем штетле, который одновременно является тюрьмой и гнездом, он чужд, невежественен, не затронут политическими потрясениями, изменившими облик и границы европейских стран в XIX и начале XX веков. Он был « воздушным человеком», воспитанным на наивной вере, семейной любви, причудливых, живописных легендах; кротким, смиренным, странствующим, невротичным. На этот образ был наложен второй, негативный, результат фашистской пропаганды или осадок старых предрассудков: иудаизм, кажущийся рассеянным среди народов (гоев), в действительности представляет собой единое целое, проницательную и порочную силу, стремящуюся к экономическому завоеванию мира, скрепленную тайными связями, пересекающими все границы.

Картина, которая вырисовывается из этих записей, как из личных свидетельств, так и из исторических реконструкций, совершенно иная. Она не только более чёткая, но и более конкретная и правдоподобная, лучше подходящая для понимания реальности вчерашнего и сегодняшнего дня. Живописная и мечтательная цивилизация штетла сохраняется во второй половине XIX века, но она второстепенна: в еврейском мире, как и в остальной Европе, идёт стремительный процесс урбанизации. Небольшие польские, русские и литовские сельские общины обезлюдевали: крупные городские фабрики привлекают ремесленников, торговцев, представителей низшего среднего класса, которые чувствуют себя лучше защищёнными от повторяющихся сельских погромов. Рождается еврейский городской пролетариат, похожий на пролетариат большинства, но в то же время отличающийся от него. Похожий в безжалостной эксплуатации, которой он подвергается; отличающийся, более беспокойный и разобщённый, потому что эксплуатация часто усугубляется враждебностью, которую евреи чувствуют вокруг себя. Еврейский пролетариат внимательно прислушивается к социалистическим и марксистским учениям, но не забывает о своей собственной идентичности: он раздвоен между двумя привязанностями — к своему классу и к своим корням. Из этого напряжения возникает и выдвигается поразительное разнообразие вариантов. Однако к концу столетия возникают два основных, несовместимых течения, оба наполненные мессианскими обещаниями.

Травма, связанная с делом Дрейфуса, порождает (или возрождает) сионистское пророчество. Здесь, в Европе, или даже в Америке, вы всегда будете чужаком; если вы когда-нибудь забудете, что вы еврей, «другие» забудут. Напоминаю вам. У вас есть родина, земля ваших предков: она далеко и превратилась в пустыню, но если вы будете её обрабатывать, она расцветёт, она будет течь молоком и мёдом. Если вы спасёте её, она спасёт вас: вы никогда больше не будете чужаком или рабом. Это кажется сном, но, если вы захотите, это может стать реальностью. Парадоксально, но этот призыв привлекает благосклонное внимание царских властей: почему бы и нет? Если они хотят уйти, почему мы должны им препятствовать? Сионистские лидеры даже связываются с чиновниками царской полиции; это умный и дерзкий шаг, который шокирует сторонников еврейского социалистического интернационализма.

Вскоре среди различных конкурирующих друг с другом направлений в этой области возникает социал-демократическое течение. В 1897 году оно было создано как профсоюзно-политическая партия, сначала полуподпольная, а затем официальная: Всеобщий еврейский рабочий союз Литвы, Польши и России, Бунд. Как же мы далеки от всех стереотипов! Члены Бунда, рабочие и интеллигенция, не смиренны и не смирились. Их двойная преданность превратилась в двойную гордость: гордость пролетариата и гордость диаспоры. Алия , возвращение сионистов на родину, — это дезертирство, бегство: зачем иммигрировать в Палестину и восстанавливать там ненавистное буржуазное общество? Это наша страна, где родились мы и наши предки из плоти и крови, а не патриархи Торы. Мы здесь, и мы хотим остаться здесь, в Польше и в России, пролетариат среди пролетариата всего мира, потому что наша борьба — это их борьба. И все же мы не такие, как они. Мы обладаем и хотим сохранить свою культурную автономию, и прежде всего свой язык: не иврит, язык раввинов, язык религии, которую мы отвергаем, как и все религии, а идиш, маме-лошн , родной язык, на котором мы веками говорили в своих домах. Центр тяжести иудаизма — это мы, он здесь, делайте это на идише; наш патриотизм — это « дои кейт», «хереизм». «Мессианизм бундистов, усвоенный с детства от родителей, бабушек и дедушек, учителей, даже когда он отвергался на уровне сознания, совершенно естественным образом подпитывал мессианскую эсхатологию социалистического мировоззрения» (Франкель).

На рубеже веков Бунд был крупнейшей еврейской рабочей партией в царской империи. Он сотрудничал с более мелкими партиями. Она находится в постоянном, диссонансном согласии; как и любая социалистическая партия, она сотрясается внутренними конфликтами, но, в отличие от других социалистических партий, не склонна к компромиссам; посредством забастовок, съездов и демонстраций она стремится поддерживать своих членов в состоянии бурного и постоянного гнева. В 1905 году она достигает пика своего революционного потенциала: в её распоряжении хорошо подготовленные военизированные формирования, и она является одной из великих революционных партий европейской России. Когда в июне моряки с корабля «Потемкин» поднимают восстание, именно молодая бундистка Анна Липсич выступает перед десятками тысяч людей под прицелом казаков и полицейских. Однако Бунд выходит из этой провалившейся революции ослабленным. В России большевики подавили его в 1919 году вместе с другими левыми партиями. В Польше Бунд просуществовал до нацистской резни, но ни в России, ни в Польше он не умер естественной смертью.

Оглядываясь назад, утопические усилия Бунда могут показаться безрассудными, но никто в то время не мог предсказать масштабы, или, скорее, безмерность, режимов Гитлера и Сталина. Последующая история доказала правоту ненавистных сионистов, «антисемитов, говорящих на идише», как гласил лозунг Бунда. Для евреев Восточной Европы не было спасения без эмиграции. Однако идеологическая и моральная сила Бунда достигла своего трагического пика именно в решающие годы нацистского террора. Без повстанческого опыта бундистов восстание в Варшавском гетто и другие героические бунты в гетто и лагерях смерти не состоялись бы или были бы лишь локальными потрясениями, отчаянными и импровизированными, без идеалистического контекста. Братья-враги — бундисты, сионисты и коммунисты — могли найти согласие и единство действий только в гетто, осажденных голодом, ежедневными резнями и эпидемиями, только в европейском движении сопротивления, которое боролось до самого конца без проблеска надежды.

Мне кажется, что благодаря собранным здесь страницам борцы гетто показывают итальянскому (или, в целом, западному) читателю новое лицо, исторически достоверное и, прежде всего, современное: лицо, далекое от упрощенных образов героев, непорочных рыцарей, столь дорогих фольклору всех времен, и более близкое нам, к нашим все еще спорным выборам, к нашему бесконечному еврейскому поиску идентичности. Их предшественники, неукротимые активисты гетто Бунд, как и многие другие, представители раннего сионизма и бесчисленных течений и тенденций (отчасти отраженных в обилии партий, которые и по сей день осложняют израильскую политику), были, подобно нам, слепы перед лицом будущего, но они рано поняли, и их история позволяет нам понять, что бездействие и раболепие не приносят пользы.

Gli ebrei dell'Europa orientale dall'utopia alla rivolta ( Евреи

Восточной Европы от утопии до восстания ), под редакцией М. Брунацци

и А. М. Фубини (Милан: Edizioni di Comunità, 1985)

OceanofPDF.com


Что сгорело в космосе

Что тут скажешь? Ничего особенного. Настал момент для риторического восхваления героизма. Известие о провале миссии космического шаттла, транслировавшееся в режиме реального времени, или почти в любое время, по всему миру, несравнимо с трагической случайностью на рабочем месте. Погибли не только семь молодых жизней, но и огромный интеллектуальный капитал, накопленный благодаря опыту. Каждый из астронавтов, за исключением несчастного школьного учителя, накопил бесценный запас знаний, который в одно мгновение исчез в апокалиптическом пожаре.

Полезная ли это жертва или нет? Было бы цинично делать расчеты, но одно можно сказать с уверенностью: шаттл оказался не таким безопасным, как заявлялось. Цель создания многоразового космического корабля, безусловно, не будет отброшена, но она будет достигнута за счет неопределенного числа усовершенствований, направленных на повышение безопасности, как это произошло десятилетия назад в случае с полетами в атмосфере.

Помимо технологических «преимуществ», которые, начиная с первых космических полетов, оказались продуктивными в самых неожиданных областях, теперь мы ожидаем и преимуществ, специально ориентированных на защиту жизни. Возможно, столь поспешный переход к пилотируемым полетам был ошибкой: вероятно, время еще не пришло, а риски оказались выше, чем ожидалось.

Мы точно не знаем, каковы были цели проекта шаттла. Возможно, он был направлен в основном на повышение престижа — если мы можем сделать это, мы можем сделать и другие вещи, которые мы не хотим и о которых не можем вам рассказать. Следует надеяться, что этот провал послужит предупреждением: момент, когда следует рассматривать шаттл как самолет будущего, еще не настал и не наступит в ближайшее время.

Наряду с скорбью по поводу коллективной и мгновенной смерти, наряду с разочарованием, сопровождающим каждое неудачное начинание, позвольте нам выразить надежду, что эта трагедия поможет предотвратить другие, более масштабные трагедии, которые могут быть припасены в будущем. Почти одновременное и удивительное кругосветное путешествие «Вояджера» вокруг Урана наглядно показало нам, что Вселенную, в которой мы живем, можно исследовать сегодня, не рискуя жизнями людей.

La Stampa , 30 января 1986 г.


1. Космический челнок «Челленджер» взорвался и развалился на части вскоре после старта, 28 января 1986 года.

OceanofPDF.com


Письмо редактору журнала «Комментарий»

Я В ответ на статью Фернанды Эберштадт «Читаем Примо Леви» [октябрь 1985 г.] я не желаю и не могу обсуждать мнение г-жи Эберштадт о литературных достоинствах моих книг; к нашему общему счастью, в вашей стране, как и в моей, существует свобода критики. Однако я хотел бы прокомментировать несколько отрывков из статьи.

1. «Только с первыми признаками решающей победы союзников и с крахом фашистского режима 25 июля 1943 года Леви обрел волю к сопротивлению» (с. 43). Это утверждение равносильно обвинению в оппортунизме, и мне оно кажется оскорбительным. Я был не единственным, кто взял в руки оружие так поздно. Я говорю здесь не о крошечной итальянской еврейской общине, но все движение сопротивления против нацистов во всей Европе началось только после немецкого вторжения; до этого оно не имело бы смысла. Солдат, даже если им движет самая лучшая воля в мире, не мобилизуется в одиночку, спонтанно, против врага, которого нет. Решение о начале военных действий было принято тогда, когда появилась такая возможность, но моя антифашистская позиция, а также позиция моей семьи и круга друзей, к которым я принадлежу, зародились гораздо раньше (см., например, главы «Цинк» и «Железо» в «Периодической таблице »), а именно, в подростковом возрасте.

Чуть дальше: в момент моего ареста фашистами «Леви… посчитал, что будет безопаснее… объявить себя евреем». Это была наименее важная часть мотивов, побудивших меня объявить себя евреем. Они ясно выразили это в «Периодической таблице» : «отчасти из-за усталости, отчасти также из-за иррациональной гордости».

2. На странице 45 и в других местах меня обвиняют в умолчании: то есть в том, что я не попытался доказать, что резня евреев была спровоцирована нацистским террором и расистской идеологией Гитлера. Такое резкое заявление может исходить только из крайне поверхностного прочтения моих книг, особенно « Если это человек» (теперь переизданной на английском языке под названием « Выживание в Освенциме »). Даже если полагаться только на изложенные факты, отвращение к нацизму и его осуждение ощущаются на каждой странице.

Более того, объяснение, которое, кажется, выдвигает мисс Эберштадт,

— что евреев преследуют там и тогда, когда они склонны к

ассимиляции, — кажется мне ложным, или, по крайней мере, не в целом верным. В Испании в 1500 году их не ассимилировали, и тем не менее их сжигали или высылали. Они ассимилировались в Италии, где оставались бы в покое или почти в покое, если бы не немецкое вторжение во время Второй мировой войны. Они были и остаются ассимилированными в Болгарии, чье (профашистское) правительство выступало против их депортации. В прошлом веке они отвергли ассимиляцию в Польше и России, и в ответ получили погромы. Короче говоря, я не вижу никакой корреляции между ассимиляцией (желаемой или достигнутой) и антисемитизмом. Антисемит ненавидит еврея независимо от обстоятельств: если он ассимилируется, то потому что он «пытается спрятаться»; если он остается верен традициям и религии, то «потому что он другой».

3. Меня обвиняют в безбожии. Я не религиозен; более того, опыт Освенцима заставил многих религиозных людей, евреев и неевреев, усомниться в вере. Тем не менее, я глубоко уважаю, а иногда и завидую тем, кто имеет опору веры. Благочестивый литовский еврей, о котором пишет мисс Эберштадт (стр. 45), явно положительный персонаж, и эпизод, описанный в рассказе, в котором он появляется, действительно имел место. Логика рассуждений была неправильно истолкована: всем известно (даже мне), что «готовить» в Йом-Киппур запрещено, но описанное обсуждение сводится к тому, разрешено ли «держать суп теплым», то есть не давать ему остыть. Разрешено это или нет, я лично не знаю; мой персонаж, Эзра, утверждает, что нет.

Что касается приостановления поста раввинскими властями, то об этом сообщила г-жа Эбер. Штадт должен поверить мне на слово; связи между лагерями и внешним миром не было, и Эзра не мог знать об этой уступке. Однако, на мой взгляд, он соблюдал пост из-за своего личного героического рвения, и я хорошо помню, что он был не единственным.

Ни в одной из моих книг нет злонамеренного изображения религиозного рвения; однако способ использования цитат из моих книг кажется необъяснимо злонамеренным.

4. Даже персонажи фильма « Если не сейчас, то когда?» не очень религиозны. Этот факт не должен никого удивлять или возмущать: большинство из них родились и выросли в Советском Союзе, где все религии, и иудаизм в частности, открыто не одобрялись.

5. Меня косвенно критикуют за ассимиляцию. Я ассимилирован. В диаспоре нет евреев, которые не были бы ассимилированы в большей или меньшей степени, хотя бы потому, что говорят на языке страны, в которой живут. Я подтверждаю, для себя и для всех, право выбирать тот уровень ассимиляции, который наилучшим образом соответствует их культуре и окружающей среде.

В заключение я хотел бы сказать мисс Эберштадт, что сравнение меня с Авсонием неуместно. Я не удалился, как тот покойный римский джентльмен, чтобы выращивать розы и сочинять анаграммы, и никогда не ел устриц; напротив, моя общественная деятельность была ежедневной и постоянной, и этот факт хорошо известен не только в Италии. Но я все же должен поблагодарить мисс Эберштадт за похвалу, которую она мне выразила, несмотря на ее явное неприятие.

ПРИМО ЛЕВИ

Комментарий , февраль 1986 года, написанный в ответ

на статью Фернанды Эберштадт «Чтение Примо Леви»,

опубликованную в номере за октябрь 1985 года.

OceanofPDF.com


Когда они пили метанол, добавленный в пиво

Он Неприятный инцидент с метанолом (метиловым спиртом), обнаруженным в вине, преподает нам много печальных уроков. 1 Во-первых, наши правила в отношении вина похожи на сито, где есть участки с невероятно плотной сеткой, а есть участки с огромными дырами. Италия, и только Италия, печально известна тем, что запрещает обогащение вина сахаром. Тем не менее, несколько дней назад некий «предатель» признал, что большая часть продаваемого вина является продуктом «смеси» из нескольких десятков компонентов, доступных на огромном черном рынке. Само по себе в этом нет ничего плохого, при условии, что полученная жидкость не вредна, имеет хороший вкус и не называется вином, но это указывает на подозрительную путаницу, которая способствует бесчисленным мошенничествам. Самое важное, это показало, что в вино добавляют алкоголь. Опять же, в этом нет ничего плохого. Однако налоговые органы, столь бдительные в отношении алкоголя, по-видимому, не осознают, что повсюду циркулируют целые грузовики контрабандного алкоголя, который не только избегает пошлин на производство или импорт, но и не поддается никакому анализу и может содержать что угодно.

Поскольку абсурдно думать, что даже самый коварный фальсификатор намеренно добавит яд в свое вино, логично предположить, что Партии этилового спирта, доступные на черном рынке, могут быть «обогащены» метиловым спиртом. Последний был освобожден от налогообложения в 1984 году; с тех пор его стоимость составляет десятую часть от стоимости этилового спирта. Продажа, например, в качестве растворителя, продукта, маркированного как этиловый, который на самом деле содержит метиловый спирт, стала очень прибыльным бизнесом. Кто-то, вероятно, сразу же начал фальсифицировать вино такой смесью. Пока это делалось в небольших количествах и с ограниченной незаконной прибылью, ничего особенно примечательного не происходило; но затем, постепенно…

Второй урок. Старая поговорка «то, что нам нравится, полезно для нас» совершенно неверна. Наши органы чувств неплохо справляются с природными веществами; ни одно ядовитое растение не пахнет приятно, и ни одно растение с приятным запахом не является ядовитым. Но наши органы чувств очень плохо работают с миллионами веществ, производимых химическим путем; одним из них является метанол, запах которого, безусловно, приятен и его трудно отличить от запаха этилового спирта. Не имеет значения, является ли метанол синтетическим (что сейчас почти всегда так) или полученным путем дистилляции древесины: если он чистый, то всегда пахнет одинаково. Завод, где я работал заключенным, тоже производил метанол; русские пили его и умирали. Руководство развесило многоязычные плакаты с предупреждением: «Те, кто пьет метанол, слепнут и умирают». Этого было недостаточно; были люди, которые воровали метанол, делали из него что-то пригодное для питья и продавали (не только русским). Ни наш нос, ни наше вкусовое восприятие не могут защитить нас от ядов химии: это могут сделать только химики.

Итак, третий урок. Чрезвычайное распространение вина на рынке в пугающей степени увеличивает количество необходимых регулярных проверок или выборочных осмотров. У одного оптового продавца на складе десятки или сотни резервуаров — больших и малых — все они нуждаются в проверке, причем с короткими интервалами (при условии отсутствия фальсифицированного дна, поскольку это тоже может произойти). Поэтому химик должен обладать несколькими качествами. Прежде всего, он, очевидно, должен соблюдать деонтологическую, или, скорее, моральную клятву, подобную той, которую Гиппократ предписывал врачам. Он должен быть более осведомлен, чем его противник, фальсификатор. Пока проблем быть не должно. Но он также должен быть более хитрым, чем фальсификатор, которым движет сильная мотивация в виде прибыли; ему нужны глаза Шерлока Холмса и нюх ищейки. Таким образом, он не должен быть Его обманывают с помощью отбора проб, который зачастую представляет собой не более чем фантазийную версию игры в «три карты». Наконец, ему нужно облегчить путь. В рассматриваемом случае, который очень серьезен для итальянской промышленности и для нашего имиджа за рубежом, химик, направленный для проверки вина, должен иметь возможность проводить анализы на месте — возможно, предварительные, но надежные и быстрые. В его лаборатории есть замечательные инструменты, но их мало, они дороги и не портативны. Они позволяют провести полный анализ за двадцать или тридцать минут, но, учитывая тысячи образцов, предоставленных ему, этот срок неприемлем, да и на данном этапе полный анализ не требуется.

Нам необходимы простые, компактные, недорогие и быстрые аналитические инструменты; я считаю, что некоторые из них уже существуют, хотя и не получили одобрения. Если же их нет, изобрести их не составит труда. Их можно использовать для предварительной проверки; в подозрительных случаях будет проводиться формальный анализ. В то же время, используя потенциал безработной молодежи, в условиях нынешнего экономического спада вполне возможно подготовить команды «химиков-самоучек», как это делал Мао с врачами. Для того чтобы научиться находить метанол в вине с помощью имеющихся у меня инструментов, не требуется никакого высшего образования; достаточно двух-трех дней практического обучения.

Но это еще не все. С юридической точки зрения бессмысленно определять вино как «продукт алкогольного брожения сусла из свежего винограда» — то есть, с исторической точки зрения. Никакая армия инспекторов никогда не сможет проверить пути, по которым идут бесчисленные мелкие и средние виноделы, и действия, совершенные на более ранних этапах процесса, безусловно, ускользнут от любого контроля. Лучше было бы разработать общее определение, достаточно широкое, чтобы охватить все вина, и без ненужных ограничений. Если ценность и вкус вина улучшаются при добавлении сахара и спирта (этила!), зачем это запрещать? У тех, кто жаждет прибыли, будет меньше стимулов к обману.

Наконец, репортерам и журналистам не следует ни преуменьшать, ни драматизировать ситуацию. В последние недели читатель был возмущен. Он не может понять, следует ли рассчитывать количество обнаруженного метанола, как разрешенное законом, так и считающееся токсичным, в процентах от общего количества. вина, или в тысячных долях, или в частях на миллион, или в граммах на бутылку, или в граммах на грамм этилового спирта. Немного уточнения прояснило бы ситуацию; всего несколько дней назад мы читали, что в кофейной кружке Микеле Синдоны были обнаружены «следы pH9», 2 как будто pH — это четко определенное токсичное вещество, а не показатель кислотности.

La Stampa , 5 апреля 1986 г.


1. В марте 1986 года несколько десятков итальянцев отравились, выпив вино, в которое был добавлен метанол; девятнадцать человек умерли. Производители добавляли метанол как дешевый способ повышения содержания алкоголя.

2. Синдона был банкиром и осужденным преступником, которого отравили цианидом, подмешав его в кофе, во время пребывания в тюрьме.

OceanofPDF.com


Телевизионные фанаты из Дельта Септ.

Уважаемый Пьеро Бьянуччи, 1

Ты Я был бы удивлен, получив письмо от поклонника так быстро и из такого далекого места. Мы знаем ваши глупые представления о скорости света; там, где мы живем, достаточно небольшой разовой доплаты к абонентской плате за телевидение, чтобы иметь возможность отправлять и получать межгалактические сообщения в режиме реального времени, или почти в режиме реального времени. Что касается меня, я большой поклонник ваших телепрограмм, и особенно рекламы томатного пюре. Я хотел сказать вам, что был очень восторжен вашей программой в прошлый вторник, где вы говорили о цефеидах. На самом деле, я был рад узнать, что вы называете нас так, потому что наше Солнце действительно является цефеидой; я имею в виду, это звезда намного больше вашей, и она пульсирует регулярно, с периодом в пять дней и девять часов по земному времени. Это, если быть точным, цефеида Цефея — какое совпадение! Но прежде чем я начну описывать наш образ жизни *, я хочу сказать вам, что мне и моим подругам очень нравится ваша борода. У здешних мужчин нет бород — на самом деле, у них даже голов нет. Наши мужчины длиной десять-двенадцать сантиметров и похожи на вашу спаржу, и когда мы хотим провести искусственное осеменение, мы их используем. Подмышками на две-три минуты, как измеряют температуру термометром. У нас десять подмышек: все мы устроены с двойной симметрией, так что наша ширина равна золотому сечению радиуса. Это уникальное явление в нашей галактике, и мы очень этим гордимся. Мужчины стоят от двадцати до пятидесяти тысяч лир в зависимости от возраста и состояния, и они нас не особо беспокоят.

Кстати, не питайте больших надежд: у нас температура колеблется, около −20°C зимой, 110°C летом — но мы всё равно подружимся. Я слышал, что вы астрофил, и это меня… [ неразборчиво ], потому что мы с друзьями тоже проводим много вечеров в заднем полушарии, созерцая звёздное небо; нам нравилось находить ваше Солнце, которое, если смотреть отсюда, немного меньше седьмой звёздной величины и находится в созвездии, которое мы называем Ядикус (это кухонный прибор). Почти все мы, за исключением нескольких человек, любящих уединение, живём в переднем полушарии, потому что там больше света и лучший обзор. В конце концов, наша планета невелика: смена полушарий — это короткое путешествие в три-четыре километра, которое можно совершить пешком или вплавь в реки, когда они не замерзли или не пересохли.

Мы также находимся далеко от нашего солнца, поэтому камни редко плавятся, за исключением серы. Когда я говорил о лете и зиме, я имел в виду пульсации нашего солнца. Вам, людям, будет нелегко адаптироваться. Существует правоохранительное агентство для рассеянных и постоянно опаздывающих; сирены во всех городах и деревнях воют, и нам приходится прокладывать туннель под землей в течение получаса. Каждая из нас берет с собой своих мужчин. Говорят, это довольно впечатляющее зрелище, но только девушки из правоохранительных органов могут наблюдать за ним через перископы из своих адиабатических обсерваторий: по-видимому, солнце раздувается прямо на глазах, и через несколько минут море начинает кипеть. Это море воды и диоксида серы с растворенными в нем солями железа — алюминия, титана и марганца. У нас также есть броня из оксида железа и марганца, и мы меняем ее, когда она становится слишком тугой. Мы никогда не заходим в море, потому что у нас щелочная среда, а вода кислая и растворила бы нас. Иногда такое случается: те, кто устал от жизни, намеренно бросаются в море. Это не очень глубокое море, и когда солнце поднимается, вода испаряется за несколько часов; оно превращается в... Уродливая равнина из серой и коричневой соли, и вся вода поднимается в небо, образуя туман над солнцем.

Лето длится два ваших дня; мы проводим его во сне и откладывая яйца. Оптимальная температура у нас около 46°C, так что если бы мы с вами встретились в это приятное время года, мы бы даже могли прикоснуться друг к другу; мне бы этого хотелось, но, вероятно, этого не произойдет, потому что… [ неразборчиво ] нас еще нет. Затем жара постепенно спадает, льет дождь, сначала горячий, потом теплый, и трава снова начинает прорастать. Это время, когда мы все выходим на пастбища и обмениваемся новостями. Прошлой осенью одна из моих подруг сказала мне, что видела сверхновую; ее давно не было, и она настоятельно попросила меня сообщить вам об этом. С вашей точки зрения, она должна быть в окрестностях Скорпиона; если вы оплатите единовременную подписку на тахионное наблюдение, вы сможете увидеть ее через десять дней, в противном случае вам придется ждать 3485 лет.

В конце осени всё замерзает: море со всеми его солями, трава, застывшая в дожде и росе, а также все, кто остаётся на улице. Зима приятная: наши пещеры хорошо отапливаются, мы едим консервы, нас оплодотворяют три-четыре раза разные самцы, чтобы немного выделиться, а ещё потому, что это модно; мы издаём музыку своими стрекочущими органами, смотрим все телевизоры во Вселенной и организуем литературные премии. Три года назад я даже получила приз. За очень пикантный рассказ о девушке, которая купила самца на свою первую зарплату, а потом влюбилась в него и не хотела ни обменивать его, ни уничтожать. Я написала его за 2,36 секунды. Мы всё делаем довольно быстро.

Ваше телешоу — одно из самых популярных, особенно благодаря пюре, которые вызывают у нас большой интерес. Если вы сможете внести единовременный платеж и ответить в разумные сроки, пожалуйста, пришлите мне формулы ваших самых важных: (а) антиброженных средств; (б) противопаразитарных средств

; (в) противозачаточных средств; (г) антиэстетиков; ( д) антисемитских средств; (е) жаропонижающих средств; (ж) антикваров; (з) противогельминтных средств; (и) антифонов; (й) антитез; (к) антилоп.

На самом деле, мы, жители восьмой планеты Дельта Цефеиды, также подвержены множеству опасностей и угроз, от которых нам необходимо защищаться. В частности, что касается пунктов (c) и (h), прошлой зимой в моей комнате разгорелись жаркие дискуссии, потому что телевизионная реклама не была... Понятно. Во всяком случае, мы с друзьями хотели бы, чтобы местная химическая промышленность начала их производство, чтобы мы могли их попробовать — у нас сложилось впечатление, что они могли бы облегчить некоторые из наших недугов.

С уважением, ... [подпись неразборчива] и друзья

Delta Cep./8, d.3º a.3,576.10 11

Перевод Примо Леви

«Астрономия» , нет. 54 апреля 1986 г.


1. Главный редактор газеты La Stampa , автор многочисленных научно-популярных книг, а также создатель и режиссер научно-популярной программы на итальянском телевидении.

* Здесь и во всем сборнике «Несобранные рассказы и эссе: 1981–1987» звездочкой отмечено, что слово или фраза в оригинале написаны на английском языке.

OceanofPDF.com


Чума не знает границ

У нас были Мы только начали приходить в себя после кофе Синдоны, как нас накрыло действие метанола в вине, за которым последовало столкновение в Ливии между двумя глупыми и высокомерными державами: мобилизация авианосцев, ракет, убийц и лавины лжи в ребяческом деле о престиже. 1 Мы едва успели осмыслить события в Ливии, проследить нечеткую грань между добром и злом, и нас внезапно потрясла катастрофа в Чернобыле.

Ещё рано делать все выводы, но некоторые размышления можно предпринять. Советы, для которых американская операция в Ливии была подарком, бесплатной услугой по улучшению имиджа, переживают сокрушительный удар: во-первых, из-за самой катастрофы, во-вторых, из-за того, как они освещали её. Они были (и остаются) настолько неопределёнными и сдержанными, что никто даже не знает точных фактов, начиная с числа жертв и масштабов ущерба, как настоящего, так и будущего. Завеса скрытности, наброшенная на собственные проблемы, и преувеличение проблем других — старая болезнь централизованных режимов. Многие помнят, что во времена фашизма директива партии запрещала сообщать о случаях самоубийств; в результате журналисты, оказавшись между молотом запрета и наковальней профессионального долга, были вынуждены постоянно пересказывать историю несчастных. Гражданин, который, бегая по дому или улице с (кто знает почему) заряженным пистолетом в руке, упал и был застрелен в результате случайного выстрела.

Советская история изобилует невероятными примерами цензуры, невозможных отрицаний, нелепого молчания, число которых увеличивается пропорционально площади территории и прошедшему времени. Наиболее яркими примерами являются задержка, с которой население узнало о нацистском вторжении, а также цензура информации о лагерях и истреблении кулаков. В данном случае, учитывая скудность официальных новостей, людям придётся полагаться на слухи, и тревога будет ещё сильнее. Эта одержимость секретностью свидетельствует о неоправданном презрении советского правительства к своим гражданам; они не являются ни незрелыми, ни умственно отсталыми.

Однако поведение западной прессы тоже не было образцовым. Она едва скрывает свою злорадную радость, как будто подобные катастрофы не могут произойти среди нас , и все же мы, итальянцы, знаем, что среди наших атомных электростанций «только» та, что находится в Латине, не имеет водонепроницаемого железобетонного купола; но, добавим мы, это небольшая электростанция. Это все равно что сказать, что в случае утечки потребуется эвакуировать «только» Рим. Две смерти, о которых сообщили Советы, вероятно, занижены, но более двух тысяч, о которых сообщила Америка, (будем надеяться) преувеличены; с нашей стороны информация распространяется в противоположном направлении — вместо запоздалой и отрывочной она поступает незамедлительно и сенсационно. Они патологически скупы, мы же запутаны и расточительны.

К сожалению, ядерные технологии и биология по своей сути сложны; неспециалисту трудно оценить риски и выгоды. Все мы – неспециалисты; те немногие, кто не является таковыми, участвуют в этом деле и поэтому не свободны от предрассудков. Как неспециалист, я осмелюсь предсказать, или, по крайней мере, надеяться, что Чернобыль станет поворотным моментом в наших решениях в области энергетики, в методах распространения информации и, возможно, даже в политических отношениях между двумя основными блоками. Даже из катастроф (пессимист сказал бы: особенно из катастроф) мы можем многому научиться.

Самое важное вот что: ядерное загрязнение незаметно и неощутимо; против него нет надежной защиты. Оно насмехается над нашими границами, переносится ветром и водой, проникает в пищевые цепи; радиоактивный йод может Излучение падает с неба за тысячи километров от источника и оседает в нашей щитовидной железе, становясь в тысячи раз более концентрированным и нанося вред нашему здоровью. Излучение, испускаемое продуктами деления, может изменить генетическое наследие людей, животных и растений на всей планете, нанося вред будущим поколениям. Ядерная авария распространяется как чума; это не внутреннее дело, относящееся исключительно к стране, где она произошла. Воды Днепра омывают Чернобыль, но в конечном итоге попадают в Черное море и омывают турецкое побережье, где нет атомных электростанций: почему турки должны расплачиваться за ошибки других?

Горбачёв был неправ, молча, и прав, попросив о помощи. Давайте окажем ему её, даже мы, итальянцы (при условии, что это будет квалифицированная помощь, а не пропагандистская), но потом, когда, будем надеяться, всё закончится наилучшим образом, пусть он согласится сесть за стол переговоров. Если он действительно новый человек, пусть он говорит на языке ответственных людей.

La Stampa , 3 мая 1986 г.


1. 25 апреля 1986 года Соединенные Штаты подвергли Ливию бомбардировке в ответ на террористический акт, совершенный ливийцами в берлинском ночном клубе, который часто посещали американские военнослужащие.

OceanofPDF.com


Невысокая женщина с царственной осанкой

Окончательно В бесконечном потоке равнодушных или плохих новостей наконец-то появилась хорошая новость! Наконец-то момент чистой радости, не простой, а многогранной и сложной. Радости от того, что после стольких лет самая желанная в мире премия в области медицины досталась женщине. Потому что она досталась жительнице Турина. Потому что эта жительница Турина оказала мне честь своей дружбой. И наконец, что самое важное, Нобелевская премия подходит Рите как нельзя лучше.

Действительно, по обычаю и по закону, эта награда присуждается за плодотворную жизнь, посвященную науке, но на этот раз она достается невысокой женщине с несгибаемой волей и царственной осанкой, которая, следуя выбранному ею много лет назад пути, по-прежнему движется с интеллектуальной энергией и с тем редким сочетанием терпения и нетерпения, которое присуще великим новаторам.

Но карьера Риты Леви-Монтальчини отнюдь не близится к закату: для нее Нобелевская премия — не только венец прошлых достижений. Даже сегодня, в условиях бесконечных трудностей самого разного рода, включая бытовые, ее деятельность остается напряженной и непрекращающейся. Рита не только работает в лаборатории, но и общается с коллегами, студентами и достойными последователями, пишет долгожданные мемуары, путешествует по миру, чтобы донести до ученых и неспециалистов глубокий смысл своих открытий.

Не мне судить о них, но я считаю, что мне удалось понять их уникальность: они ценны сами по себе и признаны многими. Они не только друзья, но и конкуренты, они также являются источником творчества, разрушенным барьером, проходом, через который прольется иной свет, с конечной целью облегчения страданий и предоставления нам возможности шаг за шагом приблизиться к самой мимолетной и завидной цели — пониманию самим собой человеческим разумом.

La Stampa , 14 октября 1986 г.

OceanofPDF.com


Секрет паука

Много Мне это кажется странным, и мне самому это тоже начинает казаться странным: тридцать лет, а именно всю среднюю часть моей активной жизни, я занимался производством красок — то есть жидких веществ, которые, будучи нанесенными тонким слоем, через некоторое время затвердевают, самопроизвольно или при нагревании. Мне кажется столь же странным, что на моем «нижнем уровне» воспоминания о красках вытесняют воспоминания об Освенциме. Я замечаю это в своих снах, из которых лагерь уже исчез, но в которых я все чаще сталкиваюсь с проблемой, связанной с красками, которую не могу решить.

Конечно, я лишь дал несколько упрощенное определение краски. Пиво и морская вода, если они испаряются тонким слоем, оставляют твердый осадок, но тем не менее их нельзя назвать красками. Другими словами, краска обладает различными другими общими и специальными характеристиками, известными всем, поэтому нет смысла пытаться определить их здесь.

За время своей карьеры я сталкивался со множеством странных проблем. Например, однажды меня попросили разработать краску, которую можно было бы наносить на изоляторы высоковольтных линий электропередачи, и которая меняла бы цвет очевидным, необратимым и видимым с земли образом всякий раз, когда изолятор перегревался, даже всего на несколько минут. Много лет назад мне представили более легкомысленную задачу. Денди, выдававший себя за производителя косметики, попросил меня изучить цветную краску «для вечера», которую можно было бы наносить на зубы так же, как наносят ногти. полировка. К концу вечера его можно будет удалить нетоксичным растворителем — на практике, этиловым спиртом. Я должен был разработать продукт, а он — организовать громкий коммерческий запуск.

Думаю, я потратил на этот вопрос не больше пятнадцати минут. Я протестировал на собственных зубах зеленую смесь, которая, по-видимому, подходила для этой цели; результат был настолько отвратительным, что я тут же позвонил этому франту и сказал, что не могу взяться за его проект. В другой раз меня попросили сделать глянцевую черную краску, которая быстро сохнет и стоит очень дешево. Она не обязательно должна быть атмосферостойкой, настаивал заказчик — производитель гробов.

Помимо этих странностей, меня по-прежнему особенно привлекают явления превращения жидкостей в твердые вещества; от солдата не ожидаешь, что он забудет поле боя. Лакокрасочный завод — это также завод сталактитов, и это тоже переход из жидкости в твердое состояние. Но если природным сталактитам требуются тысячелетия, чтобы вырасти, то нашим — всего несколько недель. Часто резервуары не герметичны. Капли краски, вытекающие из них, затвердевают, прежде чем упасть, и превращаются в изящные короткие сталактиты роговидной формы, которые безжалостно выкорчевываются и выбрасываются в мусор. Они могут быть коренастыми или тонкими, прозрачными или цветными; иногда они разветвляются или растут группами. Они растут медленно и бесшумно, как перевернутые грибы.

Переход из жидкого состояния в твердое никогда не бывает скучным зрелищем, как знает каждый, кто видел, как остывает чугунная отливка или как сгорает поток расплавленной лавы. «Застывший» воск, затвердевающий в котле, спонтанно принимает элегантную форму кратера, в то время как канифоль, сохраняющая некоторую текучесть до затвердевания, превращается в блестящее и гладкое зеркало, «зеркало Нарцисса». А что насчет замерзшей воды? Часто грязная городская лужа после зимней ночи превращается в тонкую сетку из зазубренных кристаллов длиной в десятки сантиметров; и тот факт, что нет двух абсолютно одинаковых снежных кристаллов, общеизвестен.

Мы находимся на краю леса символических значений, поэтому затвердевание воспринимается поочередно как положительное или отрицательное, как успокаивающее или смертельное. Кровь свертывается, в большинстве случаев, благотворно, в других случаях (внутри сосудов), вызывая смертельный тромб. Однако это всегда драматическое явление и невероятно сложное. И все слышали о трупном окоченении.

Однако самым удивительным окаменением, с которым я когда-либо сталкивался, является... Совершенно другой процесс. Речь идёт о затвердевании паучьей нити. Пауки — находчивые существа, к которым, как я уже говорил, у меня сильные противоречивые чувства. Ни один из обычно встречающихся механизмов не применим к мгновенному затвердеванию паучьей нити. Может ли это быть просто замерзание — подобно тому, как вода, чугун и воск затвердевают при охлаждении ниже определённой температуры? Конечно, нет: температура паука всегда соответствует температуре окружающей среды, и его резервуар не может быть теплее воздуха. Плетёная нить паука, рассматриваемая под микроскопом, очень похожа на ту, через которую экструдируется нейлон, но эта аналогия иллюзорна: до прохождения через фильеру нейлон расплавлен, его температура превышает 250°C.

Может ли быть так, что растворитель испаряется, как краска? Нет: в крошечном теле паука никогда не было обнаружено растворителей, кроме воды, которая испаряется медленно, в то время как затвердевание паучьей нити происходит мгновенно; она переходит из жидкого состояния в твердое, как только выходит из фильеры — иначе паук не смог бы на ней висеть. Более того, если бы это было испарение водного раствора, нить должна была бы растворяться в воде, чего не происходит; даже в только что сплетенном виде паутина очень хорошо выдерживает дождь и росу.

Может ли происходить полимеризация: другими словами, могут ли длинные, а значит, твердые молекулы образовываться из «супа» из более мелких молекул, содержащихся в железах паука? Химикам неизвестен ни один процесс полимеризации, происходящий за доли секунды и, так сказать, «по команде» — то есть, после простого перехода из замкнутого пространства на открытый воздух. Им известны процессы образования твердых веществ путем смешивания двух жидкостей, но у паука есть только одно исходное вещество.

Решение этой проблемы известно уже несколько лет, и его простота обезоруживает. Жидкость, выделяемая железами паука и хранящаяся над паутинными железами, затвердевает при растяжении. Она состоит из молекул достаточной длины, чтобы быть твердыми, но они свернуты в шар и поэтому скользят друг по другу: другими словами, это жидкость, хотя и очень вязкая. Но паук выделяет нить всегда и только при растяжении: он «вытягивает» свою нить. Природа этой жидкости настолько тонкая и своеобразная, что достаточно небольшого растяжения, чтобы Вызывает необратимое затвердевание: завязанные узлы молекул вытягиваются и превращаются в параллельные нити. Все гусеницы, которые плетут коконы, используют один и тот же механизм; именно так возникает шелк.

Ни одному химику пока не удалось воспроизвести столь элегантный, простой и чистый процесс. Мы во многом попирали и нарушали законы природы, но нам еще многому предстоит научиться у природы.

La Stampa , 9 ноября 1986 г.

OceanofPDF.com


Я бы это запретил.

В принципе, я Я не возражаю против евгеники. Мне кажется, если бы мы действительно могли, не причиняя вреда людям, добиться более сильного человечества — более разумного, более мягкого, лучше противостоящего болезням и искушениям, — в этом не было бы ничего плохого, и ни один моралист не смог бы возразить. Что касается роста, мы уже «неосознанно» достигли результатов благодаря улучшению гигиены и питания.

Но так называемый Неаполитанский эксперимент 1 не является частью евгеники, целью которой является улучшение потомства. Возможно, эксперимент представлял бы научный интерес, если бы удалось продемонстрировать его воспроизводимость, до чего мы очень далеки. Не будем забывать, что вероятность рождения девочки, как того требовалось в данном случае, составляла 50 процентов; таким образом, эксперимент мало что доказал.

Разве недостаточно было ограничиться животными? Помимо любых моральных соображений, вмешательство в наш вид с целью изменения естественного баланса полов — глупость и вред. Легко представить, что бы произошло, если бы грязный подвиг Неаполя был подтвержден, стал известен широкой публике и получил бы признание: в соответствии со вкусами или модой у нас был бы избыток самцов или самок, что добавило бы... К многочисленным спонтанным проблемам, которые и так нас обременяют, добавилась еще и искусственно созданная демографическая проблема. На мой взгляд, закон должен запретить определение пола еще сейчас.

La Stampa , 2 декабря 1986 г.


1. Речь идёт о ребёнке, пол которого был предопределён до рождения, — эксперименте, успешно проведённом в Неаполе профессором Раффаэле Магли.

OceanofPDF.com


Фра Диаволо на По

До В условиях нынешней неразберихи реформ получение аттестата о среднем образовании было делом, от которого дрожали руки — это было десятиборье. Кандидату требовалось сдать четыре письменных и один устный экзамен по каждому предмету, изучаемому за три года средней школы: по сути, это было обобщение всего, что известно человечеству. Таким образом, ко дню первого экзамена человек был совершенно измотан, находился в состоянии отчаяния и фатализма, поскольку всем было ясно, что удача играет главную роль в итоговом результате.

В июле 1936 года, ровно за два дня до моего первого экзамена, письменного экзамена по итальянскому языку, я получил угрожающую красную открытку из Министерства войны: на следующий день я должен был явиться на базу гидросамолетов (ту, что на реке По, откуда гидросамолеты отправляются в Венецию: многие ли туринцы помнят её?) за срочным сообщением. Я отправился туда, полный предчувствий, и оказался в компании другого подростка, которого (я так и не узнал почему) тоже звали Леви, перед гигантом в фашистской форме, который обрушил на нас лавину оскорблений, обвинений и угроз.

Он был весь красный от ярости; он обвинил нас ни много ни мало в попытке дезертирства. Мы оба были трусами: по его словам, мы не откликнулись на предыдущий призыв, явно намереваясь избежать военной службы в Королевском флоте. Да, потому что именно наши имена, из всех возможных, были выбраны в туринской лотерее призыва в военно-морской флот. Никто не мог спасти нас от двадцати четырех месяцев службы.

я В то время я даже плавать не умел, и хотя читал Стивенсона и Дефо, перспектива стать моряком казалась мне абсурдной и пугающей. Я вернулся домой в ужасе; на следующий день я сдал экзамен по итальянскому языку, который был поверхностным и бессвязным, настолько, что, по справедливости, получил очень низкую оценку, меня не допустили к устному экзамену и сказали вернуться в октябре. Это была первая плохая оценка в моей безупречной академической карьере, и она ощущалась почти как смертный приговор. Остальные экзамены я сдал только благодаря изнурительным усилиям.

Мы провели семейный совет; мой отец, бедняга, уже тяжело больной, принялся обходить соответствующие инстанции, от призывного пункта до главы государства, от начальника управления образования до фашистской федерации. В результате получилось парадоксальное решение, упреждающий удар: я решил избежать призыва в ВМФ, как можно скорее записавшись на подготовительные курсы в Добровольческое ополчение национальной безопасности — другими словами, в фашистское ополчение.

Таким образом, следующей осенью, после сдачи экзамена по итальянскому языку, я поступил в университет и оказался в положении университетского солдата. В то время я не был ни фашистом, ни антифашистом. Ношение формы не вызывало у меня чувства гордости; скорее, оно меня раздражало (особенно ботинки). Но должен признать, что мне не было противно маршировать в строю, особенно под музыку оркестра. Это был танец, и он давал мне ощущение принадлежности к человеческому союзу, слияния с единой группой. Позже я узнал, что Эйнштейн заявлял, что не понимает, какой человек получает удовольствие от марширования в строю. Что ж, в то время я был именно таким человеком, хотя семь лет спустя другое марширование в строю заставило меня радикально изменить свое мнение.

Итак, передо мной стоял солдат, весь в альпийской шапке, с орлом, фасциями, серо-зеленой курткой и брюками, а также черной рубашкой. Рутина довоенной подготовки должна была позволить мне предсказать многое из того, что должно было произойти после вступления Италии в войну в 1940 году: достаточно сказать, что за весь курс я не сделал ни единого выстрела и даже издалека не видел, как выглядят обоймы чрезвычайно тяжелой винтовки Model 91.

Сбор проходил по субботам после обеда во дворе университета на улице Виа По, где в одном из коридоров располагался оружейный склад университетской милиции. Мы должны были явиться в форме, и каждому из нас выдали винтовку; штык — с двумя боковыми канавками «для отвода крови» — крепился к дулу, а петля ножен штыка продевалась через пояс вместе с патронными подсумками, предназначенными для хранения патронов, но, естественно, пустыми. После того, как пояс был застегнут, мы наполняли патронные подсумки хлебом и салями для перекуса; курильщики использовали их для сигарет. Предварительная военная подготовка состояла исключительно из утомительных строевых упражнений и долгих прогулок по холмам, которые были бы приятными, если бы не отвратительные ботинки, которые натирали нам лодыжки и ступни до крови.

Если я не ошибаюсь, я был единственным настоящим студентом университета в нашем отряде. Остальные изучали геометрию или бухгалтерский учет и все вступили в университетскую милицию ради различных мирских преимуществ, которые можно было получить — никто не присоединился из-за фашистских убеждений. Поскольку они были такого же роста, как и я, четверо проницательных, дружелюбных парней — все немного игривые — всегда находились рядом со мной в отряде, и с помощью своих винтовок они развлекали себя, играя роль Фра Диаволо. 1 Они называли друг друга Кану Вакке (Сумасшедший Ковбой), Краве (Краверо) Бастард*, Коми Шифус и Симончелли Струнс 2 : как и в гомеровских текстах, это были неизменные атрибуты и неотъемлемая часть их имен — как почетные титулы.

Коми Шифус на самом деле был моим старым знакомым. Он учился со мной в начальной школе и уже тогда изо всех сил старался вести себя отвратительно: он был единственным во всем классе, кто мог лизать подошвы своих ботинок — не снимая их, конечно. Мне доставляет удовольствие упомянуть имена этих далеких товарищей по оружию, на случай, если кто-нибудь из них узнает себя здесь. Один из них сочинил добродушно непристойные стихи, в которых повторялись сюрреалистические названия частей вышеупомянутой винтовки: «ремень от собачьего ошейника», «затыльник приклада», «носовая накладка» и другие, которые я не могу вспомнить, потому что, по правде говоря, мы никогда не разбирали винтовку. Винтовка предназначалась не столько как оружие, сколько как мертвый груз, полезный лишь для того, чтобы сдерживать наши движения.

В результате расовых законов моя военная карьера продлилась недолго: в сентябре 1938 года меня попросили сдать форму, и я сделал это без сожаления. Но когда в 1945 году я вернулся из плена в Германии, я обнаружил, что призрак военной службы на флоте не исчез: оказалось, что я всё ещё зарегистрирован для призыва в военно-морской флот. Меня вызвали в вербовочный пункт, чтобы я ещё раз изложил свою позицию, раздели догола и подвергли обязательному медицинскому осмотру вместе с новобранцами 1927 года. Я был в довольно плохом состоянии, но врач хотел признать меня годным к службе. Последовали переговоры: как ни странно, у меня не было никаких документов, подтверждающих мой год в Освенциме, кроме номера, вытатуированного на руке. После долгих объяснений и уговоров врач согласился сначала признать меня временно непригодным к службе, а затем окончательно отпустить. Так закончилась моя короткая военная карьера.

La Stampa , 14 декабря 1986 г.


1. Фра Диаволо (буквально «Брат Дьявол») — так называли Микеле Пецца, итальянского разбойника, сопротивлявшегося французской оккупации Неаполя и известного в народных легендах и романах Александра Дюма как лидера партизанского движения.

2. «Schifús» — это искажённая версия слова schifo , что означает «отвратительный»; «Struns» — это искажённая версия слова stronzo , которое буквально означает «дерьмо» и используется в вульгарном смысле для обозначения злого человека.

OceanofPDF.com


Предисловие к «Моментам передышки» 1

Написание и публикация романов «Если это человек» и «Перемирие» стали для меня одной из целей. в моей жизни как писателя. Долгие годы после этого у меня было ощущение, что я выполнил свой долг, фактически единственный, который казался мне четко определенным. В Освенциме и на долгом пути возвращения я страдал и видел вещи, которые не только казались мне важными, но и настойчиво требовали, чтобы о них рассказали. Я рассказал о них, я был свидетелем; я был химиком, у меня была профессия, которая обеспечивала мне средства к существованию и занимала меня целиком, и я не чувствовал необходимости писать о чем-либо еще.

Всё сложилось иначе. С годами писательская деятельность вытеснила мою профессиональную работу и в конце концов заменила её; в то же время я понял, что мой опыт пребывания в Освенциме далеко не исчерпан. Я описал его основные черты, которые сегодня относятся к области истории, в своих первых двух книгах, но множество деталей продолжало всплывать в моей памяти, и я не хотел, чтобы они исчезли. В частности, на этом трагическом фоне выделялось большое количество человеческих фигур: друзья, попутчики, даже противники, которые, в свою очередь, просили выжить, наслаждаться неоднозначной вечностью литературных персонажей. Это была не анонимная масса... Потерпевшие кораблекрушение, безмолвные и безликие, но те немногие, отличающиеся от других, те, в ком (пусть даже на мгновение) я увидел волю и способность реагировать, то есть зачаток добродетели.

В этих рассказах, написанных в разные периоды и по разным поводам, и, конечно же, без какого-либо плана, мне кажется, проявляется именно эта общая черта. Каждый рассказ сосредоточен на одном персонаже, и он никогда не является объектом преследования, предопределенной жертвой, поверженным человеком — тем, кому я посвятил свою первую книгу и о котором я навязчиво размышлял, «остался ли он еще человеком». Главные герои здесь, несомненно, «люди», даже если та добродетель, качество, которое позволяет им выживать и делает их исключительными, не всегда относится к числу тех, которые одобряет обычная мораль. Банди, мой «ученик», черпает силу из святой радости верующих, Вольф — из музыки, Григо — из любви и суеверия, Тишлер — из наследия легенд; но Чезаре — из хитрости без угрызений совести, Румковский — из жажды власти, Раппопорт — из дикой жизненной силы.

Перечитывая их, я замечаю еще одну особенность: выбранные мной инстинктивно декорации почти никогда не бывают трагическими. Они причудливы, маргинальны: моменты передышки, когда подавленная личность на мгновение вновь обретает свои черты.

Читатель может удивиться этому вновь обретенному багажу информации спустя тридцать или сорок лет после описанных здесь событий. Психологи отмечают, что люди, пережившие травматические события, делятся на две четко выраженные группы: тех, кто полностью подавляет свое прошлое, и тех, у кого память о преступлении сохраняется, словно высеченная в камне, доминируя над всеми другими переживаниями, до или после. Сейчас, не по собственному выбору, а по природе, я отношусь ко второй группе. Из двух лет жизни вне закона я ничего не забыл. Без каких-либо целенаправленных усилий память продолжает восстанавливать факты, лица, слова, ощущения: как будто в то время мой разум находился в состоянии повышенной восприимчивости, в котором не терялась ни одна деталь. Я помню, например, как магнитофон или попугай, целые предложения на языках, которых я тогда не знал и не знаю сегодня. Несколько лет назад, спустя тридцать пять лет, я встретил сокамерника, с которым у меня не было особой дружбы, и сразу узнал его в толпе незнакомых лиц, хотя его Лицо сильно изменилось. Даже сейчас запахи «туда» заставляют меня вздрагивать. Сегодня кажется очевидным, что то внимание, которое я тогда уделял миру и окружающим меня людям, было не только симптомом, но и важным фактором моего духовного и физического спасения.

Вполне возможно, что временная дистанция усилила склонность приукрашивать факты, дополнять их: эта склонность, или искушение, является неотъемлемой частью писательского мастерства, и без неё пишутся не рассказы, а отчёты. Тем не менее, эпизоды, на основе которых я построил эти истории, действительно произошли, и их герои существовали, хотя по очевидным причинам я часто менял их имена.

В книге «Моменты передышки» (Нью-Йорк: Summit Books, 1986)


1. Первая часть сборника Леви «Лилит и другие рассказы» была опубликована отдельно на английском языке под названием «Моменты передышки» .

OceanofPDF.com


Олень волков

Он В престижной серии издательства Einaudi «Писатели в переводе писателей» вышла девятнадцатая книга, неожиданный подарок: « Зов дикой природы » Джека Лондона в прекрасном и тщательном переводе Джанни Челати. Книга очень известна, и именно поэтому она таит в себе множество сюрпризов для читателя, или, скорее, для того, кто перечитывает её, независимо от возраста. Мы читаем знакомую книгу иначе, чем новую: мы уже знаем, «чем всё закончится», поэтому мы более критично относимся к сюжету и уделяем больше внимания деталям.

Здесь нас сразу поражает подлинность книги. Очень любопытный Джек Лондон, писатель, долгое время считавшийся маргинальным, говорящим на просторечии — иными словами, бунтарем в прославленной американской литературной традиции, — извлек из своего недолгого приключения золотоискателя на Аляске невероятное количество впечатлений, и он первоклассный рассказчик. Ничто из того, что он говорит, не кажется вторичным, словно написано за письменным столом, опираясь на другие книги или воображение. Дикий мир, в который был погружен Джек Лондон, в его лучших книгах воплощен с той же остротой и непосредственностью, что и в реальной жизни; это не Верн и не Сальгари¹, а … Человек, который сражался до последнего в борьбе за жизнь и выживание и нашел в этой борьбе вдохновение для написания своих произведений.

По счастливой интуиции Лондон перенёс свой опыт на собаку, и я считаю, что этой собаке нет равных в мировой литературе именно потому, что она не литературная собака. Бак, состоятельный хозяин своего дома на великолепном калифорнийском ранчо, одновременно и собака, и человек, как и все собаки, с которыми судьба или хозяева обращаются не слишком плохо и не слишком хорошо. Он излучает достоинство и респектабельность. Он больше, чем слуга судьи Миллера, он его равный, его компаньон; он инстинктивно понимает свои права и обязанности. Но на рубеже веков, во времена золотой лихорадки, все сильные собаки находятся под угрозой: они обладают беспрецедентной коммерческой ценностью, их могут украсть, продать и отправить туда, где закон дубинок и клыков преобладает над законами цивилизации. Они станут ездовыми собаками или умрут.

Благодаря своей физической и моральной силе, Бак проходит первое испытание депортации – бесконечное путешествие по железной дороге, а затем на пароходе, чтобы добраться до новой и враждебной земли: никакого калифорнийского солнца, только снег на земле и в воздухе. Он приручен; он понимает, что человек с дубинкой непобедим. Его достоинство не сломлено, а преображается, поскольку ему приходится приспосабливаться, ему приходится узнавать новые и ужасные вещи. Он понимает, что никому нельзя доверять, особенно своим спутникам – опытным ездовым собакам. Если он не будет таким же быстрым, как они, его дневной паек немедленно украдут. Он понимает, что ночью костер и палатка не для него; он должен научиться, и учится, выкапывать яму в снегу, где его животное тепло позволяет ему переносить арктический холод.

Баку тоже предстоит освоить эту работу, и здесь тон и наблюдения Лондона просто великолепны. Каждая из этих собак, сотня разных пород, ежедневно запрягаемых в сани, обладает индивидуальной, удивительно убедительной личностью. Будучи этологом доисторической эпохи, Лондон проник в собачью психологию на поистине современные глубины. Соперничая друг с другом, но при этом оставаясь общительными, ездовые собаки «выбирают» лидера, главу стаи, первую собаку в упряжке. Он должен быть самым сильным, но и самым опытным: перевозка грузов — это… Это работа, на которую нужно давать согласие, и Шпиц, главный пёс, добивается и ускоряет этот процесс. Он наказывает тех, кто мешает работе, кусает отстающих, останавливает драки своим неоспоримым авторитетом.

Бак понимает и учится, но не принимает авторитет Шпица: внутри себя, помимо бесконечной жажды еды, он чувствует жажду лидерства. С другой стороны, он принимает сани: « Хотя работа была тяжелой, он обнаружил, что не особенно ее презирает. Он был удивлен энтузиазмом, который воодушевлял всю команду и который передавался ему». Это работа как последнее средство и альтернатива рабству; как же не вспомнить « Один день из жизни Ивана Денисовича» Солженицына и стену, которую заключенные строят добровольно, борясь с морозом другой Арктики? Дейв и Соллекс, старые ездовые собаки, пассивны и безразличны в течение коротких часов отдыха, но когда их запрягают в сани, они становятся « бдительными и активными, стремясь к тому, чтобы работа шла хорошо, и яростно раздражаясь на все, что задерживало или мешало этой работе. Тяжелый труд между следами саней казался высшим выражением их бытия, всего, ради чего они жили, и единственным, что доставляло им удовольствие ». Работа опьяняет: «сердце собак разрывается, когда их отстраняют от нее ». Здесь, в зачаточном состоянии, проявляется интуиция человеческой патологии раннего выхода на пенсию.

Бак другой. Он чувствует, как внутри него растет «властный первобытный зверь», он тонко провоцирует вожака стаи и поощряет недисциплинированность, пока дело не доходит до открытого вызова. Это самая блестящая и самая жестокая страница этой короткой книги: морозной ночью, в окружении голодной, но нейтральной стаи, Шпиц и Бак сталкиваются друг с другом, и Бак, более хитрый боец, одерживает победу. Проигравшего тут же пожирают его бывшие подчиненные. На следующее утро Бак насилует своих человеческих хозяев: он убил вожака стаи; он — новый глава стаи. Он будет еще более эффективным лидером (капо?), чем Шпиц, лучше умеющим поддерживать дисциплину и предвидеть опасности на следе.

Затем стая меняет владельцев, и весной, когда лед становится самым коварным, она оказывается в руках трех неопытных мужчин. Голод, истощение и порка: достоинство Бака оскорблено, собака бунтует; она «знает», кому следует подчиняться, а кому нет. Подвергшись смертельной порке, она спасается Торнтоном, добрым первопроходцем, в сторону... Бак питает к нему ту всепоглощающую, исключительную любовь, на которую способны только собаки: и именно здесь, на мой взгляд, книга ослабевает. Эта преданность чрезмерна: что случилось с «первобытным зверем»?

Не убеждают и отрывки, пронизанные поверхностными отголосками Дарвина. Торнтон умирает, пораженный стрелами индейцев, а Бак, чья последняя связь с человеческой цивилизацией разорвана, прислушивается к зову дикой природы — то есть к вою волков. Он чувствует в себе, благодаря эволюции, волчью кровь. Несмотря на свою иную жизнь, он приближается к стае, пока не становится её частью, а фактически и её вождём. Калифорния, сани и Торнтон забыты, и история Бака (это наблюдение Челати, но я считаю его верным только после такого поворота событий) растворяется в легенде. Кровь Бака преобладает над кровью волков до такой степени, что меняет их внешний вид: рождается новое поколение волков с собачьей шерстью. Бак становится Призрачным Псом, который по ночам свирепствует, разрывая на куски добычу и людей; И всё же каждое лето он совершает паломничество к месту захоронения Торнтона — единственного существа, которого этот пёс, превратившийся в волка, когда-либо любил. Ну же, это слишком по-человечески.

La Stampa , 11 января 1987 г.


1. Эмилио Сальгари (1862–1911), автор приключенческих рассказов, действие которых происходит в экзотических странах.

OceanofPDF.com


Черная дыра Освенцима

Мы Нельзя оставаться равнодушным к разгоревшейся в Германии дискуссии между теми, кто склонен тривиализировать нацистскую резню (Нольте, Хиллгрубер), и теми, кто утверждает её уникальность (Хабермас и многие другие). 1 Тезис первой группы не нов: массовые убийства происходили в каждом столетии, особенно в начале этого, и в частности против «классовых врагов» в Советском Союзе, то есть вблизи немецкой границы. Мы, немцы, во время Второй мировой войны просто следовали ужасной, но уже устоявшейся практике: «азиатской» практике, состоящей из массовых убийств, массовых депортаций, безжалостной ссылки во враждебные регионы, пыток, разлучения семей. Нашим единственным нововведением было технологическое: мы изобрели газовые камеры. Кстати, именно это нововведение отрицала школа «ревизионистов» Фориссона. 2 Таким образом, эти два аргумента дополняют друг друга в схеме исторической интерпретации, которая не может не вызывать тревогу.

Безусловно, Советы нельзя оправдать. Сначала резня кулаков, а затем презренные суды и бесчисленные жестокие действия против реальных или предполагаемых врагов народа — это крайне серьезные преступления. Они привели к политической изоляции Советского Союза, которая... В различной степени и с вынужденным перерывом в войне, это продолжается до сих пор. Но ни одна судебная система не оправдывает убийцу только потому, что в доме напротив есть другие убийцы. Более того, бесспорно, что эти события происходили внутри Советского Союза, и ни один посторонний не мог бы им противостоять, не прибегнув к всеобщей войне.

Новые немецкие ревизионисты склонны представлять резни Гитлера как превентивную защиту от «азиатского» вторжения. Этот тезис кажется мне крайне непрочным. Далеко не очевидно, что русские намеревались вторгнуться в Германию. Напротив, они боялись Германии, о чем свидетельствует поспешный пакт Риббентропа-Молотова; последующая внезапная немецкая агрессия 1941 года подтвердила обоснованность этих опасений. Кроме того, неясно, как «политические» массовые убийства Сталина могут найти свое отражение в истреблении еврейского народа Гитлером. Хорошо известно, что до прихода Гитлера к власти немецкие евреи были глубоко немцами, тесно интегрированными в страну, и считались врагами только Гитлером и немногими фанатиками, которые первоначально следовали за ним. Отождествление иудаизма с большевизмом, одержимость Гитлера, не имело объективного основания, особенно в Германии, где подавляющее большинство евреев, как известно, принадлежало к буржуазии.

Действительно, «ГУЛАГ существовал до Освенцима», но не следует забывать, что цели этих двух адов не совпадали. Первый представлял собой резню среди равных; он не основывался на расовом превосходстве, не делил человечество на сверхлюдей и недолюдей; второй же основывался на идеологии, пронизанной расизмом. Если бы она возобладала, мы бы сегодня оказались в мире, расколотом надвое: «мы», господа, на одной стороне, а все остальные — их слуги или истреблены за расовую неполноценность. Это презрение к фундаментальному равенству прав всех людей проявилось во множестве символических деталей, от татуировки Освенцима до использования в газовых камерах яда, первоначально разработанного для дезинфекции трюмов кораблей, кишащих крысами. Безжалостная эксплуатация трупов и их праха — отличительная черта нацизма, и, несмотря на тех, кто хотел бы сгладить контуры гитлеровской Германии, она остается его символом по сей день.

Действительно, смертность в ГУЛАГе была ужасно высокой, но это был своего рода побочный продукт, который терпели с циничным безразличием. Основная причина... Цель ГУЛАГа, какой бы варварской она ни была, имела свою логику, заключавшуюся в воссоздании рабовладельческой экономики, направленной на «построение социализма». Даже в сочинениях Солженицына, дрожащего от оправданного гнева, нет ничего похожего на Треблинку и Хелмно; это были не трудовые лагеря и не концлагеря, а черные дыры для мужчин, женщин и детей, единственным преступлением которых было быть евреем, места, где люди выходили из поездов только для того, чтобы попасть в газовые камеры, и откуда никто не возвращался живым. Советские захватчики Германии после мученической смерти своей страны (помните, среди сотен эпизодов, жестокую осаду Ленинграда?) жаждали мести и были ответственны за серьезные эксцессы, но среди них не было айнзацкоманд, которым поручали расстреливать мирных жителей из пулеметов и хоронить их в огромных братских могилах, которые часто выкапывали сами жертвы. И хотя у советских властей было вполне оправданное желание отомстить, они никогда не планировали уничтожение немецкого народа.

Никто никогда не утверждал, что в ГУЛАГе существовали «отборы», подобные тем, которые неоднократно описывались в немецких лагерях, где после беглого осмотра лица заключенного врачи СС (врачи!) решали, кто еще может работать, а кто должен отправиться в газовую камеру. И я не понимаю, как это «нововведение» можно считать второстепенным и смягчить словом «только». Это нововведение не было создано по «азиатской» модели; оно было чисто европейским. Газ производился известными немецкими химическими заводами, немецкие предприятия получали волосы убитых женщин, а золото из зубов, извлеченных из трупов, поступало в немецкие банки. Все это специфически немецкое явление, и ни один немец не должен забывать об этом; он также не должен забывать, что в нацистской Германии, и только там, даже детей и умирающих отправляли на ужасную смерть во имя абстрактного и жестокого радикализма, не имеющего себе равных в современную эпоху.

В разворачивающихся неоднозначных дебатах тот факт, что союзники несут значительную долю вины, не имеет никакого значения. Правда, ни одна демократическая страна не предоставила убежище евреям, которым угрожали или которых выслали. Правда, американцы отказались бомбить железнодорожные пути в Освенцим, в то время как они неоднократно обстреливали прилегающий промышленный район. И также правда, что, вероятно, были и грязные причины. Причина неспособности союзников прийти на помощь: страх перед необходимостью предоставлять убежище или поддержку миллионам беженцев или выживших. Но это нельзя назвать настоящим соучастием, и моральная и юридическая разница между теми, кто предпринимает действия, и теми, кто ничего не делает, чтобы противостоять этому, остается неизмеримой.

Если сегодняшняя Германия действительно заботится о том месте, которое ей по праву принадлежит среди европейских наций, она не может и не должна обелять свое прошлое.

La Stampa, 22 января 1987 г.


1. Эрнст Нольте (род. 1932) — немецкий историк и философ; Андреас Хиллгрубер (1925–1989) — немецкий историк; Юрген Хабермас (род. 1929) — немецкий философ.

2. Роберт Фориссон, французский профессор и отрицатель Холокоста, упоминается в нескольких эссе в сборнике « Несобранные рассказы и эссе: 1949–1980» .

OceanofPDF.com


Нос к носу: Свидание с любовью в темноте

ЖУРНАЛИСТ : Подождите-ка, боже мой! Прошло уже два полных дня и сорок восемь часов с тех пор, как... Я ждала тебя здесь, а ты уже хочешь вернуться внутрь. Мой директор и слышать не хочет ни о каких отговорках, понимаешь: если я вернусь без собеседования, я рискую потерять работу, а он хочет получить её немедленно, до окончания брачного сезона.

МО ЛЕ: Ну давай, но поторопись. Дело не в том, что я тороплюсь: просто мне не нравится свет. В другой раз, если ты меня предупредишь, мы можем встретиться вечером — ночью всё проще и спокойнее. Ты не слышишь этот гул? Тракторы, моторы, даже самолёты в небе: это невыносимо. Когда-то, как мне говорили, всё было иначе: в полях царил покой. А пока, потерпи, ты же знаешь, что я плохо вижу. Ты мужчина или женщина?

ЖУРНАЛИСТ : Мужчина, но я не вижу в этом никакой разницы.

МО ЛЕ: Да, это имеет значение. Самкам нельзя доверять. Они интересуют меня всего две недели в году, а потом совсем нет — лучше быть одному. Единственное, на что смотрят самки, даже на вашу, это мех. Не то чтобы они были неправы. А вы знали, что наш мех — единственный, который можно погладить неправильно? Иначе мы бы не смогли прятаться в своих туннелях.

ЖУРНАЛИСТ : Скажи мне: ты сделал радикальный выбор. Ни неба, ни солнца, ни луны — в Иными словами, вечная темнота и тишина. Не кажется ли вам это немного монотонным? Вам не скучно ?

МО ЛЕ: Вы все одинаковые. Вы всё измеряете по своим человеческим меркам. Да, это был выбор, но взвешенный. Я предпочитал слух, обоняние и осязание зрению. Не думайте, что у меня нет ушей только потому, что их не видно снаружи. Мой слух в десять раз острее вашего — конечно, по логарифмической шкале. Я могу слышать, как растёт корень, шорох дождевого червя. А чтобы защититься от вашего невыносимого шума, мне достаточно спуститься на пятьдесят или шестьдесят сантиметров: там я защищён даже от мороза. Монотонно? Я могу различить по меньшей мере двадцать различных типов почвы и чувствую влажность и ветер ещё до их прихода.

ЖУРНАЛИСТ : Не могли бы вы показать мне свои передние лапы? Я бы хотел сфотографировать.

МО ЛЕ: Нет, что это — никаких картинок. И почему вы не называете их руками? В конце концов, они не так уж сильно отличаются от ваших — просто гораздо сильнее. Держу пари, что, несмотря на ваши размеры, вы бы не выдержали силы натяжения одной из моих рук. В конце концов, смотрите, вы должны попробовать делать то, что мы делаем каждый день и каждую ночь. Дождя давно не было, почва на моем газоне хорошая и рассыпчатая — другими словами, условия просто идеальные. Давай, мистер Мэн, на мгновение отпусти свою прямую позу, пригнись, как мы, и давай начнем копать вместе, но без инструментов, хорошо? Ну, ты увидишь, что я, большой старый крот, очень медленный, буду в десяти метрах от тебя, пока ты еще будешь ломать ногти о поверхность. И я вырою себе идеальный туннель, цилиндрический, с хорошо утрамбованной почвой по бокам, потому что с самого детства я научился продвигаться, вращаясь, как сверло. У нас тоже есть свои коммерческие секреты.

ЖУРНАЛИСТ : Вы сказали, что интересуетесь женщинами лишь несколько дней в году? Вы сами их ищете ?

МО ЛЕ: Это происходит по обоюдному согласию. У самок особый стиль царапания, более компактный и мягкий: мы слышим их издалека. И они нас слышат. Когда приходит время любви, взаимный поиск становится захватывающим приключением. Это также выбор. Вы слышите копание сверху, снизу, на восток, на запад, один грубее, другой ровнее, пока мы не выберем тот, и тогда мы отправляемся в путь, энергично копая, пока два туннеля не встретятся. На самом деле, чаще всего мы встречаемся нос к носу, чтобы определить, совпадают ли наши запахи. Если совпадают, то брак заключен.

ЖУРНАЛИСТ : Не могли бы вы познакомить меня со своей женой?

МО ЛЕ: С удовольствием, потому что она замечательная девушка. И красивая, намного моложе меня. Но сейчас конец марта, и она куда-то уехала готовить свадебный зал. Для меня это было очень важно, и я дал ей понять. Я хотел, чтобы он был просторным, уютным, с ковром из травы и мха — но это же женская работа.

ЖУРНАЛИСТ : А что, собственно, представляет собой работа мужчины ?

МО ЛЕ: Примерно так же, как и у вас. Вы охотитесь за деньгами, а мы охотимся за дождевыми червями. Вы инвестируете в товары и недвижимость, а мы отрубаем им головы.

ЖУРНАЛИСТ : Чьи? Дождевых червей ?

МО ЛЕ: Да, это лучшая инвестиция. Вы бы и не подумали, правда? Но дождевой червь без головы не убегает и не гниет. Знаете, сколько дождевых червей у меня в банке? Более одиннадцатисот, плюс около сорока разных личинок. Нужно думать о будущем, нашем собственном и наших детей. Однажды, копая землю, я даже нашел маленькую гадюку, только что вылупившуюся. Я отрезал ей голову, но через два дня она уже начала стареть, и поэтому, чтобы она не пропала зря, я сразу же ее съел. Знаете, мы платим за силу наших рук: если мы не будем съедать каждый день количество свежего мяса, равное нашему весу, мы умрем от голода.

ЖУРНАЛИСТ : Понимаю. Подождите минутку, я это запишу. Готово. Но теперь скажите: правда ли, что у вас никогда не возникает желания исследовать мир на поверхности? Траву, цветы, текущую воду? Или даже маленьких животных, которые не ходят под землю — сверчков, улиток, кузнечиков ?

МО ЛЕ: О да, я Не буду отрицать, но это приключения юности. У меня тоже были такие, в безлунные ночи с мальчиками моего возраста. Нас было семнадцать. Представьте, однажды я нашел на земле гнездо жаворонков со всеми яйцами — вот это был ужин! Но настоящее развлечение было другим: мы привлекали собак, громко царапая камень, подпускали их поближе, на мгновение выпрыгивали, хмурясь, чтобы их напугать, а затем тут же снова рыли норы. Вы бы видели, как они копали! Но мы разворачивались, и в секунду уже были вне их досягаемости. Другими словами, если мы намеренно не ищем неприятностей, нас никто не беспокоит. У нас есть тьма, но у нас есть и мир.

«Воображаемый зоопарк: Естественная история Примо Леви»,

Airone , январь 1987 г.

OceanofPDF.com


Адамова глина

Насколько это сложно? Понять текст, который, надо признать, не очень хорошо понимает сам его автор! Эта мысль сопровождала меня во время непростого, но поучительного чтения недавно вышедшей книги А. Грэма Кэрнс-Смита « Семь ключей к происхождению жизни» . 1 Несмотря на свою высокую цель, это книга для широкой публики, и она пытается популяризировать важную и смелую гипотезу.

Очевидно, что само название одновременно является преуменьшением* и полно обещаний. Происхождение жизни на Земле — это не просто проблема, подобная какой-либо другой; это единственная проблема, над которой ломали голову все ученые, и не только биологи, с самого начала науки. Предложенных решений предостаточно. До Спалланцани и Пастера общепринятый ответ исходил из классики и Аристотеля: жизнь возникает путем самопроизвольного зарождения из испорченной материи: лягушки из грязи, мухи из нечистот. Лишь в XIX веке это наивное убеждение было отвергнуто: по сравнению с микроорганизмами лягушки и черви слишком сложны, чтобы развиваться «самостоятельно»; но тогда что насчет микроорганизмов?

Электронный микроскоп, наряду с открытиями в области генетики, должен был дать резкий и разочаровывающий ответ: микроорганизмы тоже чрезвычайно сложны. Это «высокотехнологичные» машины, и думать так не следует. Утверждение о том, что они возникают самопроизвольно, столь же абсурдно, как и мысль о том, что можно изготовить часы, просто смешав их мельчайшие компоненты. Фундаментальные, уникальные компоненты жизни, нуклеотиды нуклеиновых кислот, присутствующие во всем — от плесени до буковых деревьев, жирафов и нас самих, — не могут развиваться сами по себе; только представьте себе количество и сложность этапов, которые должен пройти химик, чтобы получить хотя бы один из них, и меры предосторожности, необходимые для предотвращения его саморазрушения.

И все же — если мы не хотим прибегать к сверхъестественным гипотезам — должно было произойти какое-то самопроизвольное зарождение жизни. В середине этого столетия любопытный эксперимент Стэнли Миллера породил большие надежды. Подвергнув смесь метана, воды, аммиака и водорода воздействию «искусственных бурь» (высоких температур, электрических разрядов), он получил строительные блоки органической жизни: следы аминокислот и нуклеозидов. Все, химики и обыватели, ликовали. Путь был открыт; акт творения, постулируемый всеми религиями и метафизикой, стал ненужным. Жизнь могла возникнуть сама по себе, из первобытного бульона, состоящего из океанов новорожденной Земли.

Эти надежды были разрушены более тщательным анализом. Кирпичей недостаточно для строительства дома: необходимы план, направление, замысел. Ключ к жизни — упорядоченная сложность, и простое не может породить сложное. Также не имело смысла утверждать, что порядок исходит из космоса, как недавно заявил Хойл: если так, то кто мог бы внести порядок в космос? Либо проблема переносится с одного места на другое, либо приходится обращаться к Богу. Что ж, ученые уважают Бога и тех, кто в него верит, но они неохотно принимают преждевременное вмешательство с его стороны, прежде чем исчерпают все другие возможные объяснения.

Кэрнс-Смит формулирует новую и захватывающую гипотезу. Он начинает с аналогии: представьте, что вы нашли в необитаемой местности арку, сделанную из камней, которые поддерживают друг друга. Первая гипотеза заключается в том, что это творение рук человеческих или, во всяком случае, продукт высшего разума: арка не строится сама по себе. И все же можно представить себе другой, «естественный» механизм. Чтобы построить арку, человек мог бы укладывать камни на фундамент, на естественные каменные леса, которые затем промываются. Исчезновение во время потопа. А что, если то же самое произошло при сотворении жизни? Иными словами, если первобытная жизнь была тем, что осталось от сооружения, случайные базовые элементы которого впоследствии исчезли?

Кэрнс-Смит считает, что он обнаружил этот каркас в материале, чрезвычайно распространенном на Земле, имеющем сложную структуру, но чрезвычайно разнообразном по своим формам, как показали исследования с помощью электронного микроскопа. Более того, этот материал облагорожен важной библейской отсылкой. Первобытная жизнь, протожизнь, основывалась бы не на углероде, а на силикатах глины: да, той самой глине, которую Бог-Отец использовал для создания первого человека.

Многочисленные глины, изученные Кэрнсом-Смитом, демонстрируют удивительные способности: они поглощают материал из окружающей воды, растут, делятся на части, восстанавливаются после повреждений; более того, они могут образовывать слои почти незаметной толщины, небольшие трубки, пористые массы. Другими словами, они являются эквивалентом крошечных химических лабораторий с оборудованием для фильтрации, дистилляции, концентрирования и так далее. Самое важное, они могут размножаться, воспроизводя себя; и сколько таких лабораторий может работать одновременно! Кэрнса-Смита также не пугает способность, типичная для живых организмов, извлекать углерод и азот из атмосферы, чтобы «сделать их органическими»; при воздействии солнца соли железа превращают углекислый газ в муравьиную кислоту, а оксид титана превращает азот в аммиак — остальное просто…

Следующий шаг непрост, а, скорее, пугающе сложен: как из самовоспроизводящихся глин мы можем прийти к органической жизни, которая сегодня восторжествовала? Должен признать (но Кэрнс-Смит тоже это признает), что здесь все становится запутанным. Этот шаг будет постепенным: «узурпация», как если бы одно за другим исходные волокна постепенно удалялись из пеньковой веревки и заменялись нейлоновыми. Должно было бы быть длительное сосуществование зарождающейся жизни глин и органической жизни, с окончательным превосходством последней. Подобно нуклеиновым кислотам и белкам, частицы глины способны складываться сами на себя, принимая характерные и специфические конфигурации, которые могут даже передаваться другим частицам, с которыми они вступают в контакт.

Довольны ли вы, читатель, пытаясь прочитать великую книгу природы задом наперёд? Я же, несмотря ни на что, доволен, несмотря на то, что сам автор выражает свои сомнения десятками «если», «но» и «может быть». На каждой странице. После прочтения этой сложной и тревожной книги у меня осталось смутное впечатление, что я стал свидетелем прорыва, возможно, сравнимого с прорывами Ньютона и Дарвина. Или, с другой стороны, это может быть всего лишь «рабочая гипотеза», каркас, который будет разрушен, независимо от того, выстоит ли арка или рухнет. В любом случае, появилась новая идея, находящаяся где-то посередине между химией и геологией, и сегодня мы знаем, насколько продуктивным является взаимообогащение между различными дисциплинами.

La Stampa , 15 февраля 1987 г.


1. Опубликовано издательством Cambridge University Press, 1985.

OceanofPDF.com


Прямая трансляция из нашего кишечника: кишечная палочка (Escherichia Coli).

ДЖО УРНАЛИСТС (аккуратно постукивая по стенке кишечника): Можно?

ES CHERICHIA COLI: Пожалуйста! Заходите.

ЖО УРНАЛИСТС: Нет, не хочу показаться невежливым, но, видите ли, я не хотел бы навредить вашему хозяину, который, в конце концов, мой друг. Никаких радикальных мер. Вмешательство. Если вы не возражаете, мы проведем интервью так: я снаружи, вы внутри. Я буду записывать, и микрофон очень чувствительный: просто постарайтесь говорить громче. Это ваше первое интервью?

Э. КОЛИ: Да, но не волнуйтесь, я совсем не нервничаю. Нас нелегко вывести из себя, как из-за нашего темперамента, так и потому, что у нас отсутствует нервная система.

ДЖО УРНАЛИСТС: Вам нравится здесь, в темноте, со всей этой полупереваренной дрянью, которую ваш хозяин вываливает вам на голову три-четыре раза в день?

Кишечная палочка: Всё хорошо, за исключением тех случаев, когда ему дают антибиотики. Тогда жизнь становится немного тяжелее, но некоторые из нас выживают, и нам почти всегда удаётся продолжить род. Пожалуйста, потерпите немного, я нахожусь в митозе, то есть делюсь на две части: но это всего лишь вопрос нескольких минут, и одна из моих половин снова будет к вашим услугам. Всё, продолжайте; я останусь здесь, пока моя сестра-близнец отправится в путь. Она не будет подслушивать и не будет нас беспокоить; мы умеем быть осмотрительными.

ЖУРНАЛИСТ : У вас должно быть Мы слышали, что вы больше не просто сапрофиты, которых терпят до тех пор, пока они не начнут доставлять нам проблемы с желудком. Теперь вы на первых полосах газет: мы даже знаем, как взять образец вашей ДНК и заменить его другой ДНК, тем самым научив вас производить полезные для нас белки. Мнения по этому поводу расходятся. Некоторые говорят, что это хорошо, и что, используя этот метод, мы могли бы даже научить вас, бактерии, фиксировать атмосферный азот; другие опасаются, что вы слишком многому научитесь и в итоге захватите власть .

Э. КОЛИ: Да, да, я в курсе. На самом деле, одной из моих кузин 397-й степени сделали операцию именно таким образом, и она почти не страдала — разве что от травмы, связанной с тем, что оказалась в стеклянной трубке вместо теплого кишечника. Что ж, я являюсь членом комитета рабочих-прокариот, и с точки зрения профсоюза у нас нет возражений. Время для требований равенства прошло: мы тоже теперь понимаем, что специализация необходима и полезна обеим сторонам. На самом деле, мы уже давно не бастовали, и я, как представитель профсоюза, считаю, что забастовка сейчас — это тупое оружие: у оппозиции есть слишком мощные инструменты. Политика — это искусство возможного — один из моих предков сказал это пятьсот миллионов лет назад — и мы по своей природе сторонники возможностей, или, точнее, оппортунисты. Именно поэтому вы не должны нас недооценивать. Вам следует последовать моему совету и бережно хранить свои стеклянные трубки. Лично я добродушный человек, но не могу ручаться за своих коллег, чьи телефонные линии вы переключили. Будьте осторожны: если разразится эпидемия, пострадаете вы, но пострадаем и мы, мирно живущие в ваших драгоценных недрах. Нет сомнений, что в долгосрочной перспективе мы научимся адаптироваться и выживать даже в кишечнике таракана или устрицы, но для этого потребуется время, усилия и немало жертв.

ЖУРНАЛИСТ : Спасибо, мэм. Если вам нечего добавить, я закончу здесь .

Э. КОЛИ: Отлично! И изобретение колеса... А что вы скажете об асинхронном двигателе? Вам потребовалось двести лет, после того как вы изобрели первые микроскопы, чтобы это заметить, но теперь наш прецедент очевиден, а вы приходите ко мне с микрофоном, ничего не говоря об этом? Поверьте, это наглость. Это высокомерие вас, многоклеточных существ, как будто вы всё открыли сами!

ЖУРНАЛИСТ : Прошу прощения. Видите ли, нам, журналистам, приходится иметь дело со столькими вещами: эстафетная команда Кракси, налог на здравоохранение, Ливан, ошибка Рейгана…

E. COLI: Значит, вы ничего об этом не знаете? Послушайте, я объясню через две минуты, чтобы вы не ошиблись в своей статье. У нас шесть жгутиков, понятно? Но мы двигаем их не так, как веревку или кнут: мы вращаем их, как вращается ротор небольшого электродвигателя. У каждого жгутика есть двигатель и статор, и когда мы чувствуем запах пищи, жгутики превращаются в вытянутые спирали; они располагаются почти как хвост и толкают нас вперед, как пропеллер. Это просто, правда? Затем появились инфузории со своим глупым альтернативным движением, колесо было забыто, и вам потребовалось два миллиарда лет, чтобы его заново открыть. По сути, вы тоже инфузории: все ваши слизистые оболочки покрыты ресничками, не так ли?

ЖУРНАЛИСТ : Спасибо, эта информация чрезвычайно интересна. Вы имеете в виду, что если бы инфузории не появились, мы могли бы поворачивать голову на 10 оборотов, не поворачиваясь в другую сторону? А как насчет кровеносных сосудов, нервов и всего остального? Они бы все переплелись.

Э. КОЛИ: Это ваше дело, или, скорее, дело эволюции. Но ваши автомобили работают хорошо, и именно так они и сделаны. То есть, дело в том, что вы упустили идею, которую не стоило упускать из виду. Как жаль, что уже слишком поздно её запатентовать.

«Воображаемый зоопарк: Естественная история Примо Леви»,

Airone , февраль 1987 г.

OceanofPDF.com


Чайка из Чивассо

ЖУРНАЛИСТ : Мистер Чайка, что вы здесь делаете?

SE AGULL: Серебристая чайка, пожалуйста. Мы оседлые, а остальные, ридибунди , или черноголовые чайки, — бродяги, оппортунисты без угрызений совести.

ЖУРНАЛИСТ : Мистер Сельдевая Чайка, мне кажется, я уже встречал вас раньше, но в другой обстановке: вы парили над прибоем — не помню, было ли это в Чинкве-Терре или в Капразоппе. Но я помню ваше фантастическое скольжение, когда вы дрейфовали на ветру, а затем внезапный пик вниз и тут же взлетели обратно с рыбой в клюве. Я следил за всем этим в бинокль: пожалел, что у меня не было кинокамеры.

SE AGULL: Вы правильно помните — это была кефаль для моих малышей. Я увидел её с воздуха и нырнул на два метра под воду, чтобы поймать. Это был хороший нырок; я тоже его помню. Эх, это были прекрасные времена, но к тому времени кефаль уже стала редкостью. Мы с женой сделали себе недоступное гнездо, невидимое, прямо над морем. Это была безопасная жизнь: каждая вылазка означала рыбу, такую большую, что мне было трудно доставить её обратно в гнездо или даже проглотить. Это была достойная, благородная профессия для тех, у кого были хорошие крылья и острый глаз. Сильное море меня не пугало; на самом деле, чем сильнее был шторм, тем больше я чувствовал, что владею небом. Я летал. Среди молний, когда даже ваши вертолеты оставались на земле, я чувствовал себя счастливым — «удовлетворенным», как вы бы сказали.

ЖУРНАЛИСТ : Совершенно верно: это было идеальное место для такого летчика, как вы. Но что побудило вас поселиться в Чивассо ? 1

SE AGULL: Знаете, слухи распространяются быстро. Мой дальний родственник жил в Кьодже, и это было совсем неплохо; но потом вода стала мутной и воняла нафтой, а рыбы стало мало. Он с женой летели вверх по реке По, поэтапно, до самого Чивассо. По мере их продвижения вода становилась менее загрязненной. Много лет назад он приехал в Лигурию, чтобы рассказать мне, что компания Lancia находится в Чивассо и нанимает много людей.

ЖУРНАЛИСТ : В этом нет никаких сомнений. Но вы же не имеете в виду, что Lancia также нанимает чаек? Или что компания достаточно щедра, чтобы обеспечивать их?

СЕ АГАЛЛ: Это больной вопрос. Очевидно, что Lancia не производит рыбу — наоборот, она становится причиной гибели многих из них, — но она производит мусор. Она нанимает людей, которые производят невероятное количество мусора, триста или четыреста тонн в год. И у нее есть собственная столовая, она производит мусорные свалки, а на этих свалках... ну, на свалках живут мыши. Вот, вы заставили меня это сказать.

ЖУРНАЛИСТ : Вы имеете в виду, что вы из рыбака превратились в охотника на мышей? Ну, смотрите, такое случается и с нами. С людьми вообще и с нами, журналистами, в частности. Не каждый день или каждый год происходит война, о которой нужно говорить, или прорыв плотины, или землетрясение, или извержение вулкана, или ядерная катастрофа, или полет на Луну. Нам тоже приходится довольствоваться погоней за мышами. А если мышей нет, нам приходится их выдумывать.

Юго- восточная чайка: ...или вы идете брать интервью у чаек, верно? Все это — материал для исследования.

ЖУРНАЛИСТ : Нет, поверьте, я прекрасно понимаю ваше беспокойство. Это, так сказать, видно невооруженным глазом: вы не летаете так высоко в небе, и редко услышите ваш пронзительный крик. Я видел двух ваших сородичей, гнездящихся у входа в канализацию, других — под мостом. А еще другие — их очень много — ошиваются возле Туринского зоопарка и воруют рыбу у тюленей и белых медведей.

SE AGULL: Я знаю. Это неловко, но я тоже там был. Нам нужна рыба, иначе у наших яиц слабая скорлупа, такая прозрачная, что внутри виден цыпленок, а если на них сесть, они разбиваются. А в реке По рыбы мало. Будем надеяться, что теперь, с новым водосборным бассейном, ситуация улучшится.

ЖУРНАЛИСТ : Тем не менее, если отбросить престиж, я полагаю, что милую крысу, такую, которая посещает свалку, не следует презирать как добычу.

SE AGULL: Думаете, легко поймать крысу? Сначала охота была успешной: вы видели что-то движущееся в мусорном баке, пикировали вниз, хорошенько били клювом по затылку, и крыса была повержена. Но это невероятно умный вид, и они научились защищаться. Во-первых, они выходят только ночью, а ночью мы плохо видим. Затем один из них остается на дозоре, и если кто-то из нас пролетает мимо свалки, охранник поднимает тревогу, и все прячутся. И, наконец, они пугают кошек, но пугают и нас, в те редкие случаи, когда нам приходилось неожиданно сталкиваться с одной из них на открытой местности. У них такие зубы и такая быстрая реакция, что многие из нас потеряли перья, и не только перья.

ЖУРНАЛИСТ : Значит, остается только мусор.

SE AGULL: Вы действительно хотите посыпать рану солью. Мусор, да. Это не очень достойно, но это выгодно. В итоге я отберу работу у ворон и привыкну есть падаль и плохо разделанные кости, или даже стану вегетарианцем. В этом мире те, кто не приспосабливается, погибают. В этом, должен сказать, у моей жены меньше угрызений совести, чем у меня. Когда приходит моя очередь сидеть на яйцах, она обходит свалку пешком и приносит мне всего понемногу, так много, что мне пришлось отчитать ее и объяснить, что полиэтилен нужно оставлять там, где он есть, его нельзя использовать. Его даже можно использовать для выстилания гнезд, потому что он непроницаем. Вы бы видели, что она мне приносит — мертвых котят, капустные стебли, фруктовые кожуры и арбузные корки. Мне до сих пор немного противно, но малыши едят всё подряд. Следующее поколение меня пугает; больше нет никакого сдерживающего фактора.

ЖУРНАЛИСТ : Сэр, вы кажетесь мне слишком пессимистичным. Как и в Англии, где очистили Темзу, очистят и наши реки, и тогда даже море вернется в свое прежнее состояние. В конце концов, утешьтесь: даже среди нас, мужчин, есть те, кто умеет летать и плавать, но вместо этого, из-за невезения или недостатка смелости, бродит по свалкам и собирает мусор. Мы должны дать им, и вам, возможность вернуть себе достоинство. Умоляю вас, не забывайте о море.

«Воображаемый зоопарк: Естественная история Примо Леви»,

Airone , март 1987 г.


1. Город недалеко от Турина, на реке По.

2. Город на южной оконечности Венецианской лагуны.

OceanofPDF.com


Жираф в зоопарке

GI RAFFE: Что ты там ищешь? Ты уже давно вертишься со своей камерой и кинокамерой. Сразу скажу, у меня неважное настроение — не сегодня, а вообще никогда. С этим забором и металлическим барьером, которые мешают мне бодать всех этих вредителей, которые приходят сюда, чтобы поворчать. Но однажды я получил некоторое удовлетворение. Один из посетителей был очень высоким и в соломенной шляпе; я отобрал её у него одним движением языка и хорошенько разжевал. Это было невкусно — на вкус как клей — но, по крайней мере, это была месть.

ЖУРНАЛИСТ : Прошу прощения за беспокойство. Это не просто прихоть моя или моего директора. Сейчас обсуждается закрытие зоопарка, и кто знает, чем это закончится, и некоторые проблемы, которые вас беспокоят, могут остаться нерешенными.

Джи А. Раффе: То есть вы просто журналист, ищущий необычные вещи?

ЖУРНАЛИСТ : Что касается странностей, воспринимайте это как комплимент, но у вас их немало.

Джи Ай Раффе: Хорошо, тогда задавайте вопросы, но они должны быть простыми и ясными, без подвоха.

ЖУРНАЛИСТ : Давайте скажем так: вкратце, пол, рост, вес.

Джи Ай Раффе: Не хочу показаться тщеславным, но, думаю, издалека понятно, что я мужчина.

ЖУРНАЛИСТ : Да, я Спросил лишь для полноты картины. При такой длине шеи, сколько у вас шейных позвонков?

Джи А. Раффе: У меня семь позвонков, как у вас и как у мыши. Я вешу семьсот килограммов и мой рост 6,2 метра.

ЖУРНАЛИСТ : Хорошо. Это значит, что когда вы держите голову поднятой, вы оказываете невероятное давление на ноги [он достает блокнот и карандаш из кармана]: если посчитать, то примерно 450 миллиметров ртутного столба, плюс еще как минимум 140 от сердца. В общей сложности, скажем, 600, и когда наше кровяное давление всего 200, мы чувствуем себя неважно — хотя мы оба млекопитающие, и мы состоим более или менее из одних и тех же материалов. Разве вы не страдаете от гипертонии, особенно когда бегаете? Или от варикозного расширения вен, или от внутренних кровотечений?

ДЖИ РАФФЕ: Вы должны понимать, что с тех пор, как мы решили удлинить шеи и ноги, чтобы дотянуться до самых высоких листьев, мы с умом и страстью изучали гидростатику, физиологию и гистологию. Мы сразу поняли, что некоторые нововведения создают проблемы — например, питьё для нас не является простым делом. Во-первых, даже если мы опустим шею до самого низа, мы всё равно не сможем дотянуться до земли. Поэтому, как только наши малыши отвыкнут от грудного вскармливания, нам придётся учить их, что для того, чтобы напиться из реки, нужно широко расставить передние лапы. Это не изящно, но необходимо. И каждый глоток должен достигать высоты около трёх метров. Мы сразу поняли, что голосового насоса недостаточно. Что ж, наши мудрецы решили проблему, подарив нам серию небольших перистальтических насосов, расположенных вдоль пищевода. Тем не менее, я не могу утверждать, что пить для нас — это проще простого, и, честно говоря, я лично благодарен директору зоопарка, который распорядился установить для меня эту странную корыто — до неё невозможно дотянуться, даже если встать на цыпочки. Поэтому, учитывая все сложности, мы пьем редко и как можно дольше.

ЖУРНАЛИСТ : Спасибо. Но вопрос о ваших ногах остается открытым: я имею в виду разницу в давлении, когда вы лежите и когда стоите.

GI RAFFE: Мы Мы никогда не ложимся: это роскошь, которую мы оставляем коровам и вам. Мы спим стоя, всегда готовые к бегству, потому что у нас много врагов.

ЖУРНАЛИСТ : Но гипертония, на самом деле…

Джи Ай Раффе: Ваша настойчивость наводит меня на мысль, что у вас, должно быть, какие-то личные проблемы.

ЖУРНАЛИСТ : Да, это правда. Гипотензивные препараты, мочегонные средства, никакой соли… Это непростая жизнь.

Джи Раффе: Всё потому, что вы не успели подготовиться. Да, у нас гипертония, но мы от неё не страдаем. Вы когда-нибудь носили эластичные чулки? Наши ноги обладают естественной, встроенной эластичностью. Должен сказать, они невероятно удобны. Вены и артерии не истощаются, даже если давление соответствует вашим расчетам, и они сделаны из превосходного материала, который не изнашивается; на самом деле, он обновляется со временем. Затем мы нашли способ снизить кровяное давление. У вас, людей, кровь в артериях вязкая, но такая же вязка и в венах, которая должна возвращаться к сердцу. Мы усовершенствовали серию небольших клапанов, расположенных во всех крупных артериях. Они открываются при каждом сокращении и снова закрываются, что поддерживает нормальное кровяное давление. Как будто каждая вена разделена на независимые сегменты. Прошу прощения за мой примитивный язык — я не физиолог, я всего лишь самец жирафа, гордящийся своим ростом и униженный своим заточением. Довольно, пожалуйста; мне нужно немного размяться, не потому что ветеринар это прописал — это мой инстинкт и природа. Я должен бегать, пусть даже только в этом жалком пространстве, где вы меня заперли.

Журналист берет свой блокнот и пишет: «Несмотря на свое строение, столь отличное от строения всех других четвероногих, когда жирафы бегают, они необычайно элегантны. Их шаг находится между галопом и танцем. Четыре ноги отрываются от земли почти одновременно, в то время как шея уравновешивает величественный ритм их походки. Она кажется медленной, но на самом деле очень быстрая: напоминает плавание корабля и не выдает ни малейшего усилия. Огромное тело Естественно покачивается, наклоняясь внутрь, когда животное меняет курс. Наблюдая за ним, я понял, насколько велика их потребность в свободе больших пространств и как жестоко держать их в узких оградах. И все же тот экземпляр, с которым я беседовал, родился здесь, в неволе, не зная о нетронутом великолепии саванны; но он несет в себе ее первозданное благородство». (Он читает текст вслух.)

Кряхтение!

«Воображаемый зоопарк: Естественная история Примо Леви»,

журнал Airone , апрель 1987 г.

OceanofPDF.com


Любовь в интернете

ЖУРНАЛИСТ : Хорошо Добрый вечер, мистер Спайдер, или, вернее, миссис Спайдер.

Паук ( пронзительно ) : Ты съедобен?

ЖУРНАЛИСТ : Ну, я думаю, да, но я никогда по-настоящему не задумывался над этим вопросом.

СП АЙДЕР: Знаете, у нас много глаз, но мы очень близоруки и постоянно голодны. Для нас мир разделён на две части: то, что можно съесть, и всё остальное.

ЖУРНАЛИСТ : Я здесь не как потенциальная жертва, а чтобы взять у вас интервью.

SP IDER: Интервью? Можно ли есть интервью? Они питательны? Если да, то отдайте мне. Мне любопытно — я много чего ел в своей жизни, но никогда не ел интервью. Сколько у них ног? Есть ли у них крылья?

ЖУРНАЛИСТ : На самом деле нет, их нельзя есть; их употребляют по-другому. Как бы это сказать? У них есть читатели, и иногда они могут быть полезными для здоровья.

Паук : Тогда мне это неинтересно, но если ты пообещаешь отплатить мне мухами или комарами… видишь ли, с учетом современных гигиенических норм их стало мало. Ты хорошо ловишь мух? Ты такой большой, это не может быть так сложно: твоя паутина, должно быть, огромная.

ЖУРНАЛИСТ : На самом деле, у нас разные методы, и ловля мух не занимает у нас много времени. Нам не нравится Есть мух, и если мы это делаем, то случайно. В любом случае, я постараюсь. Итак, можем начать? Скажи мне, почему ты вверх ногами?

Паук : Чтобы сосредоточиться: у меня мало мыслей, и таким образом все они поступают в мозг, и я могу видеть вещи яснее. Но не подходите слишком близко и будьте осторожны с этой штукой в руке; я бы не хотел, чтобы она порвала мою паутину. Она новая; я сделал её сегодня утром. В ней была только маленькая дырочка — знаете, жуки не очень уважительны, — но для нас это совершенство или ничего. С первым же изъяном я снова съедаю паутину и перевариваю её, и таким образом у меня есть материал для новой. Это вопрос принципа. Наш разум ограничен, но наше терпение безгранично. Однажды мне даже пришлось переделывать свою паутину три раза за один день, но это потребовало огромных усилий. После третьей паутины, которую, к счастью, никто не испортил, мне пришлось отдыхать три или четыре дня. Всё требует времени, даже пополнение наших прядильных желез, но, как я уже говорил, у нас много терпения, и ожидание не причиняет нам дискомфорта. Когда ждёшь, не тратишь энергию.

ЖУРНАЛИСТ : Ваши веб-сайты — шедевры, но все ли вы создаете одинаково? Никогда не совершенствуетесь, никогда не внедряете инновации?

SP IDER: Не стоит слишком многого от нас требовать. Послушайте, отвечать на ваши вопросы уже само по себе непросто; у нас нет воображения, мы не изобретатели, наш цикл упрощен. Голод, паутина, мухи, пищеварение, голод, новая паутина. Зачем ломать голову, прошу прощения, нервные ганглии, изучая новые паутины? Лучше полагаться на память, запечатленную в нас, на модель, которую мы всегда использовали, в лучшем случае пытаясь адаптировать ее к окружающей среде. Это уже почти слишком много для нашего мозга. Если я правильно помню, я вылупился из яйца всего несколько дней назад, когда сплел свою первую паутину: она была размером с почтовую марку, но, за исключением масштаба, она была идентична этой, которая стоит у вас перед носом.

ЖУРНАЛИСТ : Понимаю. Теперь скажите мне; ходят слухи о вашем, скажем так, супружеском поведении… просто слухи, давайте это уточним, я лично никогда не видел ничего непристойного, но, как вы знаете, люди сплетничают…

SP IDER: Ты Намек на то, что мы едим наших самцов? Так ли это? Да, конечно. Это своего рода балет; наши самцы худые, застенчивые и слабые, даже не очень хорошо умеют плести себе приличную паутину. Когда они чувствуют нарастающее желание, они шаг за шагом, неуверенно и нерешительно, проникают в наши паутины, потому что знают, чем это может закончиться. Мы ждем их; мы не проявляем инициативу, игра ясна для обеих сторон. Мы, самки, любим самцов так же сильно, как мух, если не больше. Мы любим их во всех смыслах этого слова, как мужей (но только на самое короткое время, необходимое) и как пищу. Как только они выполняют свою функцию для нас, они теряют всякую привлекательность, кроме как в качестве свежего мяса, и поэтому одним махом они наполняют наши желудки и наши утробы.

ЖУРНАЛИСТ : Браки всегда так заканчиваются?

SP IDER: Не всегда. Есть дальновидные самцы, которые знают о нашем вечном голоде и приносят нам свадебный подарок. Не из привязанности или комплимента, а только чтобы насытить: паук-долгоножка, мошка, иногда даже что-то более существенное, и тогда все идет гладко, и они обходятся лишь тревогой. Вы бы видели их, этих несчастных, как они наблюдают, достаточно ли их подарка, чтобы насытить нас; и иногда, если они считают, что недостаточно, они бегут к своим паутинам, чтобы взять еще кусочек.

ЖУРНАЛИСТ : Звучит как гениальная система, и, в целом, в ней есть определенная логика. Я бы тоже на их месте вел себя так же, но, видите ли, у моей жены меньше аппетита и более мягкий характер; тогда наши браки длятся дольше, и нам было бы стыдно довольствоваться лишь одним половым актом.

СП АЙДЕР: Конечно, каждому своё. Но я хотел сказать вам, что это не единственная система, которую самцы изобрели, чтобы избежать поедания. У нас есть дальние родственники, которые притворяются, что торжествуют, танцуя вокруг выбранной ими самки, при этом постепенно связывая её, аккуратно перекрещивая нити. Затем они оплодотворяют её и уходят. Другие боятся нашей силы; они похищают самок сразу после вылупления, когда те ещё подростки и не очень опасны, и держат их в плену. Их изолировали в каком-то уголке для игр до наступления половой зрелости, да, кормили, но ровно столько, чтобы они выжили, не слишком окрепнув. Затем они тоже выполняли свою работу, освобождали девочек и убегали.

ЖУРНАЛИСТ : Спасибо, интервью окончено.

СП АЙДЕР: Слава богу, я уставал — интеллектуальная работа никогда не была моей сильной стороной. Но не забывайте о мухах: слово человека — закон.

La Stampa , 26 апреля 1987 г.; затем, под рубрикой «Воображаемый зоопарк:

Естественная история Примо Леви» , Airone , май 1987 г.

OceanofPDF.com


Кальвино, Кене и науки

Мои воспоминания о Итало Кальвино знаком с нами очень давно. Точнее, с нашего общего крещения как писателей, когда в 1947 году Арриго Кахуми одновременно опубликовал в газете La Stampa рецензию на его первую книгу « Путь к паучьему гнезду» и на мою первую книгу « Если это человек» , пожелав нам, молодым людям того времени, долгой карьеры. В моем общении с Кальвино были длительные перерывы из-за его отсутствия в Италии и того факта, что я в основном жил в Турине, пока он много путешествовал. Однако самым счастливым для него моментом стала публикация перевода « Petite cosmogenie portative» ( Карманный космогон ) Раймона Кене . Перевод был сделан Серджио Сольми, и Кальвино не был им полностью доволен; Он сам переработал стихотворение, но остался недоволен и своей редакцией, поскольку в этом фантастическом стихотворении Кене, которое начинается с сотворения Вселенной и заканчивается компьютерами, есть часть о химии, которая, как и вся книга, содержит бесчисленные запутанные смыслы: нет ни одной строки, которая не скрывала бы ловушку. Кене был потрясающим мастером манипулирования словами, умело выжимая из них смысл, извлекая из них не только значение, но и звучание: он был акробатом. И Кальвино был другом, учеником и преданным последователем Кене и в этом отношении.

После тщательного изучения итальянского перевода « Карманной космогонии» мы обнаружили немало неразберихи, некоторые из которой сам Кене уже не смог распутать. Когда спустя несколько десятилетий После написания книги к нему обратились за советом, и он сказал: «Простите, я не помню, что хотел сказать». С радостью и, надо сказать, с удовольствием, мы с Кальвино работали над этим в горах, в Реме-Нотр-Дам (на самом деле нас было трое — котенок сидел на столе, на рукописи Сольми, изо всех сил стараясь помочь, время от времени пытаясь перевернуть страницы своей маленькой лапкой). Так что это была игра, но это была грандиозная и чудесная игра — та самая игра, в которой Кальвино был мастером, выжимая из слова все возможное, превращая его в инструмент проникновения.

У Кальвино любовь к словам шла рука об руку с не менее глубокой любовью к природе, которая отнюдь не была идиллической, сентиментальной или романтической. Это была любовь натуралиста, унаследованная от родителей, которую он лелеял до конца и которая, как внимательному читателю, уже была очевидна в его первой книге. Действительно, в самом названии его первой книги: «Этот путь, единственный в мире, где пауки строят гнезда вместо того, чтобы плести паутину», — это открытие, сделанное Кальвино/Пином.

Я бы сказал, что в литературном полотне всех книг Кальвино проявляется скрупулезная точность ученого; хотя он никогда не посещал академические занятия, он, по сути, был ученым. Любой, кто читал «Космикомики», понимает, что это не просто развлечение: это чрезвычайно глубокая книга, книга, над которой нужно размышлять, страница за страницей. И это поистине отличительная черта Кальвино, по крайней мере, в его ранних работах: способность одновременно рассмешить и заставить задуматься. В «Космикомиках» , в «Т. Ноль» , в меньшей степени в более известной триаде — но опять же в значительной степени в «Г-не Паломаре» — проявляется великое удивление обывателя: перед порядком творения, перед этими часами, создатель которых точно неизвестен, перед течением времени. Тема времени почти навязчива для Кальвино, как и для любого, кто сегодня имеет хотя бы самое смутное представление о том, что такое космогония. Тема лабиринта остается в подвешенном состоянии: есть ли выход или нет — вопрос спорный. Однако, на мой взгляд, у лабиринта Кальвино есть выход, или, по крайней мере, он возможен, мы надеемся, что он есть: это наш лабиринт, лабиринт, в котором мы живем. Это многогранный символ. Для меня, как для человека смешанного происхождения, наполовину химика и наполовину писателя, краткое определение творчества Кальвино состоит в его отказе от условностей наряду с невероятной способностью создавать новые. По этой причине я Я искренне верю, что если и есть писатель — и не только итальянский, — которого никогда не удастся скопировать, потому что он неподражаем, то это Итало Кальвино.

Заявление, сделанное по случаю презентации «

Песни о стироле » Раймона Кено в переводе Итало

Кальвино; Милан, 29 января 1986 г., спонсор: Progetto Cultura

of Montedison. Текст был опубликован в Montedison Progetto Cultura , вып. 5

апреля 1987 г., а позже появился в более длинной версии у Дж. Поли и

Дж. Кальканьо, Echi di una voce perduta (Милан: Мурсия, 1992).

OceanofPDF.com


Предисловие к книге «Оскорблённая жизнь»

Нет Каждая книга может выдержать вопрос, который часто открыто задают её автору: Зачем существует эта книга? Почему, с какой целью, что побудило вас начать это дело? Я думаю, что этот сборник может выдержать как этот вопрос, так и противоположный: Почему только сейчас? Почему так поздно?

Да, поздно: если бы сбор и расшифровка этих историй жизни были предприняты раньше, память опрошенных была бы острее, а их число — больше. Многие из наших бывших депортированных умерли. Позднее — по организационным причинам, а также потому, что лишь недавно, и не только в Италии, мы в полной мере осознали, что массовая политическая депортация, сопровождаемая стремлением к убийствам и восстановлением рабовладельческой экономики, занимает центральное место в истории этого столетия, наравне с трагическим введением ядерного оружия. Она также занимает центральное место в памяти выживших. Почти все опрошенные, даже те, кто пострадал меньше, даже те, чье здоровье и семьи не пострадали навсегда, даже те немногие, кто (по причинам, которые мы уважаем) отказался говорить, осознавать это, чувствовать это и говорить об этом более или менее открыто. Наконец, это современное возвращение к варварству занимает центральное место в совести виновных и их наследников. Если бы это было не так, мы бы не стали свидетелями непристойных попыток ревизионистов, молодых историков, которые в последние годы открыто заявили о себе, и хотя они утверждают, что политически чисты, tabulae rasae , беспристрастны, нейтральны, восприимчивы ко всему «За и против», посвящаем им целые страницы полемических ухищрений, доказывая, что мы не видели того, что видели, и не жили тем, чем жили. Хотя во введении об этом не говорится, эта антология жестокости и преднамеренно причиненной боли посвящена именно им.

Уровень, тон и историческая ценность свидетельств варьируются. Иначе и быть не могло: среди депортированных были мужчины и женщины; интеллигенция, фабричные рабочие и крестьяне; партизаны, противники с твердой политической убежденностью и несчастные, случайно собранные на улице; верующие и миряне; христиане и евреи. Тем не менее, эти истории в значительной степени совпадают в некоторых существенных аспектах, которые отличают их от воспоминаний (часто столь же болезненных и драматичных) вернувшихся солдат или бывших военнопленных. Повсюду, с наивностью или с удивительной выразительной силой, описывается травма разлуки, чувство оторванности от корней: запечатанный поезд (неизбежная деталь, доходящая до того, что становится самим символом депортации) резко отрывает вас от окружающей среды, климата, страны, семьи, профессии, языка, дружбы и бросает в чуждую среду, странную, непонятную, враждебную. Иногда депортированный даже не знает, в какой уголок Европы он оказался. Это Лагерь, концлагерь: новые для него слова, никогда прежде не слышанные. В каком-то смысле это перевернутый мир, где честность и доброта наказываются, а насилие, предательство и обман вознаграждаются. Здесь, как и следовало ожидать, судьбы и рассказы различаются. Есть те, кто сразу сдается и инстинктивно приспосабливается к нечеловеческому существованию; те, кто изо всех сил пытается понять и отреагировать; те, кто ищет и находит утешение в своей вере; те (в частности, политические заключенные, и особенно коммунисты), кто видит вокруг себя жизненную силу, необузданную волю к продолжению борьбы, опыт и международную солидарность, которые облегчают материальные и моральные страдания новоприбывших. Последующие события также различаются. Некоторые нашли свои семьи, дома, друзей, работу, и для них освобождение стало счастливым временем, без теней и трудностей. Но некоторые обнаружили, что их семьи уничтожены, дома разрушены, а окружающий мир равнодушен и глух к их горю, и им пришлось с трудом строить новую жизнь на руинах старой. Для них горе никогда не заканчивалось.

Еще одна черта, объединяющая все эти интервью, — их спонтанность и доброжелательность, с которой они были восприняты. Часто создается впечатление, что желание поговорить, найти заинтересованного и внимательного слушателя, существует давно, и что возможность изложить в письменной форме переживания, которые уже давно стали достоянием прошлого, давно ожидалась. Многие из показаний объединяет характерная черта: потребность говорить, «говорить об этом», восходит ко времени заключения. Иногда это почти обет, обещание, которое верующий дает Богу, а неверующий — самому себе: если я когда-нибудь вернусь, я буду говорить, чтобы моя жизнь не была напрасной. Иными словами, надежда на выживание совпадает с навязчивой надеждой на возможность рассказать другим, посидеть у камина, за столом и поговорить: как Улисс при дворе феакийского царя, как Сильвио Пеллико, переживший нищету Спилберга, как Рузанте, вернувшийся с поля боя, как солдат Тибулла, который рассказывает о своих подвигах и «разбивает лагерь на столе с вином»; и как незабываемый солдат, описанный Эдуардо де Филиппо, который возвращается «город за городом» из Германии в свой голодающий и «миллионерский» Неаполь сразу после войны и тщетно ищет кого-нибудь, кто его выслушает. 1 Рассказ ветерана — это литературный жанр.

Для пережившего насилие свидетельствование — важное и сложное дело. Оно воспринимается одновременно как моральный и гражданский долг, как первостепенная, освобождающая необходимость и как социальный престиж. Те, кто жил в лагере, видят себя хранителями основополагающего опыта, включенного в мировую историю, свидетелями по праву и по обязанности, разочарованными, если их свидетельство не ищут и не понимают, и вознагражденными, если его понимают. Поэтому интервью, предшествовавшее этой антологии, стало для многих из нас уникальным и запоминающимся событием, тем, чего мы ждали со дня нашего освобождения и что придало смысл самому освобождению.

Многие из нас (но с каждым годом их число уменьшается) помнят, как именно мы боялись смерти . там . Если мы Умереть здесь в тишине, как того желают наши враги, если мы не вернёмся, мир не узнает, на что был способен человек и на что он всё ещё способен; мир не узнает самого себя и окажется в большей опасности повторить варварство национал-социалистов или какое-либо другое, равноценное варварство, независимо от его реального или заявленного политического происхождения.

В этом стремлении жить, чтобы рассказать эту историю, в этом осознании ясного исторического долга, которое проявлялось в редкие моменты передышки, многие находили в себе силы сопротивляться день за днем. Идея этой книги зародилась из рациональной потребности свидетельствовать. Тем, кто задумал, финансировал и продвигал ее, молодым исследователям, которые терпеливо слушали наши воспоминания, часто сбитые с толку и расстроенные вновь возникшей болью, и тем, кто работал над их восстановлением, мы выражаем свою благодарность как выжившие, которые уже не молоды, которых не всегда слышат, но которые не забыли.

Предисловие к La vita offesa: Storia e memoria dei lager nazisti nei racconti

di Duecento sopravvissuti ( Оскорбленная жизнь: История и память о

нацистских лагерах в рассказах двухсот выживших ), под редакцией Анны

Браво и Даниэле Джалла (Милан: Франко Анджели, 1987)


1. Сильвио Пеллико (1789–1859) был патриотом и драматургом, который восемь лет провел в тюрьме Шпильберг в Брюнне. Рузанте — сценический псевдоним драматурга Анджело Беолко (1496–1542), в диалоге которого «Il parlamento de Ruzante» рассказывается о его возвращении с венецианского фронта, где он обнаруживает, что потерял жену, землю и честь. Тибулл (ок. 55 г. до н.э. – 19 г. до н.э. ) был римским поэтом. «Napoli milionaria! » неаполитанца Эдуардо де Филиппо (1900–1984) премьера которого состоялась в 1945 году.

OceanofPDF.com


«Наше поколение…»

Наш Поколению выпала незавидная участь пережить события исторической важности. Я не хочу сказать, что после этого в мире больше ничего не происходило: повсюду следовали природные катастрофы и коллективные трагедии, созданные человеком. И все же, несмотря на все знамения, в Европе не произошло ничего, что можно было бы сравнить со Второй мировой войной. Поэтому каждый из нас является свидетелем, нравится ему это или нет; и исследование, проводимое регионом Пьемонт в отношении воспоминаний выживших после депортации, оправдано и своевременно, поскольку депортация, в силу своих масштабов и числа жертв, становится уникальным событием, по крайней мере до настоящего времени, в истории человечества.

Меня попросили принять участие в двойной роли: свидетеля и писателя. Для меня это большая честь, и в то же время я обременен ответственностью. Книга читается; она может развлечь, а может и нет, она может просветить, а может и нет, она может запомниться или быть прочитана снова. Для меня, как для человека, писавшего о депортации, этого недостаточно. С момента публикации моей первой книги « Если это мужчина» я надеялся, что мои произведения, даже подписанные мной, будут восприниматься как коллективные работы, как голос, представляющий другие голоса. Более того: что они станут началом, мостом между нами и нашими читателями, особенно молодыми. Нам, бывшим депортированным, очень приятно сидеть за одним столом и рассказывать друг другу истории. Ещё один рассказ о наших уже давно прошедших испытаниях, но он мало чем поможет. Пока мы живы, наш долг, конечно, говорить, но говорить нужно с другими, с теми, кто ещё не родился, чтобы они знали, «как низко может пасть человек».

Поэтому неудивительно, что значительная часть моей нынешней работы представляет собой своего рода непрерывный диалог с читателями. Я получаю множество писем, полных вопросов «почему?» и просьб об интервью; и прежде всего, особенно от молодежи, мне задают два фундаментальных вопроса: Как мог произойти ужас Лагерей? Повторится ли это снова?

Я не верю в пророков, в людей, умеющих читать будущее; те, кто выдавал себя за таковых, до сих пор терпели сокрушительное поражение, часто становясь смешными. Тем более я не считаю себя пророком или законным толкователем новейшей истории. Однако эти два вопроса настолько актуальны, что я почувствовал себя обязанным попытаться ответить на них, или, скорее, собрать воедино ответы, которые были распространены по случаю этой конференции. Некоторые ответы адресованы итальянским, американским и британским читателям; другие, на мой взгляд, более интересные ответы являются результатом сложной сети переписки, которая на протяжении многих лет связывала меня с немецкими читателями книги « Если это человек» . Это голоса детей и внуков тех, кто был ответственен за произошедшее, кто допустил это или кто не хотел об этом узнавать. Здесь также звучат голоса разных немцев, которые делали все, что могли, мало или много, чтобы противостоять преступлению, совершаемому их страной. Я посчитал правильным уделить место обеим группам.

Мы, выжившие, являемся свидетелями, и каждый свидетель обязан (частично по закону) давать полные и правдивые ответы. В нашем случае, однако, это также моральный долг, поскольку наши ряды, всегда немногочисленные, редеют. Я попытался выполнить этот долг своей недавней книгой « Утонувшие и спасенные», которую некоторые из вас, возможно, читали и которая скоро будет переведена на английский и немецкий языки. Эта книга, также состоящая из вопросов о депортации (не только нацистской) и предварительных ответов, является частью моего диалога с читателями, который длится уже более сорока лет; я вижу в ней большую связь с этой встречей. Я надеюсь, что читатели обнаружат, что книга достигает той же цели, что и эта встреча: что это вносит скромный вклад в понимание истории нашего времени, насилие в котором является порождением того насилия, которое нам посчастливилось пережить.

«Если это человек» приложение , в котором ответил на наиболее часто задаваемые вопросы учениками, которых он встречал в школах, и другими читателями книги. Для американского издания книг « Выживание в Освенциме» ( «Если это человек ») и «Пробуждение » («Перемирие») (издательство Summit Books, 1986) он написал этот текст, который затем был добавлен в качестве предисловия к приложению. Итальянская версия появилась в антологии « Живая история » (Милан: Франко Анджели, 1988).

OceanofPDF.com


Предисловие к произведениям, посвященным памяти Даниэле Леви.

Я не Неизвестно, кто был автором утешительного, но жестокого выражения «кто любит богов, тот умирает молодым». Смерть молодого человека, и особенно такого живого, благочестивого и любящего жизнь ученого, как Даниэле Леви, — это событие, которое не может нас утешить, тем более ободрить. Благочестивый и справедливый человек (а справедливым среди справедливых является его отец, Исаакко, которому мы, туринские евреи, так многим обязаны) не утешается — то есть его скорбь не исчезает, — но она утихает вместе со скорбью других; он черпает из своей веры силы, чтобы смириться с Волей, которая превосходит нас, потому что ее замыслы нам неизвестны.

Мы хотели бы, чтобы этот сборник сочинений и свидетельств о короткой, трудной жизни был прочитан не только как дань уважения покойному, но и как коллективный акт благодарности отцу, оставшемуся оплакивать его в одиночестве, опустошенном, но непобедимом.

Предисловие к «Scritti in memoria di Daniele Levi» ( Сочинения

в память о Даниэле Леви ) (Турин: издано частным образом, 1993);

предисловие Леви было написано в 1986–87 годах.

OceanofPDF.com


Предисловие к книге «Разбитое будущее»

Лидии Беккариа Рольфи и Бруно Майда

Он Международный год ребенка, 1979 год, завершился множеством слов и обещаний, но скудными результатами. Сам факт того, что коллективное сознание всех стран почувствовало необходимость в таком празднике, является удручающим симптомом. Очевидно, что Год ребенка возник из широко распространенного чувства вины, из осознания того, что до сих пор, даже в самых развитых странах, отсутствует благоговейное отношение к детям, предписанное Евангелиями, и что взрослые готовят для сегодняшних детей будущее, полное теней. И все же любовь к детям заложена в нас; близость ребенка, даже незнакомого, делает нас ответственными, приносит нам радость, силу и душевный покой. Это аксиоматическая любовь, бесспорная, продукт наших далеких эволюционных корней как воспитателей новорожденных, но в человеческом роде эта любовь обогатилась смыслами и символами. Для нас ребенок является (или должен быть) воплощением невинности, безграничного потенциала, способного превратиться во что угодно, чистым листом, на котором можно написать все что угодно.

Не существует и не существовало ни одной цивилизации, которая бы не признавала и не превозносила эту любовь, за исключением «цивилизации», созданной национал-социализмом в самом сердце Европы. В этом, как и во многих других, нацизм стал неизбежным термином сравнения, как «то, чего не должно было случиться», и все же случилось. Его семена живут, и Лидия Рольфи узнает их во многих обличьях в мире, в котором мы живем. Они всегда... неизменно отрицательное, именно то, что есть и чего не должно быть: отрицание в делах морали, провозглашаемой на словах.

Но во времена нацистов слова и дела были последовательны. Самые невероятные страницы этой книги взяты из нацистских источников, и они касаются не только обращения с детьми, имеющими незначительную или нулевую «биологическую ценность» (евреи, цыгане, славяне), но и распространяют насилие на детей чистой арийской и немецкой крови. Конечно, это насилие другого рода: ни капли немецкой крови не должно было быть потеряно; напротив, она должна была быть восстановлена, если она была смешана с менее благородной кровью. В Польше, в Богемии, на Украине детей, которые, согласно «Руководству по германизации», обладали необходимыми генетическими признаками, отбирали у родителей и передавали в немецкие семьи или в организацию «Лебенсборн». Как я уже сказал, эта информация — приказы, трактаты, даже правовые нормы — поступает из немецких источников. Некоторые из них остались в туманном состоянии призыва из-за своей внутренней абсурдности; Другие меры принимались с маниакальной и параноидальной тщательностью, что вызывает удивление, учитывая, что основным признаком, необходимым для того, чтобы считаться настоящим немцем, были светлые волосы, в то время как у Гитлера и его покровителя Гиммлера были каштановые волосы.

Иными словами, дети подвергаются иерархии поведения на разных уровнях, но с единственной целью – распространить на человеческий вид практики зоотехники. Как будто человек, включая национал-социалистического человека, не имеет разума, памяти, чувств или страстей и является лишь живой материей, которую следует принимать или отвергать в зависимости от её внешнего вида. Дети германской крови должны стать воинами, если это мальчики, и создателями воинов, если это девочки. «Германизируемые» дети должны быть германизированы. Все остальные, в зависимости от страны происхождения и «расы», должны быть отправлены на работу, начиная с десяти лет, лишены всякого образования, использованы в лагере в качестве подопытных кроликов в так называемых медицинских экспериментах. Цыган следует содержать в лагере, а затем убивать, евреев – ещё до попадания в лагерь.

Я не думаю, что в мире сегодня существуют какие-либо учреждения для массовых убийств, подобные тем, что были у нацистов, как и четких планов геноцида, немедленного или отложенного, подобных тем, что описаны в этой ужасной книге. Тем не менее, миллионы детей продолжают страдать и умирать. от голода и болезней, или оказавшись в тисках непостижимых и жестоких войн. Пока это продолжается, такие страницы необходимо читать, даже если их невозможно читать без боли: они являются жизненно важной пищей для тех, кто хочет заботиться о совести и будущем мира.

Предисловие к книге «Il futuro spezzato: I bambini nei lager nazisti» ( «Разбитое

будущее: дети в нацистских лагерях ») Люсии Беккариа Рольфи и Бруно

Майды (Флоренция: La Giuntina, 1997); написано в 1980 году

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Примо Леви в Америке

История Любопытно, что отношения Примо Леви с американским издательством начались почти за сорок лет до публикации «Периодической таблицы» в 1984 году, которая сделала его узнаваемой литературной фигурой в Соединенных Штатах. Американский этап жизни Леви, впечатляюще исследованный выдающимися биографами, раскрывает столько же об американской и еврейско-американской литературной культуре, сколько и о самом Леви. Еще в 1946 году Леви отправил вариант романа, ставшего впоследствии « Если это человек», нескольким американским кузенам, включая двоюродную сестру своей жены Люсии и свою собственную двоюродную сестру, талантливую переводчицу Анну Йону. Она, в свою очередь, принесла несколько переведенных глав в почтенное издательство Little, Brown, которое поручило их прочитать Джошуа Лоту Либману, самому автору бестселлеров, который, по воспоминаниям кузена Леви Эндрю Витерби, сказал: «Никто не хочет слышать об этом».

Во многом раввин Либман олицетворял популярные, если не преобладавшие, еврейско-американские настроения того времени. В ответ на салонный антисемитизм, столь распространенный в культуре в первые послевоенные годы, даже евреи просто продолжали традицию замалчивания и цензуры, существовавшую в 1930-х годах и ранее. В гораздо более широком масштабе вопиющее отрицание Голливудом преследований евреев было типично для классического фильма 1942 года « Касабланка», в котором слово «еврей» ни разу не упоминается — но как могут отчаявшиеся беженцы… Готовы ли они пожертвовать чем угодно ради визы в «свободный мир», быть кем угодно, только не бегущими евреями, на шаг впереди своих немецких и, да, французских преследователей? Действительно, издательства вроде Little, Brown просто не могли смириться с чем-то столь ужасным и непостижимым, как этот ад, увековеченный не в воображении Данте XIV века, а в современном рассказе пережившего Освенцим, пытавшегося реабилитироваться, работая химиком в Турине.

Произведение Леви впервые было опубликовано в Италии в следующем году, 1947, но потребовалось еще двенадцать лет, чтобы продать права на англоязычное издание. Через год после второй итальянской публикации « Если это мужчина» — в 1958 году, на этот раз издательством Giulio Einaudi Editore — эти права приобрело ныне несуществующее небольшое издательство Orion, специализировавшееся на изысканных литературных изданиях и имевшее филиал во Флоренции. Рослин Тарг, тогда работавшая в Horch Associates, известном агентстве по продаже зарубежных прав, заключила сделку с Orion за 1000 долларов. Перевод Стюарта Вулфа, работавшего непосредственно с Леви, вышел в Америке осенью 1959 года и получил вежливые, хотя и не восторженные отзывы. Однако эта англоязычная версия, содержащая множество опечаток, которые сильно расстроили Леви, не привлекла внимания за пределами небольшой группы серьезных еврейских читателей-литераторов. Ещё менее успешным оказался перевод « Перемирия» ( «La Tregua » ), переименованный в «Пробуждение в Америке» («The Reawakening in America») и опубликованный в 1965 году издательством Atlantic Monthly Press, которое вернуло себе права на книгу лишь восемь лет спустя. Это вряд ли удивительно и, безусловно, связано не столько с качеством книги Леви, сколько с реакцией американцев на Холокост.

Как отметила Синтия Озик, «слово „Холокост“ не было по-настоящему распространено в Америке до конца 1960-х годов». И даже тогда Америка, казалось, могла справиться только с «одной иконой Холокоста», — прокомментировала Озик, имея в виду своего друга Эли Визеля, который проложил путь в атмосфере отрицания, пренебрежения и оглушительного молчания. Казалось несправедливым сравнивать Леви, это «рыхлое маленькое лесное существо, оживленное проницательным умом леса», как выразился его друг Филип Рот, с Визелем, который жил в Америке и свободно говорил по-английски. Леви не любил толпы и публичные выступления, и обладал итальянским мировосприятием, которое было слишком странно научным, слишком чуждым или, возможно, как считали некоторые читатели, слишком интеллектуальным для американских читателей. Следует еще раз подчеркнуть, что даже в 1960-е годы… Американские евреи по-прежнему сталкивались с последствиями «ограничительных» положений и других форм антисемитизма, поэтому ассимиляция, если не этиоляция, оставалась целью. Артур Самуэльсон, ставший редактором Леви в издательстве Summit Books в 1980-х годах, рассказывает, что ему пришлось разработать один из первых университетских курсов по Холокосту в Хэмпширском колледже и читать большинство работ Леви на итальянском языке, поскольку в 1970-х годах, когда он был студентом, они не были доступны на английском языке.

Литературный агент Боббе Зигель столкнулась с похожими препятствиями, пытаясь расширить литературное присутствие Леви в Соединенных Штатах. Начав с Рослин Тарг, Зигель начала работать самостоятельно и была нанята Эрихом Линдером из Agenzia Letteraria Internazionale для работы с американскими правами Леви. Зигель очень любила Леви и вспоминала: «Он был исключительно милым и вежливым человеком». Она несколько раз навещала его в Италии в течение 1970-х годов, но так и не смогла найти американского издателя, готового принять работы Леви.

Элвин Розенфельд, выдающийся литературный критик и учёный из Университета Индианы, начал переписку с Леви, но также был разочарован, не сумев найти англоязычную версию «Периодической таблицы» . «Я сказал Леви, что читал немецкий перевод, — вспоминает Розенфельд, — и он мне показался необыкновенным. Он разрешил мне издать его в Америке, но мне не повезло — одни говорили, что это плохая книга по химии, другие — что в ней слишком много химии, чтобы это была личная мемуарная книга». Розенфельд, который был в хороших отношениях с известным критиком Ирвингом Хоу, обратился к нему за поддержкой, надеясь, что Хоу сможет добиться для Леви того же, чего он добился почти двадцать лет назад с книгой Генри Рота «Назови это сном», сначала убедив издателя взяться за малоизвестный и практически забытый шедевр Рота 1934 года, а затем блестяще рецензировав его на первой полосе книжного обозрения «Нью-Йорк Таймс». Личное обращение Розенфельда к Хоу возымело эффект. Хау, вместе с выдающимся переводчиком итальянской литературы Раймондом Розенталем, сыграл ключевую роль в том, чтобы убедить Эмиля Капуйю, который сам был не только переводчиком, но и редактором в издательстве Schocken Books, подписать контракт на публикацию «Периодической таблицы» после того, как она была отклонена более чем двадцатью американскими издательствами. Артур Самуэльсон, всего несколько лет назад окончивший колледж, тогда еще был молодым редактором в Schocken. Он также был очень воодушевлен «Периодической таблицей». Однако известность в издательстве Schocken он получил не благодаря своей любви к Леви, а благодаря публикации огромного бестселлера New York Times « Когда плохие вещи случаются с хорошими людьми» раввина Гарольда Кушнера. Преследуемый другими издательствами за, как он вспоминает, «этот успех», Самуэльсон устроился на работу в Summit Books, подразделение Simon & Schuster. Там он выкупил семь неопубликованных книг Леви примерно по 1500 долларов каждая, оставив «Периодическую таблицу» в Schocken, где она все еще переводилась Розенталем. Как позже вспоминала Бобби Зигель, которая принесла Самуэльсону эти семь книг в пакете: «У меня не было проблем с продажей Леви тем, кто о нем слышал, но у меня были проблемы с получением денег».

Сигел был не единственным, кто столкнулся с трудностями. Издательство Simon & Schuster было чрезвычайно успешной коммерческой фирмой, и Артуру Самуэльсону, которого наняли за его способность создавать популярные бестселлеры, предстояла непростая задача — представить книгу Леви отделу продаж Simon & Schuster. «Когда я представлял книгу « Если не сейчас, то когда?» , я встал и сказал, что у меня есть книга о Холокосте, и прогнозы продаж резко упали. Когда я сказал, что она написана на итальянском языке, они упали еще больше, и еще больше, когда я сказал, что это литературная книга. Мне пришлось объяснить людям, что есть книги, которые не имеют никакого отношения ни к какой категории, еврейской или какой-либо другой, что это просто замечательные книги, и вот как я представил ее в Америке».

Восторг Самуэльсона от произведений Леви разделили и другие. Сол Беллоу, лауреат Нобелевской премии по литературе 1976 года, уже тогда так отзывался об обложке издания « Периодической таблицы» издательства Schocken Books : «После нескольких страниц я с удовольствием и благодарностью погрузился в «Периодическую таблицу» . Здесь нет ничего лишнего, всё, что содержится в этой книге, имеет первостепенное значение. Она удивительно чиста». Рецензии, сопровождавшие публикацию мемуаров Леви осенью 1984 года, наконец-то стали настолько хвалебными — затмив все восторженные отзывы, которые Леви получал в Европе, — что, наконец, был проложен путь к его литературному признанию в Америке. Уже будучи высоко ценимым и уважаемым мастером на родине, но не обязательно известным как «еврейский писатель», Леви был совершенно не готов к тому, что его статус знаменитости и бестселлера, который в первую очередь представлял его как пережившего Холокост и автора мемуаров, внезапно вывел его из литературной безвестности на американских берегах. В то время как «Периодическая таблица» получила феноменальные отзывы, опубликованная книга «Если не сейчас, то когда?» Несколько месяцев спустя, в апреле 1985 года, через издательство Simon & Schuster, Леви наконец добился коммерческого успеха, который ранее ускользал от него.

В этот момент Леви в сопровождении жены готовился к своему единственному визиту в Америку. Его пригласили, среди прочих, Элвин Розенфельд, Ирвинг Хоу и издательство Summit Books. Его издатель запланировал почти трехнедельный рекламный тур, начинавшийся 12 апреля 1985 года, который должен был охватить Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Сан-Диего, Сент-Луис, Блумингтон (Индиана) и, наконец, Бостон. «Мы договорились пригласить Леви, в основном для продвижения книги, — вспоминает Розенфельд, — но он передумал. Он не был по-настоящему публичной личностью. Он был сдержан, хотя и прекрасен — у него не было того, что мы называем «присутствием на сцене», в терминах Мейлера или Визеля, — это люди, которые умеют стоять перед большой аудиторией и оживлять ее. Это был не Леви, он был похож на струнный квартет, а не на полноценный оркестр».

Венди Николсон, директор по связям с общественностью в Summit, которая была пресс-секретарем Леви, вспоминала: «Он был милым, совсем маленьким человеком, и чувствовал себя кроликом в прицеле охотников». Он обладал «необычайной моральной силой», добавила она, но «не терпел дураков и поверхностности, и его отталкивала банальность задаваемых ему вопросов». Хотя толпы в Нью-Йорке и охотники за автографами стали настолько навязчивыми, что Ирвингу Хоу в какой-то момент пришлось стать телохранителем Леви, Николсон было очевидно, что группа влиятельных критиков смогла вывести Леви за рамки ярлыка «холокост» и донести тончайшую тонкость его работ до более широкой публики. «Тогда было не так плохо, как сейчас», — говорит Николсон об этом периоде, середине 1980-х годов. «Леви был серьезным человеком, и за это его чествовали. Это был последний этап определенного уровня рецензирования, которого сегодня нет в коммерческих газетах и журналах, а также уровень дискуссии, которого больше не существует».

Осажденный доброжелателями, преследуемый литературными папарацци и приезжавший на мероприятия в черных лимузинах — на ум приходит турне популярного автора, например, Джудит Кранц или Сидни Шелдона — Леви, очевидно, передумал насчет своего визита. Как пишет Иэн Томсон в книге «Примо Леви» , «Леви» Он начал осмысливать свою американскую культурную миссию со смесью недоумения и удивления. Он спросил Люсию, живут ли вообще неевреи в Нью-Йорке; до сих пор они встречали в основном евреев. Это удивление было очевидно редактору Леви, Самуэльсону: «Евреям в Италии гораздо комфортнее быть итальянцами, чем евреями, тогда как в этой стране евреи превратили это в бренд, а Леви не считал себя еврейским брендом. Ситуация, которую он описывал [в своих книгах], не ограничивалась евреями, и его арестовали за участие в антифашистском движении». Самуэльсон добавил: «Сказать, что ты еврейский писатель, — это принизить тебя; это значит, что ты ценен только для евреев, а это была не та аудитория, для которой он писал. Американцам гораздо комфортнее извлекать выгоду из бренда или участвовать в нем, тогда как в Италии тебя бы сочли человеком с узколобыми интересами».

Покинув Нью-Йорк и отправившись в Сан-Диего, Примо и Люсия Леви были встречены в аэропорту двоюродным братом Люсии, Эндрю Витерби, который впервые встретил Леви на его бар-мицве в Турине в 1948 году, и чей отец читал ему книгу своего кузена « Se questo è un uomo» ( «Если это мужчина »). Витерби устроил для Леви праздничный бранч в Ла-Хойе и усилил то, что редактор Леви впервые заметил в Нью-Йорке. «Он [Примо] как-то упомянул, что считает себя итальянцем, интернационалистом, а затем и евреем, который оказался вовлеченным в трагедию войны. Но, приехав в Америку, его так и окрестили и прикрепили к его груди звезду Давида». Сын Витерби, Алан, добавил: «В Соединенных Штатах к великим интеллектуалам относятся с меньшим уважением. Там его воспринимали просто как одного из великих итальянских писателей, а здесь его загоняли в рамки», и добавил, что Примо был застенчивым человеком, «который общался посредством пера».

В Клермонтском колледже, куда Леви был приглашен раввином колледжа, он прочитал прекрасную лекцию на английском языке, но расстроился, когда переводчик на последующей сессии вопросов и ответов исказил его ответы на итальянском, что побудило Леви ответить самому на английском. Прибыв в Блумингтон после остановки в Сент-Луисе, Леви встретился со своим другом и корреспондентом Элвином Розенфельдом в Университете Индианы, где реакция была гораздо менее бурной, чем в Нью-Йорке. Розенфельд вспоминал: «Америка — быстро развивающаяся, довольно головокружительная страна, а Леви был родом из Пьемонта, который...» Примо был известен своим неспешным образом жизни и большей сдержанностью. Он воплощал это в очень цивилизованной манере. Он не отличался чрезмерной эмоциональностью. Он был очень приветлив, и в небольшой комнате находиться с ним было удовольствием, но он не был склонен к выходкам на сцене, и толпы были не его коньком.

В Бостоне, последнем месте, где Леви проводил свою рекламную кампанию, писатель Лесли Эпштейн — сын и племянник братьев-близнецов, написавших «Касабланку» , и чей собственный роман «Царь иудеев» Леви читал на английском языке и которым восхищался, — вспоминал, что Леви «выглядел орлиным, запрокинул голову и физически казался стальным прутом, что, должно быть, помогло ему выжить». Забрав его на своем маленьком красном «Фиате» по кличке «Фриски» («Вероятно, ему это понравилось после всех этих лимузинов», — пошутил Эпштейн), писатель вспоминал, что Леви, казалось, чувствовал себя как дома, особенно после того, как воссоединился со своей двоюродной сестрой Анной Йоной на особенно запоминающемся обеде. По словам Эпштейна, Йона была «живой, остроумной и действительно замечательным человеком». Он заметил, что она «обладала многими качествами» самого Леви: «достоинством, спокойствием, определенной иронией и чувством моментов, которые предшествуют и следуют за тем, в котором человек оказывается». В Бостоне Леви выступил с докладом под названием «За пределами выживания», и, как подчеркнул Эпштейн, его чествовали как итальянского писателя, а не как икону Холокоста. Эпштейн настолько восхищался Леви, что предложил ему должность в Бостонском университете, но Леви ответил: «Я не могу этого сделать».

«Почему бы и нет?» — возразил Эпштейн.

«Моя мать, — ответил Леви, — переживает очень тяжёлое время».

«Ее любили, но он также чувствовал себя в ловушке из-за нее», — сказал Эпштейн о матери Леви, Эстер, которая жила со своим сыном и невесткой в Турине. «Ему приходилось оставаться с ней».

Осенью 1985 года, спустя несколько месяцев после пребывания Леви в Америке, в журнале Commentary появилось провокационное эссе — «знаменитая отповедь», по словам Джеймса Маркуса, который переписывался с Леви. Написанное Фернандой Эберштадт и, по-видимому, являвшееся рецензией на книгу « Если не сейчас, то когда?» , это эссе явно было атакой на самого Леви, который в 1982 году оспаривал право Израиля на вторжение в Ливан и призывал Менахема Бегина и Ариэля Шарона уйти в отставку. В статье критиковались писательские способности Леви и ставилась под сомнение его пригодность в качестве представителя Холокоста, предполагалось, что он «недостаточно еврей», как писал биограф Леви Кар. Оле Анжье отметил, что его происхождение как цивилизованного западноевропейского еврея явно не позволило ему понять всю полноту геноцида шести миллионов человек, представляющих разные культуры. По словам Артура Самуэльсона и Маркуса, эта статья разозлила и ранила Леви, человека, страдавшего от эпизодических и длительных депрессий, и который в то время уже был глубоко опечален неожиданной смертью своего друга и редактора Итало Кальвино в сентябре того же года.

Последний полный год жизни Леви, 1986 год, был отмечен визитами двух американцев, встречами, каждая из которых была по-своему трогательной. Филип Рот, впервые встретившийся с Леви в Лондоне в апреле того же года, отправился в Турин в сентябре, чтобы навестить писателя, которым он так восхищался. Получив задание написать эссе для The New York Times Book Review , Рот совершил экскурсию по старой фабрике Леви, а также посетил другие знаковые места из прошлого писателя. В статье Рота, опубликованной всего за несколько месяцев до смерти Леви, писатель был описан как «художник-химик», который, «слушая… сосредоточен и неподвижен, как бурундук, высматривающий что-то неизвестное с вершины каменной стены». Рот также отметил: «Из всех интеллектуально одаренных художников этого столетия — а уникальность Леви в том, что он еще больше художник-химик, чем химик-писатель — он, пожалуй, наиболее полно приспособлен к целостности окружающей его жизни».

Другой американской гостьей была Риса Соди, тогда двадцативосьмилетняя магистрантка Массачусетского университета в Амхерсте. Соди, ныне администратор Йельского университета и исследовательница итальянской литературы, познакомилась с Леви за три месяца до визита Рота, 19 июня 1986 года. Она писала: «В тот день Леви открыл дверь в рубашке с закатанными рукавами и проводил меня в свою гостиную. После небольшой предварительной беседы, из-за нервозности, я выпалила: „ Ora possiamo cominciare!“ (Мы можем начать!), и так началась напряженная, но приятная трехчасовая беседа, прерываемая лишь двумя телефонными звонками, на которые он не ответил, и одним походом на кухню, чтобы приготовить нам эспрессо». Биограф Мириам Аниссимов позже написала в книге «Примо Леви»: В книге «Трагедия оптимиста» говорится , что Соди был «единственным, кому удалось провести личную беседу с Примо Леви, единственным, кому удалось пробить его скорлупу». Эта встреча оказала глубокое и неизгладимое влияние на Соди, который называет Леви «путеводной звездой для моей профессиональной и научной жизни».

Два За несколько дней до смерти Леви 11 апреля 1987 года Элвин Розенфельд получил письмо от своего друга, в котором Леви сообщал: «Я страдаю от тяжелой депрессии и безуспешно пытаюсь от нее избавиться… Простите меня за краткость; сам факт написания письма для меня уже испытание, но воля к выздоровлению сильна [курсив добавлен]… Посмотрим, что принесут нам следующие месяцы, но мое нынешнее положение — худшее из всех, что я когда-либо переживал, включая Освенцим».

Несомненно , американская история Леви — от слишком легкомысленного отношения бостонского раввина к его мемуарам об Освенциме в 1946 году до его разочарования в 1985 году, когда его интервьюировал критик New York Times, не читавший его книгу, и едкой критики в Commentary — раскрывает столько же о многообразии американской культуры, литературы и политики, еврейской или иной, сколько и о самом Леви. Поток похвал, обрушившихся на Леви в 1984 году, наряду с хвалебными отзывами, которыми была встречена посмертная публикация книги « Утонувшие и спасенные» несколько лет спустя, за последние три десятилетия только усилился и укрепил его авторитет. Все это подчеркивается публикацией нескольких выдающихся биографий Леви; Выход в 1997 году экранизации «Перемирия» с Джоном Туртурро в главной роли, а также театральной постановки и фильма « Примо» , адаптированных и исполненных Энтони Шером; публикация двух рассказов Леви по частям в журнале «Нью-Йоркер» в 2007 году; распространение академических симпозиумов, посвященных Леви; и, наконец, это американо-английское совместное издание « Полного собрания сочинений Примо Леви» с тринадцатью новыми переводами и одним исправленным переводом Стюарта Вулфа, первого переводчика Леви на английский язык.

В 1998 году, будучи недавно принятым на работу редактором в издательство WW Norton & Company, начав подготовку «Полного собрания сочинений Исаака Бабеля» вместе с Натали Бабель, одной из дочерей Бабеля, я задумался о том, чтобы сделать то же самое для произведений Леви, зная, что его итальянский издатель, Einaudi, выпустил его собрание сочинений годом ранее. Мое начинание началось всерьез в 1999 году (с первого из более чем 5000 электронных писем, посвященных этому проекту), но ситуация с авторскими правами Леви была настолько сложной, что превратилась в авгиевы конюшни, поскольку его книги были опубликованы в Америке как минимум семью разными издательствами, некоторые из которых распространялись только через Англию. Потребовалось вмешательство Norton. Ещё шесть лет ушло на то, чтобы договориться со всеми правообладателями англоязычных изданий Леви, а также с издательством Einaudi, которому принадлежали права на неопубликованные материалы, представленные в этом издании. Лишь позже, когда переводчица Энн Голдштейн согласилась отредактировать Полное собрание сочинений , мы совместно решили, что все книги будут переведены заново, за исключением « Если это человек» , которая была переработана для этого издания.

публикация «Полного собрания сочинений» знаменует начало новой главы в истории публикаций Примо Леви на английском языке. Среди произведений тысяч выживших, писавших о своих ужасных испытаниях в этом самом невообразимом и невыразимом из ужасов XX века, выдающиеся тома Леви выделяются своим пониманием человеческой природы, философским исследованием полярностей добра и зла, а также гротескной связью, которая может объединять эти две человеческие силы. Изысканная тонкость проницательных наблюдений Леви, настолько острых, что кажется, будто они принадлежат человеку, который слишком много повидал, человеку, который явно сам страдал от тяжелых депрессий, сочетаются с лирическим и запоминающимся стилем прозы, что ставит этого скромного итальянского химика в один из самых оригинальных и универсальных, даже самых долговечных, писателей XX века.

Цитируя самого Леви из его посмертно опубликованного рассказа «Спокойная звезда» в переводе Голдштейна: «Мы до сих пор мало знаем о конвульсивном процессе смерти-воскрешения звезд: мы знаем, что довольно часто что-то вспыхивает в атомном механизме ядра звезды, а затем звезда взрывается в масштабе не миллионов или миллиардов лет, а часов и минут; мы знаем, что эти события относятся к числу самых катастрофических, которые сегодня наблюдаются на небе; но мы понимаем только — и приблизительно — как это происходит, а не почему. Нас устроит и то, как это происходит».

РОБЕРТ ВЕЙЛ

Адаптировано из речи, произнесенной в Йельском университете в рамках конференции «Примо Леви в настоящем времени: новые размышления о его жизни и творчестве до и после Освенцима», 29 февраля 2008 г.

OceanofPDF.com

Публикация произведений Примо Леви в мире

Примо Леви Он — один из самых известных современных итальянских писателей в мире. Он является иконой в дискуссии о Холокосте, и его произведения переведены более чем на сорок языков. Однако путь к его славе не был прямым; скорее, международный перевод и публикация его произведений происходили спорадически и часто спустя долгое время после их первоначального появления на итальянском языке.

Единой причины этому нет. Во-первых, издательский рынок различался в разных местах в зависимости от таких факторов, как степень независимости прессы по отношению к правительству; популярность итальянской литературы и литературы о Холокосте; и наличие или отсутствие хороших переводчиков. В некоторых странах отдельные лица — интеллектуалы, издатели, журналисты, переводчики — играли решающую роль в продвижении и распространении работ Леви на своем родном языке и территории. Необходимо также учитывать геополитический контекст: например, репрессивные режимы запрещали публикацию работ о Холокосте, а также существовало некоторое сопротивление распространению такой литературы со стороны некоторых демократических стран, которые, возможно, не хотели нарушать равновесие холодной войны. Последним препятствием для публикации работ Леви, опять же, различающимся от места к месту и с разной степенью осознанности, было стремление подавить память о прошлом: нежелание признать свою вину не только со стороны народов, непосредственно причастных к истреблению евреев, но и — в Радикально разные географические условия — со стороны стран, которые на протяжении многих лет совершали аналогичные преступления против своих собственных политических, этнических или религиозных меньшинств.

Первым переводом произведений Леви на любой язык стала англоязычная версия романа « Если это мужчина» , опубликованная в 1959 году американским издательством Orion Press, имевшим также офисы во Флоренции. Переводчик, молодой британский историк Стюарт Вульф, пользовался дружеской поддержкой Леви, который был очень доволен результатом. Пять лет спустя Вульф перевёл «Перемирие» для британского издательства Bodley Head (а в США — для Atlantic Monthly Press). Хотя оба перевода получили положительные отзывы, в Соединённом Королевстве они практически не издавались до 1980-х годов, отчасти потому, что итальянская литература считалась нишевым рынком, а отчасти потому, что англо-еврейская община играла лишь незначительную роль в британской интеллектуальной жизни. Аналогичным образом, оба перевода получили мало внимания в Соединённых Штатах.

В 1961 году в Иерусалиме состоялся суд над Адольфом Эйхманом, арестованным в Аргентине и перевезенным в Израиль. Этот процесс сыграл решающую роль в возвращении темы Холокоста, отодвинутой на второй план с конца 1940-х годов, в мировое сознание.

В том же году вышли немецкий и французский переводы книги « Если это человек» . Леви был особенно внимателен к немецкому изданию; ему посчастливилось найти в лице Хайнца Ридта, дезертировавшего из немецкой армии и принявшего участие в итальянском Сопротивлении, уникально квалифицированного переводчика; между ними установились тесные рабочие отношения. Благодаря языковым навыкам Ридта и его эмпатии Леви смог выполнить очень важное для него требование: сохранить резкий немецкий сленг, который ему пришлось выучить в лагере. Книга была опубликована — только в Федеративной Республике Германия (Западная Германия) — издательством «Фишер Верлаг» с предисловием автора: письмом Леви к Ридту и, через него, ко всем немцам. Однако надежда Леви на установление реального диалога с немецким народом оправдалась лишь частично: хотя он и получил подтверждения солидарности и сожаления (но также и от (некоторые заявляли о его невиновности), в Германии его слава в основном носит посмертный характер.

Роман «Если это мужчина» был издан во Франции издательством Buchet-Castel под названием « J'étais un homme» (« Я был мужчиной »). Это неверное, неэффективное название отражало уровень перевода (Валентины Монтель и Мишель Косс), который крайне разочаровал Леви, возлагавшего на него большие надежды. Он объяснил неудачу книги низким качеством перевода. Ошибки и другие неточности были в основном исправлены во втором переводе, выполненном Мартиной Шруоффенегер

, но он вышел только в 1987 году в издательстве Éditions Julliard.

За этими первыми тремя переводами последовали версии на финском (1962), голландском (1963) и турецком языках (1967; текст, основанный на немецком переводе, был значительно изменен). Тем временем «Перемирие» появилось на немецком (1964), французском (1966), голландском (1966) и японском языках (1969), а отрывки были опубликованы в польском журнале (1963). Сборник из двенадцати рассказов из цикла « Естественная история» вышел на немецком языке (1965).

После первоначального всплеска международных публикаций в семидесятые и начале восьмидесятых годов новых переводов было немного. Этот ограниченный интерес проявлялся двумя способами: в некоторых местах проходили годы, прежде чем были опубликованы какие-либо работы Леви (Израиль и большая часть Восточной Европы), а в других, после первого перевода (обычно небольшим тиражом), проходили годы, прежде чем появлялось второе произведение — или, как во Франции в случае с «Если это человек» , лучший перевод того же произведения — и начинало формировать репутацию Леви. Фактически, ситуация напоминает судьбу « Если это человек» и в Италии (см. страницу 2813).

Другие произведения Леви вышли на французском языке ( «Гвоздь» , 1980) и английском (два сборника: «Шема» , сборник стихов, 1976, и «Шестой день и другие рассказы» , подборка рассказов из «Естественной истории» и «Недостатка формы» , 1977). В 1972 году его работы впервые появились в Германской Демократической Республике (Восточная Германия) с сборником рассказов из «Естественной истории» , а семь лет спустя — с «Периодической таблицей» (1979). «Если это человек» был опубликован в Румынии и Польше (1974 и 1978). В 1981 году вышла чешская версия « Периодической таблицы» ; в том же году — финский перевод « Перемирия» (но...). почти через двадцать лет после финского перевода книги « Если это человек »; а в Польше в 1983 году вышел том, включающий «Естественные истории» и «Недостаток формы» .

Наиболее удивительной, несомненно, является ситуация в Израиле. Драматические обстоятельства, приведшие к его независимости в 1948 году, отодвинули опыт Холокоста на второй план, и только после суда над Эйхманом там начали появляться книги на эту тему. Тем не менее, поездка Леви в Израиль в 1968 году осталась незамеченной, и его попытки найти издателя для книги « Если это человек» (выход которой на иврите был для него важен) оказались тщетными. Во-первых, опыт Холокоста был там более знаком. Кроме того, в то время, сразу после Шестидневной войны 1967 года, израильское общество придерживалось национальной идентичности, отмеченной героизмом, и, как отмечают некоторые историки, фигуры бывших депортированных и миллионов погибших в газовых камерах вызывали противоречивые чувства; среди некоторых даже существовало убеждение, что эти жертвы позволили себя убить, «как ягнят, ведомых на заклание». Война Судного дня 1973 года ознаменовала начало нового этапа осмысления прошлого и Холокоста в частности: молчание сороковых и пятидесятых годов и интерес, который в шестидесятые годы порой имел корыстный характер (Холокост как историческая легитимация сионизма), уступили место переосмыслению основополагающих мифов. Эти размышления стали еще более болезненными после вторжения Израиля в Ливан в 1982 году и ухудшения отношений с палестинским населением. В такой интерпретации событий, пожалуй, неудивительно, что первый перевод произведения Леви появился только в 1979 году, и это был «Перемирие» (с предисловием Леви, написанным для ивритского издания), а не « Если это человек». Последнее вышло лишь девять лет спустя — в 1988 году, через год после смерти Леви.

В Восточной Европе Леви встретили поздно, спорадически и с большими трудностями. Во-первых, к Холокосту было мало интереса. Самые чудовищные преступления против евреев были совершены в этих странах, во многих случаях при соучастии местного населения; в то же время народы, подавленные нацизмом, склонны были вспоминать свои собственные страдания, а не страдания евреев. В Советском Союзе Вторая Вторая мировая война была воспета как антифашистская патриотическая эпопея, а расистские основы гитлеровского режима были недооценены. В конце концов, в странах советской сферы влияния память о нацистском варварстве вскоре сменилась опытом сталинской жестокости.

В этом историко-политическом контексте, неизбежно повлиявшем на автономию издательского рынка, нетрудно понять, почему в Восточной Европе большая часть работ Леви появилась только после 1989 года. Судьба его произведений в Восточной Германии показательна: «Периодическая таблица» была подвергнута цензуре (многие упоминания о жизни в лагере были удалены), а « Если это человек» и «Перемирие» вообще не могли быть опубликованы из-за «буржуазного» менталитета, приписываемого автору, и ложного образа русских, который, по мнению цензоров, они представляли. Невыносимым также казалось настойчивое подчеркивание Леви напряженности между заключенными в лагере и «колеблющейся» границей, которую он проводил, разделяя жертв и мучителей: иными словами, тема «серой зоны».

Более того, следует напомнить, что Леви считался проблемным писателем и в авторитарных режимах другого толка. Военные диктатуры Португалии, Испании и Греции стремились замять трагедию Холокоста: в двух иберийских странах — потому что она была связана с нацизмом и фашизмом, которыми вдохновлялись оба режима; в Греции — потому что работы Леви заставляли страну осознать свою ответственность за преследование собственного еврейского населения. Кроме того, страдания евреев были затенены в коллективной памяти тем, что пережила левая оппозиция в послевоенные годы.

Публикация «Периодической таблицы» в Америке в 1984 году (благодаря настойчивости историка еврейского происхождения Элвина Розенфельда и опытного переводчика Раймонда Розенталя) может считаться поворотным моментом. Она не только проложила путь к переводу в Соединенных Штатах еще семи работ Леви, но и вызвала международную волну интереса к его творчеству. Его внезапная и трагическая смерть три года спустя еще больше привлекла внимание к его трудам.

В период с 1986 по 1990 год в Скандинавии и Финляндии были опубликованы книги « Если не сейчас, то когда?» и «Если это человек ?», а в Дании и Финляндии — «Периодическая таблица» . В Швеции решающую роль сыграли интеллектуалы-италофилы Йоран и Ингрид Бёрге: Йоран первым написал о Леви в 1969 году. Ингрид была его главным переводчиком на шведский язык.

В странах Южной Европы, вернувшихся к демократии в середине 1970-х и начале 1980-х годов, были переведены книги « Если это человек» (кастильский, 1987; португальский, 1988), «Периодическая таблица» (португальский, 1988; каталанский и греческий, 1990) и « Если не сейчас, то когда?» (португальский, 1988).

чешский перевод романа «Утонувшие и спасенные» , напечатанный издателем-эмигрантом; в 1993 году он был переиздан, на этот раз в Чехословакии, в новом переводе.

Основные произведения Леви были наконец опубликованы в Израиле в период с 1987 по 1991 год, вместе со сборником рассказов. В Бразилии (население которой в большинстве своем не знало об истреблении евреев) военная диктатура, правившая с 1964 по 1984 год, препятствовала публикации авторов, сообщавших о нарушениях прав человека. Роман « Если это человек» вышел только в 1988 году; другие переводы последовали в девяностые годы.

Интерес к Леви укрепился в девяностые годы, когда новые переводы появились почти повсюду на Западе, а также в Турции и Японии. Однако наиболее примечательным явлением стало появление многочисленных переводов в Восточной Европе после падения Берлинской стены и начала процесса распада Югославии. Переводы, вышедшие после 1989 года, появились в Венгрии (с необычным выбором в качестве первого произведения — « Утонувшие и спасенные» , 1990), в Хорватии ( «Периодическая таблица» , 1991, и «Если это человек» , 1993) и в Словении ( «Периодическая таблица» , 1992).

В Болгарии романы «Если это человек» и «Перемирие» вышли в одном томе в 1995 году. В болгарском литературном мире важный вклад в успех Леви внес философ Цветан Тодоров, родившийся в Софии, но иммигрировавший в Париж, посвятив ему главу в своей книге « Встреча лицом к лицу с крайностью » (1991). Значительную роль сыграла также работа переводчика и литературного критика Божена Христова.

Действительно, именно связи с другими интеллектуалами помогли Леви добиться международной известности: похвала Сола Беллоу, сыгравшего решающую роль в обеспечении Леви огромного состояния, и Элвина Розенфельда; дружба с... Роман Эли Визеля, писателя румынского происхождения, пережившего Холокост, и его сотрудничество с Филиппом Ротом; диалоги на расстоянии с философом Жаном Аме́ри и писателем Хорхе Семпруном; а также его посмертные отношения с итальянским философом Джорджо Агамбеном (книга 1998 года, в которой Агамбен сравнивает себя с Леви, вышла в США в 1999 году под названием « Остатки Освенцима: Свидетель и архив »).

В XXI веке творчество Леви получило широкое распространение в тех местах, где оно впервые появилось, а также достигло новой, порой весьма отдаленной аудитории. Сегодня почти все произведения Леви переведены на английский, французский и немецкий языки.

В Испании большая часть произведений Леви переведена (на кастильский язык), включая рассказы, стихи и интервью; в Греции опубликованы основные работы, но стихи и рассказы — нет. В Португалии же внимание к творчеству Леви было ограничено.

В Голландии почти все произведения Леви, включая несколько сборников его рассказов, были опубликованы одним издательств, Meulenhoff; в 2001 году все рассказы, многие из которых были переведены впервые, вышли в одном томе.

Основные произведения были переведены на датский и шведский языки (благодаря Итальянскому культурному институту в Стокгольме, сборник стихов Леви «Ad ora incerta» также вышел на шведском языке). В 2012 году датское издательство Rosinante объединило в один том произведения «Если не сейчас, то когда?» , «Перемирие » и «Утонувшие и спасенные» . Аналогичная, очень успешная трилогия была выпущена в 2013 году издательством Bonniers, главным издателем Леви в Швеции, которое переиздало «Если это человек» и «Перемирие » вместе с первым шведским переводом « Утонувших и спасенных» . Хотя Норвегия и Финляндия — небольшие страны с небольшими издательскими рынками, они, как ни удивительно, учитывая их участие во Второй мировой войне, по-прежнему отстают в продвижении произведений Леви.

Число стран бывшего советского блока, где наконец-то появляются произведения Леви, растет: Албания, Словакия, Македония, Сербия, Россия, Эстония и Литва. В этих странах также наиболее популярными изданиями стали « Если это человек» , «Перемирие» , «Утонувшие и спасенные » и «Периодическая таблица» . Продолжаются переводы на хорватский, словенский, польский и венгерский языки. Роман « Если это мужчина» также был опубликован на романском языке в Швейцарии в 2011 году.

Однако наиболее значимым является расширение аудитории произведений Леви за пределами Европы. В Латинской Америке продолжают появляться переводы его работ в Бразилии и Мексике, а в 2005–2006 годах в Аргентине были опубликованы два больших интервью.

В Азии ранний интерес Японии к творчеству Леви — «Перемирие » вышло в 1969 году — сменился годами молчания; «битва за память», или, скорее, попытка коллективного осмысления преступлений, совершенных страной во время Второй мировой войны, началась только после смерти императора Хирохито в 1989 году. Интерес к Леви возродился в девяностые годы, главным образом благодаря переводам Хирохидэ Такеямы. Первым переводом на китайский язык стала «Периодическая таблица» в 1998 году; три года спустя «Утонувшие и спасенные» появились на мандаринском диалекте (а в 2013 году — на упрощенном китайском). В Южной Корее рассказ о трагической судьбе политических заключенных при военном режиме стал возможен только после 1988 года, с установлением демократии, но прошло еще около двадцати лет, прежде чем Леви был опубликован там: переводы « Если это человек» , «Периодической таблицы» , «Если не сейчас, то когда?» Роман «Гвоздь» вышел в период с 2007 по 2013 год. Роман «Если это мужчина» был опубликован на вьетнамском языке в 2010 году, а роман «Перемирие» появился в Индии в 2008 году на языке малаялам.

Новые издания и переиздания продолжают выходить на иврите (в 2002 году вышли книги «Перемирие» и «Если не сейчас, то когда?» , а в 2007 году — сборник интервью с Леви). В 2009 году проект «Аладдин», объединение писателей, дипломатов, интеллектуалов и переводчиков, цель которого — информировать исламскую аудиторию о Холокосте, разместил на своем сайте переводы книги « Если это человек» на арабский и персидский языки .

Леви внимательно следил за международной публикацией своих произведений, понимая, что каждый новый перевод дает возможность расширить читательскую аудиторию. Во многих случаях его участие было важным не только в содействии публикации, но и потому, что он имел договорное право проверять качество переводов на языки, которые он знал.

Распространение популярности Леви, хотя и посмертное, на географические регионы, совершенно не затронутые Холокостом, свидетельствует о том, что послание его творчества приобрело универсальную ценность, что оно способно защищать человеческое достоинство в самых разных контекстах; неудивительно, что его имя часто упоминается в сообщениях о современных преступлениях против человечности, таких как геноциды девяностых годов (в бывшей Югославии и Руанде) или варваризация политической и социальной жизни на обширных территориях мира (даже на Западе, где мы наблюдали, например, агрессивные проявления антисемитизма и ксенофобии).

В международной культуре образ Леви как свидетеля стал доминировать не только над его статусом великого писателя, но и над другими важными аспектами его личности и творчества. Это, несомненно, является следствием того, что на большинстве языков основные тексты памяти Леви стали доступны раньше, чем его более повествовательные произведения. А на те языки, на которые было переведено то или иное произведение, это почти всегда был, даже в последние годы, роман « Если это человек» . Публикация полного собрания сочинений на английском языке представляет собой важный шаг в деле поощрения изменение в этом восприятии.

МОНИКА КИРИКО

Список источников для цитирования и часть информации в этом

эссе — труды и интервью Примо Леви, критическая литература о нем

и его творчестве — можно найти на веб-сайтах издательства Liveright/WW Norton (http://books.wwnorton.com/books/detail.aspx?ID=4294988470) и Международного центра исследований Примо Леви в Турине (http://www.primolevi.it/Web/English).

OceanofPDF.com

Примечания к текстам

ЕСЛИ ЭТО МУЖЧИНА

« Книга „ Если это мужчина “ была написана мгновенно». Это заявление Примо Леви сделал в 1990 году. Слова Кунео, сказанные в Пьемонте в ноябре 1975 года во время беседы с читателями, требуют интерпретации. Первая книга Леви вышла осенью 1947 года — почти через три года после освобождения Освенцима — к тому времени в Италии уже появились десятки мемуаров о депортации. Однако среди них только семь были посвящены депортации евреев. Из главы «Три человека из труда» мы знаем, что Леви уже набросал несколько коротких заметок в лагере, и знаем, что ему пришлось их уничтожить, потому что, если бы их нашли, его бы расстреляли. Тем не менее, он зафиксировал их на бумаге, чтобы обеспечить себе две вещи, которые были очень редки в этом месте: одиночество и размышления — не только редкие, но и источник самых острых страданий, «боль воспоминаний, старая яростная мука от ощущения себя снова человеком, которая нападает на меня, как собака, в тот момент, когда мое сознание выходит из темноты».

Даже в Освенциме Леви пытался писать; но, насколько нам известно, в месяцы сразу после освобождения он не писал. «Перемирие», давшее название его второй книге, было авантюрным периодом странствий по Европе. Его попутчиками были бойцы, выжившие или жертвы, подобные ему; они были частью одной истории, одной местности. Как и лагерь. Это были люди, с которыми он обменивался историями по пути, и это приносило ему утешение; но они не были слушателями. Свидетельство — то есть «злая весть о том, что человеческая дерзость сделала с человеком в Освенциме», как торжественно звучит финал главы «Ка-Бе», — должно было быть донесено до других: до тех, кто был далеко, до тех, кто предпочел бы не знать, до равнодушных, нежелающих, неверующих, до самих мучителей и тех, кто их поддерживал. Именно таких слушателей искал Леви.

Заметным исключением из этого правила воздержания от написания книг до его возвращения в Италию стало событие в Катовице весной 1945 года. Комиссия от советского правительства обратилась к примерно трем тысячам бывших депортированных различных национальностей с просьбой задокументировать свой опыт пребывания в лагере Освенцим — польском названии Освенцима. Это раннее исследование кратко, но достоверно показало ключевую роль Освенцима в «окончательном решении еврейского вопроса», в структуре и функционировании индустрии смерти, в количестве жертв. Среди тех, кто собрал свидетельства, были два еврея из Турина: сорокасемилетний врач Леонардо Де Бенедетти и двадцатипятилетний химик Примо Леви. Вероятно, существовала ранняя версия «Отчета о гигиеническо-санитарной организации еврейского концлагеря в Моновице (Аушвиц — Верхняя Силезия)» (более короткая, возможно, написанная на французском языке), которая когда-нибудь может быть найдена в каком-нибудь архиве бывшего СССР. Итальянский текст, напротив, представляет собой версию, предназначенную для аудитории, которая почти ничего не знала о лагерях. Леви и Де Бенедетти опубликовали его 24 ноября 1946 года в престижном журнале «Минерва Медика» . Текст был заново обнаружен в 1990-х годах, после десятилетий забвения, благодаря Альберто Каваглиону, и переведен на английский язык ( «Отчет об Аушвице» , под редакцией Роберта Гордона; Лондон: Verso, 2006).

Способность, продемонстрированная в «Отчете об Освенциме» , собирать, запоминать и систематизировать информацию мельчайших деталей поразительна — от антропологического до клинического уровня, от политического до научного. Авторы, Де Бенедетти и Леви, были заключенными на самом дне, на самом низу социальной лестницы; их способность преодолеть незнание пространства и времени, которое им было навязано до каждого унижения, столь же поразительна. «Отчет » следует читать и изучать отдельно, а не как конспект для «Если…». Это мужчина . Это было первое техническое свидетельство, созданное выжившими в лагере: оно было эффективным, потому что носило конкретный характер и было адресовано тем немногим, кто в то время интересовался реальностью истребления. И это был интерактивный текст, заказанный и написанный во время войны, которая ещё продолжалась или только что закончилась.

Отчет об Освенциме » действительно был «написан немедленно», но это утверждение справедливо и в отношении « Если это человек ». Во время телепередачи в 1974 году Леви ответил на вопрос о происхождении своей первой книги «как структуры»: «У нее не было никакого происхождения, она возникла из серии историй. Она возникла вверх ногами, и, возможно, это заметно. Я написал последнюю главу первой, потому что она была самой срочной, самой свежей в памяти, но у меня не было намерения писать книгу. Структура возникла постепенно, когда я понял, что эти эпизоды — это рассказ, что их можно расположить в хронологическом порядке, что они, другими словами, представляют собой хронологию».

Во втором, окончательном издании 1958 года книга завершается указанием мест и дат ее написания: «Авильяна – Турин, декабрь 1945 г. – январь 1947 г.». Завод DUCO-Montecatini, где Леви начал работать химиком 21 января 1946 года, находился в Авильяне. Это была его первая работа на полный рабочий день после возвращения в Италию, и с тех пор работа и писательство накладывались друг на друга, как он рассказывает в главе «Хром» в «Периодической таблице» : «Мне любезно предоставили шаткий стол в лаборатории, шумном, продуваемом сквозняками рабочем месте, полном людей, которые приходили и уходили с тряпками и банками, и мне не поручили никакого конкретного задания; будучи химиком без дела и в состоянии полного отчуждения (хотя тогда это так не называлось), я писал, без всякого порядка, страницу за страницей, о воспоминаниях, которые меня отравляли, а мои коллеги смотрели на меня украдкой, как на безобидного сумасшедшего. Книга росла в моих руках почти спонтанно, без плана или системы, замысловатая и переполненная, как термитник». Так, в течение нескольких недель он делал заметки наугад, но движимый непреодолимым желанием вспомнить, пока не начала вырисовываться структура. Дата «декабрь 1945 года» указывает на первый этап этого лихорадочного поиска фактов.

Машинописные черновики первой главы, «История десяти дней», датированы февралем 1946 года. Таким образом, самая ранняя глава, которую Леви смог доработать, имеет самую простую структуру: это дневник. Замысел произведения и хронология изложенных в нем фактов начали формироваться именно из этого ядра. В «Если это человек» (в обеих версиях, 1947 и 1958 годах) хронология событий идеально сочетается с тематическим развитием повествования, начиная с момента обнаружения лагеря свидетелем-рассказчиком. Каждая новая тема, затронутая в отдельных главах — путешествие, попадание в Освенцим, лазарет, принудительный труд, отбор в газовую камеру — соответствует целенаправленному шагу вперед по календарю, вдоль дуги месяцев и времен года. Дневник и повествование плавно переплетаются; то же самое относится к описаниям событий и размышлениям о них.

Даты написания черновиков (или, по крайней мере, первых черновиков) некоторых глав книги нам известны благодаря машинописному тексту, который Леви отправил своей кузине Анне Йоне, жившей в Массачусетсе, в надежде найти через нее издателя в Соединенных Штатах — то есть еще до того, как произведение появилось на языке оригинала. Так, «Песнь Улисса» — 14 февраля 1946 года; «Краус» — 25 февраля; «Экзамен по химии» — март; «Октябрь 1944 года» — 5–8 апреля; «Ка-Бе» — 15–20 июня.

Когда Леви писал «Песнь Улисса», он не знал, что Жан Самуэль, известный как Пиколо, пережил эвакуационный марш из Освенцима; как и все здоровые заключенные, Жан был вынужден идти всю ночь с 17 на 18 января 1945 года. Его разыскал Шарль Конро, французский школьный учитель, с которым Леви провел свои последние дни в лагере. Шарль, вернувшись из Освенцима раньше Леви, отправил ему письмо из Франции, которое Леви обнаружил по возвращении. Он ответил сразу же, попросив Шарля, среди прочего, найти Жана Самуэля в Страсбурге. Шарль нашел его в начале марта 1946 года и дал ему адрес Леви в Турине. Жан написал Леви 13 марта; Леви ответил 23 марта длинным письмом, в котором говорил: «Я пишу: стихи, эссе, даже рассказы о жизни в лагере». В «Хроме» Леви также рассказывает, что в первые месяцы после возвращения он писал «короткие, кровавые стихи». Тот факт, что в этом письме — написанном одновременно

с созданием его первой книги — он различает «эссе» и «рассказы» (и указывает, что считает написание рассказов об Освенциме особенно смелым поступком), означает, что лично он внес свой вклад в… Тексты постепенно приобретали характер преимущественно повествовательных или документальных произведений. Среди эссеистических работ — завершенных или еще находящихся в процессе написания — безусловно, можно выделить «По эту сторону добра и зла» и «Утонувшие и спасенные».

В первом письме от 23 марта Леви сообщил Жану, что пишет о нём в одном из рассказов: «Тебе это покажется странным». Позже, 24 мая, Леви прислал ему черновой вариант «Песни Улисса» на итальянском языке. В письме от 6 апреля он дал странное и необычное определение создаваемых им текстов: « машины », то есть, как выразился историк Серджио Луццатто по-французски, «приспособления, штуковины… Конечно, Леви сказал это из скромности. Но, возможно, он сказал это и по другой причине. Возможно, писатель интуитивно чувствовал, что его различные способы анализа опыта Лагеря, современные и контекстуальные, выходят за рамки традиционных литературных жанров: в целом, они обладали амфибийным и невыразимым качеством произведений, которые являются sui generis (уникальными). Таким образом, машины противостоят машине Освенцима, которая в главе «Посвящение» определяется следующим образом: «именно потому, что лагерь был огромной машиной [итальянское macchina ], призванной превратить нас в животных, мы не должны становиться животными».

В начале 1947 года роман «Если это человек» был готов. Леви, не вдаваясь в подробности, сказал, что представил его двум или, возможно, трем издательствам, которые его отвергли. Единственное издательство, о котором у нас есть достоверная информация, — это Эйнауди в Турине. Чезаре Павезе и Наталья Гинзбург, редакторы и писатели, оба читали рукопись. Гинзбург, урожденная Леви, была еврейкой. Ее муж, Леоне Гинзбург, основал издательство вместе с Джулио Эйнауди и был известным славистом и антифашистом — фактически, он был лидером движения «Справедливость и свобода», в котором Леви принимал активное участие в течение своего недолгого пребывания в качестве партизана. Леоне Гинзбург умер в тюрьме в Риме 5 февраля 1944 года после пыток нацистскими тюремщиками.

Отказ туринского антифашистского издателя, который теоретически должен был сочувствовать Леви и с готовностью оценить ценность его работы, в публикации «Если это человек» , вызвал возмущение не только в Италии. После смерти Леви Гинзбург признала, что сорок лет назад совершила глупость. Но к 1947 году война закончилась два года назад, и мемуары, вспоминавшие её ужасы, казалось, уже давно утратили свою актуальность. Рынок был насыщен, хотя лишь немногие книги были посвящены депортации евреев. Эйнауди стремился публиковать книги, которые бы конструировали будущее: на первый взгляд, «Леви» не казалась такой книгой, к тому же её стилистический подход был далёк от литературной атмосферы того времени; писатели-неореалисты строили свой стиль на американских образцах, особенно Хемингуэй.

Весной 1947 года Леви передал несколько эпизодов из своей книги коммунистическому еженедельнику «L'Amico del Popolo» ( «Друг народа» ), издававшемуся в Верчелли, пригороде Турина. Редактором газеты был Сильвио Ортона, неназванный автор двух строк «пока однажды / не станет бессмысленно говорить: завтра», которые «проносятся» в памяти Леви в главе «Краус». Опубликованные эпизоды были в сокращенном виде: «Путешествие» (29 марта 1947 г.); «На дне» (5 апреля); еще один отрывок из «На дне», озаглавленный «Häftlinge» (17 мая); «Наши ночи» (24 мая); и «Несчастный случай» (31 мая, из «Ка-Бе»). В этот последний отрывок вошло будущее эпиграфическое стихотворение к книге « Если это человек », здесь озаглавленное «Псалом». 29 марта газета, опубликовав первый отрывок, пояснила, что эти фрагменты взяты из «готовящейся к изданию книги « На дне », посвященной лагерю смерти Освенцим». Таким образом, работа была завершена, но окончательного названия еще не было, и неопределенность сохранялась до последнего момента.

Тем временем жизнь Леви продолжалась своим чередом. В конце июня 1947 года он уволился из DUCO и вместе со своим другом Альберто Сальмони открыл собственную химическую лабораторию; это предприятие потерпело коммерческий провал, о котором он рассказывает в двух рассказах из «Периодической таблицы» : «Мышьяк» и «Олово». В сентябре Леви женился, а в конце того же лета флорентийский журнал Il Ponte опубликовал в своем августовско-сентябрьском номере еще один важный эпизод — «Октябрь 1944 года».

К тому моменту книга была принята издательством De Silva, также расположенным в Турине, которым руководил Франко Антоничелли (1902–1974), еще один деятель с большим опытом как в издательском деле, так и в антифашистской борьбе. В то время он был президентом Национального комитета освобождения Пьемонта (Comitato di Liberazione Nazionale del Piemonte), и книга Леви попала к нему, как отмечает литературный критик Марко Бельполити, «через Алессандро Галане Гарроне, который прочитал рукопись в конце 1946 года по настоянию сестры Леви, Анны Марии, которая также была членом Национального комитета освобождения Пьемонта». Название придумал Антоничелли. Как мы уже видели, на раннем этапе Леви подумывал назвать книгу «На дне» , затем склонился к варианту «Утонувшие и спасенные ». Антоничелли, удалив повелительное наклонение «Подумай» из одной из строк эпиграфического стихотворения, придумал название «Если это человек ». Он заказал брошюру, в которой представил книгу как «произведение нового писателя» и настаивал не только на моральной, но и на литературной ценности произведения: «Ни одна книга в мире на тему этих трагических событий не имеет такой художественной ценности, как эта». На четвертой и последней странице брошюры был воспроизведен эпиграфический стихотворение, написанный почерком Леви, с красной строчкой «Подумай, если это человек».

Леви взялся за самостоятельную рекламу книги. В октябрьском номере журнала L'Italia che Scrive за 1947 год он написал ежемесячную колонку «Представляю свою книгу» под заголовком «Если это мир»:

Если не по сути, то по замыслу и концепции истоки моей книги восходят ко временам концлагеря. Потребность рассказать «другим», заставить «других» поделиться этим, приобрела для нас, до освобождения и после, характер непосредственного и мощного импульса, до такой степени, что он стал конкурировать с другими элементарными потребностями: книга была написана для удовлетворения этой потребности; в первую очередь, следовательно, как внутреннее освобождение.

Это объясняет его фрагментарный характер: главы были написаны не в логической последовательности, а в порядке неотложности. Работа по установлению связей и объединению проводилась более целенаправленно и относится к более позднему периоду.

Я избегал грубых подробностей и полемических и риторических искушений. У тех, кто это читает, может сложиться впечатление, что другие, более ужасающие рассказы о тюрьме зашли слишком далеко: это неправда, всё, что было прочитано, правда, но меня интересовала не эта сторона правды. Меня также не интересовало рассказывать об исключениях, героях и предателях, а скорее, по склонности и по собственному выбору, я старался сосредоточить внимание на многих, на норме, на обычном человеке, не на подлом и не на святом, чьи страдания — это всё, что у него есть, но он не способен их понять. содержащий его. Мне кажется, нет необходимости добавлять, что ни один из фактов не выдуман.

Я не могу судить о своей книге: она может быть посредственной, плохой или хорошей. В любом случае, я надеюсь, что её прочитают: не только из чувства собственного достоинства, но и с небольшой надеждой на то, что читатель поймет, что всё это имеет к нему отношение.

Дебютная работа Леви демонстрирует во многих отношениях его универсальный замысел: он говорит здесь о мире , о человеке в целом, о многих , на ком он сосредотачивает свое внимание, о многих, кто , как он надеется, прочтет его книгу, и предупреждает, что изложенные факты касаются читателя, каждого читателя. Книга «Если это человек» вышла в октябре 1947 года в рамках серии документальных произведений Де Сильвы «Библиотека Леоне Гинзбурга» (Гинзбург был близким другом Антоничелли); на обложке была изображена фигура из картины Гойи « Ужасы войны» . В дополнение к брошюре издатель напечатал рекламный буклет, вложенный в книгу, для которого автор кратко изложил смысл произведения: «Эта книга написана не для того, чтобы обвинять или даже провоцировать ужас и ненависть. Урок, который из нее извлекается, – это урок мира: те, кто ненавидит, нарушают не только моральный принцип, но, прежде всего, закон логики». Последнее предложение пронизано остротой мыслей Паскаля : если закон сильнейшего, порожденный ненавистью к тем, кто отличается от нас, доведен до крайности, неизбежным результатом станет уничтожение человеческой расы, вида «человек», в честь которого и названо это произведение. В этих словах, как и в книге, этические принципы Леви соответствовали его точности как свидетеля и его силе как писателя.

В упомянутом выше телевыступлении 1974 года Леви сказал, что «Если это человек » — это «запись событий, над которыми размышляли впоследствии». Название подтверждает это: книга предлагает свидетельства фактов (« это ») и анализ этих же свидетельств ( « если» ): свидетельства, доверенные памяти и подвергающиеся непрерывной критической проверке. Прежде чем погрузиться в суть истории, читателю предстоит преодолеть еще два порога, лежащих за пределами названия. Во-первых, предисловие, подобное тексту, опубликованному в « L'Italia che Scrive» , в котором Леви определяет тон, который он намерен придать своему собственному голосу, и цель, которую он перед собой ставит: «предоставить документацию для

беспристрастного изучения определенных аспектов человеческого разума». Однако беспристрастность не подразумевает холодности, и читатель будет удивлен вторым «порогом», следующим сразу после него: эпиграфическим стихотворением, которое в книге не имеет названия. Первые строки кажутся прочитанными восторженным голосом: гудение, развивающееся по спирали, словно сжатая пружина, а затем, в начале второй строфы, вырывается наружу вспышкой гнева, грубыми, резкими звуками. Всё стихотворение представляет собой плотное переплетение фонетических молекул, распределенных симметрично. Голос, обращающийся к читателю, раскрывается строка за строкой как голос, который судит и повелевает. Его источник — голос Бога, замечает Альберто Каваглион, голос, тон которого можно услышать в конце «Октябрь 1944 года», в инвективе против Куна после отбора в газовую камеру. Но здесь, до начала повествования, Леви намерен поставить читателя в ситуацию — созданную с помощью риторики — подобную той, в которую был брошен заключенный, попавший в Освенцим. Леви создает акустический шок, который преобразуется в моральный шок: «подумать», «размышлять», «вырезать», «повторить».

Дальнейшая история также удивительна. Это не простая автобиография и не плач беспомощной жертвы. Двух существительных достаточно, чтобы понять, насколько сложна и тонка концептуальная структура книги. Первое встречается в предисловии: «Мне очень повезло ». Решающая роль случая в событиях в лагере, как отмечает Роберт Гордон, и вмешательство относительной «удачи» для отдельного Леви говорят нам о том, что рассказанная история всегда правдива, но никогда не проста. Второе существительное принадлежит к тому же семейству, что и удача: «облегчение». Леви использует его дважды в начале произведения. В главе «Путешествие» мы читаем предложение, от которого мурашки по коже: «Мы узнали о нашем пункте назначения с облегчением. Освенцим: название, не имевшее для нас в то время никакого значения, но, по крайней мере, оно подразумевало какое-то место на этой земле». Если это объявление о путешествии, то окончательное прибытие в Освенцим отмечается переводом тех, кто был отобран для принудительных работ, в их бараки: в грузовике, под охраной немецкого солдата, который, вместо того чтобы кричать заключенным: « Горе вам, нечестивые души» (« Ад III:84»; это первое явное упоминание Данте в книге), требует у них деньги и часы. Иными словами , вор, и даже не очень умный: «Это вызывает у нас гнев, смех и странное облегчение». Автобиография История, ужас и гротеск, унижение и юмор — всё это в структуре парадоксальных событий и слов. Оглядываясь назад, Леви может сказать, что депортация в 1944 году была для него «удачным стечением обстоятельств», поскольку теперь (1947) он знает историю Третьего рейха и нацистских лагерей, и оба раза, когда он говорит «облегчение», это следует из непосредственного осознания наблюдаемых фактов: только тот, кто ничего не знал об Освенциме,

мог испытывать облегчение. Точно так же Леви, депортированный, впервые осознаёт, что попал в абсурдное положение, когда его заставляют процитировать Данте. И он обращается к Данте не потому, что ему нужно описать ужас, бросающий вызов всем возможностям выражения, а потому, что он удивлён, обнаружив моральную посредственность там, где ожидал неподкупного садизма.

Так начинается история. Но в « Если это человек» есть два отдельных эпизода, которые позволяют нам увидеть как материальное , так и духовное рождение книги . Первый — это упомянутый выше эпизод, где Леви, оставшись один в химической лаборатории в Буне, пишет несколько строк карандашом, которые он тут же уничтожает. Второй — это «Песнь Улисса»: насущная потребность передать, используя в качестве усилителя, опоры и фильтра собственного голоса, известный текст, язык которого соответствует этой потребности: «Божественную комедию» . Таким образом, структура « Если это человек» видна — и в некотором смысле прямо комментируется — внутри самого произведения. Ибо это не книга воспоминаний, а, скорее, книга, в которой автор возвращается к абсолютному настоящему, которое касается каждого человека. Когда в «Экзамене по химии» Леви пишет предложение: «Сегодня, именно сегодня, сидя за столом и работая над текстом, я сам не убежден, что все это действительно произошло», он соединяет два познавательных полюса своей истории: события в Освенциме и настоящее, время письма , сопоставляя их с вечным временем чтения и литературы, и объединяя в одной фигуре Хэфтлинга Леви и писателя Леви.

, книга «Если это человек» коренится, прежде всего, в необходимости говорить не о себе — не о собственном унижении, голоде, несчастьях — а об экстремальном, новом для мира положении, которое касается каждого человека, поскольку представляет собой прямую угрозу для любого человеческого существа и может научить каждого из нас чему-то беспрецедентному. Необходимость донести эту универсальную весть подразумевает, что книга « Если это человек» не будет... Это должно быть свидетельством определенной категории людей: не евреев, не политических заключенных. Книга не называется « Если это еврей» , хотя Леви быстро отмечает, что евреи составляют более 90 процентов жертв лагерей.

Еще одним следствием этой первостепенной потребности является то, что Леви придает одинаковое значение как отдельным личностям, так и структуре Освенцима. История людей, чьи имена были отняты, « Если это человек» — это также длительное, настойчивое упражнение по возвращению каждому из них имени (и личной истории). Решимость Леви построить термитник, в котором каждое насекомое получит имя и фамилию, — это самая глубокая черта, которую он — помимо многочисленных цитат и аллюзий, явных или неявных — разделяет с Данте Алигьери и его « Комедией» , которая полна личных историй, историй, которые без него были бы обречены на вечное забвение. Леви близок к Данте также в своем моральном воображении, в своей способности разрабатывать — начиная с того, что видно в загробном мире — антропологическо-интерпретационные категории. Таким образом, в « Если это человек» Леви проявил интеллект, использовав два регистра, которые сосуществуют, но при этом совершенно различны: «новый, резкий язык», рожденный в Лагере и воспроизводимый с неумолимой акустической памятью, и высокий тон, являющийся привилегией рассказчика и описывающий самые презренные поступки ясным, образованным языком, характерным для зала суда. В Данте Леви обнаружил одновременное присутствие двух языков и репрезентативный реализм, обладающий несравненной силой.

Способность Данте создавать реальность словесными средствами объясняет еще три особенно сложных аспекта романа « Если это человек ». Первый, как отмечено в случае со словом «облегчение», — это активное присутствие комического рядом с трагическими, оживляющими гротескными человеческими портретами. Во-вторых, чем глубже погружаешься в ад, тем больше роли жертв и мучителей смешиваются, и вот мы оказываемся на территории коллаборационизма, на пути, ведущем к «серой зоне» романа « Утонувшие и спасенные » . В-третьих, и последнее, — это эмпатическая энергия, с которой Леви пытается рассуждать с логикой другого человека, даже своих мучителей: усилие, которое, по словам болгарского философа Цветана Тодорова, стоило ему внутреннего покоя и которое является упражнением в мимесисе, во многом обязанным примеру Данте. Наконец, следует упомянуть один элемент, присущий Данте, который отсутствует у Леви: прощение. Леви не собирался прощать своих мучителей.

Книга «Это человек» была принята благосклонно. Было опубликовано более двадцати рецензий, что стало блестящим результатом для начинающего автора и для произведения, изданного небольшим издательством тиражом 2500 экземпляров. Большинство рецензий были опубликованы в левоориентированных газетах и журналах Северной Италии. Но книга также получила рецензии в La Stampa , главной ежедневной газете Турина, и в Corriere d'Informazione , родственной газете крупнейшего национального ежедневного издания Corriere della Sera в Милане. В одном из объявлений, распространенных Де Сильвой несколько месяцев спустя, сообщалось, что «жена известного ученого Энрико Ферми» переведет произведение для читателей в Соединенных Штатах. Лаура Капон Ферми была еврейского происхождения, но ее версия не была завершена. Вероятно, она работала над промежуточной версией текста, предшествующей изданию 1947 года; то, что осталось от перевода, хранится в библиотеке Чикагского университета.

Наиболее дальновидная рецензия на книгу « Если это человек» вышла в пьемонтском издании «Коммунистического юнита » 6 мая 1948 года. Она называлась «Книга о лагерях смерти» и была подписана Итало Кальвино. В интервью 1975 года Леви сказал: «Я чувствую себя братом Кальвино, а он — моим. « Если это человек» и «Путь к паучьему гнезду» вышли почти одновременно. С тех пор, хотя мы редко виделись, наши пути были близки и параллельны». В газете «Ла Стампа » дебютные книги Леви и Кальвино были рецензированы вместе, но то, что объединяло эти две книги, не было полностью очевидно в 1947 году. По сути, обе заменили абстрактные мифы о героической тюрьме и героическом сопротивлении (сформировавшиеся сразу после войны в Италии по политическим причинам) суровой правдой истории: правда достигалась через стиль. Обе книги бросали вызов этим монументальным представлениям об истории, сея сомнения и поднимая вопросы, а также подчёркивая ироничные и гротескные детали описанных на их страницах драм. В своей рецензии на книгу Леви Кальвино открыто сказал то, что необходимо было сказать: «С такими фактами, как лагеря смерти…» Кажется, что любая книга должна уступать реальности, чтобы иметь возможность её оценить. И всё же Примо Леви подарил нам на эту тему великолепную книгу, которая является не только чрезвычайно убедительным свидетельством, но и обладает страницами подлинной повествовательной силы, которая останется в нашей памяти как одно из лучших произведений литературы о Второй мировой войне.

Кальвино использовал прилагательное «прекрасный», восхваляя произведение не только за содержание, но и за его форму: он первым признал Примо Леви писателем. Год спустя он подтвердил свою точку зрения, написав в эссе о дневниках Лагеря: «Я ограничусь упоминанием того, что, и я думаю, я не ошибаюсь, является лучшим из всех: « Если это человек » Примо Леви: книга, которая по сдержанности языка, силе образов и психологической проницательности поистине непревзойденна».

Летом 1948 года роман «Если это человек» был номинирован на премию Виареджо, одну из самых престижных в Италии. Леви выбыл на первых этапах конкурса, и всё же, наряду с оценкой Кальвино и литературными попытками, которые он предпринимал в те же месяцы (стихи, рассказы) в направлениях, отличных от направления свидетельской деятельности, его выдвижение на премию свидетельствует о желании проложить себе возможный путь в качестве профессионального писателя. Попытка провалилась; но в том же году Леви получил высокую оценку в моральном и литературном плане, хотя она ограничивалась частной перепиской. Поэт Умберто Саба (1883–1957; его мать была еврейкой, а при рождении его звали Умберто Поли) написал ему 3 ноября:

Уважаемый синьор Примо Леви,

Не знаю, понравится ли вам услышать от меня, что ваша книга « Если это мужчина» — не просто хорошая книга, а книга, предопределенная судьбой. Кто-то должен был её написать: судьба распорядилась так, что этим кем-то должны были стать вы.

Его судьба предрешена, как и в прошлом веке с романом Сильвио Пеллико « Мои тюрьмы ». Удалось ли ему добиться успеха? Нет? Я ничего о нём не знаю. Ужас и, тем более, отвращение к происходящему всё больше отдаляют меня от всего, что сегодня пишут и говорят. И даже вашу книгу я получил случайно; вряд ли я бы купил её сам. Но как только я начал читать, я Не мог остановиться. Теперь кажется, будто я лично пережил Освенцим. Если бы это было возможно, я бы распорядился использовать эту книгу в качестве школьного учебника. Но те, кто несет ответственность (если люди вообще могут нести ответственность за что-то) за лагеря смерти, будут осторожны. К сожалению, огромному кризису зла и глупости, начавшемуся в 1914 году, потребуется несколько столетий, чтобы утихнуть. У меня создаётся впечатление, что ваша книга переживёт этот кризис. Потому что многие другие описывали эти ужасы, но все они делали это извне; никто — по крайней мере, насколько мне известно — не пережил их и не воплотил их в жизнь изнутри.

С благодарностью и любовью.

САБА

В 1949 году Де Сильва, испытывая финансовые трудности, передал свою деятельность и склад флорентийскому издательству La Nuova Italia. Сотни экземпляров книги « Если это человек» остались непроданными. Примечательно, что Леви, описывая стихийное бедствие, уничтожившее их 4 ноября 1966 года, связывает их с Лагерем и с «Улиссом» Данте: «Они утонули во Флоренции во время наводнения, потому что издательство Nuova Italia, получившее права на книгу, хранило тома в подвале».

Таким образом, дебютировавший Леви был признан писателем, и в конце сороковых годов он получил несколько приглашений к сотрудничеству с журналами. Несмотря на попытки писать в разных жанрах, он не забывал свою книгу, которая из-за смены издателя перестала издаваться. В 1952 году он во второй раз предложил её издательству Einaudi, для которого начал работать переводчиком научных книг. В этой попытке его поддержал Паоло Борингиери, который несколько лет спустя начал собственное дело, основав издательство, носящее его имя. Теперь же Einaudi снова отказалось от «прекрасной книги Примо Леви», которая, согласно записям Einaudi, «уже пройдя через руки двух издателей, не имела бы больших шансов на успех».

Однако издатель согласился, что «Если это человек» — «прекрасная» книга, и два года спустя основал новую серию работ, посвященных депортации и истреблению евреев, выпустив « Человеческую расу» Роберта Антельма ( «Espèce humaine »), дневник Анны Франк и «Краткий словарь ненависти : Третий рейх и евреи » Леона Полякова. Время было подходящее, и... Наконец, спустя десять лет после освобождения, третье предложение увенчалось успехом. Контракт на новое издание издательства Einaudi был подписан 11 июля 1955 года. Почти три года прошло, прежде чем книга была напечатана: в 1956 году издательство Einaudi пережило серьёзный финансовый кризис и было вынуждено сократить объём новых публикаций. В качестве компенсации у Леви появилось время пересмотреть структуру своей книги. Он не перестраивал её и не переписывал заново, но внёс множество мелких исправлений и некоторые заметные дополнения; самое раннее и наиболее упорядоченное исследование вариаций было проведено критиком и филологом Джованни Тезио в 1977 году. Тем не менее, даже без реального переиздания, « Если это человек – 1947» можно считать самостоятельным произведением.

Тезио объясняет, что «наибольшее количество дополнений содержится в первой части книги, вплоть до главы „Наши ночи“ включительно. После этого только глава „Последняя“ содержит существенные дополнения. В остальных местах это всего лишь изменения в несколько строк или даже слов». В частности, все события, предшествующие прибытию Леви в Фоссоли, в главе «Путешествие», являются новыми: версия 1947 года начиналась с предложения «В середине февраля 1944 года в лагере в Фоссоли находилось шестьсот итальянских евреев». Также новыми являются портрет девочки Эмилии, встреча со Шломе и предыстория персонажа Альберто, который только в 1958 году становится полностью сформированной фигурой; самое большое дополнение касается трех стратегий выживания, описанных в главе «Последняя», в версии которой 1958 года плутовские и драматические сцены в итоге сосуществуют. Концовка «На дне» новая, с цитатой из Данте и солдата-вора. Сразу после «На дне» Леви вставляет совершенно новую главу, «Посвящение», которая, если вспомнить его письма к Жану Самуэлю, идеально сбалансирована между эссе и рассказом. Тезио отмечает, что «работа по переработке… кажется, следует единственному критерию – более точному соблюдению свидетельской и психологической правды материала». В издании 1958 года эта истина выражается также структурной симметрией: теперь, когда в книге семнадцать глав, «Утонувшие и спасенные» занимают девятую позицию, точно в центре произведения. Глава из тех Таким образом, те, кто выжил, силой или хитростью, предстают в качестве центральной фигуры книги, что вполне уместно для текста, который после многих лет новых размышлений будет перекликаться со страницами, посвященными серой зоне, в произведении, носящем то же название.

Новое издание « Если это человек», как и первое , входило в серию документальных книг «Saggi». Начиная с 1960 года, темпы переизданий ускорились, и уже в середине 1959 года началась работа немецкого переводчика Хайнца Ридта, результатом которой стала публикация в ноябре 1961 года книги « Ist das ein Mensch?». В 1962 году Radio Canada представило Леви сокращенную версию текста, которая так понравилась автору, что два года спустя, в том же ключе, он составил сценарий для итальянского радио. Режиссером был Джорджо Бандини, один из первых режиссеров, ставивших Беккета в Италии.

В 1966 году была поставлена театральная версия, написанная Пьеральберто Марке и Примо Леви и поставленная Джанфранко Де Бозио для Туринского театра Стабиле. Для этой постановки Леви отправил художнику по костюмам Джанни Полидори письма и заметки, сопровождаемые рисунками, в которых он описывал некоторые конкретные аспекты лагеря, такие как униформа и примитивная утварь, имевшаяся у заключенных. Театральная версия « Если это человек» была опубликована издательством Einaudi; в предисловии Леви впервые публично сравнил себя со Старым Моряком Кольриджа. Национальная премьера спектакля, запланированная во Флоренции, была отменена из-за наводнения того года (которое, таким образом, «затопило» работу Леви двумя разными способами). Спектакль наконец открылся в Турине две недели спустя, 18 ноября, и был показан около пятидесяти раз; он был удостоен премии Сен-Винсента как лучший театральный текст 1966 года.

В 1972 году «Если это человек» было опубликовано в издании для средних школ, как и «Перемирие» в 1965 году. В этом случае Леви также написал предисловие, предназначенное для школьников (оно включено во второй том «Несобранных рассказов и эссе: 1949–1980 »). Леви также составил пояснительные сноски и добавил две карты, изображающие нацистскую Европу, покрытую лагерями, и систему лагерей и подлагерей, составлявших Освенцим; наконец, он предоставил библиографию по этой теме. В 1976 году он добавил к школьному изданию еще одно приложение, в котором ответил на наиболее часто задаваемые читателями, особенно школьниками, вопросы. Начиная с 1979 года, это приложение было включено во все итальянские издания произведения.

Последнее произведение Леви, «Утонувшие и спасенные» , представляет собой размышление о лагере. Спустя сорок лет после событий Леви не переставал размышлять о своей первой книге и отвечать на вопросы о ней. В 1985 году, когда австралийская писательница Жермен Грир попросила его рассказать о литературном качестве книги « Если это человек» , он признался, что за десятилетия он...

Вокруг этой книги сложилась своего рода легенда: что я написал ее без плана, что я написал ее импульсивно, что я написал ее, совсем не задумываясь.

Другие люди, с которыми я об этом говорил, приняли эту легенду. На самом деле, писательство никогда не бывает спонтанным. Теперь, когда я об этом думаю, я понимаю, что эта книга полна литературы, литературы, впитанной в меня насквозь, даже когда я её отвергал (потому что был плохим учеником итальянской литературы)... Когда пришло время, и мне нужно было написать эту книгу, и у меня действительно была патологическая потребность написать её, я обнаружил внутри себя целую «программу». И это была та литература, которую я изучал более или менее против своей воли, Данте, которого мне приходилось изучать в старшей школе, итальянская классика и так далее.

Фраза Леви «и так далее» намекает на длинный список источников. Идеальным путеводителем для этого исследования является издание « Если это человек» с комментариями Альберто Каваглиона, опубликованное в 2012 году издательством Einaudi. Среди прочего, Каваглион указывает на меняющееся присутствие Данте в творчестве Леви: Данте в « Перемирии » «уже не тот же, что и в «Если это человек »», а «библейские тексты теряют свою функцию рамки для повествования». Другие источники, от Достоевского до Элиота и Веркора, «уменьшаются или исчезают… в результате безжалостной операции самопересмотра

. Не говоря уже о Бодлере, буквально удаленном из повествования».

Эта библиотека, посвященная Примо Леви и его роману « Если это человек », возвращает нас к образу книги, написанной «сразу же». В 1995 году, спустя пятьдесят лет после окончания Второй мировой войны, Times Literary Supplement составил список ста самых важных книг, опубликованных в мире с тех пор. В него вошли три итальянских произведения: « Тюремные тетради» Антонио Грамши и две работы Леви: «Если это человек» и «Утонувшие и спасенные» . В хронологии TLS роман «Если это человек» был отнесен к 1950-м годам, вместе с другими произведениями Леви. то есть, принимая во внимание первое издание, написанное вскоре после событий, которые оно описывало. «Сразу же», в 1947 году, Леви смог описать Освенцим всему миру с уникальным сочетанием внимания и проницательности, сочувствия и отстраненности. Часто говорят, что ужасы лагеря невыразимы и неописуемы; люди редко задумываются, вместо этого, о возросшей выразительности, которую именно благодаря Леви удалось получить благодаря Освенциму: насыщенность смыслов, богатство новых образов, неисчерпаемый тезаурус удивительных и тревожных моральных определений, которые предлагают его обманчиво ясные страницы.

Что мы ищем, готовясь читать Примо Леви? Мы ищем истину: истину фактов. Но есть и вторая истина: истина стиля, присутствие литературы. Литература Леви — это не литература Холокоста или о Холокосте. Это литература в Холокосте: как заметил Умберто Саба, первая книга Леви говорит физически и ментально изнутри Холокоста, телом, голосом и интеллектом свидетеля, свидетеля, который открывает для себя — как и читатель — что он писатель. Если оценивать Леви по меркам международной литературы, то «Если это человек» — это действительно книга, написанная непосредственно : одновременно с «Человеческим видом» Антельма и «Письмами из тюрьмы» Грамши , которые также вышли в 1947 году.

Первое английское издание романа « Если это мужчина » в переводе Стюарта Вулфа было опубликовано в 1959 году издательствами Orion Press в Нью-Йорке и Bodley Head в Лондоне.

ПЕРЕМИРИЕ

«У меня был, так сказать, железнодорожный путеводитель по пути домой. Своеобразный маршрут: такой-то день в таком-то месте, в таком-то другом месте. Я нашел его и использовал в качестве плана почти пятнадцать лет назад для написания «Перемирия ». У Примо Леви была отличная память: он развивал ее, сосредоточивая внимание и записывая важные факты. Однако он был склонен к размышлениям и не писал сразу. Примечательно, что «Если это человек» и «Перемирие» были написаны не сразу после освобождения Освенцима и не во время пути домой — пути, который в последней главе «Перемирия » Леви определяет как «интерлюдию безграничной открытости, провиденциальный дар судьбы, который никогда не повторится». Эти слова объясняют значение существительного «перемирие», указывая на то, что за восемь с половиной месяцев (с 27 января по 19 октября 1945 года), прошедших между прибытием Красной Армии к воротам Освенцима и возвращением выжившего Примо Леви домой в Турин, события в Освенциме не закончились.

Перед завершением акта существует сам акт, который завершается, событие в процессе: это справедливо как для реальных событий, так и для литературы. Литературный стиль не бывает готовым, и стиль Леви, безусловно, тоже. «Перемирие» , опубликованное через пятнадцать лет после «Если это человек» , — совершенно другая книга. В каком-то смысле Леви пришлось изобрести два языка, чтобы рассказать нам о двух мирах и двух путешествиях: о нисходящем путешествии в Лагерь и о восходящем путешествии к обретенной свободе. Мы можем проследить путь этой работы в одном из самых известных эпизодов книги — истории Хурбинека, ребенка, который не может говорить, но произносит «немного отличающиеся по артикуляции слова», который проводит «экспериментальные вариации на тему, корень, может быть, имя» и который «продолжал свои упорные эксперименты всю свою жизнь». В этом эпизоде Леви приглашает нас стать свидетелями самого процесса изобретения языка: фундаментальной борьбы с жаждой самовыражения, борьбы за жизнь, которая для человека, описывающего её, представляет собой изобретение его собственного языка. собственный язык, самоконструирование как писателя.

Роман «Если это человек» заканчивается на подвешенном состоянии, которое одновременно является и надеждой: именем друга, Чарльза, с которым Леви после освобождения уже «обменивался долгими письмами» (здесь, опять же, речь идёт о письме), и с которым он надеется «увидеть снова когда-нибудь». Его первая книга заканчивается на этом моменте, но импульс, лежащий в основе сюжета, не иссяк. Оказывается, вскоре после завершения « Если это человек» Леви написал как минимум первую главу будущей «Перемирия» : «Я написал одну или две главы… в 47/48 году, которые стали первой главой «Перемирия », — сказал он в интервью. Письмо Леви от 4 декабря 1947 года Арриго Кахуми, первому рецензенту « Если это человек », подтверждает его раннее намерение написать Вторая книга посвящена приключениям во время путешествия домой. Дополнительные свидетельства указывают на то, что первый черновик главы «Грек» датируется 1954 годом, а эпизод с Феррари, незадачливым карманником из главы «Катовице», появился в туринской ежедневной газете Stampa Sera 19–20 декабря 1959 года.

Но Письмо, или попытка писать, в некотором смысле было второстепенным. Годами Леви рассказывал друзьям, родственникам, а также — как только он стал публичной фигурой, писателем, приглашенным выступать на публике, — истории о своих приключениях на пути домой через истерзанную войной Европу. Именно в этих выступлениях формировалась структура отдельных эпизодов, их ритм, юмор и стиль. Леви сказал Филиппу Роту, что он «отредактировал» каждый эпизод «в пути, чтобы вызвать наиболее благоприятную реакцию». Когда он начал свою третью карьеру в качестве публичного свидетеля (наряду с химиком и писателем), Леви представил себя не только как хранителя памяти и пережившего Холокост, но и как персонажа приключенческого романа: эпопеи, которую он смог рассказать, используя таланты антрополога и юмориста. Он также сказал Роту: «Мой друг, отличный врач, много лет назад сказал мне: „Ваши воспоминания о том, что было до и после, черно-белые; воспоминания об Освенциме и о вашем возвращении домой — в цвете“».

Леви неоднократно заявлял, что писал «Если это человек» в спешке, словно внутренний голос диктовал текст предложение за предложением. Сегодня мы знаем, что, напротив, за книгой стоит богатая библиотека литературных и образных аллюзий, и что автор уделял первостепенное внимание своему стилю. И все же это ощущение того, что тебя ведет суфлер, в некотором смысле было вполне обоснованным: естественность выражения, стремление рассказать совпали с созданием литературного языка. Когда Леви наконец решил записать рассказы из «Перемирия» , опыт был диаметрально противоположным: «Я описывал этот обратный путь тысячу раз: как будто я его диктовал». На этот раз, следовательно, диктовал он сам, направляя события с осознанием профессионального писателя. И именно он решал, когда начать: «Наконец, настал момент, когда уравнение между свободным временем, желанием и давлением со стороны окружающих было идеальным». В конце текста мы видим даты: «Турин, декабрь 1961 г. – ноябрь 1962 г.».

Первоначально Леви назвал свою работу Vento Alto , или «Сильный ветер» . Изображение символизирует возрождение после катастрофы и содержит религиозную аллюзию: сильный ветер, который Бог послал на землю, чтобы осушить её после потопа: «И «Бог послал ветер над землей, и воды утихли». Название «Перемирие » было предложено позже Джорджо Латтесом, инженером, другом детства Леви. Книга была опубликована издательством Einaudi в апреле 1963 года. «Перемирие» относится к так называемой эпохе разрядки, эпохе Кеннеди, Хрущева и Папы Иоанна XXIII, которая ознаменовала перемирие в холодной войне. Леви объяснил Роту, что «в Италии впервые можно было говорить о СССР объективно, не будучи названным правым филокоммунистом, а влиятельной Итальянской коммунистической партией — деструктивным реакционером».

Аннотация на обложке, не подписанная автором, принадлежит Итало Кальвино: «Как чудом в « Если это человек» было классическое спокойствие перед лицом ужасающего материала истории, так и здесь, в «Перемирии» , в этом живом, красочном рассказе о неожиданной весне свободы, присутствует пронзительная нота тоски, неизлечимой печали». Это мрачное состояние души наиболее очевидно в конце книги, где единственным постоянным реальностью остается сон о Лагере. Этот кошмар связан не только с первой страницей, где Леви излагает тему «стыда выжившего», тему, к которой он вернулся в « Утонувших и спасенных » . Сон, в котором «ничто за пределами Лагеря не было правдой», также соответствует строке стихотворения, открывающего «Если это человек » , в которой Леви выражает пожелание: «Пусть ваш дом рухнет», обращаясь к тем, кто отказывается слушать и размышлять над его историей. Именно это и происходит в финальном сне «Перемирия» , где «все вокруг меня рушится и разрушается… Я один в центре серой и мутной пустоты». Желание сбывается, но только для того самого человека, который бросил его своим непокорным слушателям. Эта деталь поразительна, как и тот факт, что «серый» — это именно тот цвет, который упоминается. Фактически, «Перемирие» содержит яркие примеры двух главных тем «Перемирия» . Утонувшие и спасенные : в начале своего расследования «Позора» Леви напрямую переписывает первую страницу «Перемирия» ; и «серая зона» также представлена, и не только в цвете, пронизывающем финальный кошмар.

В «Перемирии» Леви представляет себя зрителем-актером, живущим в промежуточном состоянии: он больше не заключенный, лишенный даже имени, но еще не человек, полностью реинтегрировавшийся в свою жизнь и жизнь своей страны. Это состояние называется «чистилищем» или «лимбом» на тех же страницах, где Леви рассказывает историю Хурбинека. Единственный человек во всем Большом лагере — главном лагере Освенцима — способный на... Общаться с Гурбинеком, предлагая ему конкретную помощь, помогает Хенек, пятнадцатилетний венгерский мальчик, который «проводил полдня у постели Гурбинека» и умел быть «скорее материнским, чем отцовским». Сразу после завершения истории Гурбинека мы узнаем, что Хенек во время своего пребывания в Освенциме был капо детского лагеря. «Когда в детском блоке проводилась сортировка, именно он делал выбор. Разве он не испытывал угрызений совести? Нет: почему он должен был их испытывать? Был ли другой способ выжить?» Хенек, единственный человек во всем чистилище Большого лагеря, который мог бы научить Гурбинека говорить, является идеальным представителем «серой зоны», хотя в 1963 году у нее еще не было названия.

Роман «Перемирие» сразу же завоевал популярность среди итальянских читателей. Продажи были высокими, рецензий — много, и все они были восторженными. Роман занял третье место в конкурсе на премию Стреги и получил премию Кампиелло, которая, несмотря на свой первый год существования, уже считалась престижной. Профессиональное жюри, состоящее из девяти писателей и критиков, выбрало пять финалистов, а из них триста обычных читателей со всей Италии выбрали победителя. Леви был награжден премией в штаб-квартире премии Кампиелло, в Фонде Чини, в Венеции, 3 сентября 1963 года. Журналист случайно увидел Леви в поезде, следовавшем в Венецию: тот читал Исаака Азимова на английском языке «с тем же благоговейным трепетом, с которым читают бревиарий». Хотя «Перемирие » было второй книгой Леви, он не часто бывал в литературных кругах. Азимов не был представителем мейнстримной литературы (а сам Леви писал и публиковал научно-фантастические рассказы), и Леви чувствовал себя чужим среди профессиональных писателей.

начиная с «Перемирия» , литература стала для Леви все более захватывающим занятием. Он описал приключение путешествия — еще до своего возвращения — в письме, написанном в Катовице 6 июня 1945 года и адресованном его подруге Бьянке Гуидетти Серра: «Я одет как бродяга и могу вернуться домой босиком, но взамен я выучил немецкий, немного русского и польского, а также научился выживать в разных обстоятельствах, не терять мужества и переносить моральные и физические страдания. Я снова отрастил бороду, чтобы сэкономить на парикмахере; я умею готовить суп из капусты и репы и могу готовить картошку разными способами, без приправ. Я знаю, как...» «Установить, зажечь и почистить печь. Я перепробовал невероятное количество профессий: помощник каменщика, землекоп, мусорщик, носильщик, могильщик, переводчик, велосипедист, портной, вор, медсестра, скряга, камнедробилка — и даже химик!» Из этих ярких, образных строк мы видим доказательство того, что, если писателя еще не существовало, рассказчик уже работал для близких ему людей. Эта работа продолжалась на протяжении многих лет. В 1965 году издательство Einaudi опубликовало студенческую версию « Перемирия» , к которой Леви написал примечания и предисловие (последнее можно прочитать здесь, в сборнике «Несобранные рассказы и эссе: 1949–1980 » ); в этом издании были вырезаны короткие отрывки, касающиеся сексуального желания, хотя и невинные. Весной 1978 года итальянский радиоканал «1» транслировал радиоверсию « Перемирия » под руководством Эдмо Фенольо. Здесь, как и в радио- и театральных версиях « Если это мужчина» , целью было воспроизвести «Вавилон языков» из книги.

Первый английский перевод произведения, выполненный Стюартом Вулфом, был опубликован в Англии в 1965 году издательством Bodley Head под названием «Перемирие» с подзаголовком « Путешествие выжившего домой из Освенцима» , а в том же году в Соединенных Штатах издательством Atlantic Monthly Press под названием «Пробуждение» .

ЕСТЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ

В конце 1965 года Итало Кальвино подарил Примо Леви экземпляр своей книги «Космикомики» , подписав её: «Примо Леви, который прошёл этот путь до меня». К тому моменту Леви опубликовал только «Если это человек» и «Перемирие », но Кальвино знал, о чём говорит, потому что несколькими годами ранее, будучи редактором в издательстве «Эйнауди», он рассматривал группу рассказов Леви, имевших совершенно другой источник. Из его отзыва как читателя, датированного 22 ноября 1961 года, мы можем предположить, что это были за рассказы:

Дорогой Леви,

Я наконец-то прочитал ваши рассказы. Научно-фантастические, а точнее, биологические, всегда меня привлекали. Ваш фантастический механизм, исходящий из научно-генетической отправной точки, обладает силой внушения, которая одновременно интеллектуальна и внушает чувство глубокого смысла. Поэтично, как генетические и морфологические отступления Жана Ростана. Ваш юмор и элегантность легко спасают вас от опасности скатиться до уровня посредственности, опасности, с которой часто сталкиваются те, кто использует литературные шаблоны для подобных интеллектуальных экспериментов. Некоторые из ваших источников вдохновения первоклассны, например, ассириолог, расшифровывающий мозаику ленточных червей; а описание происхождения кентавров обладает поэтической силой, впечатляющей правдоподобностью (и, боже мой, кто-то бы сказал, что писать о кентаврах сегодня невозможно, и вы избежали пастиша в стиле Анатоля Франса и Уолта Диснея).

Естественно, вам по-прежнему не хватает уверенной руки писателя с целостной стилистической индивидуальностью, как у Борхеса… Вы движетесь в измерении интеллектуальных отступлений на границе культурно-этически-научной панорамы, отражающей Европу, в которой мы живем. Возможно, главная причина, по которой мне так нравятся ваши рассказы, заключается в том, что они предполагают общую культуру, заметно отличающуюся от той, которая характерна для большей части итальянской литературы.

Кальвино долго колебался, прежде чем прочитать эти рассказы, опасаясь, что это «неполноценная литература». Теперь же он мог сказать своему коллеге, что это подлинная литература, причем в жанре, сильно отличающемся от того, что практиковалось в то время в Италии и других странах. Сам факт упоминания Борхеса в качестве сравнения свидетельствует об искренности его мнения.

Таким образом, ещё в 1961 году — то есть ещё до написания «Перемирия» — Леви хотел представить себя публике как писателя и автора фантастических рассказов. В письме Кальвино упоминаются «Друг человека» и ранняя версия « Quaestio de Centauris » под названием «The Centaur Trachi». Оба рассказа были опубликованы в римском еженедельнике Il Mondo 16 января 1962 года и 4 апреля 1961 года соответственно.

Книга «Естественная история» была опубликована издательством Einaudi в сентябре 1966 года под псевдонимом Дамиано Малабайла, но история пятнадцати статей, собранных в этом томе, началась как минимум за двадцать лет до этого. Леви Рассказ «Мнемагоги» он написал в 1946 году, и он был опубликован 19 декабря 1948 года в левой ежедневной газете «L'Italia Socialista» . В период с 1946 по 1947 год у него возникла идея для рассказа «Шестой день», который появился в сентябрьско-ноябрьском номере 1958 года литературного журнала «Questioni» в Турине. Кальвино признался Леви, что именно этот рассказ послужил первым источником вдохновения для «Cosmicomics» ; это и стало причиной посвящения. Рассказ «Спящая красавица в холодильнике», транслировавшийся по итальянскому радио в июне 1961 года, появился ещё в 1952 году. Наконец, Кальвино наверняка также читал «Стихотворца» и «Цензуру в Битинии», которые появились в «Il Mondo» соответственно 17 мая 1960 года и 10 июня 1961 года.

Эти факты показывают, что хронология произведений Леви таит в себе несколько заметных сюрпризов для читателей и ученых. Один из самых больших заключается в том, что потребность засвидетельствовать об Освенциме перед миром (и создать язык, подходящий для передачи этого опыта) с самого начала — по крайней мере, с 1946 года — сопровождалась другим, дополняющим призванием: призванием, которое побудило Леви сочинять фантастические истории, основанные на обширных технико-научных знаниях, истории, которые одновременно прозрачны и сложны, в которых искра вымысла и организующая логика играют одинаково важную роль.

Таким образом, Леви-свидетель и Леви-писатель родились одновременно и одновременно начали свою деятельность. В самом деле, после публикации « Естественных историй» Леви часто описывал себя как кентавра, отождествляя себя с Трахи, самым успешным персонажем сборника.

В заключение своего письма Леви 1961 года Кальвино призвал его продолжить работу в новом направлении. Он также посоветовал ему найти подходящее место для своих фантастических рассказов, чтобы они могли регулярно публиковаться, устанавливая диалог с аудиторией, которая их оценит. С тех пор Леви работал в основном над «Перемирием» , но в 1962 году он опубликовал еще два рассказа в журнале «Il Mondo» : «Друг человека» и «Ангельская бабочка» (14 августа). « Быстрая кладония » вышла в августе 1964 года в миланском ежемесячном журнале «Панорама» , а последний рассказ из серии, «Пакет на пенсию», был впервые опубликован в журнале «Естественная история» . Тем временем Леви нашел подходящее место — миланскую ежедневную газету Il Giorno , в которой появились еще пять рассказов: «Заказ по хорошей цене» (22 марта 1964 г.), «Некоторые применения мимета» (15 августа 1964 г.), «Мера красоты» (6 января 1965 г.), «Версамин» (8 августа 1965 г.) и «Полная занятость» (27 февраля 1966 г.). Следует отметить, что в 1965 году (год спустя после Леви) Кальвино начал публиковать многие свои «Космикомики» в этом же журнале: это еще одна причина для посвящения.

В своем письме Кальвино уточнил, что рассказы Леви — это не «научная фантастика», а «биологическая фантастика». Не случайно, что пять лет спустя, когда вышла «Естественная история », на обложке книги красовалась надпись: «Научная фантастика?». Читатель должен был догадаться, что книга содержит вымыслы, действие которых разворачивается в будущем или в искаженном настоящем, но в то же время в ней есть и нечто совершенно иное. Научная фантастика пришла в Италию в начале 1950-х годов; итальянское слово « fantascienza » было придумано Джорджо Моничелли, директором издательства Mondadori и основателем Urania , самого распространенного итальянского научно-фантастического журнала. Было много других, но на протяжении пятидесятых годов научная фантастика оставалась литературным жанром без особого престижа — чистым развлечением, как детективные романы. Более того, немногочисленные попытки итальянских писателей писать научную фантастику казались слабыми и надуманными; Urania отказывалась их публиковать, принимая только научную фантастику на английском языке. Переломный момент наступил в 1959 году, когда Серджо Сольми, эссеист и поэт, предложил издательству Einaudi составить большую антологию научной фантастики. Книга имела огромный успех; учитывая, что за её издание отвечало первоклассное издательство Einaudi, её обсуждали ведущие итальянские литературные критики, и таким образом научная фантастика (по крайней мере, лучшая научная фантастика) получила то внимание, которое обычно уделялось основным литературным жанрам. В 1961 году Einaudi опубликовало вторую антологию, отредактированную писателями и переводчиками Карло Фруттеро и Франко Лучентини, которая также имела успех.

Леви, который много лет занимался своей своеобразной научной фантастикой, вынужден был действовать в быстро меняющейся и бурной литературной среде. Его трудности были двоякими: добиться признания как итальянского писателя-фантаста и как писателя-фантаста после публикации двух мемуаров, основанных на опыте депортации. Эйнауди предложил компромисс, на который Леви согласился: опубликовать « Естественные истории» под псевдонимом, но при этом указать личность автора на обложке. Как и в случае с «Если это человек» и «Перемирием» , текст написал Кальвино:

Пятнадцать «развлекательных» произведений, составляющих эту книгу, приглашают нас к Впереди нас ждет будущее, которое все больше движется под натиском неистового импульса технологического прогресса и, следовательно, является театром тревожных или утопических экспериментов, в которых действуют необычные и непредсказуемые машины. И все же недостаточно отнести эти страницы к научной фантастике. Здесь можно найти сатиру и поэзию, ностальгию по прошлому и предвкушение будущего, эпическую и повседневную реальность, научные формулировки и притяжение абсурда, любовь к естественному порядку и склонность к его подрыву, гуманизм и вежливую злобу. Автор — химик, и его профессия проявляется в интересе к тому, как устроены вещи, как их распознают и анализируют. Но он химик, который знает человеческие эмоции не меньше, чем закон массового действия, и он разбирает и собирает заново тайные механизмы, управляющие человеческим тщеславием, подмигивая нам из ироничных аллегорий, улыбающихся нравоучений, которые он предлагает.

В этот момент Кальвино представил письмо, отправленное автором издателю:

Я написал около двадцати рассказов и не знаю, буду ли писать другие. Большинство из них я написал сразу, пытаясь придать повествовательную форму интуитивному ощущению, пытаясь иными словами (если они и символичны, то настолько бессознательны) передать интуицию, которая сегодня не редкость: ощущение пробела в мире, в котором мы живем, небольшой или большой ошибки, «недостатка формы», который сводит на нет какой-то аспект нашей цивилизации или нашей моральной вселенной… В процессе написания я испытываю смутное чувство вины, как будто сознательно совершаю небольшое нарушение.

Какое нарушение? Давайте посмотрим… Я (неожиданно) вошла в мир литературы с двумя книгами о концентратах. Лагеря для интерпретаций; не мне судить об их ценности, но это, несомненно, были серьезные книги, адресованные серьезной аудитории. Предложить этой аудитории том анекдотов, моральных ловушек, занимательных, возможно, но отстраненных и холодных: разве это не коммерческое мошенничество, подобное продаже вина в масляных бутылках? Эти вопросы я задавал себе в процессе написания и публикации этих «естественных историй». Что ж, я бы не стал их публиковать, если бы не заметил (честно говоря, не сразу), что между «Лагерем» и этими выдумками существует преемственность, мост: «Лагерь» для меня был самым большим из «недостатков», из искажений, о которых я говорил ранее, самым опасным из чудовищ, порожденных сном разума.

«Вежливая злоба» Леви проявляется в немецком контексте двух рассказов на тему евгеники: «Спящая красавица в холодильнике» и «Ангельская бабочка»: «Есть причины автобиографического характера, по которым Германия осталась для меня страной насилия. Повествование подобного рода в этой стране — это также цивилизованная форма возмездия». Его чувство одновременно беспокойства и уверенности в отношении « Естественных историй» раскрывается в любопытном образе вина в масляных бутылках: зачем «коммерческое мошенничество», если и вино, и масло — подлинные продукты? Новое литературное произведение Леви было просто неожиданным; и в Италии некоторые критиковали его как плохую научную фантастику, написанную, к тому же, автором гораздо более серьезных книг. Тем не менее, в 1967 году «Естественные истории» получили премию Багутты, давнюю и важную литературную награду.

Остается объяснить загадочный псевдоним Дамиано Малабайла. Святой Дамиан, наряду со святым Космо, является покровителем врачей и фармацевтов: неверующий Леви всегда уверенно опирался на католические религиозные тексты, а два врача (младший из которых, Моранди, примерно его возраста) являются главными героями самого раннего рассказа «Мнемагоги». Что касается Малабайлы, то на пьемонтском диалекте это означает «плохая няня» или «плохой кормилец». Леви объяснил это так: «Что касается псевдонима, я много думал об этом. Потом он появился сам собой. Каждое утро по дороге на работу и каждый вечер по возвращении домой я прохожу мимо… автоэлектрика по имени Малабайла. Меня это поразило, я присвоил это имя. Только позже я понял, что это было В точку: в этом скрывался почти фрейдистский смысл. Все мы питались плохо, и все мы можем плохо питать то, чем занимаемся. В моих «Естественных историях» присутствует этот смутный запах испорченной пищи, злая алхимия».

Начиная с 1979 года, книга переиздавалась с именем Леви на обложке. Одиннадцать рассказов из сборника « Естественные истории» были впервые опубликованы на английском языке в 1990 году в сборнике «Шестой день и другие рассказы » издательства Summit Books; рассказ «Цензура в Битинии» появился в сборнике «Спокойная звезда» , опубликованном издательством Norton в 2007 году; в этом издании, соответствующем оригинальному итальянскому тексту, рассказы «Стихотворец», « Быстрая кладония » и « Вопрос о Центаврах » впервые представлены на английском языке.

НЕДОСТАТОК ФОРМЫ

Леви написал двадцать рассказов для сборника «Недостаток формы» за короткий период времени, с 1967 по 1970 год. Для Италии это были годы потрясений в обществе, экономике, политике и общественной морали. «Сессантотто» — дата 1968 года, указанная в письмах, — был годом студенческих протестов, а 1969 год ознаменовался профсоюзной борьбой так называемой «жаркой осени», и чуть позже, 12 декабря, в Милане, произошел неофашистский акт терроризма: в банке взорвалась бомба, в результате чего погибли семнадцать человек и восемьдесят восемь получили ранения. Широко распространились опасения по поводу реакционного переворота, и начался период крайней политической напряженности: то, что впоследствии стало называться «годами свинца». Политика доминировала, но, похоже, она не беспокоит рассказы в «Недостатке формы» , где Леви выражает другие свои проблемы. Вот аннотация (анонимная, но, несомненно, написанная автором) первого издания, опубликованного издательством Einaudi в феврале 1971 года:

Будут ли историки в будущем — даже, скажем, в следующем столетии? Это совершенно неясно: человечество, возможно, утратило всякий интерес к прошлому, будучи, несомненно, озабочено решением запутанных задач будущего; или же оно, возможно, утратило вкус к духовным трудам в целом, сосредоточившись исключительно на выживании; или же оно, возможно, перестали существовать. Но если и есть историки, то они не будут уделять много времени Пуническим войнам, крестовым походам или Ватерлоо, а вместо этого сосредоточатся на этом двадцатом веке, и, в частности, на десятилетии, которое только что началось.

Это будет уникальное десятилетие. За несколько лет, практически за одну ночь, мы осознали, что произошло или вот-вот произойдет нечто решающее: подобно тому, как человек, плывущий по спокойной реке, вдруг замечает, что берега отступают, вода кишит водоворотами, и слышит грохот водопадов неподалеку. Нет ни одного показателя, который бы не взмывал вверх: численность населения мира, ДДТ в жире пингвинов, углекислый газ в атмосфере, свинец в наших венах. Пока половина мира все еще ждет преимуществ технологий, другая половина коснулась лунной почвы и отравлена мусором, накопившимся за десятилетие: но выбора нет, мы не можем вернуться в Аркадию; только с помощью технологий, и только с их помощью, можно восстановить планетарный порядок, исправить «недостаток формы». Перед неотложностью этих проблем политические вопросы меркнут. Именно в такой атмосфере, в буквальном или переносном смысле, разворачиваются двадцать рассказов Примо Леви, представленных здесь. За завесой иронии эта книга близка к его предыдущим произведениям: мы ощущаем грусть, но не безнадежность, недоверие к настоящему и одновременно значительную уверенность в будущем: человек, создавший себя сам, изобретатель и единственный обладатель разума, сможет вовремя остановиться на своем пути «на запад».

На раннем этапе книга должна была называться «Антигуманизм» . В телевизионном интервью весной 1971 года Леви объяснил окончательное название, « Недостаток формы» , сказав, что, используя эту бюрократическую формулу, он хотел намекнуть на «ошибку по существу»: на провал, серьезный, но, возможно, не неисправимый, технологии как фактора прогресса. И он тщательно подчеркивал важность научно-фантастической модели — визионерских изобретений, основанных на технико-научных знаниях, — которая оказалась особенно подходящей для решения современных социологических проблем. Леви заявил, что он против отчаяния, которое «является» «Это, безусловно, иррационально: это не решает никаких проблем, создает новые и по своей природе болезненно». Он продолжил, скорее, утверждать о «вере, которую я бы назвал биологической, которая пронизывает каждое живое волокно», но в то же время сказал о языке своих новых рассказов, что это «язык, который я считаю ироничным, резким, кривым, злобным, намеренно антипоэтическим».

В отличие от «Естественных историй» , опубликованных под псевдонимом, «Недостаток формы» вышел с именем автора на обложке. Это необычайно цельное произведение. Только один из рассказов, «Наблюдение издалека», ранее публиковался в антологии, прежде чем быть собранным в этом томе. Среди литературных образцов для этих рассказов Леви упоминает Сэмюэля Батлера, Жюля Верна и Герберта Уэллса, и посвящает Кальвино рассказ «Собственный создатель»; Леви фактически выражал намерение спросить Кальвино, может ли он позаимствовать главного героя « Космикомик », капризного Офвфка, для роли в одном из рассказов. Хотя он отказался от этой идеи, рассказ, на который он ссылается, — это «Собственный создатель», который, как и рассказы в «Космикомиках », имеет структуру монолога.

Двенадцать рассказов из сборника «Недостаток формы» были опубликованы на английском языке в сборнике «Шестой день и другие рассказы» , изданном издательством Summit Books в 1990 году, а два других — в сборнике «Спокойная звезда» (Norton, 2007), в то время как шесть рассказов впервые публикуются здесь на английском языке: «Защита», «Синтетика», «Вилми», «Творческая работа», «Наши точные характеристики» и «Написано на лбу».

ПЕРИОДИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

«Я пытался написать несколько рассказов о своей жизни на заводе. Они ужасны. Нет, у меня никогда не получится», — мрачно признался Леви в интервью в 1966 году, тут же добавив: «В моих книгах воплощен другой мир. Мир, который включает в себя мой опыт в юности, расовую дискриминацию, мои попытки не отличаться от одноклассников, а затем мое открытие еврейской традиции (иудаизм в противоположность фашизму, как свобода в противоположность террору, потому что я также обнаружил, что многие принципы свободы содержатся в самой сути чистейшей еврейской традиции), и партизанскую войну, и, наконец, лагер».

Этот отрывок содержит отсылки ко многим рассказам из будущей «Периодической таблицы» , начиная с рассказов о фабрике. Суровая оценка была оправдана. Вскоре после выхода «Если это человек » Леви опубликовал два рассказа о работе: «Мария и круг» в «L'Italia Socialista» (19 сентября 1948 г.) и «Ночная смена» в пьемонтском издании «L'Unità» (31 августа 1950 г.). И хотя они стали главами «Периодической таблицы» — под названиями «Титан» и «Сера» — он осознавал их слабость. Он всегда лелеял амбицию писать рассказы, основанные на его профессии, но ему не хватало подходящего повествовательного ключа, а также структуры, которая обеспечила бы некоторую последовательность. Известно, что в 1961 году Итало Кальвино поощрял его заниматься именно таким видом научной фантастики, но остальное оставляло Кальвино в недоумении: «Возможностей для другого типа рассказов меньше. Рассказы о Лагере — это фрагменты « Если это человек» , которые, будучи оторванными от более широкого повествования, имеют ограничения наброска. А попытка создать эпическую историю о восхождении на гору в духе Конрада вызывает у меня самые теплые чувства, но пока это остается лишь намерением». Эта «конрадовская попытка», озаглавленная «Медвежье мясо», была опубликована в 1961 году в номере еженедельника Il Mondo от 29 августа . Это первый черновик главы «Железо», менее лаконичный, чем окончательная версия (ее можно найти в сборнике « Несобранные рассказы и эссе: 1949–1980 »). Упоминание Кальвино других «историй о лагере» наводит нас на мысль, что Леви уже показывал ему главу «Церий», дата написания которой неизвестна. В разговоре с туринскими читателями в 1975 году, говоря о «Церии», Леви косвенно согласился с Кальвино: «Я не включил этот эпизод в « Если это человек» , чтобы не испортить его, потому что эпизод весёлый. Весёлый… ну, фон не весёлый, но это история победы, дерзкого и рискованного предприятия, доведённого до конца. И поэтому он бы диссонировал в другом контексте, который, скорее, является контекстом поражений, контекстом трагедий, драматическим контекстом. Я не совсем так рассуждал; но интуитивно мне казалось, что ему не место в этом другом месте».

Когда Леви наконец пришла в голову идея связать с химическими элементами некоторые из уже написанных им рассказов, а также другие, которые он давно хотел написать, он обнаружил недостающий контекст: периодическая таблица не только стала организующим принципом, но и придала повествованию новый оттенок. к каждому повествовательному компоненту. В упомянутом выше интервью 1966 года нетрудно узнать «Аргон», «Цинк», «Золото» и «Калий» (ни один из которых не был опубликован в пятидесятые или шестидесятые годы), а также уже упомянутое «Железо». Можно сделать вывод, что в то время Леви не считал, что эти рассказы могут быть частью цикла, включающего также рассказы о работе: они были другого типа, автобиографическими историями, посвященными его воспитанию, его еврейской идентичности, борьбе с фашизмом. Таким образом, идея, оказавшаяся решающей для новой книги, имела два компонента: во-первых, связь между каждым рассказом и определенным химическим элементом; во-вторых, объединение двух источников вдохновения Леви: личной автобиографической памяти (которая породила успешные тексты) и опыта работы (который до 1966 года порождал разочаровывающие тексты).

За два года идея «Периодической таблицы» оказалась эффективной: в октябре 1968 года Леви признался другому интервьюеру, своему хорватскому переводчику Младену Макиедо, что написал «Водород» и первый черновик «Углерод». Среди его рассказов «Углерод» проделал самый долгий путь: из «Золота» мы узнаем, что идея его написания возникла еще до его депортации в лагерь. А свидетельство Пиколо/Жана Самуэля свидетельствует о том, что в Освенциме Леви рассказал ему две истории: первая, более известная, — песнь Данте «Улисс», — это литературный эпизод, вокруг которого Леви построил одну из лучших глав « Если это человек». Вторая же — это, по сути, «история об атоме углерода». Леви часто упоминал её Самуэлю, и научная идея произвела на него более сильное впечатление, чем строки «Ада » .

Леви написал «Углерод» в 1970 году и опубликовал его в 1972 году ( Uomini e Libri , октябрь) в почти окончательном виде, из которого можно предположить, что структура книги к тому времени уже была определена. Два года спустя, 12 ноября 1974 года, Кальвино (который, будучи консультантом Эйнауди и по прямому желанию автора, всегда первым читал книги Леви) написал из Парижа, где он жил:

Дорогой Примо,

Я ознакомился с новым вариантом «Периодической таблицы» , и мне кажется, что работа идет очень хорошо. Я прочитал новые главы «Железо», «Фосфор», «Азот», «Уран», «Серебро», «Ванадий», которые обогащают «химическую» (и моральную) автобиографию.

Помещение «углерода» в... Завершение, и то, что оно символизирует опыт автора, — хорошая идея. А поскольку вся структура книги теперь стала сильнее, неоднородность «Свинца» и «Ртути» (выделено курсивом) не нарушает целостность.

Что касается «Аргона», у меня всё ещё есть сомнения по поводу того, что он находится в начале (несмотря на его ценность как пролога), потому что это единственная глава, в которой химический элемент используется метафорически; здесь тоже структурное различие не было бы столь очевидным, если бы глава находилась в середине книги. (Например: возвращение из депортации; обнаружение того, что семья выжила; размышления о значении семейной преемственности). Но если главы расположены в порядке атомного веса (с исключениями, я думаю), я больше ничего не скажу.

Короче говоря, на мой взгляд, книга теперь существует, и я этому очень рад.

В письме указано, какие рассказы были написаны последними. Кальвино, который перечисляет их в том же порядке, в котором они представлены в заключительном оглавлении, был отчасти прав и насчет «Аргона», рассказа, отличающегося от всех остальных в книге. Леви рассказал молодому студенту, что начал писать его в 1946 году, то есть одновременно с « Если это человек» . По крайней мере, ранняя версия должна датироваться этим временем; другие последовали в 1970 и 1973 годах. Также в 1946 году Леви написал короткое стихотворение «Восточные евреи», в котором он отдал дань уважения евреям Восточной Европы, с которыми он впервые встретился в лагере. Два текста, «Аргон» и «Восточные евреи», создают своего рода этическую и этническую пару.

Именно Кальвино назвал «Периодическую таблицу » самой «примо-левианской» из всех книг Примо Леви. Леви, представляя раздел «Углерод» в «Uomini e Libri» , объяснил, что будущая книга возникла в том же духе, что и «Естественная история » и «Недостаток формы» : таким образом, он подчеркнул фантастическое вдохновение и научное содержание. Сегодня, из-за силы автобиографических элементов, читатель склонен сравнивать её скорее с « Если это человек » и «Перемирием ». (Главы «Свинец» и «Ртуть») Исключения есть, но это исторические фантазии, явно представленные как юношеские произведения; поэтому их тоже следует считать автобиографией, а не литературным вымыслом. Возможно, было бы более сбалансированно заключить, что «Периодическая таблица » — это «примо-левианская» книга, потому что в двадцати одном коротком произведении, распределенном вдоль хронологической дуги более чем в тридцать лет, она выражает все писательские таланты Леви. И все же, до довольно позднего этапа ее создания, у Леви было представление о книге, которое заметно отличалось от конечного результата.

«Периодическая таблица» была опубликована издательством Einaudi в апреле 1975 года. Она получила отличные отзывы (в том числе от Натальи Гинзбург, автора « Семейных поговорок », которая особенно высоко оценила лингвистическую и семейную эпопею «Аргон») и была удостоена премии Прато. В 2006 году конкурс, спонсируемый The Издание Guardian присудило ей премию как «лучшую научную книгу из когда-либо написанных».

«Периодическая таблица» была впервые опубликована в Соединенных Штатах в конце 1984 года издательством Schocken Books.

КЛЮЧ

Когда Примо Леви опубликовал «Гвоздь» в 1978 году, он уже более года занимался писательством на полную ставку, оставив работу химика в сентябре 1977 года. Однако идея книги пришла к нему во время поездки, связанной с его работой: осенью 1972 года он провел несколько недель в СССР, в Тольятти, где строился завод «Фиат» — огромный город-завод, возникший из ничего посреди леса. В «Гвоздом» он отдает дань уважения России, заявляя: «Моя странная судьба предопределила, что самые решающие моменты моей жизни произойдут в этой великой и странной стране».

Книга «Гвоздь» была опубликована издательством Einaudi в декабре 1978 года; две главы, первая и одиннадцатая, были опубликованы независимо в газете La Stampa (13 марта и 12 июня 1977 года соответственно). Обложка книги, сделанная Итало Кальвино (без подписи), свидетельствует о её значимости не только для творчества Леви, но и для итальянской литературы и общества того времени.

В последние годы большое количество итальянцев проводят различные периоды времени в отдаленных, экзотических странах в качестве квалифицированных рабочих на проектах, осуществляемых итальянскими компаниями. Это новый тип опыта, который находит отражение в нашей художественной литературе.

В книге «Гвоздь» рассказывается о приключениях монтажника кранов, металлических конструкций, подвесных мостов, нефтедобывающих установок: высококвалифицированного специалиста, которого привлекают к выполнению чрезвычайно сложных проектов на всех континентах, узкоспециализированного работника, посвящающего свою жизнь контрактам и международным заказам, подобно дирижеру великого оркестра, чья работа проходит среди разливающихся рек в Индии, льдов Аляски, африканских лесов и русской тундры. Только Примо Леви мог полностью воплотить этот образ в двух его главных ипостасях: человека, страстно увлеченного своим делом, для которого каждое приключение — это еще и история технического мастерства, битва (выигранная или проигранная) с материалами и условиями окружающей среды; и человека, ведущего авантюрную жизнь путешественника по миру, встречающего каждое приключение с ироничным и забавным настроем, предвкушая удовольствие от того, чтобы рассказать о нем своим соотечественникам, перевести его на диалект и технический язык.

Ведь на этих страницах мы всегда слышим его голос: голос такелажника Фоссоне, пьемонтца, чей диалект обогащен неисчерпаемым запасом выдуманного жаргона и профессиональных метафор, которые Примо Леви записывает, переписывает и в меру итальянизирует. Двойная страсть к кропотливой работе и яркому языку оживляет книгу, благодаря которой самые смелые технологии и уверенность в движении по миру доходят до нас через беззаботный, непритязательный голос этого персонажа с стойкими местными корнями, который никогда не отступает перед лицом нового и необычного, а пропускает каждый опыт через разговорный, традиционный здравый смысл. (За ним — старый и чопорный Турин, фрагмент которого Леви нам показывает, когда навещает тетушек, а также династия рабочих-ремесленников, мигрировавших из деревни в город на волнах нашей промышленной революции.) И все же этот умный, разговорчивый Фоссоне — человек, который преследует идеал с маниакальная строгость, стилист с ясной, острой моралью, обитатель воздушного пространства, стоящий на опорах, которые он строит, и проверяющий их своим «гаечным ключом»; человек, всегда готовый наслаждаться прелестями нижнего мира, но только после того, как убедится, что кабели выдержат натяжение нагрузки.

Примо Леви, подаривший нам в «Периодической таблице» книгу, которая является не только образцом, но и редкостью в нашей литературе, книгу о нравственном воспитании человека нашей эпохи, в этом новом томе предлагает образ (к счастью, «устаревший» по отношению к нынешнему настроению) той почти неизвестной цивилизации мастеров, которая все еще существует в Италии, и в которой возрождается древнее благородство ремесленника, создающего вещи своими руками. А « аллегро » его повествования знакомо нам еще со времен путешествия, описанного в «Перемирии» , которое также носило плутовской характер, но на фоне трагической катастрофы.

В книге также фигурирует химик Примо Леви, который беседует со своим соотечественником из Турина Фауссоне, которого встречает в далеких местах, и сравнивает опыт монтажника кранов со своим собственным в двух профессиях: «монтажника молекул» и «монтажника историй».

«Гвоздь» лучше описывать как цикл рассказов, а не как роман; Леви отмечал, что эпизод с «больным каналом» был полностью автобиографическим, в то время как только один рассказ, про обезьяну, был полностью вымышленным. Что касается языка, он указывал среди своих образцов Пьера Паоло Пазолини, в частности, на два романа «Парни» (1955) и «Жестокая жизнь » (1959), оба повествующие о мире римского низшего класса.

В романе «Гвоздь» Леви пропустил пьемонтский диалект через призму итальянского языка: в результате получился итальянский язык, задуманный на диалекте. Синтаксис, грамматика и многие слова (существительные, глаголы, прилагательные) диалекта сохранились, наряду с обширным репертуаром метафор и идиом. Ко всему этому Леви добавляет юмор и техническую точность, что является его особым вкладом. В одном из интервью он объяснил, что написал «Гвоздь» на «разговорном языке, возможно, искаженном, который является итальянским языком заводов. Мне было весело писать на языке Фауссоне: я никогда не писал с такой легкостью…» Рассказать его истории на итальянском языке было бы очень сложно. В них используются технические термины, которые никто не использует и даже не понимает. Человек-создатель говорит на языке людей, которые являются создателями». Когда в 1983 году издательство Einaudi опубликовало издание книги для учеников средней школы, для написания примечаний был приглашен лингвист Джан Луиджи Беккариа.

Публикация «Гвозди» совпала с мрачным периодом итальянской истории. Несколькими месяцами ранее террористы из «Красных бригад» похитили и убили Альдо Моро, лидера Христианско-демократической партии, возглавлявшей каждое правительство после войны. Студенческие протесты против политической системы достигли своего пика, как и борьба профсоюзов. Работа, особенно фабричная, в те годы считалась унизительным трудом; именно поэтому Кальвино написал в аннотации к книге, что «Гвозди» «счастливо „устарела“ по отношению к нынешним настроениям». Леви, по сути, намекал на возможность свободы через труд, если он выполняется со страстью и мастерством. Он также (в книге, где отсутствует описание лагеря) мстил за надпись « Arbeit macht frei» (Работа делает свободным) над входом в Освенцим: Леви рассказывает историю о труде, который действительно делает человека свободным.

Книга «Веревка» имела большой успех у публики и критиков (в 1979 году она получила Бергамскую премию и премию «Стрега»), но также вызвала дискуссии и протесты; некоторые левые издания и представители рабочего и профсоюзного движения сочли её консервативной. 14 января 1979 года газета «Ла Стампа» организовала дискуссию по книге, в которой приняли участие одни из самых важных социологов и профсоюзных деятелей Италии.

Книга впервые вышла на английском языке в 1986 году под названием «The Monkey's Wrench » (Обезьяний гаечный ключ ) в издательстве Summit Books.

НЕИЗДАННЫЕ РАССКАЗЫ И ЭССЕ: 1949–1980

Большинство текстов, написанных Примо Леви в период с конца сороковых до конца семидесятых годов и не вошедших в сборники на момент его смерти, напоминают рой метеоритов, вылетевших из головы кометы « Если это человек» . Даже в таком рассказе, как «Конец Маринезе» (1949), повествующем о В период Сопротивления — партизанской борьбы, в которой Леви принимал участие всего несколько недель, — роль свидетеля приобретает решающее значение. Следует помнить, что первые десять-пятнадцать лет после войны были для бывших депортированных пустыней: в Италии общественная память о войне угасала, политическая жизнь скатывалась в моральное болото, в котором бывшие фашисты уверенно плескались, а специфический ужас истребления евреев не представлял интереса ни для историков, ни для гражданского общества. Таким образом, в пятидесятые годы преобладает мрачное разочарование, как, например, в эссе «Депортированные. Годовщина» (1955), однако мы также неизменно находим два неизменных качества Леви-свидетеля: настойчивость в его преданности делу и точность его взгляда, его морального суждения.

Постепенно, в течение шестидесятых и семидесятых годов, темы, которые затрагивал Леви, становились все более разнообразными. Газеты и периодические издания продолжали обращаться к нему с предложениями написать на темы, связанные с лагерем, с Германией прошлого и настоящего, с тоталитарными режимами, отличными от нацистского, с насилием, распространяющимся в итальянском обществе и в Европе (терроризм Красных бригад, новые эпизоды антисемитизма, первые вторжения отрицателей Холокоста), а издатели просили его написать предисловия к произведениям концентрационной литературы, и в некоторых случаях именно Леви предлагал опубликовать книгу. Среди этих инициатив особенно примечателен итальянский перевод с голландского романа « Ночь жирондистов » (1976) Жака Прессера, в предисловии которого впервые можно увидеть понятие «серой зоны», тему второй главы романа « Утонувшие и спасенные» . Два года спустя, в 1978 году, Леви написал некролог Жану Аме́ри, который в той же книге становится посмертным собеседником, одновременно сочувствующим и полемическим. Наконец, в этот период Леви выступил с докладом, который, начиная с его парадоксального названия — «Не-писатель-писатель» — следует отнести к числу наиболее показательных его самоопределений.

Тем временем книги Леви начали путешествовать в географическом пространстве (немецкие издания « Если это мужчина» , 1961 и 1979 годы, оба с его предисловием), во временном пространстве между поколениями (школьное издание « Перемирия» , 1965 год) и между различными литературными жанрами (драматическая версия « Если это мужчина» , 1966 год). И сам Леви путешествовал; в 1968 году он опубликовал свои впечатления об Израиле. Начиная с середины семидесятых годов, его публикации Его публикации на страницах ежедневных газет стали появляться всё чаще. Когда он решил собрать сборник своих эссе « Другие ремесла» (1985), он решил задокументировать свою страсть к энциклопедическим знаниям и исключил тексты — многие из которых были написаны на заказ — касающиеся Освенцима и его наследия. Таким образом, эта первая часть несобранных эссе могла бы составить новую работу Леви о лагере, дополнение к более обширным свидетельствам — от « Если это человек» до «Перемирия» и автобиографических глав «Периодической таблицы» . Эту новую книгу можно было бы даже назвать, по аналогии с редакционной статьей, появившейся на первой полосе газеты «Ла Стампа» в 1975 году, « Это был Освенцим» . Последнее эссе здесь — это текст, который Леви написал в 1978 году для Итальянского мемориала в Освенциме. Это лаконичная и убедительная реконструкция чудовищных политических деяний, которые сделали возможными фашизм, затем нацизм и, наконец, Холокост. Здесь, наконец, ее можно прочитать и осмыслить целиком: в 1980 году проект мемориала был изменен, и в Освенциме был размещен только заключительный абзац.

Страницы этого раздела впервые переведены и собраны на английском языке в единое целое на основе итальянского издания полного собрания сочинений Леви « Опере» , опубликованного в 1997 году. Эйнауди и под редакцией Марко Бельполити.

ЛИЛИТ И ДРУГИЕ ИСТОРИИ

«Лилит и другие рассказы» был опубликован издательством Einaudi в октябре 1981 года. Примо Леви сам написал лаконичный текст на обложке: «Эти рассказы, написанные в период с 1975 по 1981 год, затрагивают самые разные темы и тона. Я попытался их систематизировать, и хотя иногда мне приходилось подбирать слова, я разделил их на первую группу, которая затрагивает темы из « Если это человек» и «Перемирия» ; вторую, которая продолжает «Естественные истории» и «Несовершенство формы» ; и третью, в которой персонажи в определенной степени — живые люди. Я надеюсь, что каждый рассказ должным образом выполняет свою задачу, которая состоит в том, чтобы просто в нескольких словах передать читателю точное воспоминание, состояние души или даже просто мысль. Некоторые из них счастливые, а некоторые грустные, потому что наши дни бывают и счастливыми, и грустными. Насколько мне известно, в них нет важных посланий или откровений; если читатель их найдет, то по собственной воле».

В сборнике тридцать шесть рассказов: двенадцать в первом разделе, «Настоящее совершенное время»; пятнадцать во втором, «Предыдущее будущее»; и девять в последнем, «Настоящее изъявительное время», название которого частично опровергает намерение не передавать сообщения, поскольку «изъявительное» в этом контексте также может означать «указывать на» что-либо. Двадцать девять рассказов были опубликованы в La Stampa или её культурном приложении Tuttolibri , восемнадцать из них — половина книги — в 1977–78 годах. Самый последний (23 августа 1981 г.) — «Душа и инженеры», но Леви подверг два самых ранних рассказа серьёзной переработке. «Капаней», рассказ, открывающий «Лилит» , вышел в Il Ponte в ноябре 1959 года. Эта первая версия была насыщена литературными отсылками, включая название. Раппопорт, главный герой повествования, сравнивается с Капанеем Данте ( «Ад XIV:63–72»), самым гордым и враждебным Богу из семи царей, напавших на Фивы.

Но на нескольких страницах первого черновика «Капанея» также встречались цитаты из Франсуа Вийона, Рабле и Эдды, и даже короткая бурлескная фраза на латыни, уверенно исполненная Раппопортом. В новой версии, появившейся в газете La Stampa 28 мая 1978 года, всё это исчезло, как и своеобразное начало первой версии: «Я, вы меня знаете. Возможно, в то время и в том месте, в этих полосатых лохмотьях, с более грубой, чем обычно, бородой и остриженной головой, я выглядел совсем иначе, чем сегодня; но это неважно, суть не изменилась». Таким образом, прежде чем описать Раппопорт, рассказчик Примо Леви представился, человек, гордящийся тем, что он больше не является депортированным из Освенцима (Леви возвращал читателей к « Если это человек» , единственной опубликованной им книге в 1959 году), но также и тем, что он был депортированным, не потеряв при этом своего достоинства и способности к концентрации. Эти первые слова, которые на итальянском звучат резко, разговорно и гордо — «Я, вы меня знаете» — напоминают другую очень дорогую Леви книгу, «Моби Дик» , и её начало: «Зовите меня Измаил».

«Ученик», первоначально опубликованный в 1961 году в сборнике «Второе Рисорджименто» , посвященном как Сопротивлению, так и столетию объединения Италии, также был переработан и появился в журнале «Ла Стампа» 1 июня 1975 года. Когда в том же году Леви дал Кальвино почитать сборник рассказов (см. раздел « Естественная история » выше), «Капаней» и «Ученик», несомненно, были среди них. Кальвино рассказал ему о грехе Леви спокойно считал, что рассказы о Лагере были всего лишь «фрагментами книги « Если это человек» , которые, будучи оторванными от более широкого повествования, имеют ограничения, свойственные наброскам». Видимо, он был прав, поскольку переписал их; а позже, подписывая экземпляр «Лилит» для друга, он описал рассказы как «слегка выцветшие».

Хотя рассказ «Танталум» ( Il Mondo , 27 декабря 1973 г.), третий по хронологии в сборнике «Лилит» , носит название химического элемента, он не был включен в «Периодическую таблицу» , поскольку это был, по сути, научно-фантастический рассказ, юмористически затрагивающий сверхъестественное, и он был бы неуместен в произведении, основанном на реальности, автобиографии и работе на заводе.

Семь рассказов не были опубликованы в La Stampa ; помимо «Тантала», это «Гладиаторы», опубликованный в L'Automobile (15 июня 1976 г.); и «Расшифровка», опубликованная в Prospettive. « Сеттанта» (июль–сентябрь 1976 г.); «Волшебники», «Дети ветра» и «Выходные» в « Notiziario della Banca Popolare di Sondrio» (апрель и декабрь 1977 г.; август 1978 г.); и «Возвращение Лоренцо» (см. ниже). Но стоило бы внимательнее рассмотреть последние два рассказа из «Present Perfect», раздела, двенадцать произведений которого представляют собой нравоучительные портреты персонажей — тип письма, в котором Леви преуспел.

«Возвращение Лоренцо» — единственный рассказ, опубликованный непосредственно в «Лилит» , словно Леви стыдился рассказать в газете о гибели человека, спасшего ему жизнь в Освенциме. Лоренцо Перроне, вернувшись в Италию, добровольно стал одним из «утопленников», позволив себе умереть. Этот рассказ, как и следующий за ним, — единственные рассказы об «утопленниках» во всей коллекции. И они симметричны, потому что, в отличие от Лоренцо, Хаим Румковский, «царь иудеев», сделал всё возможное, чтобы спастись, даже если это было вредно для его народа.

«Царь евреев», опубликованный в газете La Stampa 20 ноября 1977 года, безусловно, является самым важным рассказом в «Лилит» и представляет собой первый черновик того, что впоследствии стало заключительным эпизодом главы «Серая зона» в книге « Утонувшие и спасенные» . Леви несколько лет хотел рассказать историю Румковского. Он говорил об этом в письме от 9 марта 1975 года своей кузине Анне Йоне, которая жила в Соединенных Штатах. Исследовательница Мартина Менгони проследила истоки интереса Леви. Леви читал Статья Соломона Ф. Блума «Диктатор Лодзинского гетто: Странная история Мордехая Хаима Румковского» (она была опубликована на английском языке в декабрьском номере журнала «Комментарий » за 1948 год ) стала первым подробным описанием жизни старейшины Львова (так в тексте называется Лодзь), и он использовал различные отрывки из неё в своём собственном тексте. Но он также был знаком с «Крысами» , сборником рассказов польского еврейского писателя Адольфа Рудницкого, переведённым на итальянский язык в 1967 году; один из рассказов, «Лодзинский купец», нарисовал историко-психологический портрет Румковского. Наконец, в семидесятые годы, возможно, благодаря Анне Йоне, Леви связался с писателем Лесли Эпштейном, который в 1979 году опубликовал роман « Царь евреев» , главным героем которого является Румковский.

«Царь Иудейский» предполагает, что двенадцать портретов «Настоящего совершенного времени» в «Лилит» на самом деле указывают в будущее: на сложность Освенцима, на тонкость морального внимания, необходимого для его точного описания, на новую концепцию «серой зоны», которую Леви разрабатывал в те годы и которая должна была стать поворотным моментом в международной дискуссии о Холокосте.

Это первая полная английская версия « Лилит» , соответствующая оригинальной структуре итальянского тома. Однако двенадцать рассказов из раздела «Present Perfect» были опубликованы в 1986 году (с добавлением трёх рассказов того же типа, написанных после 1981 года, и стихотворения «The Survivor » ) под названием « Moments of Reprieve » издательством Summit Books; Леви написал к нему предисловие, которое появляется здесь в сборнике « Uncollected Stories and Essays: 1981–1987» . Четыре рассказа из раздела «Future Anterior» («A Tranquil Star», «Gladiators», «The Fugitive» и «Tantalum») и два из раздела «Present Indicative» («The Sorcerers» и «The Girl in the Book») появились в 2007 году в сборнике «A Tranquil Star », изданном Norton. Восемнадцать других произведений собраны здесь на английском языке впервые.

Если не сейчас, то когда?

Сразу после отъезда из Мюнхена, ближе к концу путешествия, описанного в «Перемирии» , Примо Леви с удивлением заметил, что поезд, в котором он ехал, теперь состоял из шестидесяти одного вагона, а не шестидесяти. В конце пути оказался «новый вагон, переполненный молодыми евреями, юношами и девушками из всех стран Восточной Европы. Никому из них не было больше двадцати лет, но они были чрезвычайно целеустремленны и уверены в себе: это были молодые сионисты, они ехали в Израиль, выбирая любой путь и любыми доступными средствами». Леви восхищался ими: «Они чувствовали себя невероятно свободными и сильными, хозяевами мира и своей судьбы».

Это послужило первоначальным источником вдохновения для романа « Если не сейчас, то когда? », опубликованного издательством Einaudi в апреле 1982 года. Леви представил себе приключения, которые привели молодых людей к этому моменту, и написал свою первую и единственную книгу, полностью выдуманную им самим: «вестерн» о еврейской партизанской войне, как он сам её называл. Второе вдохновение он раскрыл в примечании автора, завершающем роман: где-то в середине шестидесятых годов друг, Эмилио Вита Финци, рассказал ему о группах молодых еврейских партизан, которым он помогал в Милане сразу после войны во время их алии в Землю Обетованную. В примечании автора Леви также объясняет происхождение названия и уточняет, какие персонажи и эпизоды реальны, а какие вымышлены. Эта осторожность и ответственность поразительны и мотивированы ролью писателя-свидетеля, которую он брал на себя всякий раз, когда говорил об исторических событиях или на темы, связанные с иудаизмом. По той же причине он завершает примечание автора, указывая на библиотеку книг, благодаря которой он смог задокументировать антинацистскую борьбу в Восточной Европе, еврейские традиции, мир идиша: народы, исторические события, ритуалы, языки — всё это было далеко от восприятия итальянских евреев и ещё дальше от культуры нееврейских итальянских читателей. Таким образом, прежде чем начать писать, он потратил некоторое время на изучение исторических книг и даже на то, чтобы как можно лучше выучить идиш: «восемь месяцев подготовки и полного погружения». В конце книги Леви точно указывает период написания: «Турин, 11 января — 20 декабря 1981 года», говоря в интервью: «Мне показалось уместным отметить этот год как счастливый для меня».

Леви понимал, что рискует, выпуская свой первый роман. Он написал вступительную страницу, но в последний момент её убрал. Вот отрывок: «Актеры готовы, или почти. Их очертания ещё неясны, они ещё не вырвались из размытости, из вселенной вещей, которые ещё не существуют, но желают существовать. Они двигаются слабо, «Серый на сером фоне; они говорят тихо, а может, и вовсе не говорят, а булькают и воют, как новорожденные щенки: они ждут, надеются и боятся появиться». Леви, должно быть, посчитал это предисловие наивным и в конце концов начал повествование без всяких предисловий. Он также обнаружил, что персонажи романа, наделенные собственной природой и жизнью, в определенный момент самостоятельно решают, что делать и куда идти: «У меня был набросок, который я затем полностью проигнорировал. Я хотел сделать [персонажей] героями в духе Расина, тогда как они предпочитали обычные, заурядные роли, состоящие скорее из тяжелого труда, чем из запоминающихся поступков».

В очередной раз Леви представил итальянским читателям — в переводе на язык — мир, которого они не знали: он начал в 1947 году с романа « Если это человек» , продолжил странной научной фантастикой « Естественных историй» , еврейско-пьемонтским диалектом «Аргона» в «Периодической таблице » и, наконец, технологическим и диалектным языком Фауссона в «Гвозде» . Теперь, благодаря ему, культура идиша вошла в итальянскую литературу, переведенная на родной язык Италии. В этом романе Леви размышлял об истории, о ее страданиях и о моральном облике обычных людей. Его стремление к эпическому и богатому изображению, вероятно, отчасти обязано великому примеру « Истории» Эльзы Моранте (1974); Кроме того, в эссе 1965 года « За или против атомной бомбы» Моранте обсуждал венгерского поэта Миклоша Радноти (1909–1944), который, подобно Мартину Фонташу из произведения Леви, написал свои последние строки за несколько мгновений до того, как был убит нацистами.

Если не сейчас, то когда?» живопись Марка Шагала , но также утверждал, что опирался на множество литературных источников. Он признавал, что некоторые пейзажи позаимствовал у Тургенева и Толстого, а агрессивные мотивы его сторонников можно проследить до рассказов Исаака Бабеля, вошедших в сборник «В поисках корней» . Начальный эпизод, в котором часы отсчитываются выстрелами, потому что колокольня разрушена, взят из « Путешествия на «Бигле»» Дарвина , но это также (весьма вероятно) дань уважения художнику и писателю, носившему то же имя, Карло Леви, и его политическому роману «Часы » 1950 года. Самое важное, заявил Леви, «среди великих произведений, которые я держал перед собой, когда писал эту книгу, была Библия. Она была полезна мне как светское чтение».

Леви хотел стать первым итальянским писателем, вдохновлённым идишем. Эксперимент был хорошо принят на его родине: роман « Если не сейчас, то когда?» разошёлся тиражом в 110 000 экземпляров в первый год и получил две крупные литературные премии — Виареджо и (во второй раз, после «Перемирия ») Кампиелло. В Соединённых Штатах роман имел меньший успех, поскольку подлинно идишская литература была хорошо известна, и его лингвистические идеи казались менее оригинальными.

Хотя Леви вряд ли желал или предвидел это, роман « Если не сейчас, то когда?» вышел в горький исторический момент, незадолго до вторжения израильской армии в Ливан. Он и другие интеллектуалы еврейского происхождения дистанцировались от этих военных действий. Леви даже призвал правительство Менахема Бегина уйти в отставку. 11 июля 1982 года вышла реклама романа под заголовком «Тир-Сидон, Бейрут, июнь-июль 1982 года», имея в виду города, где произошли самые кровавые столкновения между израильтянами и палестинцами. К каждому из двух народов была обращена библейская цитата. Палестине: «Не беспокойся из-за злодеев и не завидуй делающим беззаконие… Но кроткие наследуют землю и будут наслаждаться изобилием мира». К Израилю: «Пробудись, пробудись, встань, Иерусалим, испивший из руки Господней чашу гнева Его… Как прекрасны на горах ноги того, кто возвещает благую весть, кто возвещает мир!» Таким образом, название романа стало непростым вопросом, адресованным обеим сторонам конфликта.

Книга "Если не сейчас, то когда?" впервые была опубликована на английском языке в 1985 году издательством Summit Books.

СБОРНИК СТИХОВ

Первой литературной публикацией Примо Леви стало стихотворение «Buna Lager», появившееся 22 июня 1946 года в «L'Amico del Popolo» , коммунистическом еженедельнике, издававшемся в Верчелли, пригороде Турина, и редактируемом его другом Сильвио Ортоной. Девять месяцев спустя газета опубликовала первый из пяти эпизодов « Если это человек ». Леви датирует «Buna Lager» (позже переименованное просто в «Buna») 28 декабря 1945 года; в том же месяце он написал «Историю десяти дней», заключительную главу « Если это человек » , которая представлена в… В форме дневника. Как известно, в этой главе он описывает заброшенный немцами лагерь: Освенцим в руинах. «Буна Лагерь», напротив, описывает фабрику смерти, работающую на полную мощность, и делает это ударными строками, полными ассонансов и аллитераций, с напряженными, искаженными слогами.

Лишь недавно появилась публикация «Буна Лагер», что указывает на то, что первоначально он обработал в стихах тот Лагер, который только начал изображать в прозе. В период с последних дней 1945 года по первые недели 1946 года Леви написал дюжину стихотворений, которые он назвал (в главе «Хром» « Периодической таблицы ») «короткими» и «кровавыми». Эти стихи, написанные до большей части «Если это человек » , имеют совершенно иной голос, чем его великое первое произведение. Они представляют собой вступительные аккорды книги, высокие и резкие по сравнению с последующей прозой.

31 мая 1947 года пятый и последний эпизод « Если это человек», опубликованный в журнале «L'Amico del Popolo», сопровождался стихотворением, тогда называвшимся «Псалом»: будущим эпиграфом к книге. Леви переименовал стихотворение в «Шема», когда в августе 1964 года опубликовал его снова во втором номере « Сигмы» , университетского журнала в Турине; и именно под этим названием оно известно сегодня. И «Псалом», и «Шема» — религиозные названия, оба из Ветхого Завета. «Шема» имеет более ясное еврейское значение, поскольку это первое слово основной молитвы иудаизма: « Шема Израиль», «Слушай, Израиль, Господь — Бог наш, Господь — один». Первые строки, написанные Леви в 1945–46 годах, представлены как стихи священного текста, и, как пишет Альберто Каваглион в своем комментарии к « Если это человек» , в «Шеме» Леви позволяет нам услышать «голос Бога», звучащий в конце главы «Песнь Улисса». И все же сам Леви назвал это стихотворение своей «богохульной интерпретацией еврейской молитвы». Это стихотворение-эпиграф, торжественный, гневный голос повеления, — это атеистическая молитва, контрмолитва, которая утверждает уникальность истребления, а не уникальность Бога, и осуждает безразличие читателя-зрителя.

«Буна» не было первым стихотворением Леви; в детстве он писал песенки, сатирические стихи о своих друзьях, юмористические рифмы на научные темы. Но есть еще и стихотворение, датированное февралем 1943 года и озаглавленное «Крешенцаго», которое Леви всегда считал своим первым успешным стихотворением; фактически, оно открывало все три сборника стихов, которые он опубликовал. Если тексты 1945–46 годов (и Многие стихотворения, написанные в последующие годы, содержат в себе зерно рассказов и даже эссе, которые Леви позже перевел в прозу; «Крешенцаго» тайно хранит другие хромосомы будущего писателя. Стихотворение, состоящее из шести строф по шесть строк каждая, основано на простой, но умной математической игре: 6 × 6 = 36, идеальный квадрат, в котором 2 и 3 (четное и нечетное) являются простыми множителями, 2² × 3² . Намеренно пифагорейская, нумерологическая структура проецирует в поэзию структурные формулы органической химии: двойные связи, которые, построенные в виде правильных шестиугольников, расходятся от гидроксильных групп и атомов углерода.

Уже в годы войны и в период полуподпольной жизни под расовыми ограничениями молодой химик признался друзьям, что хотел бы написать историю атома углерода. Только в 1970 году он фактически написал «Углерод», но в ней есть отрывок о гексагональных структурах — молекулярных цепочках, в которые встраиваются атомы углерода в результате синтеза хлорофилла. А в феврале 1943 года, задолго до написания «Углерод», Леви косвенно выразил свое желание сделать это арифметическими методами в тридцати шести строках «Крешенцаго». Он уже тогда планировал свою периодическую таблицу.

Однако химическая, структурная и математическая игра была не единственной, в которую играл Леви в «Крешенцаго». Он манипулировал словами и звуками и осознавал это. Двадцатитрехлетний автор был ловким, ритмичным поэтом, жизнерадостным, но с оттенком меланхолии: « A Crescenzago ci sta una finestra, / E dietro una ragazza si scolora. / Ha sempre l'ago e il filo nella destra. / Cuce e rammenda e guarda sempre l'ora, / E quando suona l'ora dell'uscita, / Sospira e piange, e questa è la sua vita. » (В Крещенцаго есть окно, / И у него стоит девушка, которая бледнеет. / Она всегда держит иголку и нитку, / Она шьет и чинит, и всегда смотрит на часы. / И когда в конце дня раздается свисток, / Она вздыхает и плачет; такова ее жизнь.)

В изящных строках этого стихотворения итальянский читатель может узнать Леопарди (Сильвию из « Канти» ), Гвидо Гоццано (пьемонтских швей из «Разговоров») и печали Джованни Пасколи. Но строфа начинается с пародийной строки, которую Леви искусно позаимствовал из популярного и престижного вида искусства — классической неаполитанской песни. музыкальный отрывок, известный во всем мире: « A Marechiare ce sta na fenesta » (1891), слова Сальваторе Ди Джакомо, музыка Франческо Паоло Тости.

Вскоре после выхода сборника «Если это человек» Леви дважды безуспешно пытался опубликовать некоторые из своих стихотворений: в 1948 году в ежемесячном журнале «Il Ponte» во Флоренции, а в 1949 году — во влиятельном международном журнале «Botteghe Oscure» , что подтверждается перепиской с его главным редактором Джорджо Бассани. До пятидесятых годов Леви написал не более пятнадцати стихотворений, среди которых «Вставай», ставшее эпиграфом к «Перемирию ». Одно из примечательных стихотворений — «Эпитафия», датированное 1952 годом, которое описывает эпизод насилия среди товарищей в партизанской борьбе. Леви, наряду с Беппе Фенольо и Чезаре Павезе, был одним из первых писателей, кто осмелился рано затронуть эту неблагодарную тему; он посвятил ей мощный отрывок в главе «Золото» в « Периодической таблице» . «Эпитафия» и «Шема» открывают сборник из пяти стихотворений, опубликованных Леви в журнале «Сигма» в 1964 году; остальные три — «Пение», «Авильяна» и «Крешенцаго».

Прошло шесть лет, прежде чем Леви решил собрать свои произведения в стихах. В декабре 1970 года он опубликовал небольшой томик, тиражом всего триста экземпляров, без названия и имени автора. Обложка была из картона, двадцать три стихотворения были напечатаны на пишущей машинке. (Семнадцать из них ранее не публиковались; последнее — «Лилит».) В этом совершенно анонимном издании можно узнать отпечаток Леви: каждое стихотворение сопровождается датой — привычка, не распространенная среди лирических поэтов. Поскольку стихотворения расположены в хронологическом порядке, книга была похожа на личный дневник, в котором «неопределенный час» каждого стихотворения был зафиксирован с точностью: Леви был писателем, который верил в неопределенность, но стремился к точности.

Пять лет спустя стихи Леви были опубликованы небольшим, но престижным издательством Ванни Шайвилера в Милане, которое, начиная с тридцатых годов, в рамках своей серии изданий All'Insegna del Pesce d'Oro, публиковало произведения таких писателей, как Монтале, Квазимодо, Унгаретти, Оден, Йейтс, Паунд, Элиот, Уильям Карлос Уильямс, Каммингс, Сеферис, Гильен, Мишо и Бенн. Элегантная плакетка , выпущенная в количестве полутора тысяч пронумерованных экземпляров и на этот раз с именем Леви на обложке, включала двадцать семь стихотворений. двадцать три стихотворения из более раннего сборника плюс четыре ранее не публиковавшихся); дата издания — 25 апреля 1975 года, тридцатая годовщина окончания войны в Италии. Последние два стихотворения — «Темные звезды» и «Прощание», а название, L'osteria di Brema ( «Пивной зал в Бремене »), взято из стихотворения «Прибытие», перевода-имитации лирического стихотворения из « Книги песен» Генриха Гейне.

«В начале», датированное 13 августа 1970 года, — одно из четырех новых стихотворений в сборнике «Пивной зал в Бремене» . Оно заканчивается, как и рассказ «Углерод», «рукой, которая пишет»: рукой Примо Леви. Это связь между разными видами письма, но это также и объявление, потому что, начиная со второй половины семидесятых годов, Леви стал писать стихи гораздо более регулярно. В 1976 и 1977 годах он опубликовал в Tuttolibri переводы Гейне и анонимного шотландца XVII века, а летом 1978 года его стихи начали появляться в самой газете: первым, 28 июля, было «Хуайна Капак». Из тридцати шести стихотворений, опубликованных Леви в период с 1978 по 1984 год, тридцать четыре появились в La Stampa ; исключениями были «Благовещение» (в L'Almanacco dell'Arciere , 1980) и «2000» (в томе под названием Vent'anni al Duemila; Двадцать лет до 2000 года ).

Издательство Леви, Эйнауди, не интересовалось им как поэтом, но его собрание стихов легко нашло другого издателя — Гарзанти в Милане. Название книги, Ad ora incerta (« В неопределенный час »), было, что примечательно, заимствовано из баллады Кольриджа « Сказание о старом моряке» . Она вышла в октябре 1984 года и включала шестьдесят три стихотворения и десять переводов. Ранее не публиковались семь переводов и три стихотворения личного характера, два из которых были посвящены его жене Люсии («11 февраля 1946 года» и «12 июля 1980 года»), а одно имело еврейско-религиозную тематику («Пасха»). С другой стороны, Леви не включил в книгу три стихотворения, которые уже были опубликованы в La Stampa : «К музе» (5 сентября 1982 г.), «Дом Гальвани» (3 мая 1984 г.) и «Десятиборец» (7 сентября 1984 г.). В этом томе они открывают раздел «Другие стихотворения». Леви написал аннотацию к « В неопределенный час » , которую он подписал инициалами PL, и которая появляется в начале стихотворений в «Опере» , а также здесь.

В 1985 году произведение «В неопределенный час» получило премию Абетоне, присуждаемую провинцией Пистойя, и национальную премию Джозуэ Кардуччи в Пьетре. Санта. По иронии судьбы, предпоследнее стихотворение в сборнике, «Благочестивый», представляет собой пародийную переработку знаменитого стихотворения Кардуччи «Il bove» («Бык»), которое все итальянские дети поколения Леви выучили наизусть в начальной школе.

В 1976 году лондонское издательство Menard Press опубликовало английскую версию « Пивного зала в Бремене» под названием «Shem à : Собрание стихов Примо Леви» . В 1988 году издательство Faber & Faber опубликовало в Великобритании и США собрание стихов , включавшее все стихи из «Ad ora incerta », за исключением «Последнего откровения» (перевод 1960 года из цикла «Dies Irae» Вернера Бергенгрюна) и «Благочестивого»; очевидно, переводы Леви в него не вошли. Том завершался стихотворением «Книга дат» ( La Stampa , 2 января 1985 г.), написанным после публикации «Ad ora incerta» . В переиздании « Собрания стихов» 1992 года тем же издательством был добавлен раздел из восемнадцати «Ранее не издававшихся стихотворений», начинающийся со стихотворения «Песня Гедейла» из романа « Если не сейчас, то когда?». Для настоящего издания Джонатан Галасси перевел и прокомментировал все стихотворения Леви.

Таким образом, «Сборник стихотворений» полностью отражает первоначальную структуру Ad ora incerta , за одним существенным исключением. Последний завершается группой переводов следующих произведений: баллады «Сэр Патрик Спенс»; восемь стихотворений из « Buch der Lieder» Гейне : «Junge Leiden», 4 («Im Traum sah ich ein Männchen, klein und putzig»); «Lyrisches Intermezzo», 33 («Ein Fichtenbaum steht einsam»); пять стихотворений из «Die Heimkehr»: 19 («Ich trat in jene Hallen»), 20 («Still ist die Nacht, es ruhen die Gassen»), 54 («Teurer Freund, du bist verliebt»), 58 («Zu фрагментариш ist Welt und Leben!»), «Донна Клара»; а также «Die Nordsee» I, iv, «Die Nacht am Strande» и «L'Envoi», также известное как «The Long Trail», из сборника «Barrack-Room Ballads» Киплинга . Они были опущены здесь, как и три «Других стихотворения» («A Valley», «The Thaw» и «To My Friends»), входящие в сборник «Stories and Essays », и «Песня Гедейла» из сборника « If Not Now, When?».

Галасси (который выразил свою признательность своим предшественникам, Рут Фельдман и Брайану Суонну) пишет:

В предисловии к своему собранию стихов Леви не делает громких заявлений о своем поэтическом творчестве, однако некоторые считают его стихи одними из лучших. Место, где он давал голос своим самым глубоким, наименее подавленным страхам и тревогам. Как пишет одна из его биографов, Кэрол Энджиер, поэзия Леви, в которой часто отчетливо прослеживается влияние одного из величайших итальянских пессимистов, Джакомо Леопарди, «была местом, где находила выражение его тьма: его печаль и изоляция, его гнев и страх — все, что подавляло его моральное и рациональное «я»».

Леви однажды сказал, что поэзия просто появилась сама собой после Освенцима

и после публикации его романа о партизанах и бойцах сопротивления « Если не сейчас, то когда?» в 1982 году. Энджиер предполагает, что он писал стихи «в свои старые морские мгновения, всякий раз, когда „эта агония возвращалась“», и он чувствовал непреодолимую потребность «рассказать», как он выражается в стихотворении «Вставай».

Рассказ обошелся ему дорого. Энджиер отмечает: «Писать, говорил он, значит обнажаться перед миром, даже в самых тщательно и отточенных своих произведениях. Насколько же больше это должно быть так для него в поэзии… которая «застала его врасплох», которая поразила его, как «сыпь», как «инфекция»?» Действительно, его друг и биограф Джованни Тезио утверждал, что собрание стихов Леви следует рассматривать в паре с «Утонувшими и спасенными», его поздним размышлением о смысле нацистских истреблений, как отражение темной стороны писателя.

ДРУГИЕ СДЕЛКИ

Две книги свидетельствуют о том, что к середине восьмидесятых годов Леви считался признанным писателем, как его издателем, Эйнауди, так и широкой читающей публикой (академическая критика последней признала это), и не только как свидетель трагедии, впоследствии опубликовавший художественные произведения.

Первая из этих книг, «В поисках корней: личная антология», вышла в 1981 году. Идея принадлежала Джулио Боллати, главному редактору журнала Einaudi, который попросил некоторых авторов Einaudi (Итало Кальвино, Леонардо Скьяшиа и Паоло Вольпони, помимо Леви) нарисовать карту. книги, которые сформировали их. Проект предназначался для студентов, но Леви — единственный, кто его завершил, и сделал это быстро — создал настолько личное и «взрослое» произведение, что Эйнауди решил опубликовать его для широкой публики.

Вторая книга, «Другие ремесла» , была опубликована издательством Einaudi в феврале 1985 года. Это сборник из пятидесяти одного эссе на самые разные темы. Обе книги, как и « Если это человек» , «Перемирие » и «Периодическая таблица» , автобиографичны, но в данном случае они составляют интеллектуальную автобиографию. Эта автобиография включает в себя восхваление Франсуа Рабле, точности языка химиков и ясного стиля письма, а также интерес к обрядам и играм, к приключениям (как к активной жизни, так и к романам или эпическим поэмам), к поведению животных и тайнам космоса и, наконец, к моральному выбору человека.

«Другие ремесла» заметно отсутствует одна тема : пивоварня. Леви не включил в новую книгу различные работы о Холокосте, которые он еще не собрал, например, многочисленные рецензии на книги по этой теме. В «Других ремеслах» Освенцим — это чувственное воспоминание, которое появляется только в эссе «Язык запахов».

Книга « Другие ремесла» почти полностью возникла на страницах газет. Самая старая статья посвящена Рабле: она датируется 7 октября 1964 года, когда Леви публиковал научно-фантастические рассказы и литературные статьи в миланской ежедневной газете Il Giorno . Три других эссе — о Хаксли, Тартарине из Тараскона и высадке на Луну — относятся к шестидесятым годам. Сорок три эссе впервые появились в La Stampa в период с 1969 по январь 1985 года; «Бывший химик» вышел весной 1980 года в специализированном издании Noi Chimici , а три статьи («Романы, продиктованные сверчками», апрель 1976 г.; «Зачем мы пишем?», август 1981 г.; и «Возвращение в школу», апрель 1983 г.) — в печатном органе банка Notiziario della Banca Popolare di Sondrio .

Эссе, открывающее книгу, «Мой дом», ранее не публиковалось. Вероятно, Леви написал его специально для этого случая, как последнюю, эксцентричную автобиографию, построенную на описаниях комнат и предметов его жизни. «Непроизвольные перерывы» в жизни в доме, где он родился, о которых он упоминает в первых строках текста, являются иронической отсылкой к катастрофе в Лагере и к его профессиональным путешествиям в качестве химика.

Это Можно сказать, что в первых эссе сборника «Другие ремесла» Леви хотел засвидетельствовать свою собственную предысторию как эссеиста и одновременно изложить важные для него темы. Затем, начиная с эссе « Leggere la Vita » (29 августа 1979 г.) и до конца тома, последовательность практически идеально хронологическая. Заключительное эссе книги, «Затмение пророков» (8 июля 1984 г.), является предостережением, и его тон более торжественный, чем у остальной части книги.

Многие эссе в сборнике «Другие ремесла» затрагивают одновременно несколько тем. Научный элемент и литературные цитаты — часто вычурные и необычные — почти всегда присутствуют, как и синтез морали. Возможно, наиболее характерным произведением книги является «Белка», этическое размышление, облеченное в автобиографическую форму, героем которого является животное, и которое начинается с языка города Турина. Девятнадцать эссе содержат автобиографические элементы, и в семи из них упоминается Турин. Еврейские корни Леви прослеживаются только в двух произведениях, но они одни из самых запоминающихся: «Ритуал и смех» и «Лучший товар». Он обсуждает науку и технику в одиннадцати эссе, работу в семи и химию в шести. Но тот факт, что в этой книге Леви предпочитает сосредоточиться на профессиях, которые ему не принадлежат, подтверждается его интересом к животным (одиннадцать эссе), играм (восемь), литературе (десять) и, особенно, к языку как таковому, в восемнадцати эссе.

История слов, лингвистические странности, игры, связанные с устной речью, — вот что наиболее удивительно в « Других ремеслах », и, что немаловажно, первая часть сборника завершается протестом против «неясной литературы», опубликованным в газете La Stampa 11 декабря 1976 года. Темы и язык книги подтверждают выбор Леви — ясный, но не упрощенный стиль письма, прозрачный, но сложный, доступный, но точный — стиль, демократичный во всех смыслах этого слова.

Первое издание книги «Другие ремесла» на английском языке вышло в 1989 году и было опубликовано издательствами Michael Joseph (Лондон) и Summit Books (Нью-Йорк). Оно содержало тридцать девять эссе из итальянского тома, а также четыре эссе из сборника « Рассказы и эссе » . Двенадцать эссе, которые были исключены, что, возможно, неудивительно, все связаны с языком («Олдос Хаксли», « Тартарин из Тараскона », «Застойный воздух», «Чулки из ганкоттона», « Легить жизнь », «Белка», «Переводить и быть переведенным», « Космогония Квено », «Силуэт инспектора

», «Владыки нашей судьбы», «Ископаемые слова» и «Язык запахов»), и Здесь они впервые возвращаются на свои места, говоря по-английски.

РАССКАЗЫ И ЭССЕ

В 1970-х годах некоторые итальянские ежедневные газеты начали собирать сборники статей своих самых известных авторов. Некоторые, как, например, La Stampa , в которую Примо Леви регулярно сотрудничал с 1968 года, даже создали книжную серию: «Рассказы и эссе» стали вторым томом серии «Третья страница». (Серия получила свое название от того факта, что с начала XX века третья страница в итальянских газетах традиционно посвящалась культуре и книгам.) Вышедшая в ноябре 1986 года, эта книга стала последней, опубликованной Леви при жизни. За исключением рецензии на мемуары Рудольфа Хёсса (1960) и статьи об «Аполлоне-8» (1968), пятнадцать рассказов и двадцать эссе в этом томе были опубликованы в газете в период с 1977 по 1986 год и расположены в хронологическом порядке в каждом из двух разделов. Но в первом издании книги также было двадцать рассказов. Леви вновь включил в сборник пять рассказов, которые уже публиковались в «Лилит» : «Дисфилаксия», «Строители мостов», «Непокорность молекулы», «В своё время» и «Душа и инженеры». Они были расположены в хронологическом порядке, между «Созданы друг для друга» и «Великой мутацией». Здесь было принято решение избежать повторения.

Включение стихов в прозаические сборники было привычкой Леви с тех пор, как он написал «Если это человек ». Три стихотворения из сборника «Рассказы и эссе» впервые были опубликованы в журнале La Stampa : эпиграф к книге, «Моим друзьям», — 31 декабря 1985 года, «Оттепель» (открывающая раздел «Рассказы») — 3 апреля 1985 года, и «Долина» (открывающая раздел «Эссе») — 20 февраля того же года. Переводы этих произведений выполнены Джонатаном Галасси.

Одиннадцать рассказов и шестнадцать эссе были опубликованы на английском языке издательством Schocken Books в 1986 году под названием «Создатель зеркал: рассказы и эссе» , а два рассказа появились в том же году в сборнике «Моменты передышки» , изданном Summit Books. Два рассказа («Конструктор, сделанный с любовью» и «Лягушки на Луне») и два эссе («Бутылка солнечного света» и «Скрытый игрок») из оригинального итальянского издания. Эти рассказы были включены в английскую версию сборника «Другие ремесла» , опубликованного в 1989 году издательствами Michael Joseph в Лондоне и Simon & Schuster в Нью-Йорке. Два рассказа («Перекись водорода» и «Прекрасная, как цветок») впервые собраны здесь.

Первое итальянское издание « Рассказов и эссе» предназначалось для читателей газеты «Ла Стампа» и не продавалось в книжных магазинах. Это обстоятельство означает, что «Утонувшие и спасенные » остаются настоящей «последней книгой» Леви: она таковой является из-за своей ценности как окончательная интерпретация событий в Освенциме, и это действительно так. По этой причине она помещена после «Рассказов и эссе» .

Утонувшие и спасенные

13 мая 1960 года Леви написал письмо Хайнцу Ридту, который только что закончил немецкий перевод книги « Если это человек» : «Я рад и доволен результатом, благодарен вам, и в то же время немного опечален. Видите ли, это единственная книга, которую я написал, и теперь, когда мы закончили переводить её на немецкий язык, я чувствую себя отцом, чей сын достиг совершеннолетия и ушёл, и больше не нуждается в его заботе». Предисловие, написанное Леви специально для немецкого издания , вышедшего в ноябре 1961 года, заканчивалось отрывком из этого письма. В течение года после публикации книги Леви получил десятки писем от своих новых немецких читателей и вскоре задумал собрать их в книгу вместе со своими ответами. В конце 1962 года он предложил Эйнауди то, что он назвал «немецким проектом»; однако материала для целой книги оказалось недостаточно, поэтому идея так и не была реализована.

«Письма от немцев», восьмая и заключительная глава « Утонувших и спасенных », таким образом, лежит в основе того, что мы могли бы считать последней книгой Леви. Это не единственное нарушение хронологии и структуры. Само название, взятое из начала 20-й песни «Ада» Данте : « Di nova pena» (Да не возьмется за что-нибудь). mi conven far versi / e dar matera al ventesimo canto / de la «prima canzon, ch'è d'i sommersi » («Я должен сочинить стихи о новом наказании / и принести теперь материал для двадцатой песни / этой первой песни — о погруженных») — первоначально задумывалось как название для « Если это человек» . Оно оставалось актуальным и даже более уместным спустя десятилетия.

«Утонувшие и спасенные » Опубликовано издательством Einaudi в мае 1986 года. В самом начале «Писем от немцев» Леви замечает: « Книга « Если это человек» имеет скромные размеры, но, подобно кочевому существу, она оставляет за собой длинный и запутанный след уже сорок лет». Неслучайно эта фраза встречается именно здесь, учитывая, что заключительная глава является самым ранним ядром работы. Но будет полезно задаться вопросом, когда идея постскрипта к « Если это человек» трансформировалась в идею новой книги, и реконструировать шаги, которые в течение двадцати пяти лет, с 1961 по 1986 год, привели Леви от «немецкого проекта» (то есть, документирования его диалога с читателями, которых он больше всего хотел видеть) к совершенно новому осмыслению Освенцима, в котором рассматривались темы, новые или едва затронутые в « Если это человек» , и которое, возникнув в новом историко-политическом контексте, обрело аудиторию, принадлежащую новому поколению.

В интервью, которые Леви давал после публикации «Перемирия» (1963), он часто клялся, что больше ничего не будет писать об Освенциме. К счастью, он не сдержал своего обещания. Но эти заявления свидетельствуют о том, что он считал «немецкий проект», от которого он еще не отказался, чем-то, связанным главным образом с его немецкими читателями и их отношением к наследию нацизма. Это была бы книга, написанная другими, а не Леви. Парадоксально, но нам приходится обращаться к более ранним источникам «Утонувших и спасенных» , расположенным гораздо дальше в прошлом .

«Депортированные. Годовщина» (в сборнике « Несобранные рассказы и эссе: 1949–1980 » ) было опубликовано в 1955 году в малотиражном журнале, когда память о Холокосте уже померкла как в Италии, так и в Европе. В эссе Леви исследовал молчание немногих выживших в лагерях, смело указывая на корень этого молчания: «Это стыд. Мы — люди, мы принадлежим к той же человеческой семье, что и наши палачи. Перед лицом чудовищности их преступления мы чувствуем, что и мы — граждане Содома и Гоморры, и нас нельзя освободить от обвинения, которое потусторонний судья, основываясь на наших собственных показаниях, предъявил бы всему человечеству». Стыд стал новой темой для размышлений. В последующие десятилетия к нему добавились и другие.

Вероятно, новые идеи Леви почерпнули из радио- и театральных постановок пьесы « Если это мужчина » (1964 и 1966 годы). Обе постановки были посвящены запутанной ситуации. Речь идет о языковом хаосе и смертельном вреде, который постигал тех, кто, подобно итальянцам и грекам, не знал немецкого, идиша или польского языков. Именно здесь следует искать корни главы «Коммуникация». Еще одним новым элементом стало то, что в 1960-х годах итальянские издатели стали выпускать больше книг, посвященных Холокосту. Сам Леви предложил Эйнауди перевод самой важной из них — книги Германа Лангбейна « Люди в Освенциме» (1972) — еще до того, как она вышла на немецком языке, языке оригинала. Эйнауди не послушал. Книга была опубликована в другом издательстве с предисловием Леви только в 1984 году, но тремя годами ранее он включил отрывок в свою личную антологию « В поисках корней» , переведя его самостоятельно. «Люди в Освенциме» были важны, потому что они нарисовали моральную карту Освенцима: описали действия и людей, правила и роли, порядок и беспорядок. Лангбейн подтвердил Леви, что жители Лагерей представляли собой разнообразное население, трудно поддающееся описанию и оценке, и это побудило Леви развить идею того, что в конечном итоге получило название «серая зона».

Ключевая тема романа «Утонувшие и спасенные» , сотрудничество еврейских заключенных с немецкими угнетателями, проявляется в главе «Утонувшие и спасенные» в романе « Если это человек » , а позже и в «Перемирии » , в образах таких персонажей, как Хенек, старый Тилль и «Маленькая Кипура». В 1967 году Леви узнал о коротком романе, оригинальная голландская версия которого, «Ночь жирондистов» (« De nacht der Girondijnen »), опубликованная в 1957 году, вышла анонимно. Автором был Якоб Прессер (1899–1970), историк, который позже опубликовал наиболее тщательно документированную историю нацистского истребления в своей стране ( «Ondergang» , 1965). Роман, переведенный на немецкий язык как «Der Nacht der Girondisten» , был опубликован под именем автора издательством Rowohlt в Гамбурге в 1959 году вместе с другим голландским рассказом о войне, « Het bittere kruid » ( «Горькая трава» ), написанным Маргой Минко, псевдонимом Сары Менко, который также впервые появился в 1957 году. По словам Марко Бельполити, 30 апреля 1967 года в письме к Хети Шмитт-Маас (главному собеседнику Леви, Хети С., в главе «Письма немцам») Леви заявил, что получит этот том непосредственно от издательства Rowohlt, и посоветовал Хети прочитать его, а затем передать другим, кто может заинтересоваться.

Вполне вероятно, что Леви читал «Ночь в Жирондийне» для того, чтобы узнать больше. Впервые на немецком языке. В 1976 году он представил её итальянским читателям со следующими словами: «Я случайно наткнулся на эту историю много лет назад; я читал её и перечитывал много раз, и она осталась со мной». Он сам перевёл её на итальянский, хотя не знал голландского; но он знал немецкий, язык, на котором читал её. В предисловии к рассказу Прессера Леви впервые отмечает: «Есть много признаков того, что пришло время исследовать пространство, отделяющее жертв от палачей». Хотя эти слова почти дословно возвращаются десять лет спустя в главе «Серая зона» книги « Утонувшие и спасённые » , нового определения ещё нет.

Весной 1974 года вышел фильм Лилианы Кавани «Ночной портье» , который, так сказать, заранее неправильно истолковал «серую зону». В опубликованном сценарии Кавани рассказывала, что много лет назад она провела целый день, разговаривая с Леви: «У меня сложилось впечатление, что Леви мог, или, скорее, мог, говорить только об этом периоде своей жизни, как будто, несмотря ни на что, он всегда оставался в этой зоне». Работа Леви противоречит этому впечатлению, поскольку реальность Лагеров противоречит фильму Кавани, который Леви назвал «прекрасным и лживым». Работа Прессера содержала больше правды, хотя и была вымыслом; Леви предложил её издательству Einaudi в январе 1975 года, и снова получил отказ. Он обратился в Adelphi, потому что Лучано Фоа, один из его соучредителей, был главным редактором Einaudi, когда в 1958 году вышло окончательное издание книги « Если это мужчина» .

Перевод « Ночи жирондистов» занял последние месяцы 1975 года. Когда работа была закончена, Леви написал Габриэлле Поли: «Всё это время меня охватывало сильное чувство. Вестерборк был лагерем, который голландцы создали для евреев, бежавших из Польши; во время нацистской оккупации он стал сортировочным лагерем, через который проходили конвои на восток. Во время работы я снова пережил Освенцим. И написание предисловия стоило мне очень дорого. Но пришло время столкнуться даже с болезненными темами. Пространство между палачами и жертвами — это серая зона, а не пустыня». Насколько нам известно, этот отрывок содержит самое раннее использование выражения «серая зона».

Прошло почти четыре года, прежде чем Леви публично сформулировал новую категорию: в беседе с Джузеппе Грассано, которая состоялась 11 сентября 2008 года. 17 сентября 1979 года, но опубликовано только в марте 1981 года — он назвал это fascia grigia («серая полоса»). Между существительными «полоса» и «зона» существует связь, восходящая к греческому происхождению zōnē от латинского zona , означающего «пояс» (синоним «полоса» или fascia ) и связанного — в школьных воспоминаниях Леви — с поэзией Катулла, который в своих «Одах» использует zona для обозначения пояса возлюбленной: « Tam gratum est mihi quam ferunt puellae / pernici aureolum fuisse malum / quod zonam soluit diu ligatam » («Так же приятно мне, как, говорят, быстроножке было золотое яблоко, которое развязало длинный пояс»). «Пространство между палачами и жертвами — это серая зона», — писал Леви Поли. А курсив помогает выдвинуть гипотезу о том, что использование выражения zona grigia (серая зона) может иметь также происхождение от идиоматического английского выражения «gray area»: обозначающего область с неопределенным цветом (а также моральным). Как он указал в письме к Поли, такая область не является пустыней, которая осталась бы пустой на карте.

« Пора противостоять » , — пишет Леви Поли. «Пришло время исследовать», — повторяет он в предисловии к «Прессер». Прошло тридцать лет с момента освобождения Освенцима. Была надежда, что общественность готова выслушать более тонкие, сложные и тревожные истины. Молодые люди, с более свежим умом, невосприимчивые к травмам и компромиссам прошлого, смогут это сделать. И к этому времени старшее поколение тоже должно было бы быть способно, если бы они были готовы спокойно взглянуть на свою собственную историю. Фактически, 1975 год оказался решающим для будущего « Утопленных и спасенных» . В письме от 9 марта своей кузине Анне Йоне Леви заявил о своем намерении написать историю Хаима Румковского, президента Лодзинского гетто. (Рассказ был опубликован в газете La Stampa 20 ноября 1977 года под названием «Царь евреев» и вошёл в сборник «Лилит и другие рассказы» осенью 1981 года. ) Хотя Леви несколько изменил стиль, чтобы адаптировать его для документального произведения, он использовал его снова в книге « Утонувшие и спасённые », где глава «Серая зона» завершается кульминацией.

Ключевым моментом является то, что в первом варианте текста, в его короткой версии, Леви в полной мере сформулировал новую тему, которая его занимала: развращающие, а не бесчеловечные режимы, подобные нацизму, наделены способностью «создавать широкую полосу серых сознаний, которая стоит между правителями зла и чистыми жертвами: в эту полосу следует поместить Румковского». Это описание и одновременно аксиома. И это закон моральной науки, который в своем лингвистическом аспекте показывает нам, как слово «полоса» предшествует слову «зона», и даже предполагает возможную причину замены. По сравнению со словом «полоса», слово «зона» подразумевает менее однородную окраску и более размытые границы: другими словами, оно подразумевает более сложную казуистику в проявлении зла и побуждает нас к более пристальному вниманию и более бдительной осторожности в его оценке.

Из различных намеков можно сделать вывод, что примерно в 1975 году начался период размышлений, который привел к написанию книги «Утонувшие и спасенные» . Тревожная история, подобная истории Прессера, и вводящая в заблуждение история, подобная экранизации Лилианы Кавани, тесно переплетены с политическими событиями тех лет, в течение которых в Италии и других странах Европы ощущалась угроза нового фашизма. Леви прямо осудил его в редакционной статье «Это был Освенцим», опубликованной в газете La Stampa 9 февраля 1975 года, и снова в тексте «К посетителю», написанном осенью 1978 года и предназначенном для размещения на итальянском мемориале в Освенциме, в котором существование лагерей смерти представлено как крайний и логичный результат европейского фашизма (обе статьи входят в сборник « Несобранные рассказы и эссе»: 1949–1980 ). Кроме того, в конце семидесятых годов начали распространяться работы отрицателей Холокоста, и Леви написал несколько статей, опровергающих их гипотезы. Он также написал статью о смерти человека, который в книге «Утонувшие и спасенные» стал оппонентом - собеседником главы «Интеллектуал в Освенциме» («Жан Аме́ри, философ-самоубийца», также в сборнике « Несобранные рассказы и эссе: 1949–1980 »).

С сегодняшней точки зрения, 1975 год был решающим по другой причине. Школьное издание книги « Если это мужчина» вышло тремя годами ранее, но в 1975 году Леви решил написать приложение, которое удовлетворило бы любопытство читателей, ответив на их часто задаваемые вопросы, особенно вопросы учеников, которых он встречал в школах: это была его истинная аудитория, та, которая больше всего его волновала и одновременно тревожила. В начале 1976 года приложение было готово. Сначала оно было включено только в школьное издание, но начиная с 1979 года оно печаталось во всех изданиях книги, включая издания для широкого круга читателей. Восемь вопросов Ответы, подготовленные Леви, призваны предложить общую историко-

политическую основу, но они также отражают его моральную жизнь после публикации книги: первые два вопроса касались возможности прощения палачей (которое Леви не собирался предоставлять) и знания немецкого народа о собственной истории. Однако значительная часть Приложения была посвящена тем, кто в « Утонувших и спасенных » определяется как «стереотипы», и кого Леви впервые попытался описать и проанализировать с помощью здравого смысла и точности исторической информации.

В запутанной истории « Утонувших и спасенных » можно выделить несколько фундаментальных идей, начиная с «серой зоны» — выражения, ставшего настолько популярным и распространенным во всех интеллектуальных дисциплинах, что оно теперь оторвано от текста Леви и, прежде всего, от своего первоначального значения. В интервью 1979 года, в которых Леви говорил о своей будущей книге, есть два элемента, которые помогают более точно определить серую зону. В одном из них Леви объясняет: «Есть тема, связанная с лагерем, которая меня привлекает и кажется актуальной, — это взглянуть на этот опыт спустя тридцать пять лет: увидеть его моими глазами, глазами равнодушных, глазами молодых людей, которые этого не знают, а также глазами противника. Мне кажется, это может привести к социологическому анализу, о котором, как мне кажется, мне есть что сказать лично. А именно, занять позицию перед лицом неопределенности». В книге, над которой размышлял Леви, он намеревался сопоставить и развить совершенно разные, даже непримиримые точки зрения на Лагерь. Конечно, он не хотел заявлять, что все они одинаково легитимны: скорее, их следовало тщательно различать, чтобы прийти к « определению позиции перед лицом двусмысленности» (курсив добавлен). Его рассуждения продолжались: «Прежде всего, следует отвергнуть самую упрощенную интерпретацию; то есть, с одной стороны, чистый угнетатель, без сомнений, без колебаний, а с другой стороны, жертва, освященная своей ролью жертвы. Это не так. Человеческая машина, человеческое животное сложнее. Существуют промежуточные стадии. Те, кого называли мучителями, не были мучителями в чистом виде: это были люди, подобные нам, которые по какой-то причине взяли на себя роль мучителей. Я намерен объяснить эти причины в будущей книге». Анализ «промежуточных стадий» (проницательное определение, которое не было рассмотрено в книге «Утонувшие и спасенные ») не означает, что Принимать всё и всё прощать; это значит понимать и различать с предельной моральной внимательностью.

19 марта 1980 года Леви отправил своей подруге Бьянке Гуидетти Серра первый черновик эссе о «серой зоне»: «Дорогая Бьянка, это будет первая глава книги, которую я должен написать». Таким образом, структура книги в то время отличалась от той, которая получилась в итоге. Показательно, что в конце концов Леви решил поместить главу о памяти на первое место. Свидетель Освенцима, который сорок лет спустя возвращается, чтобы обсудить события с помощью инструментов эссеиста и (в некоторых местах) историка, сначала подвергает свой главный инструмент, саму память, тщательному анализу. Только после завершения этой операции он переходит к исследованию темы «неоднозначности». Первый черновик главы «Память о преступлении» был опубликован в конце 1982 года в антологии, выпущенной Кампиеллоской премией за неопубликованные работы пяти авторов-лауреатов (Леви получил первую премию в том году за книгу « Если не сейчас, то когда? »).

Уже говорилось, что зародыш идей, лежащих в основе романа «Утонувшие и спасенные», можно проследить до первых двух книг Леви. Цензоры Германской Демократической Республики осознали это по-своему, когда в период с 1979 по 1982 год рассматривали романы « Если это человек» и «Перемирие» , оценивая целесообразность их публикации в коммунистической Восточной Германии. В разрешении было отказано. «Перемирие» предлагало неортодоксальный образ Советской России и Красной Армии, в то время как описание лагеря, представленное в обеих книгах, поднимало тонкие этические вопросы, а не демонстрировало два четко контрастирующих лица: жертв (благородных, героических, политически сознательных, готовых сопротивляться до смерти) и мучителей (злых и отвратительных, без нюансов). Фактически, Министерство культуры осторожно одобрило публикацию книг, но запросило окончательное заключение у Комитета борцов антифашистского сопротивления, восточногерманской организации, призванной «сохранять традиции антифашистского сопротивления» и внимательно следящей за тем, чтобы ГДР не была представлена как немецкое и антифашистское государство. Его заключение было крайне негативным, главным образом из-за того, как Леви изобразил роль политических заключенных, большинство из которых относились к евреям так же, как и ко всем остальным. Проминенц так и сделал. Комитет возразил: «Абсурдное обвинение, которое отрицает и клевещет на героическое поведение многих политических заключенных». Как будто этого было недостаточно, Леви проигнорировал случаи сопротивления, произошедшие в Освенциме.

Хотя политическая цензура, которой Леви подвергался в Восточной Германии, кажется чудовищной, она указывает на то, насколько тревожными могли быть идеи, которые он излагал в «Утонувших и спасенных», и в других местах, а не только в Италии. Можно отметить еще два источника тревоги и поддержки, которые воздействовали на Леви в те годы. Намек на первый содержится в начале «Заключения», где Леви говорит, что события в лагере для молодежи того времени — это «вещи из прошлого, принадлежащие их бабушкам и дедушкам: далекие, расплывчатые, „исторические“». Отстраненность, отсутствие интереса, непонимание, даже недоверие, с которыми Леви не раз сталкивался во время встреч со школьниками, сильно изматывали его, и порой это уныние даже заставляло его приостанавливать свои визиты в школы; затем, после перерыва, отдохнув, он возвращался к ним. Но если это был новый источник страданий, связанный с настоящим, то старые, болезненные воспоминания также действовали на него изнутри.

«Если это человек» не был описан эпизод , который Леви приводит в «Утонувших и спасенных » как кульминацию главы «Позор». Во время воздушного налета он находит питьевую воду и делится ею с одним из своих товарищей, скрывая ее от второго. Этот человек гораздо позже упрекнул Леви за эту ошибку, и Леви был опозорен. Прежде чем опубликовать описание этого инцидента, Леви набросал его в виде аллюзии в стихотворении «Выживший», датированном 4 февраля 1984 года. Стихотворение начинается со строки Кольриджа: «С тех пор, в неопределенный час» (строка, давшая название сборнику стихов Леви «Гарзанти», опубликованному в том же году). Однако ключевой аллюзией (и литературным источником) является не «Сказание о старом моряке» , а, как и в «Если это человек» , « Божественная комедия» .

«Выживший» — отчаянная мольба к утонувшим товарищам поэта — заканчивается словами: « Non è mia colpa se vivo e respiro / E mangio e bevo e dormo e vesto panni », «Не моя вина, если я живу и дышу / И ем, и пью, и сплю, и одеваюсь». Это отсылка к самым глубоким местам Ада : Песнь XXXIII, девятому кругу, так называемому Птоломея, место, где предатели гостей отбывают вечное наказание: они лежат ничком, застыв во льду. Брат Альбериго де Манфреди ди Фаэнца обращается к Данте, паломнику в мире проклятых. Подобно Старому Моряку, он тоже хочет излить скорбь, переполняющую его сердце. Он рассказывает историю проклятой души рядом с ним, Бранки Дориа, который, чтобы захватить Логудоро (регион Сардинии), приказал убить своего тестя, Микеле Занче, после того, как пригласил его на пир. Альбериго рассказывает, что, как только совершается грех такой тяжести, душа предателя покидает его тело и нисходит в Птоломею, а на её место вселяется демон, который будет пребывать там до самой смерти. Таким образом, Бранка Дориа, адское существо, всё ещё может обитать на Земле, « e mangia e bee e dorme e veste panni »: «и есть, пить, спать и одеваться».

В девятнадцати строках стихотворения «Выживший» Леви намеревался опровергнуть подозрение, что он выжил в Освенциме за счет других. А отсылка к Данте, в которой он отождествляет себя с человеком-демоном, который, уже проклятый, ведет виртуальную жизнь на Земле, предательски отняв жизнь у своего соседа, вероятно, была преднамеренной оговоркой с его стороны. Таким образом, в этом стихотворении Леви предложил краткое изложение главы «Позор»; и, оправдываясь перед зеркалом собственной совести, он использовал строку из « Ада» , которая была равносильна ужасному и незаслуженному самообвинению. Этого противоречия достаточно, чтобы показать, чего ему стоило — использовать то же слово, которым он определял стыд, который он, спустя десятилетия после эпизода с водой, все еще испытывал, когда столкнулся со своим товарищем Даниэле, — написать «Утонувших и спасенных» .

Первое англоязычное издание книги «Утонувшие и спасенные» было опубликовано в 1988 году издательством Summit Books, Нью-Йорк.

НЕИЗДАННЫЕ РАССКАЗЫ И ЭССЕ: 1981–1987

Между началом 1981 года и днем смерти Примо Леви прошло чуть больше шести лет. Несобранные эссе этого короткого промежутка времени. Они имеют совершенно иной облик по сравнению с произведениями трех предыдущих десятилетий: они являются продуктом просторной, многогранной мастерской, переполненной талантами и, на первый взгляд, неорганизованной. 11 апреля 1987 года эта мастерская внезапно закрылась, оставив на своих полках десятки текстов — рассказы, эссе, стихи, свидетельства, портреты друзей и других писателей, твердые мнения о политических и исторических событиях, — которые, если бы Леви не умер, непременно нашли бы свое место в будущих книгах, тщательно собранных воедино.

Мы можем быть уверены, например, что рано или поздно Леви опубликовал бы новый сборник стихов. По этой причине те, что появились после публикации « Неопределенного часа », помещены в отдельный раздел «Другие стихи» в издании «Оперы» Эйнауди 1997 года ( здесь они находятся в «Собрании стихов » ). Что касается прозы, то некоторые рассказы уже были объединены в серию, которая, максимум через два года, будет готова к публикации, включая рассказы о животных, которые Леви в последние месяцы и даже дни своей жизни писал для ежемесячного журнала по зоологии и экологии «Айрон» .

В сборнике «Несобранные рассказы и эссе: 1981–1987 » мы находим продолжение сборника «Чужие ремесла и рассказы и эссе» (в котором всего за несколько месяцев до своей смерти Леви систематизировал ряд произведений, опубликованных в La Stampa ). Леви, культурно всеядный, но в то же время утонченный эссеист, представлен такими произведениями, как «Наши первые предки не были животными» и «Грубая сила», а также странным воспоминанием «Когда они пили метанол в лагере» и статьями о Джеке Лондоне и о Кальвино как переводчике Раймона Кене. Эти эссе рассказывают нам о Леви как о переводчике на итальянский язык « Процесса » Кафки (для серии, задуманной Джулио Эйнауди и озаглавленной «Писатели, переведенные писателями») и как о мемориалисте двух любимых и почитаемых личностей, Эмануэле Артема и Леонардо де Бенедетти.

В богатой панораме этих произведений можно выделить четыре ключевых момента. Первый, восходящий к 1982 году, — это мучительная, но убедительная полемика против военных действий израильского правительства в Ливане («У кого хватит мужества в Иерусалиме?»), также задокументированная во многих интервью и публичных заявлениях того года. Второй момент подтверждает принадлежность Леви к народу (или, скорее, к «Этический идеал бытия в мире» — это «Путь еврейского писателя» (1984). Для полного понимания моральной энергии Леви и его осознания своей асимметричной идентичности, эти два произведения следует читать вместе.

Две другие работы посвящены науке и истории. Эссе «Асимметрия и жизнь» — это сложное размышление (опубликованное в научном ежемесячном журнале «Прометео» с популярным подходом) о химико-физических структурах живой материи и её поведении на молекулярном уровне. Эта тема напрямую связана с докторской диссертацией Леви по экспериментальной физике в Туринском университете. Последней отправной точкой здесь является эссе «Чёрная дыра Освенцима», в котором, спустя сорок лет после событий — как и в « Утонувших и спасённых », вышедших за несколько месяцев до этого, — Леви размышлял о Холокосте, выступая против исторического ревизионизма, начинавшего захватывать Европу. Это можно назвать истинным моральным завещанием Леви; оно появилось 22 января 1987 года в виде редакционной статьи на первой странице « Ла Стампа» . Это одно из последних эссе, подписанных Леви, и хотя его тон может показаться более усталым, чем обычно, логика остаётся такой же непреклонной, как и прежде.

Страницы этого раздела впервые переведены и собраны в единое целое на основе итальянского издания полного собрания сочинений Леви « Опера» , опубликованного в 1997 году издательством Einaudi под редакцией Марко Бельполити.

ДОМЕНИКО СКАРПА

Список источников для цитирования и часть информации в этом

эссе — труды и интервью Примо Леви, критическая литература о нем

и его творчестве — можно найти на веб-сайтах издательства Liveright/WW Norton (http://books.wwnorton.com/books/detail.aspx?ID=4294988470) и Международного центра исследований Примо Леви в Турине (http://www.primolevi.it/Web/English).

OceanofPDF.com

Избранная библиография

Эти три тома полного собрания сочинений Примо Леви предоставляют доступ к... Данная библиография предназначена для англоязычного читателя и содержит основную информацию об авторе и его творчестве. Помимо работ на английском языке, она включает критическую литературу на других языках, главным образом на итальянском.

Есть еще одна причина сопоставлять тексты на разных языках. Помимо происхождения автора, ученые, как правило, цитируют работы на своих родных языках: в частности, в исследованиях Леви итальянисты почти исключительно ссылаются на критическую литературу на итальянском языке, в то время как англоязычные и американские ученые цитируют в основном тексты на английском языке, и так далее. Эти барьеры призвана помочь устранить данная библиография.

Самая обширная в мире библиография доступна онлайн на итальянском и английском языках на сайте Международного центра исследований Примо Леви (Centro Internazionale di Studi Primo Levi), www.primolevi.it. Она содержит более шести тысяч записей, включая как первоисточники (личные сочинения и работы Леви на итальянском языке и в переводе), так и вторичную литературу на различных языках (после итальянского наиболее широко представлены английский, французский, немецкий и испанский). Этот инструмент, обновляемый ежемесячно, прост в использовании и позволяет осуществлять поиск различными способами. Можно искать по произведениям (например, что написано о «Перемирии» или о «Других ремеслах» , или о театральной версии « Если это человек ») или по нескольким источникам. Дюжина ключевых слов, позволяющих пользователю найти, например, все опубликованные работы о Леви как антропологе, о его испытаниях во время Сопротивления или о его литературном стиле. За некоторыми исключениями, работы, цитируемые в этом эссе, представляют собой монографии или сборники, полностью или в значительной степени посвященные Леви; лишь изредка упоминаются отдельные статьи, опубликованные в рецензии или книге.

Наиболее полезными оказались издания произведений Леви, которые сам автор отредактировал и аннотировал для читателей в итальянских средних школах. Все они изданы издательством Einaudi в Турине: «Перемирие» (1965), «Если это человек» (1973) и «Периодическая таблица» (1979, с предисловием Натальи Гинзбург); школьное издание «Гвозди» (1983), также аннотированное, было поручено лингвисту Джан Луиджи Беккариа. В 2012 году издательство Einaudi в сотрудничестве с Международным центром изучения Примо Леви в Турине опубликовало новое, аннотированное издание « Если это человек» , отредактированное Альберто Каваглионом.

Кроме того, Леви комментировал свою работу во многих своих неопубликованных эссе и интервью; первые теперь собраны в «Полном собрании сочинений» , в то время как десятки интервью остаются разбросанными по различным журналам и газетам. Однако многочисленные отрывки из неопубликованных интервью можно прочитать в обширных примечаниях, составленных Марко Белполити в итальянском издании « Опер Леви » (Турин: Einaudi, 1997, с прекрасным вступительным эссе писателя Даниэле Дель Джудиче), а также в некоторых разделах « Бесед и интервью 1963–1987» (Турин: Einaudi, 1997). «Голос памяти: Интервью 1961–1987» (Нью-Йорк: The New Press, 2001), англоязычная версия последней книги, отредактированная Робертом С. К. Гордоном совместно с Белполити, имеет иную структуру по сравнению с итальянской. Том, содержащий значительное количество разрозненных текстов о Леви, а также полезную биографическую информацию, - это Echi di una voce perduta: Incontri, interviste e conversazioni con Primo Levi (Милан: Мурсия, 1992), под редакцией Габриэллы Поли и Джорджио Кальканьо. Другие важные беседы с Леви, опубликованные в виде книги: Примо Леви и Туллио Редже, Dialogo (Принстон, Нью-Джерси: Princeton University Press, 1989; исправленное итальянское издание, 1984); Фердинандо Камон, «Беседы с Примо Леви» (Мальборо, Вермонт: Marlboro Press, 1989; оригинальное итальянское издание, 1987); и Мильвия Спади, Le parole di un uomo: Incontro con Primo Levi (Рим: Di Renzo, 1997); Intervista a Primo Levi, ex deportato , Под редакцией Анны Браво и Федерико Черехи (Турин: Эйнауди, 2011; оригинальное издание, 1983). Беседа Леви с Филипом Ротом заслуживает отдельного места: она опубликована в сборнике эссе Рота « Разговоры на рабочем месте: писатель, его коллеги и их работа» (1986; переиздание, Бостон: Хоутон Миффлин, 2001).

Наконец, пять подробных бесед можно найти в номере журнала «Рига» , посвященном Примо Леви, который также редактировал Марко Белполити ( Рига , № 13; Милан: Marcos y Marcos, 1997). Этот том также содержит подборку современных рецензий на произведения Леви, во многих случаях написанных писателями, и двадцать четыре критических эссе от стольких же ученых, чьи интерпретации по-прежнему остаются весьма познавательными.

Изучение вторичной литературы о Примо Леви неизбежно начинается с биографий. Наиболее краткой и легко читаемой является биография Эрнесто Ферреро ( «Примо Леви» ; Турин: Эйнауди, 2007), которая послужила основой для Хронологии, представленной в первом томе « Полного собрания сочинений» . Книга «Echi di una voce perduta», отредактированная Поли и Кальканьо, упомянутая выше, является своего рода биографическим очерком. Но первая полноценная биография была написана на французском языке: «Примо Леви: Трагедия оптимиста» Мириам Аниссимовой вышла в 1996 году (английский перевод, Вудсток, Нью-Йорк: Overlook Press, 1999). Хотя она и уступила место более поздним биографиям, её рекомендуется прочитать из-за некоторых биографических свидетельств, например, о Ресныке (см. главу «Труд» в книге «Если это человек »).

Две наиболее полные биографии, опубликованные в печатном виде, результат многолетних исследований и обе на английском языке, — это «Двойная связь: Примо Леви» Кэрол Энджиер (Нью-Йорк: Farrar, Straus and Giroux, 2002) и «Примо Леви» Иэна Томсона (Нью-Йорк: Henry Holt, 2003). Следует отметить, что итальянский перевод работы Энджиер, « Двойная связь: Жизнь Примо Леви» (Милан: Mondadori, 2004), был переработан самой автором и является исчерпывающим; однако книгу следует читать с осторожностью, когда она углубляется в личную и внутреннюю жизнь Леви. Для обсуждения обеих биографий см. С биографиями этого писателя можно ознакомиться в статье Александра Стилле «Секреты Примо Леви», The New York Review of Books, том 49, № 13 (15 августа 2002 г.).

Более краткая биография представлена в книге Филиппа Меснара « Примо Леви: Жизнь для воображения» (Венеция: Marsilio, 2008); французская версия, вышедшая позже, значительно расширена: « Примо Леви: Путь свидетеля» (Париж: Fayard, 2011). Также лаконичным является недавнее эссе Берела Ланга « Примо Леви: Дело жизни» (Нью-Хейвен: Yale University Press, 2013), в котором основное внимание уделяется этике, философии и еврейским корням Леви. О еврейском происхождении Леви см. также Alberto Cavaglion, Notizie su Argon: Gli antenati di Primo Levi da Francesco Petrarca a Cesare Lombroso (Турин: Instar Libri, 2006), которая является одной из лучших работ о Леви, наряду с двумя другими книгами того же автора: Ebrei senza saperlo (Неаполь: L'Ancora del Mediterraneo, 2002) и Илья senso dell'arca (Неаполь: L'Ancora del Mediterraneo, 2006). Еще одна хорошая монография на эту тему — Primo Levi: Una memoria ebraica del Novecento Софи Незри-Дюфур (Флоренция: Giuntina, 2002); а подробное эссе о еврейском элементе в современной итальянской литературе см. Luca De Angelis, Qualcosa di più intimo: Aspetti dellacultural ebraica del Novecento italiano; да Свево а Бассани (Флоренция: Джунтина, 2006). См. также страницы о Леви в книге Серджио Парусса, «Письмо как свобода», «Письмо как свидетельство: четыре итальянских писателя и иудаизм» (Сиракьюс, Нью-Йорк: издательство Syracuse University Press, 2008).

Наконец, стоит упомянуть тщательно документированную книгу Х. Стюарта Хьюза «Узники надежды: Серебряный век итальянских евреев, 1924–1974» (Кембридж, Массачусетс: Издательство Гарвардского университета, 1983) и книгу Джудит Батлер « Расставание: Еврейство и критика сионизма» (Нью-Йорк: Издательство Колумбийского университета, 2012). (Реконструкцию мнений, высказанных Леви в 1982 году о политике правительства Израиля, см. в «Le vere parole di Levi», Il Sole 24 Ore [8 апреля 2012 г.]; «Le parole di Levi: The New Yorker e Il Sole » , Il Sole 24 Ore [9 июня 2013 г.]; и Артуро Марцано и Гури Шварц, Attentato alla sinagoga: Roma, 9 октября 1982 г.; il conflitto israelo-palestinese e l'Italia [Рим: Viella, 2013]). Двумя незаменимыми инструментами по еврейским темам являются Gli ebrei in Italia под редакцией Коррадо Виванти в серии Storia d'Italia: Annali 11 (Турин: Эйнауди, 1996); и «Энциклопедию Холокоста» под редакцией Уолтера Лакера и Джудит Тидор Баумель (Нью-Хейвен: Yale University Press, 2001).

Биографические материалы о юности и юности Леви можно найти в книге I luoghi di Levi tra Letteratura e Memoria под редакцией Джорджо Брандоне и Тицианы Серрато (Турин: Liceo Classico D'Azeglio, 2008) и в книге Эудженио Джентили Тедески, I giochi della paura: Immagini di una microstoria; libri segreti, cronache, сопротивления в Милане и Валле д'Аоста 1942–1944 (Аоста: Le Château, 1999). О кратком партийном опыте Леви см. Серджио Луццатто, Partigia: Una storia della Resistenza (Милан: Mondadori, 2013), и Фредиано Сесси, Il lungo viaggio di Primo Levi: La scelta della Resistenza, il tradimento, l'arresto (Venice: Marsilio, 2013). Леви включен в антологию «Писатели о Второй мировой войне » под редакцией Мордехая Рихлера (Лондон: Chatto & Windus, 1992). Бьянка Гуидетти Серра, подруга Леви с юности, написала с помощью Сантины Мобилья автобиографию « Бьянка ла росса» (Турин: Эйнауди, 2009). Никола Даллапорта, «ассистент» главы «Калий» в «Таблице Менделеева» , написал трогательный отчет об университетских годах Леви: «La mia esperienza di studio e di vita», Annali di storia dell'educazione e delle istituzioni scolastiche 5 (1998).

Мемуары, опубликованные соратниками Леви по депортации, чрезвычайно полезны. Наиболее значимая из них — книга Жана Самуэля, написанная в соавторстве с Жан-Марком Дрейфусом, « Il m'appelait Pikolo: Un compagnon de Primo Levi raconte» (Париж: Laffont, 2007), которая содержит часть его переписки с Леви. Человек, которого в главе «Утонувшие и спасенные» в книге « Если это человек » называют Анри , также опубликовал мемуары: Поль Стейнберг, « Speak You Also: A Survivor's Reckoning» (Нью-Йорк: Picador, 1999; оригинальное французское издание, 1996). Лусиана Ниссим Момильяно, депортированная в Освенцим в одном товарном вагоне с Леви, в 1946 году опубликовала свою книгу Ricordi della casa dei morti , которая сейчас переиздана в версии под редакцией Алессандры Кьяппано (Флоренция: Джунтина, 2008); см. также «Лучана Ниссим Момильяно: Una vita» Кьяппано (Флоренция: Джунтина, 2010). Свидетельства и документы собраны в книге Анны Сегре, Un coraggio silenzioso: Leonardo De Benedetti, medico, vissuto ad Auschwitz (Турин: Zamorani, 2008). См. также сборник судебных показаний и аналогичных текстов Примо Леви и Леонардо де Бенедетти: « Так было в Освенциме: Свидетельства 1945–1986» , под редакцией Фабио Леви и Доменико Скарпа (Турин: Einaudi, 2015), который содержит обширный исторический документальный материал. Книга Германа Лангбейна « Люди в Освенциме» (Чапел-Хилл: University of North Carolina Press, 2004; оригинальное немецкое издание, 1972) — это том, который Леви также издал. Эта книга высоко ценится, и я бы сам хотел перевести её на итальянский язык; на многих страницах в ней приводятся его цитаты и комментарии. Не менее ценно эссе Жана Аме́ри « На пределе разума: размышления выжившего об Освенциме и его реалиях» (Блумингтон: Indiana University Press, 1980; оригинальное немецкое издание, 1966); второе издание с предисловием Александра Стилле было опубликовано в 1990 году издательством Schocken Books, Нью-Йорк. О взаимоотношениях Леви и Аме́ри см. также В.Г. Зебальд, «Жан Аме́ри и Примо Леви», в книге «О Жане Аме́ри» , под редакцией Ирен Хайдельбергер-Леонард (Гайдельберг: Carl Winter, 1990).

По вопросам публикации произведений Леви см. Marco Belpoliti, «Levi: Il falso Scandalo», Rivista dei Libri 10, no. 1 (январь 2000 г.); Джулия Борингьери, Per un umanesimo Scientifico: Storia di libri, di mio padre e di noi (Турин: Эйнауди, 2010); Итало Кальвино, Письма, 1941–1985 , под редакцией Майкла Вуда (Принстон, Нью-Джерси: Princeton University Press, 2014); Северино Чезари, Colloquio con Giulio Einaudi, 2-е издание (Турин: Einaudi, 2007; оригинал, 1991); Гвидо Давико Бонино, Incontri con uomini di qualità: Editori e scrittori di un'epoca che non c'è più (Милан: Il Saggiatore, 2013); Эрнесто Ферреро, «I migliori anni della nostra vita» (Милан: Feltrinelli, 2005); Iverbali del mercoledì: Riunioni editoriali Einaudi, 1943–1952 , под редакцией Томмасо Мунари (Турин: Einaudi, 2011); и Iverbali del mercoledì: Riunioni editoriali Einaudi, 1953–1963 , под редакцией Томмасо Мунари (Турин: Einaudi, 2013). Об отношениях между Леви и Итало Кальвино см. Джорджо Бертоне, Итало Кальвино: Il castello della scrittura (Турин: Эйнауди, 1994).

О работе Леви в качестве техника-маляра наиболее подробно рассказывает его коллега Ренато Портези: «Примо Леви. Un chimico, un impiantista... un uomo», интервью Ферруччо Трифиро в La Chimica e l'Industria 83, no. 5 (июнь 2001 г.). Лучшими работами о Леви и науке являются, помимо «Лекции Примо Леви» Массимо Буччиантини (см. ниже), страницы, посвященные научно-фантастическим рассказам Энрико Маттиоды, Леви (Рим: Салерно Эдитрис, 2011); Сборник эссе Марио Порро Letteratura Come Filosofia Naturale (Милан: Медуза, 2009); и эти три монографии: Антонио Де Мео, Primo Levi e la scienza Come Metafora (Soveria Mannelli: Rubbettino, 2011); Шарлотта Росс, «Рассказы воплощения Примо Леви: содержание человека» (Нью-Йорк: Routledge, 2011); и Анжела Ди Фацио, «Altri simulacri: Automi, vampiri e Mostri della storia nei racconti di Primo Levi» (Пиза: ETS, 2012). Пьерпаоло Антонелло предлагает всесторонний анализ в книге «Контроль над материализмом: «Две культуры» в Италии; жизненный путь века» (Турин: Араньо, 2012). Рассказ «Углерод» (из «Периодической таблицы ») включен в «Книгу науки Фабера» под редакцией Джона Кэри (Лондон: Фабер и Фабер, 1995). Наконец, есть графический роман Пьетро Скарнеры «Спокойная звезда: Сентиментальный портрет Примо Леви» (Болонья: Комма 22, 2013), который представляет собой не только образное воплощение жизни в изображениях, но и внимательное прочтение Леви через призму его собственных слов.

Обширная вторичная литература о Леви ежегодно пополняется, причем не только на итальянском, но и на других языках. Однако до смерти Леви существовало лишь несколько коротких, популярных работ (и только на итальянском языке), а академических трудов было очень мало. В основном о Леви писали рецензии, как в Италии, так и в других странах. В Америке появились новаторские работы, в том числе « Данте нашего времени: Примо Леви и Освенцим» Рисы Б. Соди (Нью-Йорк: Питер Ланг, 1990); короткое эссе Энтони Рудольфа « В неопределенный час: война Примо Леви против забвения» (Лондон: Менард Пресс, 1990); страницы о Леви в ранней работе Элвина Х. Розенфельда « Двойная смерть: размышления о литературе о Холокосте» (Блумингтон: Indiana University Press, 1980), и более поздняя работа Розенфельда «Конец Холокоста» (Блумингтон: Indiana University Press, 2011). Эссе Ирвинга Хоу, Лоуренса Л. Лангера и Синтии Озик в сборнике «Письмо и Холокост» под редакцией Берела Ланга (Нью-Йорк: Holmes & Meier, 1988); и два тома, содержащие материалы конференций, состоявшихся в 1989 году в Корнелле ( «Разум и свет: эссе о Примо Леви» , под редакцией Сьюзан Тарроу [Итака, Нью-Йорк: Cornell University Press, 1990]) и в Принстоне ( «Примо Леви как свидетель» , под редакцией Пьетро Фрассики [Фьезоле: Casalini, 1990]), в обоих из которых содержится блестящий вклад ученого, преждевременно скончавшегося, Джан Паоло Биасина. Среди только что упомянутых работ наиболее широко читалось эссе Ирвинга Хоу. Эта статья первоначально появилась в журнале The New York Review of Books 28 марта 1985 года, представляя первое американское издание книги « Если не сейчас, то когда?». Также существуют влиятельные статьи Виктора Бромберта «Примо Леви: ошибочный замысел» (1996), доступные в сборнике «Размышления о смертности: от Толстого до Примо Леви» (Чикаго: University of Chicago Press, 2013), и Клайва Джеймса «Последняя воля и завещание» (1988), теперь в сборнике «На момент написания: основные эссе, 1968–2002 » (Нью-Йорк: Norton, 2003).

В 1997 году издательство Einaudi опубликовало том «Primo Levi: Un'Antologia della Critica» под редакцией Эрнесто Ферреро, который содержит большую часть лучших работ о Леви на тот момент. Раздел, посвященный современным рецензиям на отдельные произведения, включает, среди прочего, рецензию Итало Кальвино 1948 года на первое издание « If This Is a Man» . В этой антологии перепечатаны эссе, предварявшие три тома первого, новаторского издания полного собрания сочинений Леви издательством Einaudi (1987–1990): эссе Чезаре Казеса, специалиста по немецкому языку, который дружил с Леви с тех пор, как тот жил в Милане (1942–43), предлагает всесторонний, проницательный и своеобразный анализ произведений; эссе Пьера Винченцо Менгальдо остается наиболее внимательным анализом стиля Леви; и, наконец, есть эссе Чезаре Сегре о романах и стихах. В антологию также вошла аналитическая интерпретация Сегре стихотворения « Если это мужчина» , а также краткие, но содержательные критические очерки Норберто Боббио, Джулио Эйнауди, Клаудио Магриса, Массимо Милы (очерк о Леви как юмористе) и Франко Фортини, который предлагает чрезвычайно тонкое прочтение поэзии. Три других важных момента – эссе Стефано Леви делла Торре об этике Леви; Паолы Валабреги о восточноевропейском еврейском наследии; и Альберто Каваглиона о «термитнике» персонажей в « Если это мужчина ». Наконец, в сборник вошла статья Синтии Озик «Предсмертная записка», которую также можно найти в книге «Метафора и память » (Нью-Йорк: Knopf, 1989).

Помимо работ Альберто Каваглиона, Эрнесто Ферреро и Марко Бельполити — среди многочисленных работ Бельполити можно отметить словарь Леви « Примо Леви» (Милан: Бруно Мондадори, 1998) и повествование «Проверка» (Турин: Эйнауди, 2007), в котором он воссоздает маршрут перемирия, — еще одной прекрасной монографией является «Обычные добродетели Примо Леви: от свидетельства к этике» Роберта С. К. Гордона (Оксфорд: Oxford University Press, 2001). Также на английском языке доступна работа «Цветан Тодор». Обсуждение этики Леви в книге « Встреча лицом к лицу с крайностью: нравственная жизнь в концентрационных лагерях» (Нью-Йорк: Henry Holt, 1997; оригинальное французское издание, 1991) является важным инструментом для каждого англоязычного читателя Леви. Базовым пособием для каждого такого читателя является «Кембриджский справочник по Примо Леви» под редакцией Роберта Гордона (Кембридж: Cambridge University Press, 2007), который включает эссе Анны Лауры и Джулио Лепши о языке, Шарлотты Росс о научной фантастике Леви, Дэвида Уорда о Турине, Мирны Чичиони о юморе (Чичони также является автором книги « Примо Леви: мосты знания» [Оксфорд: Berg, 1995]) и Нэнси Харроуиц о еврейской идентичности. Гордон является автором наиболее всеобъемлющего и современного тома по исследованиям восприятия и памяти о Холокосте в Италии: « Холокост в итальянской культуре, 1944–2010» (Редвуд-Сити, Калифорния: Stanford University Press, 2012); по той же теме см. Риса Соди, « Нарратив и императив: первые пятьдесят лет итальянской литературы о Холокосте, 1944–1994» (Нью-Йорк: Peter Lang, 2007).

Осенью 2009 года Гордон прочитал первую ежегодную лекцию имени Примо Леви, организованную Международным центром изучения Примо Леви в Турине и опубликованную весной следующего года издательством Einaudi в двуязычном итальянско-

английском издании. Темой лекции Гордона стала « Sfacciata fortuna»: Удача и Холокост (Турин: Einaudi, 2010). За этой лекцией в последующие годы последовали работы Массимо Буччантини « Эксперимент в Освенциме» (2011); Стефано Бартеццаги « Телефонный разговор с Примо Леви» (2012); Марио Баренги « Почему мы верим Примо Леви?» (2013); Анны Браво « Повествования для истории» (2014); и Энн Голдштейн и Доменико Скарпа « На другом языке» (2015). Каждый том содержит приложение с текстами для студентов. В другой книге Бартеццаги, Scrittori giocatori (Турин: Эйнауди, 2010), также есть блестящее эссе о Леви.

О связях между Леви и историографией см. антологию Primo Levi testimone e scrittore di storia под редакцией Паоло Момильяно Леви и Розанны Горрис (Флоренция: Джунтина, 1999). Многие эссе с историографическим подходом, полностью или частично о Леви, можно прочитать в двух томах « Истории Шоа в Италии»: Vicende, memorie, rappresentazioni (том 1, Le premesse, le persecuzioni, lo sterminio ; том 2, Memorie, rappresentazioni, eredità ), под редакцией Марчелло Флореса, Саймона Левиса Саллама, Мари-Анны. Матард-Бонуччи и Энцо Траверсо (Турин: UTET, 2010). «Исследование пределов репрезентации: нацизм и „окончательное решение“» (Кембридж, Массачусетс: Издательство Гарвардского университета, 1992), антология под редакцией Сола Фридлендера и Основанная на симпозиуме, состоявшемся в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе весной 1990 года, книга содержит эссе, посвященные Леви, написанные Сидрой ДеКовен Эзрахи, Джоном Фельстинером, Карло Гинзбургом и Хайденом Уайтом. Вскоре после этого была опубликована книга Шошаны Фельман и Дори Лауб « Свидетельство: кризисы свидетельства в литературе, психоанализе и истории» (Нью-Йорк: Routledge, 1992).

В вопросах исторического метода в отношении свидетельств заслуживают внимания эти два тома: « Образы вопреки всему: четыре фотографии из Освенцима» Жоржа Диди-Юбермана (Чикаго: University of Chicago Press, 2012; оригинальное французское издание, 2003) и « Нити и следы: правда, ложь, вымысел» Карло Гинзбурга (Беркли: University of California Press, 2012; оригинальное итальянское издание, 2006). Книга Джорджо Агамбена « Остатки Освенцима

: свидетель и архив» (Нью-Йорк: Zone Books, 1999; оригинальное итальянское издание, 1998) оказала длительное международное влияние; Стефано Леви делла Торре противостоит Агамбену в «Il sopravvissuto, il musulmano e il testimone» (2000), эссе, опубликованном в качестве приложения к новому итальянскому изданию книги « Утопленные и спасенные» (Турин: Эйнауди, 2003).

Критическая литература по темам, связанным со свидетельствованием, чрезвычайно богата. Среди известных работ на английском языке можно отметить обзор Лоуренса Л. Лангера «Литература Освенцима» (1991) в сборнике « Признание Холокоста» (Нью-Йорк: Oxford University Press, 1995), а также работы Доминика ЛаКапры: «Представление о Холокосте: история, теория, травма» (Итака, Нью-Йорк: Cornell University Press, 1994); «История и память после Освенцима» (Итака, Нью-Йорк: Cornell University Press, 1998); и «История в пути: опыт, идентичность, критическая теория» (Итака, Нью-Йорк: Cornell University Press, 2004). Интересные статьи Берела Ланга и Роберта Гордона можно найти в антологии «Холокост и текст: говоря о невыразимом» , под редакцией Эндрю Лика и Джорджа Пайзиса (Нью-Йорк: St. Martin's, 2000). В том же году Джиллиан Баннер опубликовала сборник эссе « Литература о Холокосте: Шульц, Леви, Шпигельман и память об оскорблении» (Лондон: Valentine Mitchell, 2000).

К числу последних монографий на английском языке относятся работы Джонатана Друкера, Примо Леви и «Гуманизм после Освенцима: постгуманистические размышления» (New). Йорк: Palgrave Macmillan, 2009); Лина Н. Инсана, Трудные задачи: Примо Леви, перевод и передача свидетельств о Холокосте (Торонто: University of Toronto Press, 2009); Рут Франклин, Тысяча тьм: ложь и правда в художественной литературе о Холокосте (Нью-Йорк: Oxford University Press, 2011); и Кэрол Дж. Ламберт, Этика после Освенцима? Ответ Примо Леви и Эли Визеля (Нью-Йорк: Peter Lang, 2011).

Работы на французском языке включают Ален Парро, Écrire les Camps (Париж: Белен, 1995); Энцо Траверсо, L'histoire déchirée: Essai sur Auschwitz et les intellectuels (Париж: Cerf, 1997); Рено Дюлонг, Le Témoin Oculaire: Les Conditiones Sociales de l'Attestation Personle (Париж: Éditions de l'École des Hautes Études en Sciences Sociales, 1998); и Жан-Франсуа Кьянтаретто

, Le témoin interne (Париж: Обье, 2005). На итальянском языке: Дэвид Мегнаги, Ricomporre l'infranto: L'esperienza dei sopravvissuti alla Shoah (Венеция: Марсилио, 2005); Элизабетта Руффини, Un lapsus di Primo Levi: Il testimone e la ragazzina (Бергамо: Assessorato alla Cultura Comune di Bergamo, 2006); Пьер Винченцо Менгальдо, La Vendetta и il Racconto: Testimonianze e Riflessioni sulla Shoah (Турин: Bollati Boringhieri, 2007); и Рафаэлла Ди Кастро, «Свидетельства непровозглашения: Ricordare, pensare, immaginare la Shoah nella terza generazione» (Рим: Carocci, 2008).

На немецком языке известной работой на тему памяти является Harald Weinrich, Lethe: Kunst und Kritik des Vergessens (Munich: Beck, 1997).

Что касается языка и стиля Леви, помимо уже цитированных работ Пьера Винченцо Менгальдо и работ Джованны Массариелло Мерзагора о еврейско-пьемонтском диалекте, существуют стилистические анализы, составленные Джованни Тезио в Piemonte Letterario dell'

Otto-Novecento: Da Giovanni Faldella a Primo Levi (Рим: Bulzoni, 1991); количественный анализ Джейн Нистедт, Le opere di Primo Levi viste al Computer: Osservazioni stilolinguistiche (Стокгольм: Almqvist & Wiksell International, 1993); подробный анализ Энрико Тесты в Lo stile semplece: Discorso e romanzo (Турин: Einaudi, 1997); и эссе Паоло Феббраро в Primo Levi ei totem della poesia (Лукка: Zona Franca, 2013). Недавняя монография, посвященная Леви как газетному обозревателю, - это книга Андреа Рондини Anche il cielo brucia: Primo Levi e il giornalismo (Macerata: Quodlibet, 2012). Существуют многочисленные исследования В контексте интертекстуальности Леви лучшим инструментом, опять же, является онлайн-библиография на сайте Международного центра исследований Примо Леви.

Следует также упомянуть следующие работы: Томас Татерка, Данте Дойч: Studien zur Lagerliteratur (Берлин: Erich Schmidt Verlag, 1999); Энн Генри, Шоа и témoignage: Леви сталкивается с Амери и Беттельхаймом (Париж: L'Harmattan, 2005); К. Фред Алфорд, После Холокоста: Книга Иова, Примо Леви и путь к страданиям (Нью-Йорк: Cambridge University Press, 2009); Лиза Регаццони, Selezione e Catalogo: La costruzione narrativa del passato in Omero, Dante e Primo Levi (Болонья: Clueb, 2010); Джулиана Каччиола, «Я роду памяти и роду памяти: Примо Леви, Рут Клю гер и ла Шоа» (Рим-Ачиреале: Бонанно, 2013); и Ханна Арендт и Примо Леви: Narrazione e pensiero под редакцией Наташи Маттуччи и Андреа Рондини (Лечче: Pensa Multimedia, 2013).

О международной репутации и истории произведений Примо Леви, их переводах и соответствующих критических работах см. эссе Моники Кирико в этом томе (страница 2805). Кроме того, одним из лучших всеобъемлющих эссе на английском языке является работа Тони Джудта 1999 года «Элементарные истины Примо Леви» в сборнике «Переоценка: Размышления о забытом двадцатом веке » (Нью-Йорк: Penguin Press, 2008). Среди ценных предисловий к изданиям книг Леви два написаны на французском языке: « À une heure incertaine » (предисловие Хорхе Семпруна, Париж: Gallimard, 1997) и «Œuvres» (предисловие Катрин Кокио, Париж: Laffont, 2005); и одно на испанском языке: « Trilogía de Auschwitz: Si esto es un hombre; La tregua;» Los hundidos y los salvados , предисловие Антонио Муньоса Молины (Барселона: Эль Алеф, 2005).

Ниже приводится список (в хронологическом порядке публикации) других важных сборников эссе о Леви: «Scritti in memoria di Primo Levi», La Rassegna Mensile di Israel 56, no. 2–3, май – декабрь 1989 г.; Примо Леви: Il Presente del Passato; giornate internazionali di studio под редакцией Альберто Кавальона (Милан: Анджели, 1991); Primo Levi , сборник статей конференции, состоявшейся в январе 1993 года, под редакцией Мари-Элен Каспар (Нантер: Université Paris X – Nanterre, 1993); Примо Леви: Memoria e invenzione под редакцией Джованны Иоли (Сан-Сальваторе Монферрато: Edizioni della Biennale Piemonte e Letteratura , 1995); Инсеньяре Освенцим: Вопросы этики, storiografiche, educative della deportazione e dello sterminio , под редакцией Энцо Траверсо (Турин: Bollati Boringhieri, 1995); Примо Леви: La dignità dell'uomo под редакцией Розы Брамбилла и Джузеппе Каччиаторе (Ассизи: Cittadella, 1995); Шоа, мемуар и écriture: Primo Levi et le Dialog des Savoirs , под редакцией Джузеппины Сантагостино (Париж: L'Harmattan, 1997); Primo Levi, il mestiere di raccontare, il dovere di ricordare , под редакцией Ады Нейгер (Fossombrone: Metauro, 1998); Al di qua del bene e del Male: La Visione del mondo di Primo Levi , под редакцией Энрико Маттиоды (Милан: Анджели, 2001); Память и мастерство: Примо Леви как писатель и свидетель , под редакцией Роберты С. Кремер (Олбани, Нью-Йорк: SUNY Press, 2001); Примо Леви, двойное залоговое удержание: Science et ltérature , под редакцией Уолтера Гертса и Жана Самуэля (Париж: Рамзи, 2002); Примо Леви: Строгий гуманист , под редакцией Джозефа Фаррелла (Берн: Питер Ланг, 2004); «Наследие Примо Леви» под редакцией Станислао Г. Пульезе (Нью-Йорк: Palgrave Macmillan, 2005); Примо Леви: Scrittura e testimonianza , под редакцией Дэвида Мегнаги (Флоренция: LibriLiberi, 2006); Voci dal mondo per Primo Levi: In memoria, per la memoria , под редакцией Луиджи Деи (Флоренция: издательство Firenze University Press, 2007); Scrittori italiani di origine ebrea ieri e oggi: Un approccio Generazionale , под редакцией Райнира Спилмана, Моники Янсен и Сильвии Гайга (Утрехт: Igitur, Utrecht Publishing and Archiving, 2007); Tra storia e immaginazione: Gli scrittori ebrei di lingua italiana si raccontano под редакцией Ханны Серковской (Краков: Rabid, 2008); Mémoire oblige: Riflessioni sull'opera di Primo Levi под редакцией Ады Нейгер (Тренто: Università degli Studi di Trento, 2009); «Специальный выпуск: Примо Леви», NEMLA Italian Studies 32 (2009–2010), под редакцией Франческо Чиабаттони и Симоны Райт; Отвечая на Освенцим: наука и гуманизм Примо Леви после падения , под редакцией Станислао Г. Пульезе (Нью-Йорк: Fordham University Press, 2011); и «Подходы к преподаванию произведений Примо Леви » под редакцией Николаса Патруно и Роберты Риччи (Нью-Йорк: Американская ассоциация современного языка, 2014). Следует также отметить сборник эссе Universiteit Utrecht, опубликованный в Интернете в ноябре 2014 года (www.italianisticaultraiectina.org ):

Primo Levi lettore—Lettori di Primo Levi: Nuovi studi su Primo Levi , под редакцией Раньеро Спилмана, Элизабетты Тонелло и Сильвии Гайга.

Другие важные монографии: Николас Патруно, «Понимание Примо Леви» (Колумбия: University of South Carolina Press, 1995); Франсуаза Карассо, Примо Леви: Le parti pris de la clarté (Париж: Белен, 1997); Анн Сизер, Примо Леви: L'humanité après Auschwitz (Париж: Desclée de Brouwer, 1997); Жан-Филипп Барей, «Изгнание и литературное путешествие в творчестве Примо Леви» (Париж: Мессена, 1998); Вольфганг Бойтин, Die Revolution tritt in die Literatur: Beiträge zur Literatur- und Ideengeschichte von Thomas Müntzer bis Primo Levi (Франкфурт-на-Майне: Питер Ланг, 1999); Сильвия Чёрнер, «Аристотельское вино»: Naturwissenschaft, Philosophie und Intertextualität im Werk von Primo Levi (Франкфурт-на-Майне: Питер Ланг, 1999); Даниэла Амсаллем, Примо Леви в мире творчества: Le témoin; l'écrivain; le chimiste (Лион: Éditions du Cosmogone, 2001); Фредерик Д. Гомер, Примо Леви и политика выживания (Колумбия: University of Missouri Press, 2001); Джудит Вульф, «Память об оскорблении: книга Примо Леви «Если это мужчина»» (Маркет-Харборо, Великобритания: Трубадор, 2001); Элен ван Камп, «Освенцим обязателен на бис»: Tentative pour penser le mal absolu à partir du bien toujours relatif (Париж: L'Harmattan, 2003); Массимо Джулиани, Кентавр в Освенциме: размышления о мышлении Примо Леви (Лэнхэм, Мэриленд: Лексингтон, 2003); Клэр Кийо, возвращение Примо Леви (Париж: Одиль Жакоб, 2004); Джузеппина

Сантагостино, Примо Леви: Metamorfosi Letterarie del Corpo (Moncalieri: CIRVI, 2004); Люси Бенчуиха, Примо Леви: Переписывая Холокост (Лестер, Великобритания: Трубадор, 2006); Сэм Магаверн, «Вселенная Примо Леви: Путешествие писателя» (Нью-Йорк: Palgrave Macmillan, 2009); Энрико Паландри, «Примо Леви» (Флоренция: Le Monnier, 2011); и Ривка Зим, « Утешения писательства: Литературные стратегии сопротивления от Боэция до Примо Леви» (Принстон, Нью-Джерси: Princeton University Press, 2014).

Данная библиография была бы неполной без краткого упоминания «серой зоны» — темы, получившей отклик не только в литературе. Термин Леви был принят философами, историками и антропологами и теперь вошел в язык журналистики и обыденной речи. В дополнение к уже упомянутым работам и статьям по этой теме во многих монографиях и антологиях, существуют два сборника эссе, полностью посвященных этой теме: « Серые зоны: двусмысленность и компромисс в Холокосте и его последствиях» , под редакцией Джонатана Петропулоса и Джона К. Рота (Нью-Йорк: Berghahn Books, 2005), и «La zone» «Серебряная зона между размещением и сотрудничеством », под редакцией Филиппа Меснара и Янниса Танассекоса (Париж: Kimé, 2010). Кроме того, в разделе «Аушвиц» на сайте Международного исследовательского центра Примо Леви есть подраздел под названием «О „серой зоне“», работа над которым еще не завершена. На данный момент опубликованы эссе на итальянском языке и в английском переводе Марко Бельполити, Анны Браво и других авторов. Карло Гинзбург и Мартина Менгони.

ДОМЕНИКО СКАРПА

OceanofPDF.com

Авторские права и разрешения

Том I: авторские права (C) 1958 ( Se questo è un uomo ), 1963 ( La tregua ), 1966 ( Storie naturali ), 1971 ( Vizio di forma ), и 1997 ( Opere I ), Джулио Einaudi Editore spa, Турин.

Том II: авторские права (C) 1975 ( Il sistema periodo ), 1978 ( La chiave a stella ), 1981 ( Llith e altri racconti ), 1982 ( Se non ora, quando? ), 1997 ( Pagine sparse 1946–1980 ), 1997 ( Opere I e II ), Джулио Эйнауди Редактор спа, Турин.

Том III: авторские права (C) 1985 ( L'altrui mestiere ), 1986 ( I sommersi ei salvati ), 1997 ( Racconti e saggi e Pagine sparse 1981–1987 ), 1997 ( Altre poesie ), 1984 ( Ad ora incerta , (C) Garzanti Editore spa, Milano), и 1997 ( Опера II ), Джулио Эйнауди Эдиторе Спа, Турин.

«Перемирие» , «Периодическая таблица» и «Лилит и другие рассказы» 2, 4 : английский перевод (C) 2015 Энн Голдштейн.

Естественная история 4 и Недостаток формы 3, 4 : английский перевод (C) 2015 Дженни Макфи.

«Гвоздь» : английский перевод и послесловие (C) 2015 Натаниэля Рича.

Неизданные рассказы и эссе: 1949–1980 1, 4 и Неизданные рассказы и эссе: 1981–1987 4 : Авторские права на английский перевод принадлежат Алессандре Бастальи и Франческо Бастальи, 2015 год.

Если не сейчас, то когда? и чужие ремесла : английский перевод и послесловие (C) 2015 год, Энтони Шугар.

Собрание стихов : английский перевод (C) 2015 Джонатан Галасси.

Рассказы и эссе : английский перевод и послесловие (C) 2015 Анн Милано Аппель.

«Утонувшие и спасенные» : английский перевод и послесловие (C) 2015 Майкл Ф. Мур.

1. Английский перевод стихотворения «Медвежье мясо», выполненный Алессандрой Бастальи, впервые был опубликован в журнале The New Yorker . Авторские права на английский перевод принадлежат (C) 2007 Энн Голдштейн и Алессандре Бастальи.

2. Английский перевод стихотворения «Спокойная звезда», выполненный Энн Голдштейн, впервые был опубликован в журнале The New Yorker . Авторские права на английский перевод принадлежат (C) 2007 Энн Голдштейн и Алессандре Бастагли.

3. Английский перевод «Кналла», выполненный Энн Голдштейн, впервые появился в журнале Harper's . Авторские права на английский перевод принадлежат (C) 2007 Энн Голдштейн и Алессандре Бастагли.

4. Английские переводы Энн Голдштейн рассказов «В парке», «Волшебная краска» (опубликована здесь как «Танталум»), «Гладиаторы», «Беглец», «Колдуны», «Девушка в книге», «Непокорность молекулы»; английские переводы Алессандры Бастальи рассказов «Смерть Маринезе», «Одна ночь», «Фра Диаволо на По», «Бюро статистики рождаемости и смертности», «Ужин в формате шведского стола», «Телевизионные фанаты из Дельта-Сеп»; и английский перевод Дженни Макфи рассказа «Цензура в Битинии», впервые опубликованного в сборнике «Спокойная звезда: Неопубликованные рассказы » (WW Norton & Company, 2007). Авторские права на английские переводы принадлежат (C) 2007 Энн Голдштейн и Алессандре Бастальи; авторские права на английский перевод рассказа «Цензура в Битинии» принадлежат (C) 2007 Дженни Макфи.

«Обезьяний гаечный ключ» . Авторские права (C) 1978 Giulio Einaudi Editore. Авторские права на перевод на английский язык (C) 1986 Summit Books. Подразделение Simon & Schuster, Inc. «Пробуждение» . Авторское право (C) 1965 The Bodley Head. « Если не сейчас, то когда?». Авторское право (C) 1982 Giulio Einaudi Editore. Авторское право на перевод (C) 1985 Simon & Schuster, Inc. « Моменты отсрочки» . Авторское право (C) 1981, 1985 Giulio Einaudi Editore. Авторское право на перевод (C) 1979, 1981, 1982, 1983, 1986 Summit Books, подразделение Simon & Schuster, Inc. « Другие ремесла» . Авторское право (C) 1985 Giulio Einaudi Editore. Авторское право на перевод (C) 1989 Summit Books, подразделение Simon & Schuster, Inc. « Шестой день и другие рассказы» . Авторское право (C) 1966, 1977 Giulio Einaudi Editore spa, Турин. Перевод на английский язык (C) 1990 Simon & Schuster, Inc. «Утонувшие и спасенные» . (C) 1986 Giulio Einaudi Editore. Перевод (C) 1988 Simon & Schuster, Inc.

«Обезьяний ключ» (опубликован здесь как «Ключ» ); «Пробуждение» (опубликовано здесь как «Перемирие» ); «Если не сейчас, то когда?» ; «Утонувшие и спасенные »; «Чужие ремесла» (опубликовано здесь в сборниках «Чужие ремесла» и «Рассказы и эссе») ; «Моменты передышки» (опубликовано здесь в сборниках «Лилит и другие рассказы» , «Рассказы и эссе» и «Несобранные рассказы и эссе : 1981–1987» ); и «Шестой день и другие рассказы» (опубликовано здесь в сборниках «Естественная история» и «Несовершенство формы» ) включены по соглашению с издательством Simon & Schuster, Inc.

«Создатель зеркал» : (C) 1989 Schocken Books, Inc. «Периодическая таблица» : английский перевод, (C) 1984 Schocken Books, подразделение Penguin Random House LLC.

Рассказ «Создатель зеркал» , опубликованный здесь в сборниках «Рассказы и эссе» и «Несобранные рассказы и эссе : 1981–1987» , а также «Периодическая таблица» включены в сборник по соглашению с издательствами Pantheon Books и Schocken Books, входящими в состав The Knopf Doubleday Publishing Group, подразделения Penguin Random House LLC.

Английский перевод рассказа « Quaestio de Centauris » впервые был опубликован в журнале The New Yorker.

Английский перевод эссе «Переводить и быть переведенным» впервые был опубликован в журнале Yale Review.

OceanofPDF.com

О переводчиках

Энн Голдштейн ( автор книг «Перемирие», «Периодическая таблица» и «Лилит и другие рассказы» ) — редактор «Полного собрания сочинений Примо Леви», над которым она работала одиннадцать лет. Этот проект начался в 2004 году. Она также редактировала и была одним из переводчиков сборника рассказов Леви « Спокойная звезда» (A Tranquil Star), вышедшего в 2007 году (все рассказы из этого сборника опубликованы в The). Полное собрание сочинений (издательство WW Norton & Company).

Голдштейн занимается изучением Италии и итальянского языка почти тридцать лет. Она переводила произведения, среди прочих, Пьера Паоло Пазолини ( «Петролио» ), Алессандро Барикко ( «Шелк, Эммаус, мистер Гвин» ), Романо Биленки ( «Холод» ) и Элены Ферранте ( «Д»). (включая «Дни забвения» и тетралогию «Мой блестящий друг »), а также входил в команду, которая перевела «Зибальдоне » Джакомо Леопарди .

редактор журнала The New Yorker , работала с такими писателями, как Джон Апдайк, Джанет Малкольм и Иэн Фрейзер. Она является лауреатом премии PEN имени Ренато Поггиоли за перевод и стипендии Гуггенхайма.

Анна Милано Аппель ( автор рассказов и эссе ) перевела множество произведений с итальянского языка, в том числе « Человеческое тело» Паоло Джордано, «Три световых года» Андреа Каноббио , « Искусство радости » Голиарды Сапиенца , «Вслепую» Клаудио Магриса и « Аромат женщины » Джованни Арпино . Совсем недавно её работы были удостоены премии Джона Флорио за перевод с итальянского языка (2013) и двух подряд премий Northern California Book. Награды: Премии за перевод художественной литературы (2013 и 2014 годы).

Франческо и Алессандра Бастагли (авторы книг «Несобранные рассказы и эссе: 1949–1980» и «Несобранные рассказы и эссе: 1981–1987 ») — переводческий дуэт отца и дочери. Франческо — бывший помощник генерального секретаря ООН и бывший глава Миссии ЕС по оказанию помощи границам Молдовы и Украины. Он живет в Милане. Алессандра — переводчик книги Юрека Беккера « Боксер» . Она работает редактором книг и новостей в Нью-Йорке.

Джонатан Галасси ( из сборника «Стихи» ) — издатель и писатель, который также переводил поэзию Эудженио Монтале и Джакомо Леопарди. В настоящее время он работает над переводом позднего творчества Монтале.

Дженни Макфи ( автор романов «Естественная история» и «Несовершенство формы» ) — автор романов «Человек без луны, необычная материя» и «Центр вещей» . Среди её переводов — «Canone Inverso» Паоло Мауренсига , «Пересекая порог надежды» Папы Иоанна Павла II и «Семейный лексикон» Натальи Гинзбург. Она также участвовала в переводе романа Джакомо Леопарди « Зибальдоне» .

Майкл Ф. Мур ( автор книги «Утонувшие и спасенные ») — председатель переводческого фонда PEN/Heim. Среди его последних переводов с итальянского — романы «Потерянные слова» Николы Гардини, «Агостино» Альберто Моравиа и «Живая приманка» Фабио Дженовези. Недавно он завершил новый перевод классического произведения XIX века «Обрученные » Алессандро Манцони.

Натаниэль Рич ( автор романа «Гвоздь» ) — автор двух романов: «Шансы против завтрашнего дня» и «Язык мэра» . Его эссе и журналистские статьи регулярно публикуются в журнале The. Журналы New York Times Magazine , The New York Review of Books , The Atlantic и Harper's .

Энтони Шугар ( Если не сейчас, то когда? и чужие ремесла ) — это Переводчик с итальянского и французского языков, а также писатель, проявляющий особый интерес к средиземноморской культуре. В настоящее время он работает над книгой о переводе для издательства Университета Вирджинии и является редактором-корреспондентом журнала Asymptote . Его работы публиковались в печатном и онлайн-формате в таких изданиях, как The New York Times , The Washington Post , The Boston Globe , The New York Review of Books и многих других.

Стюарт Вулф перевёл роман «Если это человек» непосредственно вместе с Примо Леви в Турине в конце 1950-х годов. Нынешний перевод представляет собой окончательный, эталонный текст. В которые Леви внес незначительные изменения.

OceanofPDF.com

О Международном центре исследований Примо Леви

Он Исследовательская деятельность Международного центра изучения Примо Леви (Centro Internazionale di Studi Primo Levi) направлена на всех читателей и исследователей творчества Леви во всем мире. Расположенный в Турине, городе, где жил Леви, центр располагает постоянно пополняющейся коллекцией изданий его произведений, включая многочисленные переводы, опубликованные на десятках языков; критические и биографические работы; а также все виды письменной и аудиовизуальной документации о Леви и восприятии его творчества. Центр оказывает помощь в научных исследованиях, а также реализует собственные инициативы, такие как лекция о Примо Леви, которая проводится ежегодно для стимулирования дискуссии по темам, важным для писателя, и их связи с современным миром; текст лекции регулярно публикуется в двуязычном итальянско-английском издании.

Этот центр — объединение, основанное в 2008 году. Его партнерами являются регион Пьемонт; коммуна и город Турин; компания Сан-Паоло; еврейская община Турина; Фонд книг, культуры и музыки; и дети Примо Леви.

Для получения более подробной информации посетите сайт www.primolevi.it/Web/English.

OceanofPDF.com

Об авторе

Родился в Примо Леви, родившийся в Турине, Италия, в 1919 году и получивший образование химика, был арестован во время Второй мировой войны как член антифашистского

сопротивления и в феврале 1944 года депортирован в Освенцим. После одиннадцати месяцев, проведенных в Моновице, одном из трех главных лагерей Освенцима, Леви был освобожден Красной Армией и в конце концов смог вернуться домой после окольного путешествия по Восточной и Центральной Европе, о котором он написал в книге «Перемирие» . Вернувшись в Турин, он возобновил свою карьеру химика и встретил свою будущую жену, Люсию. Они поженились в 1947 году и в итоге родили двоих детей, Лизу и Ренцо. Он также начал писать о своем военном опыте. Книга « Если это человек» , впервые опубликованная в Италии в 1947 году, стала одной из первых книг, документирующих опыт нацистских лагерей смерти. Со временем она была признана одной из важнейших книг не только о Холокосте, но и о литературе XX века.

Хотя его первая книга была переведена на английский язык и опубликована в Америке в 1959 году, Примо Леви, уже признанный выдающимся писателем в Италии, получил международную известность лишь в начале 1980-х годов, после того как его автобиографическая книга «Периодическая таблица» была поддержана, среди прочих, критиком Ирвингом Хоу, литературоведом Элвином Розенфельдом, переводчиком Раймондом Розенталем и лауреатом Нобелевской премии Солом Беллоу. Описывая это произведение, в котором Леви рассматривает свою жизнь через призму... Беллоу, говоря об элементах периодической таблицы, заметил: «Здесь нет ничего лишнего, все, что содержится в этой книге, является существенным».

В результате этого возросшего внимания другие крупные литературные произведения Леви, включая роман «Гвоздь », сборник стихов и его наиболее философское произведение « Утонувшие и спасенные» , были опубликованы на английском языке. Итало Кальвино назвал Леви «одним из самых важных и талантливых писателей нашего времени». Леви умер в Турине в апреле 1987 года.

Собрание сочинений Леви впервые было опубликовано на итальянском языке в 1987–1990 годах его итальянским издательством Giulio Einaudi Editore, а новое издание вышло в 1997 году. После его смерти его слава продолжала расти благодаря публикации биографий Кэрол Энджиер и Иэна Томсона; появлению «Примо», театральной постановки и фильма, адаптированных и исполненных Энтони Шером; и публикации двух рассказов Леви по частям в журнале The New Yorker в 2007 году.

Полное собрание сочинений Примо Леви , основанное на издании Einaudi 1997 года, содержит произведения, ранее не публиковавшиеся на английском языке, и впервые представляет все творчество Леви на английском языке.

OceanofPDF.com

Эта книга издана благодаря гранту на перевод, предоставленному

Министерством иностранных дел Италии.

Опубликовано по договоренности с редактором Джулио Эйнауди.

(C) 2015 Liveright Publishing Corporation.

Введение (C) 2015 Тони Моррисон.

Послесловие переводчика Стюарта Вулфа (C) 2015 Стюарт Вулф.

«Примо Леви в Америке» (C) 2015 Роберт Вейл.

«Хронология», карты мест, имеющих отношение к Примо Леви в Турине и Пьемонте,

«Публикация произведений Примо Леви в мире», «Примечания к текстам»

и «Избранная библиография» (C) 2014 Centro Internazionale

di Studi Primo Levi, Турин, Италия. Все права защищены.

Все права защищены

«Если это мужчина» Примо Леви, перевод Стюарта Вулфа. Авторские права (C) 1958 Giulio

Einaudi Editore spa. Опубликовано по соглашению с Viking Penguin,

издательством Penguin Publishing Group, подразделением Penguin Random House LLC.

Фотография на титульном листе (C) принадлежит Джанни Джансанти / Sygma/Corbis

Поскольку на этой странице невозможно разборчиво разместить все уведомления об авторских правах, страницы 2899–2901

представляют собой дополнение к странице с информацией об авторских правах.

Для получения информации о разрешении на воспроизведение отрывков из этой книги

обращайтесь в отдел разрешений издательства Liveright Publishing Corporation,

подразделения WW Norton & Company, Inc., по адресу:

500 Fifth Avenue, New York, NY 10110.

Для получения информации о специальных скидках при оптовых закупках, пожалуйста, свяжитесь с отделом

специальных продаж WW Norton по адресу specialsales@wwnorton.com или по телефону 800-233-4830.

Дизайн книги Эллен Сиприано

Менеджер по производству: Анна Олер

ISBN 978-0-87140-456-5

ISBN 978-1-63149-206-8 (электронная книга)

Liveright Publishing Corporation,

500 Fifth Avenue, New York, NY 10110,

www.wwnorton.com

WW Norton & Company Ltd.

Castle House, 75/76 Wells Street, London W1T 3QT OceanofPDF.com