# Полное собрание сочинений Шеридан Ле Фаню Том 3 Из 25

Ле Фану Шеридан

Содержание

ШЕРИДАН ЛЕ ФАНЮ

Авторские права

Шеридан Ле Фаню: Издание по частям

Содержание частичного издания

Дом у Церковного двора

Содержание

ГЛАВА I.

ГЛАВА II.

ГЛАВА III.

ГЛАВА IV.

ГЛАВА V.

ГЛАВА VI.

ГЛАВА VII.

ГЛАВА VIII.

ГЛАВА IX.

ГЛАВА X.

ГЛАВА XI.

ГЛАВА XII.

ГЛАВА XIII.

ГЛАВА XIV.

ГЛАВА XV.

ГЛАВА XVI.

ГЛАВА XVII.

ГЛАВА XVIII.

ГЛАВА XIX.

ГЛАВА XX.

ГЛАВА XXI.

ГЛАВА XXII.

ГЛАВА XXIII.

ГЛАВА XXIV.

ГЛАВА XXV.

ГЛАВА XXVI.

ГЛАВА XXVII.

ГЛАВА XXVIII.

ГЛАВА XXIX.

ГЛАВА XXX.

ГЛАВА XXXI.

ГЛАВА XXXII.

ГЛАВА XXXIII.

ГЛАВА XXXIV.

ГЛАВА XXXV.

ГЛАВА XXXVI.

ГЛАВА XXXVII.

ГЛАВА XXXVIII.

ГЛАВА XXXIX.

ГЛАВА XL.

ГЛАВА XLI.

ГЛАВА XLII.

ГЛАВА XLIII.

ГЛАВА XLIV.

ГЛАВА XLV.

ГЛАВА XLVI.

ГЛАВА XLVII.

ГЛАВА XLVIII.

ГЛАВА XLIX.

ГЛАВА L.

ГЛАВА LI.

ГЛАВА II.

ГЛАВА III.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

ГЛАВА VII.

ГЛАВА LVI.

ГЛАВА LVII.

ГЛАВА LVIII.

ГЛАВА I.

ГЛАВА LX.

ГЛАВА LXI.

ГЛАВА LXII.

ГЛАВА LXIII.

ГЛАВА LXIV.

ГЛАВА LXV.

ГЛАВА LXVI.

ГЛАВА LXVII.

ГЛАВА LXVIII.

ГЛАВА LXIX.

ГЛАВА LXX.

ГЛАВА LXXI.

ГЛАВА LXXII.

ГЛАВА LXXIII.

ГЛАВА LXXIV.

ГЛАВА LXXV.

ГЛАВА LXXVI.

ГЛАВА LXXVII.

ГЛАВА LXXVIII.

ГЛАВА LXXIX.

ГЛАВА LXXX.

ГЛАВА LXXXI.

ГЛАВА LXXXII.

ГЛАВА LXXXIII.

ГЛАВА LXXXIV.

ГЛАВА LXXXV.

ГЛАВА LXXXVI.

ГЛАВА LXXXVII.

ГЛАВА LXXXVIII.

ГЛАВА LXXXIX.

ГЛАВА XC.

ГЛАВА XCI.

ГЛАВА XCII.

ГЛАВА XCIII.

ГЛАВА XCIV.

ГЛАВА XCV.

ГЛАВА XCVI.

ГЛАВА XCVII.

ГЛАВА XCVIII.

ГЛАВА XCIX.

Каталог Delphi Classics

Полное собрание сочинений

ШЕРИДАН ЛЕ ФАНЮ

ТОМ 3 Из 25


Дом у Церковного двора

Издание по частям

От Delphi Classics, 2015

Версия 2

OceanofPDF.com

Авторские права

"Дом у церковного двора"

Шеридан Ле Фаню: Издание по частям (в 25 частях)

Впервые опубликовано в Соединенном Королевстве в 2017 году издательством Delphi Classics.

(C) Delphi Classics, 2017.

Все права защищены.  Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также иным образом распространена в любой форме, отличной от той, в которой она опубликована.

ISBN: 978 1 78877 303 4

Классика Delphi

является отпечатком

Издательство Delphi Publishing Ltd

Гастингс, Восточный Сассекс

Великобритания

Контакт: sales@delphiclassics.com


www.delphiclassics.com

OceanofPDF.com

Шеридан Ле Фаню: Издание по частям


Эта электронная книга является частью 3 издания Шеридана Ле Фаню "Delphi Classics" в 25 частях. В нем представлен без сокращений текст "Дома у церковного двора" из бестселлера "Полное собрание сочинений автора". Зарекомендовав себя как ведущий издатель классической литературы и искусства, Delphi Classics выпускает издания индивидуальной обработки с превосходным форматом, при этом многие редкие тексты впервые публикуются в цифровой печати. Наши отдельные издания содержат оригинальные аннотации и иллюстрации, относящиеся к жизни и творчеству Шеридана Ле Фаню, а также отдельные оглавления, позволяющие вам быстро и легко ориентироваться в электронных книгах.

Посетите здесь, чтобы купить полное издание Шеридана Ле Фаню по частямComplete Works of Sheridan Le Fanu в одной электронной книге.,,,

Узнайте больше о нашем выпуске запчастей, который можно скачать бесплатно, по этой ссылке или просмотрите наши самые популярные запчасти здесь.

OceanofPDF.com


ШЕРИДАН ЛЕ ФАНЮ


В 25 ТОМАХ

Содержание частичного издания

Романы

1, Кран и якорь

2, Судьба полковника Торлога О'Брайена

3, Дом у Церковного двора

4, Рука Уайлдера

5, дядя Сайлас

6, Гай Деверелл

7, Все в темноте

8, Жильцы Мэлори

9, Утраченное имя

10, Жизни с Привидениями

11, Тайна Виверны

12, Шах и мат

13, Роза и Ключ

14-летний, Готовый Умереть

Короткая художественная литература

15, Документы Перселла

16, Истории о привидениях и таинственные истории

17, Призрачные сказки

18, Хроники Золотых монахов

19, В Стакане Темно

20, Спалатро

21, Конюшня для ночных кошмаров

22, Неизданные рассказы

Стихи

23, Полная Поэзия

Критика

24, Критика

Мемуары

25, Мемуары Джозефа Шеридана Ле Фаню


www.delphiclassics.com

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Дом у Церковного двора


Опубликованный в трех томах в 1863 году, это был последний из романов Ле Фаню, действие которого происходило в прошлом (и в Ирландии), и первый, опубликованный под его собственным именем. Первоначально она публиковалась в журнале Дублинского университета с октября 1861 по февраль 1863 года под псевдонимом Шарль де Крессерон. Действительно, большинство последующих романов Ле Фаню были впервые опубликованы в этом периодическом издании, которым он владел и редактировал с 1861 года. Книжная версия романа была самостоятельно опубликована Ле Фаню, но он смог продать несколько экземпляров лондонскому издателю Тинсли, который вскоре переиздал его под своим собственным названием. На тот момент это был самый успешный роман Ле Фаню, и он до сих пор остается одним из его наиболее известных произведений.

История начинается с пролога, описывающего обнаружение сильно избитого черепа на кладбище церкви в Чапелизоде, недалеко от Дублина, а затем рассказчик переносит нас назад во времени, в 1767 год, поскольку он представляет события, которые могли бы объяснить состояние черепа. Как можно представить из этого описания, последующий сюжет представляет собой интригующую смесь сверхъестественного и сенсационного с реалистичным изображением жизни в ирландской деревне середины девятнадцатого века.

Ле Фану провел свою юность в Чапелизоде, недалеко от района Феникс-парк в Дублине, и использовал свои впечатления от этой деревни для создания этого романа и некоторых своих историй о привидениях, одна из которых (‘Рассказ о призраке руки’) включена в повествование этого романа. Позже эта книга стала важным ориентиром для "Поминок по Финнегану"Джеймса Джойса, который содержит загадочные аллюзии на роман.

OceanofPDF.com


Титульный лист первого издания

OceanofPDF.com

Содержание

ГЛАВА I.

ГЛАВА II.

ГЛАВА III.

ГЛАВА IV.

ГЛАВА V.

ГЛАВА VI.

ГЛАВА VII.

ГЛАВА VIII.

ГЛАВА IX.

ГЛАВА X.

ГЛАВА XI.

ГЛАВА XII.

ГЛАВА XIII.

ГЛАВА XIV.

ГЛАВА XV.

ГЛАВА XVI.

ГЛАВА XVII.

ГЛАВА XVIII.

ГЛАВА XIX.

ГЛАВА XX.

ГЛАВА XXI.

ГЛАВА XXII.

ГЛАВА XXIII.

ГЛАВА XXIV.

ГЛАВА XXV.

ГЛАВА XXVI.

ГЛАВА XXVII.

ГЛАВА XXVIII.

ГЛАВА XXIX.

ГЛАВА XXX.

ГЛАВА XXXI.

ГЛАВА XXXII.

ГЛАВА XXXIII.

ГЛАВА XXXIV.

ГЛАВА XXXV.

ГЛАВА XXXVI.

ГЛАВА XXXVII.

ГЛАВА XXXVIII.

ГЛАВА XXXIX.

ГЛАВА XL.

ГЛАВА XLI.

ГЛАВА XLII.

ГЛАВА XLIII.

ГЛАВА XLIV.

ГЛАВА XLV.

ГЛАВА XLVI.

ГЛАВА XLVII.

ГЛАВА XLVIII.

ГЛАВА XLIX.

ГЛАВА L.

ГЛАВА LI.

ГЛАВА II.

ГЛАВА III.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

ГЛАВА VII.

ГЛАВА LVI.

ГЛАВА LVII.

ГЛАВА LVIII.

ГЛАВА I.

ГЛАВА LX.

ГЛАВА LXI.

ГЛАВА LXII.

ГЛАВА LXIII.

ГЛАВА LXIV.

ГЛАВА LXV.

ГЛАВА LXVI.

ГЛАВА LXVII.

ГЛАВА LXVIII.

ГЛАВА LXIX.

ГЛАВА LXX.

ГЛАВА LXXI.

ГЛАВА LXXII.

ГЛАВА LXXIII.

ГЛАВА LXXIV.

ГЛАВА LXXV.

ГЛАВА LXXVI.

ГЛАВА LXXVII.

ГЛАВА LXXVIII.

ГЛАВА LXXIX.

ГЛАВА LXXX.

ГЛАВА LXXXI.

ГЛАВА LXXXII.

ГЛАВА LXXXIII.

ГЛАВА LXXXIV.

ГЛАВА LXXXV.

ГЛАВА LXXXVI.

ГЛАВА LXXXVII.

ГЛАВА LXXXVIII.

ГЛАВА LXXXIX.

ГЛАВА XC.

ГЛАВА XCI.

ГЛАВА XCII.

ГЛАВА XCIII.

ГЛАВА XCIV.

ГЛАВА XCV.

ГЛАВА XCVI.

ГЛАВА XCVII.

ГЛАВА XCVIII.

ГЛАВА XCIX.


OceanofPDF.com


Современный взгляд на Чапелизод, где происходит действие этого романа

OceanofPDF.com


Дом Тайледов, Балифермот, декорация к "Рассказу о призраке руки"

OceanofPDF.com

ПРОЛОГ — БЛЮДО ДЕРЕВЕНСКОЙ БОЛТОВНИ.

Если вам угодно, в следующих главах мы поговорим о том, что происходило в Чапелизоде около ста лет назад. Сто лет, конечно, немалый срок; но хотя мода изменилась, некоторые старые фразы выпали из употребления и на смену пришли новые; и нюхательный табак, и пудра для волос, и саквояжи, и солитеры совсем ушли в прошлое, - тем не менее мужчины и женщины все равно остались мужчинами и женщинами, — что могут засвидетельствовать, если захотят, пожилые люди, вроде вашего покорного слуги, которые видели отставших представителей того поколения — теперь всех и надолго ушедших — и разговаривали с ними.

В те дни Чапелизод был едва ли не самой веселой и красивой из деревень-аванпостов, которыми старый Дублин самодовольно гордился. Тополя, стоявшие воинственными рядами тут и там, лишь отдаленно напоминали формальность среди фруктовых садов и старого леса, окаймлявшего берега реки и долину Лиффи, с какой-то живой пышностью. Широкая старая улица выглядела гостеприимной и веселой, с крутыми крышами и множеством разноцветных входных дверей. "Веселая старая гостиница", расположенная сразу за автострадой, на повороте дороги, ведущей через укрепленный мост у мельницы, первой поприветствовала экскурсанта из Дублина под вывеской "Феникс". Там, в огромной, обшитой деревянными панелями задней гостиной, где "великий и добрый король Вильгельм" в мантии, подвязке, парике и скипетре восседал на панели над камином и стоял лицом к большому выступающему окну, за которым река, нарциссы и летняя листва казались такими яркими и тихими, Олдермены Скиннерз-элли — клуба "истинно голубой" краски, столь же древнего, как якобитские войны прошлого столетия, — корпорации сапожников, или портных, или просто любителей обуви. масоны, или музыкальные клубы, любили ужинать приятным летним вечером ровно в пять и делиться своими шутками, чувствами, песнями и мудростью. Увы! гостиница исчезла так же чисто, как и постояльцы — мечта о тени дыма.

Недавно также появился старый ‘Лососевый дом’ — названный так из-за изображения этой благородной рыбы на его раскрашенной вывеске — на другом конце города, который вместе с еще парой таких домов отклонился под прямым углом от линии брод-стрит и стоял прямо напротив пассажира из Дублина, придавая ему что-то вроде площади и оставляя место только для хай-роуд и Мартинс-роу, чтобы проскользнуть между его краем и фруктовым садом, возвышающимся над стеной реки. Что ж! это ушло. Я никого не виню. Я полагаю, что он был совершенно прогнившим, и крысы вскоре отказались бы от аренды; короче говоря, его снесли главным образом, как сказал один из игроков о ‘Старом Друри", чтобы предотвратить неудобства, связанные с тем, что он рухнет сам по себе. И все же сварливому, но безобидному старику, который ненавидит перемены и хотел бы, чтобы все оставалось по—прежнему, хотя бы ненадолго, пока не произойдут его собственные великие перемены; который часто посещает места, где прошло его детство, и благоговеет перед самыми уютными реликвиями ушедших поколений, можно позволить немного поворчать на дерзость владельцев-улучшателей, предпочитающих аккуратные параллелограммы и светлый новый кирпич.

Затем была деревенская церковь с темной башней, шелестящей от основания до вершины, увитой густым, обвивающим все вокруг плющом. Королевский герб, вырезанный жирным рельефом на широком камне над крыльцом — где, скажите на милость, сейчас этот камень, напоминание о его старом вице-королевском достоинстве? Где скамья на возвышении, где многие лорд-лейтенанты в очках, золотых кружевах и париках цвета грозовой тучи сидят в ужасном одиночестве и слушают ортодоксальные и верноподданнические проповеди и пьют французское раппи; откуда также он вышел из казармы через дорогу между шеренгами почетного караула Королевской ирландской артиллерии в их придворной форме, белой, алой и синей, треуголках, киях и оборках, вручая оружие, — в свою украшенную эмблемами карету и шестерку, с подвешенными лакеями, столь же замечательную, как карета Золушки , и посторонние всадники, сверкающие ливреями войск и величественно удаляющиеся в солнечном свете и пыли.

"Церковные уполномоченные’ выполнили здесь свои обязанности. Башня, действительно, сохранилась, половина ее древней поросли плюща исчезла; но корпус церкви новый, и я, и, возможно, еще один-два пожилых человека, скучаем по старомодным квадратным скамьям, традиционно распределенным между семьями и высокопоставленными лицами города и окрестностей (кто они теперь?), и вздыхаем по странному, старому, неуклюжему письменному столу и кафедре, ставшим еще дороже после долгой и безнадежной разлуки; и задаемся вопросом, где таблицы Десяти заповедей, написанные длинными золотыми буквами с датой королевы Анны на них. ярко-синяя площадка, выгнутая дугой над столом для причастия и обрамляющая его с обеих сторон, с его высокими тонкими перилами, и пятьдесят других вещей, которые казались мне в моем юном возрасте такими же устойчивыми, как земля, и такими же священными, как небеса, исчезли.

Что же касается казарм Королевской ирландской артиллерии, больших ворот, ведущих на плац у реки, и всего остального, я полагаю, что земля, или, скорее, этот мрачный гигантский завод, который сейчас является главной достопримечательностью и центром Чаплизода, весь окутанный паром, со свистом колес и извергающий смолистый дым, поглотил их.

Ряд домов напротив — старые знакомые лица - все еще безучастно и с сожалением смотрят своими остекленевшими глазами на изменившуюся сцену. Как отличалась компания, в которой они жили девяносто или сто лет назад!

Где же и мельница, крепко стоящая у моста, придаток поместья к городу, который я любил в детстве за его изможденный и безумный вид и тусклый интерьер, откуда колотушка таинственным образом отбивала ритм гудению мельничного шлюза? Я думаю, что он исчез. Конечно, это проклятое существо не может быть моим почтенным старым другом в маскараде!

Но я не могу ожидать, что ты, мой читатель, — каким бы вежливым и терпеливым ты ни был, — будешь бродить со мной весь летний день по этому меланхоличному и изуродованному старому городу, с пологом фабричной сажи между твоей головой и ласковым небом. Однако, прежде чем уйти, вы бросите один взгляд на деревенское дерево — этот сталвортский вяз. За эти сто лет он не вырос ни на дюйм. Я могу вам сказать, что он выглядит ни на день не старше, чем пятьдесят лет назад. Там он стоит все тот же; и все же чужак на месте своего рождения, в новом порядке вещей, безрадостный, занятой, преобразившийся Чаплизод, слушающий, как мне кажется, всегда неизменную песню и лепет реки, со своими мечтами и привязанностями далеко отсюда, среди ушедших времен и похороненного народа. У тебя тоже есть история, которую можно рассказать, ты, пренебрежительный и одинокий мудрец, если бы только ветры музыкально украли ее, как тайну Милдаса из стонущего тростника.

Славные дни Чаплизода были всего около ста лет назад, и те дни — хотя я завидую их приятной и доброй славе, и особенно сохранению немногих памятников, которые они оставили после себя, — все же, могу сказать, были вам приятны со всеми их красками и приключениями - возможно, в целом читать о них и мечтать о них было приятнее, чем жить в них. И все же их жестокость, безумие и гостеприимство, смягченные расстоянием и озаренные каким-то варварским великолепием, долгое время представляли моему воображению сверкающие и постоянно меняющиеся сочетания, на которые, как на красные угольки в зимних сумерках, я люблю смотреть, подперев свою седую голову рукой, в ленивой роскоши мечтательности, из моего собственного кресла, в то время как они то и дело принимают новые формы и молча рассказывают свои "зимние сказки".

Когда ваш покорный слуга Шарль де Крессерон, составитель этого повествования, был мальчиком лет четырнадцати — как давно это было, не имеет значения, достаточно сказать, что он помнит то, что тогда видел и слышал, гораздо лучше, чем то, что произошло неделю назад, — случилось так, что он приятно провел неделю каникул со своим добрым дядей и крестным, викарием из Шапелизо. На второй день его, или, скорее, моего пребывания (я беру отпуск, чтобы вернуться к первому лицу), состоялись знаменательные похороны пожилой дамы. Ее звали Дарби, и ее путешествие к своему последнему дому было очень долгим: она проделала легкий путь на катафалке от своего дома в Лиснабейне, графство Слайго, до церковного двора в Чаплизоде. На этом маленьком участке пасторского владения, которым семья владела на правах владения не жизнью, а смертью, возобновляемой вечно, лежал большой плоский камень. Так что моему дяде, который был человеком беспокойного темперамента, не составило труда убедиться в том, что собой представляет это узкое многоквартирное жилище, куда могильщик Лемюэль Мэттокс повел его так прямо и уверенно, как только мог бы вести к причастному столу.

Поэтому мой дядя одобрил выступление пономаря, и работа немедленно началась. Не знаю, всем ли мальчикам так же нравятся ужасы, как мне, я сознаю, что мне это свойственно, — знаю только, что мне нравилось ходить на церковный двор, расшифровывать надгробия, наблюдать за работой пономаря и слушать деревенские разговоры старого света, которые часто возникали над мощами.

Когда эта конкретная могила была почти закончена — она располагалась с востока на запад, — с северной стороны, где раньше лежал старый гроб, высыпалось много земли, а также изрядный запас коричневой пыли и грязных костей, и сам желтый череп, кувыркаясь, упал к ногам могильщика. Эти окаменелости он, по своему обыкновению, аккуратно приподнял концом лопаты и свалил в небольшой укромный уголок рядом с огромной насыпью плесени на вершине.

‘Будьте сильными в войне! вот тебе потрепанный головной убор, - сказал юный Тим Моран, который поднял череп и с любопытством разглядывал его, вертя в руках.

- Покажи это сюда, Тим! - "Дай мне посмотреть", - закричали двое или трое соседей, подбегая так быстро, как только могли.

‘ О! убийца! - воскликнул один.

‘О! будьте сильны, Молл Келли! - воскликнул другой.

‘ О! проклятые войны! - воскликнул третий.

- У этого бедняги вообще не было шансов выжить, совсем! - воскликнул Тим.

"Это была пуля", - сказал один из них, засовывая палец в чистое круглое отверстие размером с полпенни.

И посмотри на эти две трещинки. Ох, убийца!

‘Есть только один. О, я вижу, ты прав, два, бегорра!

- Каждый из них протирает кочергой.

Мэттокс проворно взобрался на верхний уровень и, взяв череп в кулак, с любопытством повертел его туда-сюда. Но хотя он и не был трусом, его память не ушла достаточно далеко в прошлое, чтобы пролить какой-либо свет на это дело.

"Может быть, это Мэттросс, которого застрелили в 90-м году, как я часто слышал, за то, что он убил своего капитана?" - предположил сторонний наблюдатель.

‘ О! этот бедняга похоронен с северной стороны церкви, ’ сказал Мэттокс, все еще разглядывая череп. "Это не мог быть советник Галлахер, который был в килте в "драгоценности" с полковником Руком — у него была горячая голова — бад, этого не могло быть — ого! вовсе нет.

- Почему бы и нет, мистер Мэттокс?

‘Нет, и Мэтросс тоже. Это, как вы видите, небольшой участок двора; там, внизу, стоит гроб олда Дарби, достаточно прочный, чтобы стоять на нем, как вы видите, с доской; и похоронен он был в 93-м году. Взгляните на гроб, к которому принадлежит этот череп, он превратится у вас в порошок между пальцами; это всего лишь труха.

- Полагаю, вы правы, мистер Мэттокс.

‘ Фиат! чтобы быть уверенным. Под ней земля длиннее лет на тридцать, хорошо, а может, и больше.

Как раз в этот момент появилась стройная фигура моего высокого кроткого дяди, викария, и его длинные худые ноги в черных шерстяных чулках и бриджах до колен благоговейно и легко ступали среди могил. Мужчины приподняли шляпы, и Мотыги снова легко спрыгнули в могилу, в то время как мой дядя ответил на их приветствие грустной улыбкой, исполненной сожаления добротой, которой он никогда не проявлял в этих торжественных местах.

У него было в обычае очень трепетно относиться к костям, найденным могильщиком, и с ужасающей заботой ждать, пока после прочтения заупокойной службы он не увидит, как их аккуратно, насколько это возможно, уложат в их старое ложе; и пресекая всякое праздное любопытство или легкомыслие по отношению к ним торжественным упреком, который все уважали. Поэтому, как только он появился, череп, по выражению хибернианцев, "выпал, как горячая картофелина", и могильщик так проворно взялся за лопату.

‘ О! Дядя Чарльз, ’ сказала я, беря его за руку и подводя к подножию могилы. ‘ Такой замечательный череп вылез! Она прострелена насквозь пулей и, кроме того, расколота кочергой.

‘Для него все кончено, ваше высокопреосвященство; его убили, кто бы он ни был — упокой его душу"; и могильщик, почти закончивший свою работу, снова выбрался из могилы со скромной активностью и, подняв коричневую реликвию с большим почтением из уважения к моему доброму дяде, медленно повертел ее перед глазами викария, который разглядывал ее с некоторого расстояния с каким-то меланхолическим ужасом.

‘ Да, Лемюэль, - сказал дядя, все еще держа меня за руку, - это, несомненно, было убийство; да, действительно! Он получил два тяжелых удара, не считая огнестрельного ранения в голову.

‘Это был не огнестрел, сэр; что за дырка, я бы получил картечь", - сказал пожилой человек, стоявший прямо за спиной моего дяди, в пенсионерской треуголке, гетрах и длинном старомодном красном сюртуке, говоря резким пронзительным голосом и с мрачной сдержанной улыбкой.

Я с некоторым волнением отошел немного в сторону, чтобы дать ему более свободный доступ к моему дяде, в надежде, что он, возможно, сможет пролить свет на историю этого замечательного памятника. У старика был серый, как у крысы, глаз - другой был скрыт под черной повязкой, — а на лбу у него был глубокий красный шрам, наискось отходящий от повязки, прикрывавшей потухший глаз. Лицо у него было багровое, оттенок усиливался к бугристой макушке носа, на которой сбоку виднелась большая бородавка, через плечо он нес огромную трость и имел, как мне показалось, устрашающее, но карикатурное сходство со старым портретом Оливера Кромвеля в гостиной моего дедушки-вига.

— Вы не думаете, что это пулевое ранение, сэр? - мягко спросил дядя, прикасаясь к шляпе - поскольку сам происходил из военного сословия, он всегда относился к старому солдату с необычайным уважением.

- Что ж, с позволения вашего высокопревосходительства, - ответил мужчина, отвечая на его любезность, - Я знаю это не так.

- И что же такое это, любезный? - спросил могильщик, как человек, облеченный властью и стоящий на своей навозной куче.

- Трепан, - сказал чудак тоном, которым он крикнул бы "смирно" неопытному новобранцу, не поворачивая головы и бросив презрительный косой взгляд серых глаз.

- А вы знаете, чей это был череп, сэр? - спросил викарий.

- Да, сэр, хорошо, ’ все с той же странной улыбкой ответил он. - Послушайте, вы же могильщик, мой дорогой друг, - продолжал он, цинично обращаясь к могильщику. - Как вы думаете, сколько времени этот череп пролежал под землей?

- Достаточно долго; но не так долго, мой славный друг, как ты пробыл на поверхности.

— Что ж, тут вы правы, потому что я видел, как его хоронили, - и он взял череп из рук могильщика. - и я скажу вам больше, у некоторых на похоронах тоже были сухие глаза - ха-ха-ха!

- Значит, вы жили в этом городе? - спросил дядя, которому не понравился оборот, который приняли его воспоминания.

"Да, сэр, это был я", — ответил он. "Посмотрите на этот сломанный зуб — я забыл, что он там был — и в ту минуту, когда я его увидел, я вспомнил его, как сегодня утром — я могу поклясться в этом — когда он смеялся; да, и этот острый угол к нему - повесьте его", - и он вывернул выпавший зуб, предпоследний из всех оставшихся, из гнезда, и бросил его в могилу.

— А вы ... вы не служили в армии, значит? - спросил священник, который не мог понять, с какой насмешливой неприязнью он, казалось, это воспринял.

— Клянусь, я был таким, сэр, Королевская ирландская артиллерия, - быстро ответил он.

- И в каком качестве? - продолжал его преподобие.

- Барабанщик, - ответил ветеран с лицом цвета шелковицы.

‘ Хо! — Барабанщик? Это было давно, я полагаю, - сказал дядя, задумчиво глядя на него.

‘Что ж, так оно и есть, не за горами пятьдесят лет", - ответил он. "Он был твердолобым чудаком, он был; но, видите ли, веточка шиллелага оказалась для него слишком твердой - ха, ха, ха!" — и он сильно стукнул по черепу своей тростью, ухмыльнулся и покачал головой.

- Тише, тише, мой дорогой, - сказал священник, поспешно положив ладонь ему на плечо, потому что стук был сильнее, чем требовалось для демонстрации.

- Видите ли, сэр, в то время нашим главнокомандующим был милорд Блэкуотер, - продолжал старый солдат, - не то чтобы мы часто видели его, потому что в основном он жил во Франции; вторым полковником был генерал Чаттсуорт, полковник Стаффорд был подполковником, а под его началом майор О'Нил; капитаны четвертого ранга - Клафф, Деверо, Бартон и Бург; первые лейтенанты - Паддок, Делани, Саквилл и Армстронг; Вторые лейтенанты — Солт; Барбер, Лиллиман и Прингл; лейтенанты Фейерверкеры — О'Флаэрти...

- Прошу прощения, - вмешался дядя. - Вы сказали,Фейерверкеры?

- Да, сэр.

- И что, скажите на милость, означает "лейтенант-Фейерверкист?

‘ Да благословит вас закон, сэр! Фейерверкист! в его обязанности входило следить за тем, чтобы люди правильно заряжали, смотрели, укладывали и стреляли. Но это не имеет значения; вы видите этот старый череп, сэр: что ж, это было девятидневное чудо и самое странное происшествие, о котором вы когда-либо слышали. Да ведь, сэр, женщины были напуганы до полусмерти, а мужчины сбиты с толку — они... ха, ха, ха! и я могу рассказать вам все об этом — это было очень черное и кровавое дело...

— Я... прошу прощения, сэр, но, по—моему... да... похороны прибыли, а пока я должен пожелать вам доброго утра.

И вот мой дядя поспешил в церковь, где облачился в рясу, и торжественный обряд продолжился.

Когда все было кончено, мой дядя, по своему обыкновению, подождал, пока потревоженные останки будут пристойно водворены на свои места; а затем, раздевшись, я увидел, как он с некоторым интересом оглядывает церковный двор, и понял, что это поиски старого солдата.

- Я видел, как он уходил во время похорон, - сказал я.

- Ага, старый пенсионер, - сказал дядя, озираясь в поисках него.

И мы прошлись по городу и по мосту, так и не увидев ни его треуголки, ни красного однобортного сюртука, и довольно разочарованные вернулись к чаю.

Я побежал в заднюю комнату, выходившую окнами на церковный двор, в надежде еще раз увидеть старика с тростью на плече, ухмыляющегося среди надгробий в лучах вечернего солнца. Но там не было никаких признаков ни его, ни кого-либо еще. Итак, я вернулся как раз в тот момент, когда мой дядя, заварив чай, с легким хлопком закрыл крышку своего серебряного чайника; и, одарив меня доброй, но рассеянной улыбкой, он взял свою книгу, сел, закинув одну из своих тонких ног на другую, и приятно ждал, пока восхитительный настой будет готов для наших губ, читая свой старый том и свободной рукой нежно поглаживая свою длинную берцовую кость.

Тем временем я, который больше жаждал той страшной истории, которую едва не начал старый солдат, о которой в этом странно разбитом черепе я всего час назад видел лицом к лицу столь мрачное воспоминание и о которой, по всей вероятности, мне больше никогда не суждено было услышать, удрученно выглянул в окно, когда кого бы я увидел, медленно шагающего по улице к дому Сэлмона, как не того же старого солдата в треуголке, с медным носом, в большом красном однобортном пальто с огромной широкой пуговицей... дырки, леггинсы, трость и все такое - прямо под деревенским деревом.

‘ Вот и он, о! Дядя Чарльз, вот и он! - воскликнула я.

- А, так это тот самый солдат? - спросил дядя, от нетерпения спотыкаясь о ковер и чуть не разбивая окно.

- Так оно и есть; сбегай вниз, мой мальчик, и попроси его подняться.

Но к тому времени, когда я добрался до улицы, которая, вы можете быть уверены, была не очень длинной, я обнаружил, что мой дядя поднял окно и сам приглашает старика, который, выставив вперед левое плечо, поблагодарил викария, отдав честь по-солдатски, приложив руку к шляпе ладонью вперед. Я действительно наблюдал, как эти мрачные старые участники кампании, повидавшие мир, берут за принцип принимать что угодно в виде угощения. Если это плохо, что ж, им это ничего не стоит; а если хорошо, тем лучше.

Итак, он поднялся и вошел в комнату с солдатским самообладанием, и, когда ему предложили чай, предпочел пунш, и вскоре ингредиенты были на маленьком круглом столике у камина, который, поскольку вечер был прохладный, был приятным; и старик, усевшись, заварил себе нектар, сколько душе угодно; и пока мы с довольным вниманием потягивали чай, он, на свой манер, начал рассказ, который я слушал с интересом, который, признаюсь, никогда не ослабевал.

Много лет спустя, как это иногда случается, на детали его повествования неожиданно пролился поток света; в мои руки попали дневник, удивительно подробный, и объемистая переписка Ребекки, сестры генерала Чаттсуорта, с семьей которого я имел честь быть связанным. И этот дневник, для меня, с моей странной кошачьей привязанностью к этой старой деревне, настоящее сокровище, - и бесконечные пачки писем, так аккуратно рассортированных и разложенных, с небольшими аннотациями их содержания красными чернилами, написанными ее собственным твердым тонким почерком на обложках, от всех и для самых разных людей, — поскольку трудолюбивая леди делала точные копии всех писем, которые она писала, — долгие годы были моим случайным и всегда приятным чтением зимними вечерами.

Я хотел бы привнести их дух в то, что я собираюсь рассказать, и, прежде всего, я мог бы внушить моим читателям хоть немного того особого интереса, которым старый город всегда казался мне окрашенным и печальным. Мое мальчишеское воображение, возможно, еще больше разгорелось от этой истории, потому что она была во многом связана с таким же старым домом, в котором мы трое — мой дорогой дядя, мое праздное "я" и странный старый солдат — тогда сидели. Но желания так же тщетны, как и сожаления; поэтому я просто сделаю все, что в моих силах, привлекая ваше внимание и покорно следуя вашему мнению.

OceanofPDF.com

ГЛАВА I.

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА СВЯЩЕННИКА В ЕГО ЦЕРКОВЬ.

1767 г. н.э. — в начале мая месяца — я упоминаю об этом, потому что, как я уже сказал, пишу по записям, - на Чапелизод и всю округу опустилась ужасно темная ночь.

Я думаю, что луны не было, и звезды совсем погасли под влажным "одеялом ночи", которое непроницаемым покрывалом покрывало небо траурной тьмой.

Рано вечером было немного тех молний, которые предвещают знойную погоду. Тучи, колонна за колонной, угрюмо поднимались над дублинскими горами, перекатываясь от одного горизонта к другому в один черный купол пара, их медленное, но неуклонное движение контрастировало с ужасающей неподвижностью воздуха. В атмосфере чувствовалась тяжесть, и какая-то неопределенная угроза нависла над маленьким городком, как будто невидимое преступление или опасность — какая-то тайна беззакония - прокрадывалась в его сердце, и неодобрительные небеса хмурились в меланхолическом предостережении.

В то утро старая Салли, экономка священника, была встревожена. Ей снилась большая парадная кровать с четырьмя столбиками и темно-зелеными дамастовыми занавесками — сон, предвещавший какие-то грядущие неприятности - они, конечно, могли быть совсем незначительными (однажды это привело к тому, что доктор Уолсингем уронил свой кошелек, в котором было что-то меньше гинеи серебром, за борт парома)— - но опять же они могли быть огромными. Над ними нависло сомнительное предзнаменование.

Большое квадратное письмо с большой круглой печатью размером с корону, адресованное преподобному. Хью Уолсингем, доктор богословия, в своем доме у моста в Чаплизоде, дозвонился до него утром и явно обеспокоил. Он продержал посыльного добрый час в ожидании ответа, и ровно в два часа тот же посыльный вернулся со вторым письмом — но на этот раз для ответа было достаточно записки. ‘Это может показаться нелюбезным, ’ сказал доктор, нахмурив брови над закрытым фолиантом в кабинете, ‘ но я не могу не следовать своему призванию пред Господом. Как я могу честно произнести слово "надежда", когда в моем сознании нет ничего, кроме страха — пусть это делает другой, если он видит свой путь — я делаю достаточно, присутствуя, как и должен".

Это была, действительно, удивительно темная ночь — хлестал проливной дождь! Доктор стоял прямо под крыльцом добротного кирпичного дома времен короля Вильгельма, который тогда был резиденцией достойного настоятеля Чаплизода, в своем просторном сюртуке и плаще, в застегнутых гетрах и просторном кожаном ‘комбинезоне’, натянутом поверх них и пристегнутом ремнями, в широкополой шляпе, повязанной поверх парика и ушей огромным шелковым платком. Осмелюсь сказать, что выглядел он достаточно нелепо — но это была заслуга женщин, которые всегда, в экстренных случаях, забирали гардероб доктора в свои руки. Старая Салли, с ее добрым, мягким, серьезным лицом и седыми локонами, скромно стояла позади в холле; а хорошенькая Лилиас, его единственное дитя, поцеловала его на прощание и в последний раз напутствовала насчет его обуви и прочей верхней одежды на крыльце; и он с нежным смешком потрепал ее по щеке, взяв под руку старого Джона Трейси, дворецкого. Джон нес красивый роговой фонарь, который вспыхивал то на придорожном кусте, то на выцветших зубчатых стенах моста, то на стекающем стекле. Они вышли — в те дни зонтиков не было — поплескаться в широких бассейнах, а Салли и Лилиас целых пять минут стояли на крыльце со свечами в руках после того, как доктор и его "Джек-о-фонарь", как он называл честного Джона, чья рука и свеча всегда помогали ему в ночных прогулках, скрылись за углом.

Из заднего эркерного окна "Феникса" доносилась — слабая из—за расстояния и дождя - торжественная королевская песенка, которую пели мелодичные олдермены Скиннерс-элли, и она не была ни немузыкальной, ни как-то не вязалась с темнотой и меланхоличной целью прогулки доктора, пение было скорее монашеским, диким и напоминало панихиду. Было четверть одиннадцатого, и никаких других признаков жизни или человеческого присутствия поблизости не было слышно. Если целью была секретность, то она была надежно обеспечена черным небом и постоянным потоком, который катился с электрической тяжестью и перпендикулярностью, заставляя всю природу звучать одним долгим шушуканьем — ш — ш — ш — ш— ш, - заливая широкую улицу и превращая каналы и сточные канавы в подобие мельничных потоков, которые фыркали и стремглав мчались по своим неровным руслам, огибая углы к мутному Лиффи, который, весь побитый дождем, грязный и угрюмый, прокладывал себе путь к морю, вздымаясь к небесам. аспект, черный, как их собственный.

Когда они проходили мимо Феникса (кстати, из-за угла вывески вытекал небольшой ручеек; и действительно, ночь была такая, что эта птица-самоубийца вполне могла бы отказаться от всяких мыслей о самосовершенствовании и принять беспрецедентную смерть от утопления), на пороге не оказалось ни праздного офицера, ни бездельничающего официанта. В ту ночь все военные и гражданские уютно устроились в своих каютах, и в гостинице, за исключением "Олдерменов" в задней гостиной, не было никаких дел. Дверь была почти закрыта, и только высокий, узкий луч света от свечи падал на озеро грязи, по каждому дюйму которого барабанил дождь.

Фонарь доктора скользнул мимо — а затем через улицу — и так же неторопливо двинулся по пешеходной дорожке мимо ряда неосвещенных дверей холла к дому Сэлмона, тоже темному; и так же резко завернул за угол и оказался у ворот церковного двора, которые были приоткрыты, как и дверь церкви за ними, о чем свидетельствовал слабый свет фонаря изнутри.

Осмелюсь сказать, что старый Боб Мартин, пономарь, и серьезный мистер Айронс, клерк, успокоились, когда услышали бодрый голос священника, окликающего их по имени. Теперь в церкви горело три свечи, но здание выглядело неприятно тусклым и в дальнем конце погружалось в кромешную тьму. Зекиэль Айронс был худощавым, сдержанным парнем в черном парике и с синим подбородком, с чем-то застенчивым и зловещим в его физиономии. Я не думаю, что он развлекал честного Боба разговорами, слетавшими с его тонких губ во время их непринужденного тет-а-тет среди черных окон и настенных табличек, нависавших над проходом.

Но настоятелю было что сказать — хотя он говорил намеренно и серьезно, тем не менее голос его был добродушным и вдохновляющим — и он разогнал тени, которые незаметно сгущались вокруг более мелких церковных функционеров. Миссис Зуб Айронса, как он узнал, все еще болел; но ее больше не беспокоил ‘этот кислый привкус в желудке’. Увы, были и кислые привкусы! еще оставалось — достаточно, и с избытком, поскольку клерк знал, сколько ему это стоит. Боб Мартин поблагодарил его преподобие; холодный ревматизм в бедре прошел.’ Айронс, клерк, ответил: ‘Он принес два молитвенника’. Боб утверждал, что "он не мог ошибиться; пожилая леди была похоронена в соседнем склепе; хотя это было сорок лет назад, он помнил это так, словно это было прошлой ночью. Они переложили ее в свинцовый гроб в склепе - он и гробовщик вместе — ее собственные слуги и пальцем к ней не прикоснулись. Ее похоронили в белом атласе, с кольцами на пальцах. Это была ее фантазия, и так было указано в ее завещании. Они сказали, что она сумасшедшая. Он узнал бы ее лицо, если бы снова увидел. У нее был длинный крючковатый нос; и ее глаза были открыты. Ибо, как ему сказали, она умерла во сне и была совсем окоченевшей, когда ее нашли утром. Он спустился вниз и увидел гроб сегодня, через полчаса после встречи с его преподобием.

Ректор взглянул на свои огромные часы, похожие на грелку. Время приближалось к одиннадцати. Он погрузился в задумчивость и медленно расхаживал взад и вперед по проходу, заложив руки за спину и придерживая ими промокшую шляпу, раскачиваясь почти до самых плит, — то теряясь в темноте, то появляясь снова, тусклый, расплывчатый, в туманном свете фонарей. Когда этот портрет священнослужителя приблизился, он смотрел вниз, нахмурив брови, на флаги, шевеля губами и кивая, как будто пересчитывал их, что было в его манере. Доктор все время думал над одним текстом: — Почему этот мертвенно-бледный мемориал двух великих преступлений был потревожен именно сейчас, после двадцати одного года безвестности, словно для того, чтобы оживить память о скандале и заставить огромную глотку чудовища еще раз взвыть от старого полуночного ужаса?"

А что касается того старого дома в Баллифермоте, то любой мог бы присмотреть за ним не хуже него. ‘И все же он должен где-то жить, и, конечно, этот маленький городок тише, чем город, а жители, в целом, очень добрые и ни в коем случае не любопытные’. Последнее было ошибкой доктора, который, как и другие простые люди, любил рассматривать других как безобидное повторение самого себя. "И его пребывание в этом мире продлится, - говорит он, - всего несколько недель; и мысли доктора снова вернулись к мертвым и перенеслись к более отдаленным последствиям его вины, поэтому он испустил тяжелый, искренний вздох, поднял голову и замедлил шаг, чтобы немного помолиться, и в этот момент раздался стук колес у церковных дверей.

OceanofPDF.com

ГЛАВА II.

БЕЗЫМЯННЫЙ ГРОБ.

Три повозки с фламинго, лязг и фырканье лошадей подъехали вплотную к церковному крыльцу, и внезапно, в круге света от свечей у церковных дверей, прежде чем можно было подумать, что для этого есть время, появился высокий, очень бледный и странно выглядящий молодой человек с очень большими меланхоличными глазами и оттенком злобной гордыни на его красивом лице.

Джон Трейси зажег принесенные с собой восковые свечи, и Боб Мартин воткнул их в гнезда по обе стороны подушки, на выступе скамьи, рядом с проходом, где лежал раскрытый молитвенник на ‘погребении мертвых’, а остальная часть компании потянулась к двери, в то время как доктор очень церемонно пожимал руку этому высокому молодому человеку, который только что вышел в круг света, в короткой черной мантии, с непокрытыми черными кудрями и с некой аристократичностью в движениях. "Он до боли напомнил мне того, кого больше нет, кого мы не называем", - сказал доктор хорошенькой Лилиас, вернувшись домой; у него бледные, тонко очерченные черты лица, на которых также лежит тень его порочных страстей, и большие, печальные глаза его матери".

И пожилой священник в стихаре, повязке и белом парике, с жестким, желтым, изборожденным морщинами лицом, словно белая ночная птица, появился из темноты позади, был представлен доктору Уолсингему и некоторое время что—то шептал мистеру Айронсу, а затем Бобу Мартину, у которого в проходе поперек были расставлены два коротких бланка, чтобы получить то, что ему подали, и лопата, полная земли - все было готово. Итак, пока угловатый священник протискивался к передней скамье с утюгами по одну сторону, немного сзади, с открытыми книгами; пухлый маленький гробовщик, выпуская пар из своей влажной одежды, создавая призматический ореол вокруг свечей и фонарей, когда он последовательно проходил мимо них, прошептал пару слов молодому джентльмену [мистер Мервин, так звал его доктор], и мистер Мервин исчез. Доктор Уолсингем и Джон Трейси сели на соседние места, а Боб Мартин вышел, чтобы протянуть руку помощи. Затем послышалось шарканье ног, звук тяжелого прерывистого дыхания и сдержанные энергичные взаимные указания людей из похоронного бюро, которые поддерживали тяжелый гроб. Насколько тяжелее, как мне всегда кажется, такой груз, чем любой другой такого же размера!

Большая дубовая раковина: крышка находилась снаружи, на крыльце, мистер Тресселс не захотел ее привинчивать, услышав, что вход в склеп очень узкий, и опасаясь, что, возможно, придется вынимать гроб. Так что он лежал во всю длину, ощущая тупую тяжесть на двух формах. Свинцовый гроб внутри, обитый пыльным черным бархатом, был явно намного старше. На нем была табличка с двумя жирными заглавными буквами и точкой после каждой, вот так; —

Обиход Р. Д. 11 мая 1746 г. н. э., дата 38.

А над этой простой овальной тарелкой было небольшое украшение размером не больше шестипенсовика. Джон Трейси принял это за звезду, Боб Мартин сказал, что знает, что это масонский орден, а мистер Тресселс, который почти не обратил на это внимания, подумал, что это не что иное, как четырехпенсовый херувим. Но мистер Айронс, клерк, знал, что это была диадема; и когда он услышал, что выдвигаются другие теории, будучи немногословным человеком, он позволил им поступать по-своему, и, сжав тонкие губы с их неизменной и неприятной несовершенной улыбкой, он холодно оставил эту крупицу знания при себе.

Земля к земле (грохот), пыль к пыли (кувыркание), пепел к пеплу (грохот).

И теперь гроб должен снова отправиться в свое последнее пристанище.

Флаг, закрывавший вход в хранилище, был снят. Но спуск Авернуса был нелегким: ступени были крутыми и разбитыми, а крыша такой низкой. Молодой Мервин спустился по ступенькам, чтобы убедиться, что он установлен должным образом; поднялся тусклый, огненный свет, на фоне которого спускающиеся фигуры казались черными и циклопическими.

Доктор Уолсингем предложил своему брату-священнику свое гостеприимство, но тот почему-то предпочел вернуться в город, поужинать и лечь в постель. Мервин также извинился и ушел. Было уже поздно, и он намеревался остаться на ночь в "Фениксе", а завтра собирался лично засвидетельствовать свое почтение доктору Уолсингему. Таким образом желчный священник из города залез в автомобиль, в котором он пришел, и гробовщик и его отряд попал в катафалк и траурные кареты и поехали скромно по городу; но раз в сто ярдов или так и за шлагбаум, в таком темпе, что они погнались за бесшабашный кортеж из Олдермена Скиннера аллея на Дублин-роуд, все поют и науськивания, и кричание, и выкрикивая обрывки стеб друг на друга, в котором воссозданные эти профессиональные плакальщицы немедленно присоединился к ним; и они взломали кричащих шуток и загнали дикие гонки на колесницах всю дорогу в город, чтобы страх божественный, чье присутствие они забыли, и кого, хотя он кричал из окна, они никогда не слышали, до выхода, когда тренер подошел к стенду-все-таки он дал г-н Tressels часть его разума, и, что настораживает то, что веселый гробовщик, выражая траурное обеспокоенность в связи с ДТП, был вынужден объяснять, что весь этот шум вышел из скандальной вечеринки они так неудачно обогнал, и что пьяных негодяев обрушился и пугали лошадей, беглый темп, петь и науськивания на загаженной, как он слышал, находясь во языцех среди таких roisterers поставить тихие мещане его тоска профессии в ложное и смешное положение.’ Он не убедил, а лишь наполовину озадачил священнослужителя, который, пробормотав: "credat Judae", - сердито фыркнул и повернулся спиной к мистеру Тресселсу, не пожелав ему спокойной ночи.

Тем временем доктор Уолсингем с помощью своего проводника добрался до маленького садика перед старым домом, и веселый звон клавесина и звуки нежного контральто внезапно смолкли, как только он это сделал; и он сказал, улыбаясь в темноте, приятным монологом, потому что не возражал против Джона Трейси, — старый Джон не мешал: "Она всегда слышит мои шаги, всегда, малышка Лили, чем бы она ни занималась", — и дверь в прихожую открылась, и голос, который был похож на шепот. был нежен и в то же время почему—то очень энергичен и мил, с любовью и игривостью приветствовал старика.

OceanofPDF.com

ГЛАВА III.

МИСТЕР МЕРВИН В СВОЕЙ ГОСТИНИЦЕ.

Утро было прекрасным — солнце сияло желтым великолепием — вся природа посвежела — от деревьев, цветов и земли исходил приятный запах. Теперь уже сухой тротуар и весь ряд деревенских окон весело блестели — воробьи оживленно обменивались утренними сплетнями в густых зарослях плюща на колокольне старой церкви — тут и там деревенский петух бросал вызов своему соседу высоким и хвастливым карканьем, и звуки горна сладко взмывали в воздух с артиллерийского полигона у реки.

Парикмахер Мур уже совершал свой утренний обход, слуги и горничные заходили в булочную и выходили из нее, а старая Полл Делани в своем потрепанном непогодой красном капюшоне и опрятная малышка Китти Лейн с ее ясным молодым заботливым личиком и белой корзинкой звонили в двери своим покупателям с только что снесенными яйцами. Через приоткрытые двери холла вы могли увидеть напудренную служанку или бойкую горничную в чепце, торопливо удаляющуюся с красной японской ‘чайной кухней’ в гостиную. Короче говоря, город Чапелизод как раз садился за свой завтрак.

Тем временем Мервин в одиночестве поужинал в знаменитой задней гостиной отеля "Феникс", где лежали газеты и были рады всем желающим. Он ни в коем случае не был плохим героем, если бы это было необходимо. Его лицо было бледным, меланхоличным, величественным, а большие восторженные глаза наводили на мысль об истории и тайне - возможно, об ужасе. Большинство людей, если бы они знали все, вместе с добрым доктором Уолсингемом задались бы вопросом, почему из всех мест в мире он выбрал этот маленький городок, где сейчас находился, хотя бы для временного проживания. Это было не извращением, а скорее очарованием. Вся его жизнь была бегством и погоней — тщетной попыткой спастись от злого духа, который преследовал его, — и погоней за химерой.

Он стоял у окна, на самом деле не наслаждаясь, как мог бы другой человек, тихой зеленью пейзажа, благоухающим воздухом и всеми приятными звуками деревенской жизни, а погрузившись в печальные и ужасные грезы, когда в комнату влетел маленький краснолицый суетливый доктор Тул - шуткой и смешком, которыми он только что отплатил толстой старой буфетчице, все еще звонившей в коридоре: "Оставайся там, милая", адресованное собаке, протиснувшейся мимо него, и которая взвизгнула, когда он аккуратно пнул ее ногой о дверной косяк. .

‘ Здравствуйте, ваш покорнейший слуга, сэр! ’ воскликнул доктор с коротким, но величественным поклоном, изображая удивление, хотя главной целью его посещения задней гостиной в тот момент было как раз личное знакомство с незнакомцем. ‘ Прошу вас, не обращайте на меня внимания, сэр, ваше — ого! Завтрак закончился, а? Кофе не так уж плох, сэр; довольно неплохой кофе, на мой взгляд, в "Фениксе". Сливки очень отборные, сэр? — Хотя я им об этом не говорю (подмигивает); это, знаете ли, может и не улучшить вкус. Надеюсь, они дали вам — а? — а? (он заглянул в кувшин для сливок, который повернул венчиком к свету). И никаких споров о яйцах — сорок восемь кур на птичьем дворе и девяносто уток в маленьком садике Трешема, по соседству со "Стерком". Могу вам сказать, что они издают восхитительный шум, когда идет дождь. Стерк угрожает пристрелить их. Он здешний артиллерийский хирург; и вчера вечером Том Ларкин сказал, что это потому, что они только балуются и шарлатанят — и двое на двоих, знаете ли, — ха! ha! ha! И что за ночь у нас была — темная, как Эребус, — лило как из насосов, клянусь Юпитером. Я запомню это, уверяю вас. Выезжаю по делам — медик, знаете ли, не всегда может выбирать — и к тому же чуть не попал в серьезную аварию. Что-нибудь в газете, а? хо! Я вижу, сэр, не читал. Ну, и что вы думаете — странная ночь для этой цели, а? вы скажете — прошлой ночью у нас в городе были похороны, сэр, кого—то из Дублина. Это вышли люди Трессела. Проходимец на заставе — вон там, за углом — один из самых болтливых сплетников в городе — и, могу вам сказать, чертовски любопытное, сплетничающее место — знает водителя; и Боб Мартин, могильщик, знаете ли, говорит мне, что там было два священника, не меньше — Эй! Цветная капуста по сезону, ей-богу. Старый доктор Уолсингем, наш священник, благочестивый человек, сэр, и творит много добра, то есть освобождает от должности половину мерзавцев в приходе — ха! ha! когда мы уже почти избавились от них — но из лучших побуждений, только он немного ленивый и чудаковатый, вы знаете; а этот мерзкий, костлявый пастор Гиллеспи — как, черт возьми, они его подцепили? — один из немых сказал Бобу, что это был он. Он из Донегола; я знаю о нем все; самый суровый пес, с которым я когда—либо преломлял хлеб - и Мейсон, если позволите, клянусь Юпитером, принц пеликан! Однажды вечером он ужинал в Великой ложе после трудов — вы, как я погляжу, не масон; даю вам знак — и лицо у него было такое осунувшееся и такое желтое, клянусь Юпитером, я чуть не выдавил его в чашу для пунша вместо лимона — ха! ha! эй?"

Большие глаза Мервина выразили благовоспитанное удивление. Доктор Тул помолчал почти минуту, словно ожидая чего-то взамен, но этого не последовало.

Итак, доктор начал все сначала, не обращая внимания на несколько опасный вид Мервина.

‘ Здесь очень красивые перспективы, сэр. Летом художники приезжают дюжинами со своими книгами и карандашами и царапают землю, как многие шотландцы. Ha! ha! ha! Если вы рисуете, сэр, то есть одна перспектива вверх по реке, у мельниц — на моей совести, — но вы не рисуете?

Ответа нет.

‘ Может быть, немного, сэр? Держу пари, всего лишь на личинку, как у моей доброй леди миссис Тул. При ближайшем рассмотрении его одежды Тул убедился, что для художника в нем слишком много макарон, и подумывал о зачислении его в штат лорда-лейтенанта. "У нас здесь отличные лошади, если вы хотите поехать в Лейкслип" (где — это между нами и читателем — в летние месяцы проживали его превосходительство и леди Таунсенд и где, как сообщают нам старые газеты, они "устраивали праздничный день каждый понедельник", а он "устраивал прием, как обычно, каждый четверг".) Но большего успеха это не имело.

‘ Если вы намерены остаться на день и хотите пострелять, мы сегодня немного потренируемся с мячом на Палмерстаун фэйр-грин. Семь баронств за десять шиллингов и пять гиней. Час дня, слышь?

В этот момент вошел майор О'Нил из Королевской ирландской артиллерии, невысокий мужчина, очень аккуратно одетый, с явно милетским выражением лица, который говорил мало, но приятно улыбался —

‘ Джентльмены, ваш покорнейший слуга. Ха, доктор, как дела? — есть что —нибудь новое - что - нибудь о Фримене?

Тул просмотрел этот документ и, сминая его, промычал: ‘Ничего—очень—особенного. Вот бал леди Мойры: маскарадные костюмы — все ирландские; никаких масок; многочисленное появление знати и джентри — более пятисот человек. Там много людей из вашего корпуса, майор?

— Да, лорд Блэкуотер, конечно, и генерал, и Деверо, и литтл Паддок, и ...

-Стерк не был, - с усмешкой перебил Тул, который не питал к этому практикующему никаких добрых чувств. ‘У джентльмена, ограбленного двумя грабителями на Чапелизод-роуд в среду вечером, отобрали часы и деньги, а также шляпу, парик и трость, и сейчас он находится в опасном состоянии, поскольку подвергся сильному насилию; один из них был одет в старое светлое пальто и носил парик. Клянусь Юпитером, майор, если бы я был на месте генерала Чаттсворта с двумя сотнями рослых парней в моем распоряжении, я бы получил от правительства поручение расчистить эту дорогу. Очень жаль, сэр, что мы не можем входить в город и выходить из него, разве что всем скопом, после наступления темноты, но с риском для наших жизней. [Веселый доктор остро переживал этот публичный скандал.] Кровожадные негодяи, я бы поймал их всех до единой и сжег заживо в бочках из-под смолы. Ей-богу! а вот и старина Джо Нэппер из "Грязного переулка" мертв. После негомного сухих глаз. И постойте, вот еще один ряд.’ И он стал читать дальше.

Тем временем вошли дородный, подтянутый капитан Клафф из того же корпуса и маленький смуглый мистер Наттер с суровым лицом из Миллс, агенты лорда Каслмэлларда, и еще с полдюжины человек, в основном членов клуба, которые собирались по вечерам в передней гостиной слева, напротив бара, где они развлекались приятной беседой, картами, нардами, шашками и время от времени исполняли песни доктора Тула, который был цветистым тенором и обычно дарил им: "Пока джентльмены расхаживают в серебре и атласе", или "У одной девушки в последнее время был веселый замысел", или какую-нибудь другую подобную песенку, которую декламировал пухленький маленький энсин Паддок, страдающий от сценических потрясений, который в "Битве хитров" довольно энергично подражал некоторым актерам - Моссопу, Шеридану, Маклину, Барри и остальным. Итак, Мервин, незнакомец, никоим образом не влияющий на это приятное общество, взял свою трость и треуголку и вышел - смуглое и красивое привидение, — сопровождаемый любопытными взглядами двух или трех пар глаз и комментариями и критикой шепотом со стороны Тула.

Итак, совершив медитативную прогулку по "Парку Его Величества Феникс" и выйдя у Каслнок-гейт, он направился вверх по реке между лесистыми склонами, которые делают долину Лиффи такой приятной и живописной, пока не добрался до парома, переправившись через который, он на другом берегу оказался недалеко от Палмерстауна, через деревню которого лежал его обратный путь в Чаплизод.

OceanofPDF.com

ГЛАВА IV.

СВЕТЛО-ЗЕЛЕНЫЙ ПАЛЬМЕРСТАУН.

Перед "фейр-грин" стояло с полдюжины экипажей и дюжина лошадей в поводу, кучка оборванцев и отличное заведение напротив; а поскольку ворота были открыты, внутри раздавался артиллерийский оркестр, оглашавший всю округу гармоничным и бодрящим громом, иногда раздавался треск "Браун Бесс" с облачком белого дыма над изгородью, и одобрительные возгласы зрителей, а иногда и веселый хор многозвучного смеха, все смешивалось вместе и продолжалось приятным бегом. гул голосов - Незнакомец Мервин, рассчитывая остаться незамеченным в толпе и устав от одиночества, которого он искал, повернул направо и таким образом оказался на знаменитой лужайке Палмерстауна.

Это было действительно веселое деревенское зрелище. Круглая мишень с яркими концентрическими кольцами стояла на видном месте, примерно в ста ярдах от нас, на фоне зеленого склона холма. Участники соревнований в своих лучших воскресных костюмах, некоторые вооруженные мушкетами, а некоторые охотничьими ружьями — ибо они не отличались разборчивостью, — с пучками лент, развевающимися на их треуголках, и веточками ярких цветов на груди, стояли на переднем плане неровной группой, в то время как зрители в приятном беспорядке образовали два широких разноцветных партера, разбитых на небольшие группы и разделенных широкой, четкой полосой зеленого дерна, протянувшейся от стрелков к мишени.

В светящейся атмосфере мужчины тех дней проявляли себя ярко и жизнерадостно. Такие прекрасные алые с золотом жилеты, такие небесно—голубые с серебром, такие горохово-зеленые шнурки, розовые шелковые подкладки, сверкающие пряжки, изящные парики или пудра — все это прекрасно сочеталось с блестящими костюмами статных дам и улыбающихся девушек. Было также довольно много униформы — вся картина находилась в плавном движении, а горны и барабаны Королевской ирландской артиллерии наполняли воздух вдохновляющей музыкой.

Все соседи были там — веселый маленький доктор Тул в своем шикарном парике и трости с золотым набалдашником, за ним по пятам следовали три собаки, — он редко появлялся без такого сопровождения — иногда три, иногда пять, иногда целых семь, — и было слышно, как его сердечный голос окликал их по имени, когда он прогуливался по утреннему городу, а они время от времени коротко взвизгивали, реагируя на прикосновение его трости. Теперь это было "Фея, ты дикарка, оставь эту свинью в покое!", крик и потасовка — "Юнона, брось это, шлюха" — или "Цезарь, мерзавец, куда ты идешь?"

‘ Посмотри на Стерка рядом с его светлостью, ’ сказал Тул прекрасной Магнолии, подмигнув, кивнув и насмешливо ухмыльнувшись. ‘ Добродушный пес, который — ха! ha! Вы увидите, что в конце концов он вытеснит Наттера и получит агентство; это то, к чему он стремится — всегда кого-то подрывать. ’ Доктор Стерк и лорд Каслмэллард разговаривали отдельно на возвышенности, а артиллерийский хирург указывал тростью на отдаленные предметы. - Ставлю пятьдесят на то, что в данный момент он пробивает брешь в руководстве Наттера.

Боюсь, в этой теории была доля правды, и у Тула — хотя он и не помнил, чтобы упоминал об этом, — возникло инстинктивное ощущение, что Стерк следит за гражданской практикой в округе и подумывает об отставке из армии и серьезном вторжении в его владения.

Стерк и Тул за спиной не щадили друг друга. Тул называл Стерка "лошадиным доктором" и "контрабандистом" — в связи с какой—то историей с французским бренди, которая так и не была мне до конца понятна, но в которой, я полагаю, Стерк на самом деле был ни при чем; а Стерк называл его "этим маленьким пьяницей—аптекарем" - потому что у Тула был мальчик, который под видом розы готовил ему зелья, пилюли и порошки в задней гостиной, - а иногда "этим маленьким непристойным исполнителем баллад" или "этим обожающим виски любителем собак". Тул.‘ Однако настоящей ссоры не было; они встречались свободно — делились друг с другом новостями — их взаимные разногласия разрешались осторожно — и, в целом, они ненавидели друг друга по-соседски.

Толстый, низенький, сияющий генерал Чаттсуорт — в полной артиллерийской форме — был там, улыбался, произносил короткие речи перед дамами и чопорно кланялся от бедра кверху — его огромный кий все время ходил вверх-вниз по спине, а иногда так близко к земле, когда он выпрямлялся и запрокидывал голову, что Тул, видя, что Джуно довольно злобно разглядывает придаток, счел благоразумным прервать ее размышления ловким ударом ноги.

Его сестре Ребекке — высокой, стройной, в пышных кружевах, в великолепной жесткой парче и с изящным веером — было, конечно, пятьдесят пять, но она все еще была удивительно свежа, и иногда на ее щеках появлялся довольно симпатичный розовый румянец — совершенно неподдельный —; в глазах читалось повеление, а на губах — энергия, - но, хотя они были властными и беспокойными, в ее лице было что-то вызывающе симпатичное и даже приятное. Ее племянница Гертруда, дочь генерала, тоже была высокой, грациозной и, как мне говорили, безупречно красивой.

"Будьте пауэрсами, она очень красива!" - заметил "Лейтенант Фейерверкер" О'Флаэрти, который, будучи немного глупым, не помнил, что подобное замечание вряд ли доставит удовольствие очаровательной Магнолии Макнамара, на которую он перенес обожание страстного, но несколько потрепанного сердца.

- Те, кто так думает, не должны видеть моими глазами, - сказала Мэг, презрительно вскинув голову.

- Говорят, ей нет и двадцати, но я готов поспорить на трубку кларета, что за этим что-то кроется, - сказал О'Флаэрти, залатывая руку.

‘ Да благослови господь твою невинность, она никогда не доживет до двадцати пяти с небольшим в запасе, ’ усмехнулась мисс Мэг, которая могла бы более правдиво рассказать эту историю о себе. ‘ Кто этот симпатичный молодой человек, которого милорд Каслмэллард представляет ей и старому Чаттсуорту? Благодарность была ударом по бедняге О'Флаэрти.

‘ Эй, так, значит, мой лорд его знает! ’ говорит Тул, очень заинтересованный. ‘ Да это же мистер Мервин, он остановился в "Фениксе". А. Мервин, я видела это на его туалетном столике. Посмотри, как она улыбается.

- Да, она жеманничает, как чайник для приготовления кофе, - сказала презрительная мисс Мэг.

- Они сегодня очень нарядны, Чаттсуорты, с двумя ливрейными лакеями за спиной, - вставил О'Флаэрти, приспосабливая свои замечания к настроению своей возлюбленной.

- Этот молодой бак - влиятельный человек, - продолжал тараторить Тул. - Мисс не всем улыбается.

- Да, она выглядит так, словно масло не тает у нее во рту, но я ручаюсь, что сыром она не подавится, - рассмеялась Магнолия, сверкнув сердитыми глазами.

Толстая и сильно накрашенная родительница Магнолии — бедная на хвастовство, добродушная, хитрая, глупая миссис Макнамара, вдова - присоединилась к ней со злобным хриплым смешком.

Те, кто полагают, что вся эта злоба была вызвана простым женским соперничеством и ревностью, жестоко ошибаются в отношении этих дам из древнего рода септ Макнамара. Миссис Мак, напротив, обладала пухлой и добродушной душой, а Магнолия ни в коем случае не была особенно неблагородной соперницей на ристалище любви. Но тетя Ребекка была настроена высокомерно по отношению к Макнамара, которых она никогда не соглашалась знать больше, чем наполовину, видя их с трудом, часто вообще не замечая - хотя рост и активность Магнолии не всегда позволяли это сделать легко. Сегодня, например, когда началась оживленная стрельба и некоторые леди издавали прелестные робкие возгласы, мисс Магнолия не только пылала, как кирпич, но и своими прекрасными руками отломила ружейный затвор, и удостоилась большего количества комплиментов и аплодисментов, чем все стрелки рядом с ней, хотя стреляла она опасно далеко и была гораздо ближе к попаданию в старого Артура Слоува, чем этот респектабельный джентльмен, который размахивал шляпой и галантно ухмылялся. Несмотря на все это, тетя Ребекка, хотя и смотрела прямо на нее с расстояния всего в десять шагов, все же не могла разглядеть эту крупную и ярко накрашенную героиню; и Магнолия была так разгневана ее безмятежной дерзостью, что, когда впоследствии Гертруда дважды улыбнулась и любезничала, она только еще выше подняла голову и бросила сверкающий вызов из своих прекрасных глаз прямо на эту безобидную девственницу.

Все знали, что мисс Ребекка Чаттсуорт безраздельно правила в Бельмонте. С покладистым старым генералом и такой юной племянницей она столкнулась с меньшим сопротивлением, чем, возможно, хотелось бы ее пылкой душе. К счастью для генерала, лишь время от времени тетя Бекки по прихоти командовала Королевской ирландской артиллерией. У нее были и другие увлечения, столь же странные, хотя и не столь скандальные. Ее деятельному уму пришло в голову, что такие древние женщины Чаплизода, которые были лишены грамоты, — нищенствующие и им подобные — должны научиться читать. Дважды в неделю ее ‘школа для престарелых женщин’ под руководством этой энергичной леди собирала всех, кто страдал ревматизмом, параличом, тусклыми глазами, заложенными ушами и непобедимой глупостью. Над камином большими черными буквами была выведена надпись: "ЛУЧШЕ ПОЗДНО, ЧЕМ НИКОГДА!", и оттуда вышли роговые книги и очки, и к ним они прилагались со своими A-B ab и т. Д., А также с обильным хрипом и кашлем. Тетя Бекки поддерживала хороший огонь и раздавала каждой из своих полных надежд старушек по куску хлеба с бульоном, а также немного острой этики. Зимой она еще больше подбадривала их, выдавая каждой фланелевую нижнюю юбку, а кроме того, выдавала ежемесячное пособие по безработице. Таким образом, хотя по прошествии года, возможно, в целом не было никакого прогресса в обучении, это дело носило сносно обнадеживающий характер, поскольку академия увеличилась численностью, и двум старым приятелям понравились идеи "бульона" и "6d". месяц — один парикмахер Уилл Поттс, которого погубила дрожь в правой руке, другой пьяный пенсионер Фил Дулан с деревянной ногой — подали прошение о зачислении и, соответственно, были приняты. Затем тетя Бекки побывала в тюрьмах и умела подбирать там самых худших персонажей, и обычно у нее на руках было два или три освобожденных преступника. Некоторые люди говорили, что она немного вольтерьянка, но несправедливо; потому что, хотя время от времени она проявляла резкий социальный парадокс, она была хорошей озлобленной церковницей. Таким образом, она была либеральной и доставляла много хлопот — бесцеремонной и диктаторской - не без добродушия, но распоряжалась своими благосклонностями несколько тиранически и, по большей части, приносила более или менее положительный вред в процессе.

И вот генерал ("старина Чаттсуорт", как презрительно называла его Магнолия) приблизился со своей благожелательной ухмылкой, чопорными поклонами и всеми своими добродушными формальностями - ибо генерал и не думал игнорировать своего хорошего друга и офицера, майора О'Нила, или его сестру или племянницу — и поэтому он обратился к миссис Макнамара, которая прервала рассказ, в котором она демонстрировала О'Флаэрти прямое происхождение генерала от старины Чаттсуорта, армейского портного времен королевы Анны: и о его кузенстве с живым торговцем маслом в Корке — и приправила свою маленькую историю не очень приятной эпиграммой на его дядю, "консультанта", написанной доктором Свифтом, которую она произнесла со злобным смешком в ухо "Фейерверкеру", который тоже рассмеялся, хотя и не совсем понял шутку, и сказал: "О—хо—хо, убийца!"

Добрая миссис Мак приняла генерала надменно и сдержанно, а мисс Магнолия - с краткой любезностью и легким покачиванием головы, подняла веер и хихикнула что-то на ухо Тулу, который ухмыльнулся и беспокойно покосился уголком своего проницательного маленького глаза на ничего не подозревающего генерала и на тетю Ребекку; для доктора Тула было очень важно хорошо зарекомендовать себя в Бельмонте. Итак, видя, что мисс Мэг настроена быть злобной, и не желая быть скомпрометированной ее проделками, он засвистел и пролаял на своих собак и, весело ухмыльнувшись и взмахнув треуголкой, отправился на поиски других приключений.

Таким образом, между двумя домами существовали вражда и злоба, и безрассудная причуда тети Ребекки - подстричь Макнамара (ибо это не было ‘снобизмом", и в дни выступлений она часами разговаривала публично и фамильярно с неряшливой маленькой миссис Тул), навлекла на ее невинных родственников презрение и недоброжелательность; ибо такого рода проступки, как китайская измена, налагаются не только на главного преступника, но и, согласно шкале кровного родства, на его родных. Преступника рубят на мясорубке — его сыновей секут плетьми — его племянников превращают в котлеты — его двоюродных братьев — в косяки — и так далее - никто из семьи не избежит наказания; и, видя жестокие репрессии, спровоцированные такого рода безжалостностью, более жестокие и долговечные, чем любое другое, порожденное более ощутимыми обидами, христиане, которые молятся: "не введи нас в искушение", и повторяют: "блаженны миротворцы", в целом поступят мудро, воздержавшись от их применения.

Когда красивый, стройный капитан Деверо со смуглым лицом и большими, странными, серьезными глазами, с выражением ума, таким колоритным и необычным, что вызывало у него какой-то загадочный интерес, вошел в светло-зеленый, темно-синий мир, бедная Нэн Глинн из Палмерстауна посмотрела из-под своей красной воскресной шапочки для верховой езды украдкой на высокое, лихое, грациозное привидение взглядом дикой преданности и восхищения. Бедная Нэн! с твоими забавами и шалостями, с твоими сильными привязанностями и твоим роковым даром красоты, где теперь покоится твоя голова?

Красивый капитан Деверо! — Цыган Деверо, как они называли его за чистый смуглый цвет лица, — несколько минут спустя разговаривал с Лилиас Уолсингем. О, прелестная Лилиас, о, истинная леди, я никогда не видел того милого рисунка карандашом, о котором говорила моя мать, но предание о тебе дошло до меня — такой яркой и нежной, с розовыми и фиолетовыми оттенками, с веселыми, меланхоличными ямочками на щеках, что я вижу тебя сейчас, как тогда, на тебе еще сохранилась роса твоей юности, и вздыхаю, глядя на нее, словно на свою утраченную раннюю любовь.

‘Я слишком самонадеян, - сказал он. - Я такой праздный и бесполезный; я хотел бы, чтобы это было все — Я хотел бы стать лучше, но я такой слабый хвастун — отец-исповедник мог бы приблизить меня к моему долгу ... кто—нибудь, кто ругал бы и увещевал меня. Возможно, если бы какая-нибудь милосердная леди взяла меня в руки, из меня все-таки что-нибудь получилось бы.

В этой задумчивости была доля серьезности, которая позабавила юную леди, потому что она никогда не слышала о нем ничего худшего — очень юные леди редко слышат худшее, — чем то, что он сыграл один или два раза довольно высоко.

‘ Может, мне попросить Гертруду Чаттсуорт поговорить с ее тетей Ребеккой? ’ лукаво спросила Лилиас. - Предположим, вы посещаете ее школу на Мартин-Роу с надписью “лучше поздно, чем никогда” над камином: там, знаете ли, двое учеников вашего пола, и вы могли бы сидеть на скамейке с беднягой Поттсом и добрым стариной Дуланом.

-Благодарю вас. Мисс Лилиас, - ответил он с поклоном и легким смешком, который, казалось, ничуть не задел его. - Я знаю, что она сделала бы это ревностно, но не так хорошо и не так мудро, как могли бы другие; я хотел бы осмелиться попросить вас прочесть мне лекцию.

‘ Я! ’ воскликнула эта юная леди. — Ах да, я забыла, - весело продолжала она. - Пять лет назад, когда я была маленькой девочкой, вы как-то назвали меня викарием доктора Уолсингема, я была такой серьезной ... Вы помните?

Она не знала, как сильно был обязан ей Деверо за то, что она вспомнила эту жалкую шутку, и как много отдал бы в этот момент красивый лейтенант, чтобы поцеловать руку серьезной маленькой девочки пятилетней давности.

"Тогда я был более дерзким парнем, — сказал он, - чем сейчас; не могли бы вы забыть мои прежние дерзости и позволить мне искупить вину и быть вашим... вашим очень покорным слугой сейчас?"

Она рассмеялась. — Не моя служанка, но ты знаешь, что я ничего не могу поделать с тем, что ты моя прихожанка.

‘ И поэтому я, конечно, имею скромное право на ваши советы и порицания. Да, ты должен читать мне нотации — я не потерплю этого ни от кого, кроме тебя, и чем больше ты это делаешь, тем счастливее, по крайней мере, ты делаешь меня", - сказал он.

- Увы, если мое порицание вам приятно, то это верный признак того, что оно не принесет вам ничего хорошего.

- Это пойдет мне на пользу, и пусть это не будет таким горьким и правдивым, мне это тоже будет приятно, - ответил он с честным и очень необычным блеском в своих темных, странных глазах; и после небольшой паузы добавил: - Я скажу тебе почему, просто потому, что я предпочел бы, чтобы ты помнила о моих недостатках, а не о том, что ты совсем меня не помнишь.

- Но это не мое дело - злить людей.

‘ Скорее всего, тебе следовало бы огорчить меня или, возможно, обрадовать, то есть сделать лучше. Я думаю, вы хотели бы видеть, как улучшается ваш приход.

‘ Я бы так и сделал, но с помощью своего примера, а не проповеди. Нет, я оставляю это более мудрым головам — ректору, например", — и она придвинулась ближе к дорогому старику, бросив быстрый нежный взгляд, полный такой гордой привязанности, ибо она думала, что солнце никогда не освещало таких, как он, что заставило Деверо невольно вздохнуть. Старик не слышал ее — он был слишком поглощен своим разговором — он только почувствовал пожатие маленькой ручки своей возлюбленной и ответил на нее, по своему обыкновению, нежным пожатием своей затянутой в сутану руки, продолжая ученое эссе, адресованное молодому, странному, эрудированному, простому Дэну Лофтусу, о происхождении ветви Десмондов Деси. Между прочим, ходил слух — не знаю, насколько верный, — что эти два мудреца сочиняли между собой, помимо своих фолиантов о замке Чаплизод, нескончаемую историю Ирландии.

Деверо втайне был раздосадован невидимым, но непреодолимым сопротивлением, которое хорошенькая Лилиас Уолсингем, как казалось, бессознательно оказывала его приближениям к более близким и нежным пустякам. ‘ Маленькая Сирена! вокруг нее нарисованы воздушные круги, мимо которых я не могу пройти — да и зачем мне это? Как получается, что она меня интересует и в то же время так легко отталкивает? И — и когда я приехал сюда впервые, ’ продолжил он вслух, ‘ ты была, о боже! как же ты была ребенком, тебе едва исполнилось одиннадцать. Как давно я знаю вас, мисс Лилиас, и все же как вы формальны со мной. ’ В его глазах был почти свирепый упрек, хотя тон его был низким и нежным. — Что ж! - сказал он со странно изменившимся смешком. - Сначала вы взяли на себя обязательства - вы выступали против игры в карты, и я говорю вам откровенно, что собираюсь играть гораздо больше и гораздо выше, чем когда-либо прежде, а потому прощайте.

Он предпочел не заметить легкого движения, означавшего, что она собирается пожать ему руку, и только поклонился еще ниже, ответив на ее серьезную улыбку, которая, казалось, говорила: "Ну вот, теперь ты раздосадована", - еще одним легким смешком, весело повернулся и ушел.

‘ Она думает, что ранила меня, и, полагаю, думает, что я не могу быть счастлив вдали от нее. Я покажу ей, что могу; я не буду с ней разговаривать, нет, даже смотреть на нее в течение месяца!"

К этому времени Чаттсуорты, как и все остальные, уже разъезжались, и молодой мистер Мервин, которого заметили больше, чем он предполагал, проводил их до ворот фэйр-грин. Проходя мимо, он низко поклонился доброму пастору Уолсингему, который ответил на его приветствие, не беззлобно — такого никогда не было, — но очень серьезно, и своими кроткими и задумчивыми голубыми глазами печально проводил удаляющуюся процессию.

‘ Ага, вон он идет, Мервин! Что ж! — так — так — так ... молю Небеса, чтобы печаль и запустение не последовали за ним в это место. Ректор что-то пробормотал себе под нос и вздохнул, все еще провожая его взглядом.

Маленькая Лилиас, держа его за руку, удивлялась, взглянув в это любимое лицо, что могло омрачить его таким печальным и встревоженным выражением; а затем ее глаза также проследили за удаляющейся фигурой этого бледного молодого человека с некоторым интересом, не совсем без примеси беспокойства.

OceanofPDF.com

ГЛАВА V.

КАК КОРОЛЕВСКАЯ ИРЛАНДСКАЯ АРТИЛЛЕРИЯ РАЗВЛЕКАЛА СОСЕДЕЙ ЗА УЖИНОМ.

Если бы я так же мало лгал, как некоторые историки, я мог бы легко сказать вам, кто выиграл призы на этой стрельбе на Палмерстаун-Грин. Но, по правде говоря, я не знаю; мой двоюродный дед мог бы мне рассказать, потому что у него была великолепная память, но он умер, приятный пожилой джентльмен лет сорока и старше, когда я был маленьким сорванцом. Я помню его оживленное старое лицо, напудренную лысину и косичку, его стройную прямую фигуру и то, как весело он играл на скрипке, чтобы его юные потомки танцевали под нее. Но я был не в том возрасте, чтобы понять ценность этого тонкого, живого тома древних знаний или усомниться в оракуле. Что ж, теперь с этим ничего не поделаешь, и в бумагах, которые у меня есть, ничего не говорится по этому поводу. Но в тот вечер и в Палмерстауне, и в Чаплизоде веселью не было конца, и в поздний час на улицах раздавались громкие разговоры, и пение, и "хрюканье" на залитых лунным светом дорогах.

В столовой Королевской ирландской артиллерии также состоялся большой и приятный званый обед. Лорд Каслмэллард сидел там на почетном месте, рядом с веселым старым генералом Чаттсуортом, и достойным настоятелем, доктором Уолсингемом, и отцом Роучем, щеголеватым, румяным приходским священником в шелковом жилете, с хорошо очерченным брюшком, с его пристрастием к забавным историям, гарнирам и дружеской выпивке; и Дэном Лофтусом, этим простым, кротким, полуварварским молодым ученым, с хронически растрепанной головой, с безобидными маленькими светло-голубыми глазками, розоватыми от позднего ночное чтение, как правило, выдавало отсутствие у него блуждающих мыслей, и я не знаю, что хорошего, а что странного было в его некрасивых чертах.

Добрый доктор Уолсингем действительно из простой доброжелательности помог этому странному, доброму существу окончить колледж, был о нем высокого мнения и очень радовался его обществу. Они оба были увлечены книгами и, по их мнению, ревностными археологами. Они заполучили замок Чапелизод, хорошую сложную загадку. Это была тема, от которой они никогда не уставали. У Лофтуса уже было два фолианта выдержек, скопированных со всех записей, к которым доктор Уолсингем мог предоставить ему доступ. Действительно, они не могли бы работать усерднее, если бы собирали доказательства, подтверждающие их совместный титул на поместья лорда Каслмелларда. Это занятие было узами тесной симпатии между ректором и студентом, и они провели больше времени, чем казалось его прихожанам вполне приемлемым для здравомыслия, в загоне у реки, расхаживая взад-вперед и поперек, втыкая палки в землю и раскапывая старые стены под землей.

Лофтус, кроме того, был хорошим ирландским ученым и изучал кельтские рукописи. вызвал кое-какие подозрения по его предмету — не очень яркие или устойчивые, я допускаю, — но достаточные, чтобы восхитить ректора и внушить ему нежное почтение к неутомимому и разностороннему юноше, который посвящал успешному осуществлению своего хобби так много своих часов и так много своих языков, труда и мозгов.

Лорд Каслмэллард привык, чтобы его слушали, и не осознавал, какими чертовски скучными иногда бывают его речи. Это было размеренно, мечтательно и во всех отношениях неторопливо. Он развлекал учтивого старого генерала, сидевшего во главе стола, хвалебной речью в адрес Пола Дэнджерфилда — замечательного человека, безмерно богатого, умнейшего человека своего времени — он мог бы быть кем угодно. Его светлость действительно верил, что его английская собственность развалится на куски, если Дэнджерфилд откажется от управления ею, и внутренне он был безмерно обязан ему за то, что он сохранил агентство еще ненадолго. Он собирался навестить ирландские поместья — возможно, чтобы подшутить над Наттером. Он был холостяком, и его светлость утверждал, что стал бы потрясающей партией для некоторых наших ирландских леди. Чапелизод должен был стать его штаб-квартирой во время пребывания в Ирландии. Нет, он не был уверен — скорее, ему казалось, что он не из семьи Торли; и так продолжалось очень долго. Но хотя он ужасно утомил их, он ухитрился вызвать перед их мысленным взором очень гигантскую, хотя и несколько расплывчатую фигуру и во многом подогрел интерес, с которым обычно ждали новоприбывшего в этой приятной пригородной деревне. Неизвестно, как долго лорд Каслмеллард мог бы рассуждать на эту тему, если бы его случайно не прервали, и он сам крепко уснул в своем кресле без его или чьего-либо еще намерения. Ибо, подслушав во время короткой паузы, во время которой он потягивал кларет, как хирург Стерк употребил несколько очень сильных и даже устрашающих выражений в небольшой брошюре о магнетизме, теме, которая тогда вызвала ажиотаж — как это периодически происходило с гораздо более ранних времен вплоть до наших дней, — он лениво спросил доктора Уолсингема о его мнении по этому поводу.

Итак, доктор Уолсингем был большим любителем необычных знаний и запоминал их с порой болезненной точностью; и он сразу же начал ...

‘ Есть, милорд Каслмэллард, любопытный старый трактат ученого Ван Гельмонта, в котором он говорит, насколько я помню его слова, что магнетизм - это магическая способность, которая дремлет в нас под действием опиума первобытного греха и, следовательно, нуждается в возбудителе, каковым возбудителем может быть как добро, так и зло; но чаще всего это сам сатана, по причине какого-то предыдущего угнетения или соглашения с ведьмами. Сила, действительно, находится в ведьме, а не дарована им; но этот красноречивый или Изменчивый самозванец — таковы его слова — не позволит ей узнать, что это ее собственный природный дар, хотя в настоящее время она погружена в дремотное бездействие под действием наркотика первобытного греха.

Я искренне верю, что честное описание — не вашей поэтической чуши, а честное, кропотливое описание идеально удобной кровати и процесса отхода ко сну, при разумном использовании вскоре после обеда, перебило бы бодрость любого спокойного джентльмена, который любит вздремнуть после еды, — мягко задернуло бы завесу его чувств и погасило бы свечу его сознания в спальне. В обращении и цитатах доктора было так много о сонливости, наркотиках, бездействии и опиатах, что чувства покинули милорда Каслмелларда, и он проиграл, как вы, мой любезный читатель, должно быть, всю последнюю часть колыбельной доктора.

"Я бы отдал половину того, чем я владею, Тир, и все свои жизненные блага, - яростно шепелявил пухлый маленький лейтенант Паддок в одном из тех сценических припадков, к которым он был склонен, - чтобы быть первым Алектандром на борту".

Между нами говоря, Паддок был низеньким и толстым, очень сентиментальным и немного гурманом; его письменный стол был завален любовными сонетами и квитанциями на гарниры; он всегда был влюблен и часто бывал на кухне, где под розой любил руководить приготовлением критичных маленьких тарелочек, очень добродушный, довольно буквальный, очень обходительный, настоящий шевалье, без упрека. Он глубоко верил в свой трагический талант, но те, кому он нравился больше всего, не могли отделаться от мысли, что его пухлые щеки, круглые маленькие светлые глазки, шепелявость и некоторое неискреннее, хотя и торжественное выражение удивления, которое Природа, в одно из своих шутливых настроений, казалось, придала его лицу, противоречили его сиянию в этой драме. Он также был благословлен приятной верой в то, что его принимают у прекрасного пола, но по-настоящему верил в своих товарищей, которые знали его нелепости и его достоинства, смеялись над ним и любили его.

- Но, черт возьми, нет смысла делать все наполовину. Мельпомена - самая ревнивая из Муз. Говорю тебе, если ты заслужишь ее расположение, клянусь Юпитером, тебе придется отдать себя ее телу и тебе самому. Как, черт возьми, может парень, который с утра на учениях, а весь день у него голова забита тактикой и стрельбой, и... и...

- И "фаршированные голуби", и очаровательные женщины, - добавил Деверо.

— И такие сухие профессиональные материи, — продолжал он, не заметив, а может быть, и услышав вставку, — Как у него вообще может быть шанс противостоять гениям, без сомнения, превосходящим его по натуре (Паддок, мошенник, в это не верил), — но которые посвящают себя изучению искусства безудержно, исключительно, и ... и...

‘ Невозможно, ’ сказал О'Флаэрти. "Так вот, был Томми Шейкок из Баллибейсли, который ловил себя на том, что балансирует палочкой для скрипки на подбородке; и молодые лиди, и особенно мисс Китти Махони, обычно окружали его в бальном зале в Трали, смотрели, удивлялись и смеялись; а я, который выворачивал ему мозги, никак не мог прийти в себя, хотя в течение месяца вставал каждое утро в четыре часа и был вынужден уступить ему "соарт iv". прищурившись, я стал постоянно смотреть на трость для скрипки. Я начал с контрабаса, так же, как это делал он, — это было мощное упражнение, могу вам сказать. Два благословенных часа в день, регулярная практика, не считая нечетных получаса, то сейчас, то потом, в течение трех смертных лет, которые ему потребовались, чтобы освоить это, и у него появилась ямочка на подбородке, в которую можно было вложить деньги за костный жир.

‘ Практика, — продолжил Паддок, мне не нужно произносить его шепелявость по буквам, — учеба, время, которое нужно уделять , усердие как в больших делах, так и в малых — вот в чем секрет. Природа, разумеется...

— Да, Природа, конечно, мы должны поддерживать Природу, дорогой Паддок, так что передай бутылку, - сказал Деверо, которому нравился его бокал.

‘ Будьте покойны, мистер Паддок, если бы у меня была половина вашего джениуса для актерской игры, ’ настаивал О'Флаэрти, ‘ ничто не помешало бы мне участвовать в спектаклях театра на Смок-элли - инкогнито, я имею в виду, конечно. Есть такой замечательный маленький мистер Гаррик — о нем говорят во всех трех королевствах, сколько я себя помню, — и он зарабатывает свою тысячу фунтов в неделю — чеканкой, будьте любезны, — и он не может быть намного выше вас, потому что он невероятно маленький.

‘ Из них двоих я выше, - надменно сказал малыш Паддок, который навел справки и заявил, что на полдюйма выше Роциуса, честно, будем надеяться. "Но это все равно что строить воздушные замки; шутки в сторону, однако, признаюсь, я бы очень хотел — хотя бы ради червяка — сыграть две роли — Ричарда Третьего и Тамерлана".

- Разве не из этой части ты произнесла сочувственную речь в мою честь перед ужином?

- Нет, это была Жадность до Правосудия, - сказал Деверо.

‘ Да, так это было... не так ли? — это задушило его жену.

- С пудинговым влиянием, - настаивал Деверо.

‘ Нет. С — пух! — а— ты знаешь — и заколол себя, - продолжил О'Флаэрти.

"Булавкой для сала" - написано на хорошем итальянском.

— О, вовсе нет ... я думаю, это не итальянское, а английское ... пилла, Паддок, ну, вы знаете ... черный негодяй.

— Ну, английская или итальянская, трагедия или комедия, — сказал Деверо, который любил Паддока и не хотел его раздражать, а также видел, что Отелло задело то, что он позаимствовал все необходимое на кухне. — Осмелюсь сказать, что вас хорошо развлекли; и что касается меня, сэр, есть некоторые персонажи (в фарсе Паддок действительно был очень забавным), - в которых я предпочитаю Паддока любому актеру, которого я когда-либо видел.

— О—хо-хо! - засмеялся бедный маленький Паддок с самой приятной иронией, ибо втайне он очень восхищался Деверо.

И так они разговаривали о сцене. Паддок расхаживает, величественный и словоохотливый; неграмотный О'Флаэрти вваливается с искренними аплодисментами; а Деверо потягивает свой кларет и время от времени роняет тихое дерзкое словечко.

— Я никогда не забуду выражение лица миссис Сиббер в той последней сцене ... ну, вы знаете... в “Сироте”... Монимия... вы знаете, Деверо. И поскольку за столом к этому времени шла оживленная беседа, а стулья стояли немного неровно, Паддок соскользнул со своего и, обращаясь к Деверо и О'Флаэрти — просто чтобы дать им представление о миссис Сиббер, — начал с самым невозмутимым видом и писклявым фальцетом:

"Когда я ложусь на дно, я становлюсь могилой и совершенно забываюсь".

Монимия умирает в конце речи — как читатель, возможно, не знает; но когда Паддок подошел к черте ...

"Когда я умру, как это будет сейчас",

поскольку все лучшие моменты миссис Сиббер были еще впереди, каблук маленького лейтенанта зацепился за край ковра, когда он величественно летел с воображаемым обручем задом наперед, и, несмотря на неожиданный взмах руки в попытке восстановить равновесие, "сирота" полетел вниз вместе со столом, уставленным ложками и тарелками, с грохотом, оборвавшим все разговоры.

Лорд Каслмеллард проснулся, фыркнул и воскликнул: "Привет, джентльмены!"

- Это всего лишь бедняжка Монимия, генерал, - сказал Деверо с меланхолическим поклоном в ответ на пламенный и испуганный взгляд, брошенный на него этим доблестным офицером.

— Эй, а? - сказал его светлость, оживляясь и с бледной улыбкой оглядываясь вокруг остекленевшим взглядом; и я полагаю, он подумал, что дама каким-то образом представилась ему, пока он спал, и был доволен, потому что восхищался полом.

- Если здесь и происходит какое-то декламирование, то, я думаю, лучше бы оно шло на пользу компании, - сказал генерал немного угрюмо и пристально посмотрел на пухлого Монимию, который поправлял жабо и прическу и немного неловко усаживался на свое место.

- И я думаю, что не было бы ничего плохого, лейтенант Паддок, моя дорогая, - раздраженно говорит отец Роуч, потому что он сам был напуган аварией, - если бы в следующий раз вы умерли чуть легче.

Паддок начал извиняться.

— Неважно, - сказал генерал, приходя в себя, - давайте наполним наши бокалы, милорд Каслмэллард, мне сказали, что этот кларет - прекрасное вино.

- Очень красивое вино, - сказал милорд.

‘ А что, если, милорд, мы попросим этих джентльменов спеть нам песню? Послушайте, джентльмены, среди вас есть прекрасные голоса. Не соблаговолит ли какой-нибудь джентльмен порадовать компанию песней?

- Мне говорили, мистер Лофтус поет очень красивую песню, - сказал капитан Клафф, подмигнув отцу Роучу.

— Да, - воскликнул Роуч, поддерживая шутку (старую добрую и еще не совсем ставшую популярной), - мистер Лофтус поет, я заберу своего дэви - я слышал его!

Лофтус был застенчивым, простым и нелепым человеком, который не мог пропеть ни ноты. Поэтому, когда он открыл глаза, огляделся и покраснел, раздался общий стук бокалов и очень лестные возгласы по поводу песни мистера Лофтуса.

Но когда наступила тишина, к удивлению собравшихся, он подчинился, хотя и с явным трепетом, и сказал им, что будет петь так, как пожелает компания. Это была песня старого доброго писателя о Великом посте, и она, по сути, была обличением всякого лицемерия. Вслед за этим раздался громкий звон бокалов, и в толпе раздался веселый смех, приветствовавший это объявление. Отец Роуч выглядел странным и смущенным и бросил подозрительный взгляд на Деверо, потому что бедняга Дэн Лофтус, по правде говоря, попал в этот божественный пролив в очень уязвимое место.

Дело в том, что отец Роуч был, как иногда бывало с ирландскими священниками в те времена, немного спортсменом. Они с Тулом время от времени совершали таинственные экскурсии в Дублинские горы. У него была пара могучих добрых собак, которых он безвозмездно одалживал, будучи добродушным парнем. Он любил хорошую жизнь и веселых молодых людей и был популярен среди офицеров, которые обычно довольно свободно заглядывали в дверь зеленого холла его преподобия всякий раз, когда хотели одолжить его собак или посоветоваться с призрачным отцом (чье мнение ценилось даже выше, чем мнение Тула) по поводу больной собаки или хромой клячи.

Так вот, однажды утром — всего за несколько недель до этого — Деверо и Тул вместе заглянули к его преподобию по какому—то подобному делу — немного неожиданно - и обнаружили, что он ест зайчатину! — клянусь всеми богами, это был пирог с зайчатиной в середине Великого поста!

Это было за завтраком. Его обед был трапезой отшельника, и кто бы мог подумать, что эти проклятые искры попадут в его маленькую трапезную в такой ранний час? Здесь не было места двусмысленности; он был пойман на самом месте преступного разговора с пирогом-зайцем. Когда они вошли, он вскочил пружинисто, как Чертик из табакерки, с ножом и вилкой в руке и с блестящими отбивными, уставился на них со злым, обеспокоенным и встревоженным выражением лица, отчего их смех усилился. Прошло немало времени, прежде чем его выслушали, таково было веселье, так поддерживался огонь иронических комплиментов, расспросов и любезностей, а также общий шум.

Когда он это сделал, подняв руку, как заключенный, обвиняемый в убийстве, он сослался на "освобождение’. Я полагаю, что это было правдой, поскольку он подкрепил свое утверждение несколькими самыми религиозными клятвами и проклятиями и объяснил, что люди не всегда так сильны, как кажутся; что он мог бы, если бы ему хотелось, с разрешения своего епископа есть мясо при каждом приеме пищи в течение дня и каждый день в течение недели; что его отказ от этого был добровольным воздержанием — не по совести, а только из соображений целесообразности — чтобы предотвратить "необоснованные замечания" своих прихожан (взрыв смеха); что ему, возможно, воздали по заслугам за то, что он публично не воспользовался услугами своего епископа. устроение Божье (возобновившиеся взрывы веселья). Из-за этой дурацкой деликатности (опять этот отвратительный лошадиный смех) он поставил себя в ложное положение; и так далее, пока не началась проповедь "ad misericordiam", обращенная к "Капитану Деверо, дорогой’ и ‘Тулу, милый мой’. Что ж, они безжалостно расспрашивали его; они сели и съели все, что осталось от пирога с зайчатиной, под его задумчивым взглядом. Они заставили его подробно рассказать обо всех обстоятельствах, связанных с контрабандой дичи и незаконной перегонкой для каши. Никогда еще утро не было таким приятным. Конечно, он обязал их хранить все в вечной тайне, и, конечно, как и во всех подобных случаях, обет соблюдался неукоснительно; в столовой об этом никогда ничего не слышали — о, нет! - и Тул никогда не давал драматического представления об этом происшествии, усиленного и приукрашенного всем талантом маленького доктора к фарсу.

Конечно, был монолог, которым он часто впоследствии обращался к олдерменам Скиннерс-Элли и другим компанейским организациям за ужином, жесты доктора сопровождались ножом и вилкой в руках, и произносился он с сильным акцентом, то с волнующим пафосом, то с резким и неистовым возмущением, а то и с детской нежностью, под стук и звон бокалов и взрывы смеха компании. В самом деле, лорд—мэр, толстый неряха, хотя и не склонный к излишнему веселью, хохотал так, что у него перехватило дыхание, и он взмахом руки — он не мог говорить - умолял Тула дать ему передышку, на что словоохотливый исполнитель не обращал внимания, его светлости пришлось дважды вставать и подбираться к окну, иначе, как он впоследствии сказал, он должен был расстаться с жизнью; и когда представление закончилось, его толстые щеки были покрыты слезами, рот отвис, голова медленно моталась из стороны в сторону. прижав руки к пухлым ребрам, он выглядел таким бледным и запыхавшимся, что, хотя они ничего не сказали, несколько его товарищей пристально посмотрели на него и подумали, что он в довольно странном состоянии.

Вскоре после этого небольшого сюрприза, я полагаю, в знак ратификации тайного договора о молчании, отец Роуч устроил офицерам и Тулу грандиозный постный обед из рыбы, состоявший не менее чем из девятнадцати различных блюд, запеченных, вареных, тушеных, в общем, великолепное угощение; и Паддок рассказывал о некоторых из этих блюд более двадцати лет спустя.

OceanofPDF.com

ГЛАВА VI.

В КОТОРОМ ПРОДОЛЖАЕТСЯ МЕНЕСТРЕЛЬ.

Поэтому неудивительно, что отец Роуч, когда Лофтус в невинности своего сердца объявил о своей песне и ее теме, был очень встревожен и многое бы отдал за то, чтобы он не помог этому простому юноше справиться с его трудностями. Но теперь все должно идти своим чередом. Итак, среди благопристойного молчания Дэн Лофтус возвысил голос и запел. Этот голос был высокой маленькой свирелью с очень нервной дрожью в нем. Он откинулся на спинку стула, и были видны лишь белки его закатанных глаз; и, отбивая такт по столу одной рукой, похожей на коготь, двумя или тремя странными, короткими движениями и руладами, которые с большой точностью воспроизводились в каждом стихе, он произнес себя так, что, как я подозреваю, это была старинная мелодия псалма:

"Теперь, когда наступил Великий пост, давайте воздерживаться

от плотских созданий, живых или убитых;

Давайте поститься и размягчать плоть,

конфисковывать и держать ее в бедственном положении".

Тут у нескольких офицеров раздался удивительный, непередаваемый сдавленный звук, частично через рот, частично через нос; и старый генерал Чаттсуорт, хмуро уставившийся в свою тарелку с десертом, крикнул: ‘Заказывайте, джентльмены’, - строгим, но очень дрожащим голосом. Лорд Каслмэллард, опершись на локоть, с серьезным и мечтательным любопытством смотрел на певца, и ни он, ни его светлость не услышали, что его прервали, и продолжилась приятная песенка; и поскольку музыкант исправно повторял последние две строчки, как клерк в псалмопении, юные остряки, чтобы не разразиться гневом, присоединились к припеву, в то время как куплет за куплетом становились все более шумными и веселыми и придавали особое облегчение тонкому, высокому, дрожащему соло Лофтуса:

(Лофтус, соло.)

- Но отказаться от мяса, птицы, рыбы,

И есть картофель в блюде,

намазанный янтарем, или месиво из

ринго в испанском платье

(Хор офицеров.)

"Сделано из янтаря, или месиво из

колец в испанском платье".

— Это хорошая песня, — прошептал доктор Уолсингем на ухо лорду Каслмэлларду. - Я хорошо знаю эти стихи - изобретательный и набожный Хауэл сочинил их во времена правления короля Якова Первого.

‘Ha! благодарю вас, сэр, - сказал его светлость.

(Лофтус, соло.)

Или воздерживаться от всех изысканных блюд,

Но подпитывать наши мысли распутными желаниями,

Заставляя душу, как легкомысленную девку,

Носить пятна похоти.

(Хор офицеров.)

"Заставляя душу, подобно легкомысленной девке,

Носить нашивки похоти"

(Лофтус, соло.)

Это не для того, чтобы правильно соблюдать Великий пост,

А для того, чтобы разыгрывать лицемерного жонглера;

Ибо мы должны морить голодом внутреннего человека,

А внешнего тоже кормить отрубями.

(Хор офицеров.)

"Ибо мы должны морить голодом внутреннего человека,

А внешнего тоже кормить отрубями".

Я думаю, что ни одна песня никогда не вызывала более искренних взрывов смеха и аплодисментов. Паддок действительно был серьезен, поскольку его очень интересовали блюда, воспетые поэтом. Таким же, ради соблюдения морали, был и доктор Уолсингем, который, рассудительно сдвинув брови, отбивал такт движениями головы и рук, время от времени бормоча "верно, верно — хорошо, сэр, хорошо", поскольку ему нравилось это чувство.

Но честный отец Роуч был совершенно сбит с толку этим представлением. Он сидел, уткнув свой синий двойной подбородок в грудь, плотно сжав губы, с красной гримасой по всему лицу, его быстрые, маленькие, злые, подозрительные глазки смотрели из угла в угол то так, то этак, не зная, как отнестись к тому, что казалось ему преднамеренным заговором с целью поджарить его на потеху компании, которая последовала за заключительным куплетом всеобщим ревущим хором, перешедшим в бурю смеха, к которому отец Роуч предпринял нелепую попытку присоединиться. Но это был всего лишь пороховой отблеск, в одно мгновение поглотившийся темнотой, и черная опускная решетка его хмурого вида опустилась рубящим ударом, при этом он прокашлялся и, направив свое красное лицо и злобные маленькие глазки прямо на простака Дэна Лофтуса, сказал, выпрямившись очень прямо и отвесив необычно церемонный поклон:

‘ Я не знаю, мистер Лофтус, что именно вы подразумеваете под "безымянным козлом в испанском платье” (священник только что тайком привез из Саламанки замечательную церковную одежду): ‘и — человеком, одетым в заплаты, вы, кажется, сказали о ... о — заплатах похоти’. (Экономка отца Роуча, к сожалению, носила заплаты, хотя, уместно добавить, она была в высшей степени добродетельна и отнюдь не молода); "но я вынужден предположить, судя по тому, как это забавляет наших друзей, сэр, что козел отпущения, что бы это ни значило, - хорошая шутка, к тому же добродушная".

‘ Но, с вашего позволения, сэр, ’ решительно вмешался Паддок, для слуха которого оплошность священнослужителя прозвучала как диссонанс, ‘ мистер Лофтус ничего не пел о козленке, хотя козлятина неплохая штука: он сказал “рингос”, имея в виду, как я заключаю, эрингоус, вкусное варенье или кондитерское изделие. Вы что, никогда их не пробовали, ни консервированных, ни засахаренных — а — почему у меня — а — у меня случайно есть квитанция — а — и, с вашего позволения, сэр, превосходная квитанция. Когда я был мальчиком, я как—то приготовил их дома, сэр; и, клянусь Юпитером, мой брат Сэм ел их, пока его совсем не стошнило — я помню, так тошнило, клянусь Юпитером, что моей бедной матери и старой Доркас пришлось просидеть с ним всю ночь ... и ... Я хотел сказать, если вы позволите, сэр, я буду очень рад отправить квитанцию вашей экономке.

— Вам это не понравится, сэр, — лукаво заметил Деверо. — Но на самом деле есть отличное блюдо — совсем другого сорта - постное блюдо - рыба, знаете, Паддок, - то, которое вы описали вчера; но у мистера Лофтуса, я думаю, есть способ получше.

- А вы знали, сэр? - спросил Паддок, у которого был острый аппетит к знаниям.

- Я не знаю, капитан Паддок, - растерянно пробормотал Лофтус.

- Что это? - коротко спросил его преподобие.

- Жареную плотву, - ответил Паддок, совершенно невинно глядя в пылающее лицо богослова.

-Благодарю вас, - сказал отец Роуч с выражением, которого вежливый маленький Паддок ни в малейшей степени не понял.

— И как вы его поджариваете - мы знаем расписку Лофтуса, - настаивал Деверо с поразительной жестокостью.

- Прямо как шишка, - оживленно ответил Паддок.

- И как же это? - поинтересовался Деверо.

— Снимите с куска кожу, выпотрошите его, разделите на части, — многословно отвечал Паддок, - и разрежьте каждую сторону на две части; приправьте солью, перцем и мускатным орехом и сбрызните топленым маслом; подавайте его с ломтиками апельсинов, барбариса, винограда, крыжовника и сливочным маслом; и вы увидите, что он с восторгом ест либо фаршированное мясо, либо окорок.

Эта рапсодия, произнесенная с быстротой и выразительностью искренней шепелявости Паддока, сопровождалась общими проявлениями веселья со стороны компании, и священник, который наполовину подозревал, что Паддок все это выдумал, уже был готов наброситься на него, когда лорд Каслмэллард встал, чтобы откланяться, и генерал немедленно освободил кресло, и, таким образом, компания распалась, разбившись на группы, и большая часть неспешно направилась в "Феникс", где в клубной комнате они, с меньшей сдержанностью и некоторыми новыми новобранцы предавались удовольствиям вечера, которые, как это иногда бывает, закончились чем-то довольно серьезным.

OceanofPDF.com

ГЛАВА VII.

ПОКАЗЫВАЕТ, КАК ДВА ДЖЕНТЛЬМЕНА МОГУТ НЕПРАВИЛЬНО ПОНИМАТЬ ДРУГ ДРУГА, НЕ ПОЗВОЛЯЯ КОМПАНИИ ПОНЯТЬ ИХ ССОРУ.

Лофтус к этому времени забрался в дикое логово своей мансарды, заваленное потрепанными бумагами и книгами, а отец Роуч в святилище своей маленькой гостиной ворчал над костями индейки, запеченной с мясом, и собирался успокоить свою измученную душу щедрым возлиянием горячего пунша с виски. Действительно, он обладал покладистым характером и в целом был очень хорошим парнем.

Доктор Тул, которого молодые люди застали вместе с Наттером за шашечной доской в клубной комнате, оставил свою игру, чтобы внимательнее изучить историю о Великопостном гимне Лофтуса и епитимье бедного отца Роуча, потер руки, хлопнул себя по бедру и восторженно закричал. О'Флаэрти, который заказал пунш и, к сожалению, был склонен впадать в меланхолию и драчливость из—за выпивки, теперь пребывал в мрачном настроении, рассуждая о прелестях своей несравненной любовницы, леди Магнолии Макнамара, - ибо он не был одним из тех сентиментальных пастухов, которые трубят о своей любви в уединенных долинах и других уединенных местах, а скорее любил выставлять напоказ свои обнаженные шрамы и реветь о своих нежных муках в назидание рыночной площади.

В то время как он описывал атрибуты этого чарующего "блюда", Паддок, стоявший менее чем в двух ярдах от него, едва ли не с меньшим пылом описывал совершенство ‘поросячьего жаркого с волосом наперевес’, и из них двоих получилось попурри вроде "Ростбифа Старой Англии" и "Последней розы лета", переложенных чередующимися строфами. О'Флаэрти внезапно остановился и несколько сурово сказал лейтенанту Паддоку:

- Большое ли значение имеет, сэр (или, как произносил это О'Флаэрти, “извините”), есть ли на животном шерсть или нет?

- Все, что угодно, в этом конкретном понимании, - немного высокомерно ответил Паддок.

- Но, - сказал Наттер, который, хотя и не был большим болтуном, приложил бы все усилия, чтобы предотвратить ссору, и в то же время подмигнул Паддоку в знак того, что О'Флаэрти был просто немного "сердечен" и поэтому просил оставить его в покое, - что значит свиная шерсть по сравнению с человеческими локонами?

- По сравнению с человеческими локонами? - перебил О'Флаэрти с суровой неторопливостью и пристально и довольно неприятно уставился на Наттера (я думаю, он заметил это подмигивание и, возможно, не понял его значения).

- Да, сэр, а у миссис Магнолии Макнамара такая роскошная шевелюра, какую вы только могли пожелать увидеть, - говорит Наттер, думая, что очень ловко его обводит вокруг пальца.

- То, что я мог бы пожелать увидеть? - мрачно повторил О'Флаэрти.

- Насколько вы могли пожелать видеть, сэр, - твердо повторил Наттер, потому что его было нелегко сбить с толку; и несколько секунд они молча, немного угрожающе, хотя и озадаченно, смотрели друг на друга.

Но О'Флаэрти после короткой паузы, казалось, забыл о Наттере и вернулся к своей небесной теме.

- Будьте добры, сэр, у этой юной лиди самая красивая ямочка на подбородке, которую я когда-либо видел!

- Вы когда-нибудь клали в него горошину кабачкового жира, сэр? - просто спросил Деверо со всем прекрасным безрассудством юности.

- Нет, извините, - ответил О'Флаэрти низким голосом и бросил очень опасный взгляд. - и я хотел бы посмотреть на человека, который в моем присутствии осмелится воспользоваться этой свободой.

— Какое славное имя Магнолия! — поспешно вмешался малыш Тул; ибо среди этих достойных людей было принято предотвращать ссоры — очень серьезные дела в наши веселые дни — своевременными маленькими развлечениями, и удивительно, что в критический момент можно сделать, внезапно преподнеся пустяк; иногда булавочный наконечник - по крайней мере, удивительно маленький - безобидно отводит накапливающееся электричество пары раздутых, хмурых грозовых туч.

- Именно ее благородная крестная, когда семья жила в Каслмаре, в графстве Роскоммон, леди Каррик-о'Ганниол, даровала его, - величественно произнес О'Флаэрти, — своей крестнице, поскольку у кого было больше прав - я спрашиваю, у кого было больше прав? ’ он хлопнул ладонью по столу и оглядел присутствующих, приглашая их возразить. "Мои крестные матери, при моем крещении — это катехизис, и весь город Чаплизод не откажется от этого — Катехизис Святой Церкви, — в то время как Гиацинта О'Флаэрти из Кулнакирка, лейтенант Фейерверкер, носит шпагу".

- Благородно сказано, лейтенант! - воскликнул Тул, лукаво подмигнув через плечо.

- А что насчет нима этого лиди, сэр? - спросил влюбленный фейерверкер.

- Ей-богу, сэр, это чистая правда, леди Каррик-о'Ганниоль была ее крестной матерью. ’ и Тул пустился в рассказ о том, как возникли эти отношения; рассказывая об этом, однако, с большой осторожностью и мягкостью, извлекая всю сатиру и придавая им вполне достойный характер, ибо от лейтенанта Фейерверкера так сильно пахло порохом, что маленький доктор, хотя он никогда не вздрагивал, когда того требовал случай, не хотел давать ему повода для откровенности. Те, кто раньше слышал ту же историю от озорного веселого маленького доктора, были, осмелюсь сказать, удивлены тем грандиозным и комплиментарным поворотом, который он придал ей сейчас.

Дело в том, что имя бедняжки Магнолии прозвучало в ее устах не очень любезно. Юная леди Каррик-о'Ганниол была немного остряком и сажала магнолию — одну из первых ботанических редкостей, увиденных в Ирландии, — когда прибыла записка от добродушной, вздорной, вульгарной миссис Макнамара, которая хотела назначить духовным опекуном своей дочери пэриссу. Ее светлость написала карандашом на обороте записки: ‘Пожалуйста, позвоните дорогой малышке Магнолии", - и тут же забыла об этом. Но г-жа Макнамара был очарован, и автограф остался после этого в течение двух поколений среди архивов семьи; и, с большой улыбок и много самодовольства, она сказала, что Лорд Каррик-о’-Gunniol об этом, только за пределами Большого жюри-в номер, где она познакомилась с ним во время судебного разбирательства неделю; и, будучи человеком слабым и рассудительный характер, а добрый и очень вежливый, хотя его улыбка была совсем рядом взрывается в смехе, как он дал хорошее леди табак из собственного окна — он все еще был очень обеспокоен и раздосадован, и спросила его женщина, когда он вернулся домой, как она могла спровоцировать старая Миссис Макнамара, чтобы дать, что нелепое имя для ее крохи; это Ее Светлости, который так не думал, поскольку был сильно отвлечено, и будучи уверенным, что малыш на самом деле был крещен, и последние восстановления Магнолия Макнамара, смеялись очень весело, поцеловал ее Господь, Который был покачав головой, серьезно, и затем пришить ее капюшон, поцеловал его снова, и, смеясь, выбежали, чтобы посмотреть на нее магнолии, которую, по пути мести, он отныне, несмотря на ее уговоры, всегда называл ее ‘Макнамара;’ пока, к ее большой радости, он вышел с ней, как это иногда бывает, в неподходящее время, и попросил старика Мака — большой, мягкий человек — то дошедшие до нас, сама мадам, медсестры, детские магнолии, и все, кто прибыл в замок, чтобы выйти, и увидеть Леди Керрик-о’-Gunniol по Макнамара, и воспринимается не скользит, такова сила привычки, хотя семья смотрела и Леди С. смеялся в невостребованными сторону, при внезапном воспоминании о сушильный она однажды, когда ребенок, над цветком-кровать; и вспыхивали неоднократно, моего Господа, огорчение и недоумение, когда они шли в сторону экзотики.

Когда Тул закончил свой маленький семейный анекдот, который, вы можете быть уверены, он позаботился о том, чтобы сделать его как можно более приятным для "Рыцаря Магнолии", с помощью не очень скрупулезных сокращений и вставок он завершил все, не дав ни секунды на критику или вопрос, сказав отрывисто, хотя и бессвязно.

- Итак, что вы скажете, лейтенант, о валлийском кролике на ужин?

Лейтенант невозмутимо кивнул в знак согласия.

- Ты выпьешь, Псих? - крикнул Тул.

- Нет, - сказал Наттер.

- А почему бы и нет? - спрашивает Тул.

— Ну, я верю песне Тома Рука "Во славу устриц", - ответил Наттер, - особенно куплету...

“Юноша никогда не доживет до того, чтобы почесать седую голову,

Когда на ужин ему подают уэльского кролика в постель”.

Как получилось, что Наттер едва разжал губы в этот вечер — в который, как отмечали люди, знавшие его дольше всех, он был беспрецедентно разговорчив, — и при этом мгновенно не стал объектом, на который О'Флаэрти бросал свои самые свирепые и подозрительные взгляды? И теперь, когда я знаю намек, который уловил драчливый лейтенант, я не могу не восхищаться фатальностью, с которой, без малейшего умысла, произошло очень серьезное недоразумение.

- Что касается того, живы молодые люди, чтобы почесать седые головы или нет, сэр, - сказал молодой офицер самым угрожающим тоном, - я не понимаю, какое отношение к этому может иметь человек вашего возраста. Но позволю себе заметить вам, сэр, что джентльмен, будь он “юноша”, как вы говорите, или в возрасте, как вы are, который стремится развлечься за счет других, чертовски сильно рискует, сэр, получить поцарапать себя там, где ему это меньше всего понравится.

Маленький Псих, хотя и был серьезен и обычно молчалив, обладал собственным характером и даже не помышлял о том, чтобы подчиняться хулигану. Это правда, он не имел ни малейшего представления, почему дерзость молодого джентльмена привлекла к нему внимание, но и спрашивать не собирался. Черты его лица цвета красного дерева на мгновение потемнели до бревенчатого, а белки глаз яростно сверкнули.

— Мы в этой части света не привыкли, сэр, к вашим коннаутским представлениям о вежливости; мы встречаемся здесь для общения, сэр; короче говоря, молодой джентльмен, если вы не смените тональность, то обнаружите, что в эту игру могут играть двое — и ... и, уверяю вас, сэр, на зеленом поле появятся парики, сэр.

Тут вмешалось несколько голосов.

‘ Замолчите, джентльмены, и дайте мне сказать, или я наброшусь на него! ’ взревел О'Флаэрти, который, надо отдать ему справедливость, в этот момент выглядел способным на все. - Я полагаю, сэр, - продолжил он, обращаясь к Наттеру, который стоял перед ним, как маленький охотничий петушок, - что нет ничего необычного в том, что один джентльмен, оскорбляющий другого, вынуждает его доходить до рукоприкладства с его персоной.

-Эй! а? - переспросил Наттер, уродливо поджимая губы и засовывая руки в карманы бриджей.

‘ Подвергать его жестокому обращению вручную, сэр, - повторил О'Флаэрти, - нанося удары руками, ногами или хлыстом по любой части его тела; или применяя более мягкие методы, такие как потягивание за подбородок или похлопывание пальцем по носу. Обычно, сэр, с целью избежать неджентльменского шума, неудобств и неразберихи один джентльмен просит другого считать себя оскорбленным способом, каким бы он ни был, наиболее невыносимым для его чувств, который я прошу сейчас, сэр, позволить себе предпочесть вам; и когда вы прибегнете к услугам друга, я надеюсь, что лейтенант Паддок, который живет со мной в одном доме, будет, учитывая, что я офицер того же почетного корпуса, представлять опасность в этой части города. графство и, прежде всего, джентльмен, который может проявить такую же щедрость, как и он сам (здесь низкий поклон Паддоку, который ответил тем же); что лейтенант Паддок будет настолько чувствителен и добр, что примет его от моего имени и будет действовать как мой друг, чтобы уладить все детали, чтобы уладить, насколько это возможно, легко, это самое неспровоцированное дело".

С этими словами он отвесил еще один поклон и вопросительно замолчал, обращаясь к Паддоку, который с достоинством прошепелявил :

— Сэр, эта обязанность по многим причинам тягостна, но я... я не могу отказаться, сэр, и я принимаю ваше доверие.

Итак, О'Флаэрти пожал ему руку с еще одним поклоном, молча и надменно поклонился, обошел комнату и исчез, а вокруг поднялся общий гул и цоканье языков.

— Мистер Наттер, я надеюсь, все можно уладить мирным путем, — сказал Паддок, стараясь выглядеть как можно более высоким и грузным. — В настоящее время я... то есть в данный момент я ... не совсем понимаю... (дело в том, что он понятия не имел, о чем, черт возьми, идет речь) ... но ваш друг найдет меня ... вашего друга... у меня дома до часу ночи, если потребуется.

Итак, поклон Паддоку. В тот момент, когда возникало дело такого рода, все, кого это касалось, становились сдержанными и официальными, а представители всего лишь церемонного этикета и детально регламентированного боевого порядка. Итак, как я уже сказал, Паддок величественно поклонился Наттеру, а затем величественно всей компании и удалился.

Наступило своего рода ошеломление и затишье на несколько секунд. Произошло что-то очень решающее и серьезное. На одном или двух лицах была та суровая и загадочная улыбка, которая подразумевает не веселье, а своего рода реакцию в присутствии поразительного и немного ужасного. Наступило молчание; джентльмены тоже на несколько мгновений застыли в своих позах, и все взгляды были устремлены на дверь. Затем некоторые повернулись к Чарльзу Наттеру, и кратковременное наваждение рассеялось само собой.

OceanofPDF.com

ГЛАВА VIII.

РАССКАЗЫВАЮЩИЙ О ТОМ, КАК ДОКТОР ТУЛ И КАПИТАН ДЕВЕРО ОТПРАВИЛИСЬ По ПОРУЧЕНИЮ ЛУНЫ.

Почти дюжина джентльменов разразились разом многословной речью. Наттер был вне себя от ярости, но, будучи человеком немногословным, проявил свой гнев главным образом на лице и стоял, широко расставив ноги и засунув руки в карманы пальто, спиной к камину, дерзко выпятив грудь, втягивая воздух в состоянии сильного напряжения, и был настолько похож, насколько респектабельный коротышка ростом пять футов шесть дюймов мог быть похож на того великана, который почуял кровь ирландца и выругался: "Гонорар! Фау!! Фум!!!" он бы "съел его на ужин в тот вечер".

‘ Никто из корпуса не может представлять тебя, Наттер, ты же знаешь, - сказал капитан Клафф. ‘ Возможно, Паддоку и О'Флаэрти придется нелегко, учитывая нынешнее положение вещей, но, клянусь Юпитером! если кто-нибудь из нас окажется на другой стороне, генерал действительно устроит очень серьезное дело.

- Тул, ты не можешь? - спросил Деверо.

‘ Об этом не может быть и речи, ’ ответил он, закрыв глаза, нахмурившись и покачав головой. ‘ Наттер знает, что нет человека, для которого я бы сделал это раньше; но я не могу — я слишком часто отказывался; кроме того, вы знаете, я понадоблюсь вам профессионально; потому что Стерк завтра весь день должен присутствовать на дознании в Королевской больнице — но, черт возьми, в чем сложность? Разве нет? — пух! — почему под рукой должно быть много парней. Просто ... просто подумай минутку.

- Мне все равно, кто, - сухо и свирепо сказал Наттер, - лишь бы он мог зарядить пистолет.

"Том Форсайт прекрасно справился бы, будь он дома", - сказал один из них.

- Но это неон, - заметил Клафф.

- Что ж, - сказал Тул, подбираясь поближе к Деверо, вкрадчивым шепотом, - предположим, мы попробуем Лофтуса.

- Дэн Лофтус! - воскликнул Деверо.

‘ Дэн Лофтус, ’ раздраженно повторил маленький доктор. ‘ Помните, сейчас только одиннадцать часов. Конечно, он не из выдающихся людей, но что мы можем придумать лучшего.

- Привет, донк! - сказал Деверо, надевая свою треуголку, пожимая плечами и чуть насмешливо улыбаясь, и доктор засуетился рядом с ним.

- Откуда, черт возьми, взялся этот бродяга О'Флаэрти? - доверительно спросил Клафф старого майора О'Нила.

- Коннотмен, - ответил майор с мрачной улыбкой, поскольку сам был родом из этой провинции и, возможно, немного гордился своим соотечественником.

‘ Тул говорит, у него хорошие связи, ’ продолжал Клафф. ‘ Но, клянусь Юпитером! Я никогда не видел такого - простого Тига; и самого разношерстного дьявола в кошачьей горе.

- Я не совсем понимал, почему он остановил свой выбор на мистере Наттере, - заметил майор с мягкой улыбкой.

- Я избавлю от него город, - с проклятием отчеканил Наттер, косясь на свой ботинок и резко постукивая подошвой по полу.

- Если вы думаете о каких-либо неприятных мерах, джентльмены, я бы предпочел, с вашего позволения, ничего о них не знать, - сказал хитрый, спокойный майор. - поскольку генерал, как вам известно, высказал твердое мнение о подобных делах; и поскольку мне уже пора спать, я пожелаю вам, джентльмены, спокойной ночи. - и майор ушел.

‘ Клянусь жизнью, если этому Конноту раппари будет позволено продолжать здесь свое дело по неизбирательным убийствам, он сделает службу очень приятной, ’ продолжал Клафф, который, хотя и был бойким молодым человеком сорока восьми лет, не испытывал особого желания быть застреленным. - Я считаю, что генерал должен взять дело в свои руки.

- Не раньше, чем я закончу с этим, - прорычал Наттер.

- И отправьте молодого джентльмена домой, в Коннот, - продолжал Клафф.

- Сначала я отправлю его в другое место, - сказал Наттер, намекая на хорошо известную альтернативу лорда-протектора.

На открытой улице, под лукавой старой луной, рыжий маленький доктор Тул в своем великолепном парике и цыганка Деверо в поисках оруженосца для доброго рыцаря, который стоял, тяжело дыша, в ожидании битвы в парадной гостиной "Феникса", увидели красный отблеск в спящем окне Лофтуса.

- Он жив и все еще шевелится, - сказал Деверо, подходя к двери в холл с военной беспечностью.

‘ Тише! ’ сказал Тул, хватая его за пояс. ‘ Мы не должны шуметь — дом спит. Я справлюсь с этим — предоставь это мне.

И он набрал пригоршню гравия, но, не имея нужной дальности, швырнул все это в окно спальни старого Тома Драуха.

— Черт бы побрал этого старого пройдоху, - яростно прошептал Тул, - он всегда путается под ногами; последний человек в городе, которого я бы хотел ... но это неважно. - и вверх полетел камешек, более метко направленный, потому что на этот раз он попал прямо в окно Лофтуса, и на улицу посыпался приятный дождь битого стекла.

- Черт бы тебя побрал, Тул, - сказал Деверо, - ты взбудоражишь весь город.

— Черт бы побрал этот стакан - он тонкий, как бумага, - пробормотал Тул.

- Лофтус, ты нам нужен! - крикнул Тул хриплым шепотом и воздел руки рупором, когда над головой показалась взъерошенная голова студента, похожая ни на что в жизни, кроме куриного гнезда.

- Коклофтус, спускайся, ты слышишь? - позвал Деверо.

‘ Доктор Тул и лейтенант Деверо — Я— я— боже мой! ДА. Джентльмены, ваш покорнейший слуга, ’ рассеянно пробормотал Лофтус и сильно стукнулся головой об оконную раму, приходя в себя после легкого поклона. ‘ Я присоединюсь к вам, джентльмены, через минуту. И куриное гнездо исчезло.

Тул и Деверо немного отступили в тень противоположных зданий, потому что, пока они ждали, темное привидение, предположительно, старый Засуха в ночной рубашке, появилось в окнах этого джентльмена, приветствуя послов мопом и мо, очень угрожающим и энергичным образом. Как только эта демонстрация утихла, дверь в холл широко распахнулась — и действительно, так ее и оставили, — и наш друг Лофтус, в чудесном старом шелковом сюртуке, который при лунном свете выглядел совершенно неописуемо, порванная подкладка петлями свисала с юбок, бледный и бесцветный, как обрывки знамен в соборе; его рубашка была расстегнута у ворота, бриджи расстегнуты на коленях, а гигантские, бесформенные и заплесневелые тапочки цеплялись за его ноги и стучали по ним, спустился по ступенькам, его легкая , круглые маленькие глазки и странное спокойное личико, пристально смотрящее на них из тени, и закопченный томик богословия, зажатый под мышкой, с пальцем между страницами, чтобы сохранить место.

Когда Деверо увидел, что он приближается, все это — миссия, служба, человек и все остальное - поразило его с такой абсурдной точки зрения, что он разразился взрывом смеха, который становился тем более неистовым и оглушительным, чем серьезнее и умоляюще пытался утихомирить его Тул, указывая обеими руками и всеми растопыренными пальцами на окна спящих горожан, корча ужасные гримасы, пожимая плечами и глазея. Но у молодого джентльмена не было привычки отказывать себе в невинных удовольствиях, и, отряхнувшись от Тула, он зашелся по темной стороне улицы, заливаясь смехом, время от времени делая себе вполголоса короткие замечания, которых его коллега не мог слышать, но которые, казалось, заставляли его снова пускаться в новые полувоплощения и взрывы хохота, и предоставил доктору самому вести переговоры с Лофтусом.

- Ну? - спросил Деверо, к этому времени отдышавшийся, когда маленький доктор, очень красный и мрачный, важно подошел к нему по тенистому тротуару.

‘Ну? ну? — о, да, очень хорошо, если быть уверенным. Хотел бы я знать, что, черт возьми, нам теперь делать, - проворчал Тул.

- Значит, ваш драгоценный оруженосец отказывается действовать? - спросил Деверо.

‘ Чтобы быть уверенным, что он знает. Он видит, как ты идешь по улице, готовый умереть со смеху — по пустякам, ей-богу! ’ выругался Тул с глубоким отвращением. ‘ И — и — ох! черт возьми! это все чертова чушь. Сэр, если вы не могли сохранять серьезность в течение пяти минут, вам вообще не следовало приходить. Но почему меня это должно волновать? Это дело Наттера, не мое.

‘ И хорошо, что мы потерпели неудачу. Ты когда-нибудь видел такую рыбу? Он бы наверняка застрелился или Спятил. Но шанс еще есть: мы забыли о клубе "Найтингейл"; они все еще в Фениксе.

‘ Фу ты, сэр! они все портные и бакалейщики, - сказал Тул с большим раздражением.

- Однако среди них есть два или три хороших имени, - ответил Деверо, и к этому времени они были уже на пороге Феникса.

- Ларри, - крикнул он официанту, - клуб "Найтингейл" там, не так ли? - Он взглянул на огромную дверь задней гостиной.

‘ Будьте сильными! Капитан, можно и так сказать, - сказал Ларри, подмигнув и радостно улыбнувшись.

‘ Видишь ли, Ларри, ’ важно сказал Тул, - у нас сейчас все немного серьезно; так что просто скажи, есть ли там кто-нибудь из джентльменов; ты — ты теперь понимаешь; совершенно уверен? Ты видишь меня?"

Ларри подмигнул — на этот раз серьезно, — опустил взгляд на пол, потом на карниз и ...

— Что ж, - сказал он, - буду с вами откровенен, шутите в эту минуту — видите ли, полчаса назад все было по-другому - единственный джентльмен, которого я бы взял на себя смелость рекомендовать вам как совершенно трезвого, - это мистер Макен с Петтикоут-лейн.

- Он занимается бизнесом? - спросил Тул.

- У него магазин? - спросил Деверо.

‘Магазин! два магазина; — великий человек в сфере свечей, - ответил Ларри.

‘Хм! хотя это не совсем то, чего мы хотим, - говорит Тул.

- Наверняка есть среди них такие, которые не держат магазинов, - немного нетерпеливо сказал Деверо.

- Миллионы! - воскликнул Ларри.

- Подойди, назови их имена.

— Сегодня вечером приходил только один из них, мистер Дулан из Стоннибаттера, он торговец на пенсии.

‘ Этого достаточно, ’ вполголоса сказал Тул Деверо. Деверо кивнул.

- Просто, я говорю, похлопайте его по плечу и скажите, что доктор Тул, вы знаете, из этого города, со множеством комплиментов и извинений просит его перекинуться с ним парой слов, - сказал доктор.

‘Ху! Доктор, дорогой, он спустился первым, и его без сознания отнесли в карету, когда мистер Крозье из Крайст-Черча сказал: “Подойди, Роджер, послушай”. - Он в своей постели в Стоннибаттере добрых полтора часа назад.

- Торговец на пенсии, - говорит Деверо. - Ну, Тул, что бы ты посоветовал сейчас?

‘ Ей-богу, я думаю, кто-то из нас должен съездить в город. Никогда не стоит бросать беднягу Наттера в беде; и, между нами говоря, этот О'Флаэрти — кровожадный идиот, ей—богу, и его следует убрать.

— Давай посмотрим на Наттера — тебе или мне пора идти - возьмем одну из “головешек” этого певца.

Позволю себе заметить, что "нодди" был наемным транспортным средством Дублина и загородных поездок, запряженным одной лошадью, которое с тех пор уступило место прогулочному автомобилю, который, в свою очередь, наполовину вытеснен кэбом.

И Деверо, сопровождаемый Тулом, снова вошел в гостиную. Но без их помощи дело налаживалось само собой, и вот-вот должен был появиться второй, о котором они ничего не знали.

OceanofPDF.com

ГЛАВА IX.

КАК НАШЛИ ОРУЖЕНОСЦА ДЛЯ РЫЦАРЯ С ПЕЧАЛЬНЫМ ЛИЦОМ.

Когда доктор Тул ворчал по поводу своего разочарования, он совершенно не осознавал, насколько близко его беседа с Лофтусом перевернула все дело с ног на голову. Он понятия не имел, насколько этот достойный человек был в ужасе от его предложения; и Тул в гневе ушел, не пожелав ему спокойной ночи и сделав замечание, в котором довольно отчетливо прозвучали слова ‘старая женщина’. Но Лофтус оставался под лучами луны в смятении и горькой растерянности. Было так поздно, что он едва осмелился побеспокоить доктора Уолсингема или генерала Чаттсворта. Но тут послышались приглушенные интонации песни — не вакхической, а сентиментальной — что—то о Дафне и поклоннике, пробивающихся сквозь ставни рядом с дверью в зеленый холл, и Дэн мгновенно вспомнил об отце Роуче. Поэтому, решительно постучав в окно, он заставил мелодию стихнуть и ставню открыться. Когда священник, выглянув наружу, увидел Дэна Лофтуса в его халате, я думаю, он на мгновение подумал, что это что-то с соседнего церковного двора.

Однако его преподобие вышел и встал на ступеньках, окутанный больничным ароматом жареных костей, лимонов и алкоголя, и, нежно пожав гостю руку — ибо в нем не было злого умысла, а великопостную песенку он вполне прощал, поскольку, выражаясь современным языком, она была не хуже несчастливой "случайности", — собрался потащить его в гостиную, где, по его словам, укрылся ‘его благородный друг’. Это был "Пэт Махони, только что приехавший из—за Килларни, - человек, умеющий играть роли, вести беседу и прекрасный певец".

Но Дэн воспротивился и рассказал свою историю серьезным шепотом в холле. Священник сложил рот в странную круглую букву "О", через которую сделал долгий вдох, приподняв брови и медленно вращая глазами.

‘Драгоценный камень! И Наттер, самый сильный из всех мужчин на земле — хотя я часто слышал, что он был прекрасным стрелком и милым маленьким фехтовальщиком в молодости, да и в игре тоже — о, да будут силы! теперь ты можешь разглядеть эту все еще играющую роль в "кости — и - вжик — вжик" — кто второй?

- Лейтенант О'Флаэрти.

(Его преподобие тихо присвистывает). ‘Это мальчик из сражающегося графства Голуэй. Хотел бы я, чтобы вы видели их во время выборов. Да ведь расхождениям нет конца — я имею в виду, конечно, расхождение в том, чтобы остановить их (замечая внезапную перемену в выражении лица Лофтуса). И ты, Эв Курс, хочешь это остановить? И я тоже, эв Курс, хочу, моя дорогая. Что ж, тогда подождите немного, сейчас мы должны держать ухо востро. Не торопитесь — давайте будем беззаботны, как сарпинты, но мудры, как голуби. Без сомнения, это прекрасно - положить конец драгоценному камню, активно действуя на чужой стороне, хотя я знал случаи, мое дорогое дитя, когда утаивание простого драгоценного камня становилось причиной полудюжины последующих столкновений в том же районе и из-за одной и той же ссоры, заметьте — хотя, конечно, это не причина ни здесь, ни там, мой дорогой мальчик! Но прими это так, что драгоценный камень ломается и падает на землю сам по себе (здесь чрезвычайно хитрый намек), легким, естественным, покладистым образом, единственный эффект открытости - это поддержать его, видишь ли, так что просто посмотри, как обстоят дела, моя дорогая. Доверьте все это мне, и запомните мои слова, это не может произойти без секунданта. Офицеры отказались, Тул тоже, вы за это не возьметесь, а ехать в город уже слишком поздно. Я не верю, что это к чему-нибудь приведет. Шутка ли, будь мной, Дэном Лофтусом, и пусть спящие собаки лежат. Вот он я, старый опытный наблюдатель, который разбирается в их уловках, не спуская с них глаз. Иди ты спать — отдай их мне — и они получат мат, даже не посмотрев, как мы это осуществим.

Дэн колебался.

‘ Арра! иди к себе в постель, Дэн Лофтус, дорогой. Уже одиннадцать часов — они уже в замешательстве; и позвольте мне — мне, который это понимает, — разобраться с остальным.

‘ Что ж, сэр, я полностью доверяю это вам. Я знаю, что по незнанию могу натворить бед.

И вот они пожелали друг другу спокойной ночи, и Лофтус поднялся по лестнице на чердак, задул свечу и снова погрузился в дела двухтысячелетней давности.

"Вот прекрасное дельце", - говорит священник, протягивая обе ладони с воинственно важным видом и закрывая за собой дверь тем, что он называл "коровьим пинком". "Драгоценность, моя дорогая Пэт, не меньше; кровавой работы я боюсь".

Мистер Мэхони, раскуривший трубку в отсутствие своего хозяина, вынул ароматную трубку изо рта и приоткрыл свой вместительный рот с выражением приятного ожидания, ибо он, как и другие джентльмены своего времени — и, должны мы признаться, немало веселых священнослужителей моего вероисповедания, а также веры честного отца Роуча, — считал битву и все, что с ней связано, просто высшей отраслью спорта. Не то чтобы достойный отец признавался в каких-либо подобных чувствах; напротив, его голос и глаза, если не руки, всегда были подняты против кровавой практики; и редко дуэль происходила на разумном расстоянии без участия его преподобия в качестве, как он сказал, ‘несанкционированного, но самого дерзкого, хотя, как он опасался, бесполезного миротворца’. Там он обычно изрекал короткие сентенции о примирении, христианском братстве и снисходительности; призывал забыть и простить; заламывал руки при каждом последующем выстреле; и, справедливости ради, нужно также сказать, что он играл роль доброго самаритянина по отношению к раненым, для которых дверь его зеленого холла всегда была открыта и для которых масло его утешения и вино из его лучшего кувшина никогда не переставали литься рекой.

— Пэт, дитя мое, — сказал его преподобие, — этот Псих - дьявольский малый - по крайней мере, по общему мнению, он был таким; боюсь, он будет достаточно плохим, и с ним будет достаточно трудно справиться, если все пойдет гладко; но если его заставят ждать там, кипя от злости, не имея ни естественного выхода своим чувствам, ни друга, понимаете, рядом с ним, чтобы... чтобы обуздать его и добиться, по возможности, дружеского взаимопонимания. - ну, мое дорогое дитя, он придет в такое состояние раздражения и буйства, что еще до утра у него на руках будет с полдюжины драгоценностей.

‘Ого! ‘ надо быть убийцей, чтобы помешать им из-за отсутствия друга, ’ ответил мистер Мэхони, вставая, как воин, и кладя трубку мира в камин. - Могу я спуститься, отец Дени, и предложить свои услуги?

- С целью примирения, имейте в виду, - сказал его преподобие, подняв палец, закрыв глаза и выразительно покачивая своим багровым лицом.

Ох, надоело! разве я не знаю — о примирении?’ и он застегивал свою одежду там, где, будучи немного "плотным", а также высоким, он расстегнул ее. -Где сейчас эти джентльмены и к кому мне обратиться?

‘ Я покажу тебе свет со ступенек. Спросите доктора Тула; и он наверняка там; а если его нет, позовите мистера Наттера; и просто скажите, что вы пришли из моего дома, где вы — пух! случайно услышал от мистера Лофтуса, не возражаете, что было трудно найти друга, который... попытался бы помириться с ними.

К этому времени они уже стояли на крыльце; мистер Мэхони нахлобучил шляпу, задиристо сдвинув ее набок, и с игривой ухмылкой проследил за движением руки священника, указывавшей на открытую дверь "Феникса", из-за которой струился гостеприимный свет.

‘ Вот где вы найдете джентльменов, в передней гостиной, ’ говорит священник. - Ты помнишь доктора Тула, и онбудетпомнить тебя. И имей в виду, дорогая, ты идешь наверстывать упущенное. ’ Мистер Мэхони уже был настроен бодро и с острым удовольствием взялся за дело. ‘ И да пребудет с тобой благословение миротворца, дитя мое! - добавил его преподобие, воздев руки и глаза к небесам. - И да пребудет с тобой моя возлюбленная! проницательно глядя на звезды и разговаривая сам с собой: "У них будет прекрасное утро для бизнеса, если, к сожалению", — и тут он снова поднялся на крыльцо, меланхолично пожав плечами, - "если к, Пэт Мэхони потерпит неудачу".

Когда мистер Пэт Мэхони увидел возможность сыграть джентльмена, он, безусловно, проявил себя в этой роли на удивление хорошо. Это было сделано в благородном, витиеватом, сияющем стиле, в соответствии с его личным идеалом настоящего джентльмена. Таких поклонов, такого поднятия носков, таких грациозных взмахов треуголки, таких безмерно обаятельных улыбок и чудесной игры, короче говоря, такого проявления совершенной элегантности, отваги и учтивости никогда прежде не видели в парадной гостиной "Феникса".

‘ Мистер Мэхони, ей-богу! ’ воскликнул Тул с выражением благодарности, граничащей почти с восторгом. Наттер, казалось, тоже почувствовал облегчение и двинулся вперед, чтобы быть представленным человеку, который, как подсказывал ему инстинкт, должен был стать его другом. Клафф, светский человек военной школы, разглядывал элегантного незнакомца с нескрываемым отвращением и удивлением, а Деверо - с той кисловатой улыбкой, с которой мужчины иногда спокойно смакуют абсурд.

Мистер Мэхони, "беседовавший" с деревенским соседом возле дома на полпути в Макафаббле или наслаждавшийся непринужденным тет-а-тет с отцом Роучем, действительно был человеком гораздо более низкого ранга по сравнению с Патриком Мэхони, эсквайром, выдающимся дипломатом и воплощением аристократизма, поражавшим переднюю гостиную "Феникса".

Тампериоды речи мистера Мэхони были беглыми и витиеватыми, а слова иногда выбирались скорее из-за их величия и мелодичности, чем из-за их точной связи с контекстом или влияния на его смысл. Следствием этого была некая великолепная туманность и замешательство, что делало задачу перевода его речей довольно хлопотной и основанной на догадках.

Представившись и назвав цель своего визита, Наттер и он сам удалились в маленькую комнатку за стойкой бара, где Наттер, ответив на несколько поклонов и выслушав, но не получив никаких внятных идей, два последовательных обращения своего компаньона, взял дело в свои руки сам и сказал, что он...

‘ Я прошу вас, сэр, немедленно освободить вас от хлопот, связанных с попытками уладить это дело мирным путем. Меня грубо оскорбили, он не собирается извиняться, и ничто, кроме встречи, меня не удовлетворит. Он простой убийца. Я не имею ни малейшего представления, почему он хочет меня убить, но, оказавшись в таком положении, я считаю себя обязанным, если смогу, окончательно избавить от него город.

- Пожмите руку, сэр! - воскликнул Мэхони, в порыве энтузиазма забыв о риторике. - Будьте дырой в стене, сэр, я уважаю вас.

OceanofPDF.com

ГЛАВА X.

МЕРТВЫЙ СЕКРЕТ, ПОКАЗЫВАЮЩИЙ, КАК ФЕЙЕРВЕРКЕР ДОКАЗАЛ ПАДДОКУ, ЧТО НАТТЕР ЗАМЕТИЛ НАГОТУ ЗЕМЛИ.

Когда Паддок, сделав пару кругов на воздухе, чтобы успокоить свой разум, поднялся по лестнице в свою квартиру, он обнаружил лейтенанта О'Флаэрти, ничуть не более трезвого, чем он видел его в последний раз, в передней гостиной, где витал густой аромат ромового пунша.

— Выпей это, Паддок, выпей, - сказал О'Флаэрти, наливая в большой стакан в равных количествах ром и воду. - Выпей, мой добрый друг, это взбодрит тебя, клянусь честью, Паддок!

‘Но — спасибо вам, сэр, я очень хочу точно понять", — сказал Паддок. Тут его прервала жуткая ухмылка и "ха!" О'Флаэрти, который метнулся к двери и, схватив своего маленького сморщенного слугу-француза, который как раз входил, закружил его по комнате за воротник пальто.

‘ Итак, извини, ты опять болтаешь, не так ли, ты, жалкий, праздный старый негодяй; ты сделал это нарочно, ты, старая гиена’бестолочь; это уже третья драгоценность, в которую ты втянул своего хозяина; и если я лишусь жизни, черт возьми, ни пенни из твоего жалованья, которое ты когда—либо получишь, - одно утешение. Да, извините! это третий раз, когда вы заставляете меня марать руки в человеческой крови; я не знаю, злой это умысел или просто грубость. О! ’ воскликнул он, еще яростнее встряхиваясь. - Это я хотел бы быть уверен, что это был злой умысел, я бы проткнул тебе пятки и локти своим мечом и поджарил заживо на этом огне. Разве это не трудно, мой дорогой Паддок, я не могу понять. Он все еще держал маленького камердинера за воротник и протягивал Паддоку правую руку. ‘ Но я всегда являюсь объектом неудач - маленьких и великих. Если бы была пожилая женщина, которую нужно было пригласить на ужин, или мужчина, которого убили по ошибке, или некрасивая девушка, с которой нужно было потанцевать, чья очередь всегда была заниматься делом, но бедняжка Гиацинта О'Флаэрти — (слезы). Я мог бы сказать тебе, Паддок, — продолжал он, забыв о своем гневе и отпустив своего пленника в своем пылком пафосе - француз сбежал в мгновение ока, — я был единственным человеком в нашем полку, который заворачивал мазлы в пробку, когда это происходило среди детей, к несчастью для них, — я был при смерти от этого, когда был младенцем; и я был единственным офицером в полку, когда мы были в Атлоне, которому помешали пойти на бал на скачках — и я бы не стал этого делать и за сотню фунтов. Я должен был станцевать первый менуэт и первый кантри-танец с этим прекрасным созданием, мисс Роуз Кокс. Я готовил бокал пунша с бренди — чувствовал себя не совсем в себе — и переоделся в нашей комнате, когда энсин Хиггинс, в высшей степени легкомысленный молодой человек, сказал что-то неуважительное о красивой родинке у нее на подбородке; бедад, сэр, он назвал это бородавкой, если позволите! и, почувствовав это, я уронил кувшин с обжигающей водой себе на колени; Хотел бы я, чтобы ты почувствовал это, мой дорогой Паддок. Я был ошпарен наполовину, от пятки над коленями до последнего сустава двух больших пальцев на ногах; и я действительно подумал, что мои грехи подкосили меня. Из-за этого я потерял мяч. О-хо-хо, виррестру! бедная Гиацинта О'Флаэрти!" - и тут он разрыдался.

— Вы, лейтенант О'Флаэрти, — прошепелявил Паддок, теряя терпение, — мы не можем сказать, как скоро друг мистера Наттера сможет подать заявление на собеседование, и... должен признаться, я еще не совсем понимаю, в чем разница между вами и ним, и поэтому...

‘ А куда, черт возьми, запропастился этот мерзавец, маленький француз вазель? ’ воскликнул О'Флаэрти, впервые заметив, что его пленник сбежал. ‘ Коканг Модате! Ты слышишь меня, Коканг Модате! ’ крикнул он.

— Но в самом деле, сэр, вы должны быть так добры и изложить мне, мне, сэр, ясно... причину этого злополучного спора, точное преступление, третье, ибо в противном случае...

Потому что, будь уверен! и множество других причин. Я еще ни разу не дрался с драгоценностью, Паддок, друг мой, — и это будет девятый бой — без причины. Они сказали, что я тулд, в Корке я был сварливым; они солгали; я не сварливый; я только хочу темпа, тишины и справедливости; Я ненавижу сварливых людей. Говорю тебе, Паддок, если бы я только знал, где найти сварливого человека, будь у меня все силы, я бы проделал пятьдесят миль, чтобы натянуть ему нос. Они лгали, Паддок, мой дорогой мальчик, и я бы отдал двадцать фунтов в ту минуту, когда поймал их на эту удочку, чтобы рассказать им, как подло они лгали!

— Без сомнения, Тир, - сказал Паддок, - но, если ты не против, у меня действительно может быть вразумительный ответ на мой...

‘ Убирайтесь отсюда, извините, ’ прогремел О'Флаэрти, ужасно топая по полу, когда ‘coquin maudit", единственное наречие О'Флаэрти по-французски, каким бы оно ни было, повинуясь такой форме обращения, нервно появилось на пороге. - Или я швырну вам в голову продолжение "р-р-у-у-у-у-у" (снова "выходите, месье"). Будьте олушами! если бы я думал, что это сделал он, я бы просунул его старые кости через верхнюю часть окна. Перезвоню ли я ему и передам его пожелания, ладно, Паддок? О-хо-хо, хон! мой дорогой Паддок, все оборачивается против меня; что мне делать, Паддок, джуэл, или что со мной будет?" - и он пролил еще несколько слез и выпил большую часть напитка, который приготовил для Паддока.

- Полагаю, сэр, что я уже в шестой раз осмеливаюсь требовать от вас внятного объяснения причины вашего разногласия с мистером Наттером, о котором, я вам прямо говорю, я ничего не понимаю, - сказал Паддок достаточно высокомерно и твердо.

‘ Конечно, мой дорогой Паддок, ’ ответил О'Флаэрти, ‘ это был тот проклятый маленький французский щелкунчик с его обезьяньими проделками; будь на то воля, Паддок, если бы ты знал хотя бы половину того зла, в которое втянул меня этот маленький ублюдок, ты бы не удивился, если бы я его убил. Именно он был причиной наших отношений с моим кузеном, Артом Консидайном, и я хотела быть с ним самой изысканной вежливостью. Я написал ему записку, когда он приехал в Этлон, после двух лет пребывания во Франции, и просто из уважения к нему, к несчастью, вставил словечко по-французски: ’приходи пообедать, - говорю я, - и мы с тобой поболтаем". Я знал, что у-н п-л-а-т (пишется как) - это блюдо, и говорю я Джерому, этому пигими (так он его произносил), которого ты видел здесь, у двери, это его проклятое имя, как chat по—французски - c-h-a—t - пишется ему; “ша”, - говорит он; “ша?” - говорю я. “Произнесите это по буквам, если хотите”, - говорю я. “c-h-a-t”, - говорит он, глупая старая гадюка. Что ж, я взял на себя труд написать это: “un plat de chat”; “это верно?” - спрашиваю я, показывая ему. “Так и есть, милорд”, - сказал он, глядя на меня так, словно у меня было две головы. Я так и не понял, что это такое, больше месяца после того, как прострелил бедному Арту икры. И тот, кто до этого дрался дважды, все из-за кошек, одну из них с шотландским джентльменом, которому он солгал, сказав, что французские повара так тушат кошек, что их не отличишь от зайцев; а другую сразу после, с лейтенантом Королевского военно-морского флота Ругге, который ради забавы тушил одну из них, и после того, как мой кузен Арт пообедал ею, как мужчина, показал ему хвост и когти. Хорошо, что он не умер от этого, и неудивительно, что он откликнулся на мое приглашение, хотя, клянусь честью, как солдат и джентльмен, пусть меня самого заживо сварят в котле, Паддок, дорогой мой, если у меня возникнет последняя мысль нанести ему малейшее оскорбление!

- Я начинаю отчаиваться, сэр, - воскликнул Паддок, - получить информацию, без которой для меня бесполезно пытаться быть вам полезным; могу я еще раз попросить вас узнать, на какое оскорбление вы жалуетесь?

- Ты не знаешь; действительно ли сейчас ты не знаешь? - спросил О'Флаэрти, устремив на него серьезный пьяный взгляд.

- Говорю тебе, Тир, нет, - возразил Паддок.

- И вы хотите сказать, что не слышали недостойных мужчин шуточек этого вульгарного Псих?

— Шутки! — повторил Паддок в большом замешательстве. - Я живу в этом городе уже больше пяти лет и ни разу за все это время не слышал, чтобы Наттер хоть раз пошутил ... И, клянусь жизнью, я не думаю, что он смог бы пошутить, сэр, даже если бы попытался ... Честное слово, лейтенант О'Флаэрти, клянусь честью!

И черт возьми, сэр, что я могу поделать? - воскликнул О'Флаэрти, снова впадая в пафос.

- Помочь чему? - спросил Паддок.

О'Флаэрти взял его за руку и, глядя ему в лицо со слезливой, тусклой нежностью, сказал:

‘Авессалома схватили за волосы на голове — так и было, Паддок — длинные волосы или короткие, или (икота) вообще без волос, разве это не дело природы, я спрашиваю тебя, мой дорогой Паддок, не так?’ У него снова очень быстро потекли слезы. ‘Там были Цицерон и Юлий Цезарь, и оба были такими же лысыми’, - и он ткнул Паддоку в лицо блестящую сахарницу донышком вверх. — Я не лысый; говорю тебе, я не — нет, мой дорогой Паддок, я не... бедняжка Гиацинта О'Флаэрти не лысая, - пожимая Паддоку обе руки.

"Это совершенно ясно, сэр, но я не понимаю, к чему вы клоните", - ответил он.

‘ Я хочу сказать тебе, Паддок, дорогой, если ты наберешься терпения всего на минуту. Дверь не запирается, черт возьми, потревожите ее; проходите в соседнюю комнату’. и, слегка покачиваясь при ходьбе, он торжественно повел его в свою спальню, дверь которой запер, к некоторому беспокойству Паддока, который начал думать, что он сошел с ума. Здесь, сообщив Паддоку, что Наттер весь вечер вел машину в the one point, как увидел бы любой, знающий секрет; и торжественно наложив печать секретности на своего секунданта, и пустившись в дикую и отрывистую речь о разнице между полным облысением и частичной потерей волос, он раскрыл ему великую тайну своего существования, сняв с макушки головы круглый парик, который в те дни, кажется, называли "топпингом", оставляя обнаженным блестящий диск размером с большой кусок масла.

‘Клянусь жизнью, Тир, это очень тонкая работа", - говорит Паддок, который рассматривал парик взглядом владельца театральной недвижимости и держал его за верхний замок рядом со свечой. ‘ Самая изысканная работа, от которой я когда-либо таю. ‘ Она, несомненно, французская. О, да, мы не можем здесь заниматься подобными вещами. Клянусь Юпитером, Тир, какой парик из этого человека получился бы для Катона!

И он, должно быть, гривастый кратер ... я говорю, гривастый кратер, ’ продолжал О'Флаэрти, ‘ потому что в городе не было ни души, кроме Джерома, этой... этой вероломной обезьяны, которая знала бы это. Это он каждое утро причесывает мою голову там, за пологом кровати, за запертой дверью. И Наттер никогда бы этого не узнал — кто должен был ему рассказать, если не этот о'Френч Деймон, который никогда не прекращал говорить об этом"; и О'Флаэрти тяжело зашагал взад-вперед по комнате, засунув руки в карманы бриджей, бормоча яростные ругательства, мотая головой из стороны в сторону и резко поворачиваясь на поворотах, чтобы показать, как сильно на него это подействовало.

‘ Войдите, извините! ’ прогремел О'Флаэрти, отпирая дверь в ответ на стук и ожидая увидеть своего ‘о'джуса Френча деймона’. Но это был высокий толстый незнакомец, довольно броско одетый, но немного запачканный, в черном парике и с веселым красным лицом, изрядно выдававшим подбородок.

О'Флаэрти отвесил свой самый величественный поклон, совершенно забыв о том, что у него обнажена макушка; Паддок стоял несколько потрясенный, со свечой в одной руке и скальпелем О'Флаэрти в другой.

‘ Вы пришли, сэр, я полагаю, от мистера Наттера, - сказал О'Флаэрти с подчеркнутой вежливостью. Это, сэр, мой друг, лейтенант Паддок из Королевской ирландской артиллерии, который оказывает мне честь, поддерживая меня своим советом и...

Когда он протянул руку к Паддоку, то увидел, что его скальп болтается между большим и указательным пальцами этого джентльмена, и внезапно онемел. Он хлопнул себя ладонью по голому черепу и взволнованно потянулся к этому предмету, но промахнулся и исчез, выругавшись по-ирландски, за пологом кровати.

— Если вы будете так любезны, сэр, что проводите меня в ту комнату, - прошепелявил Паддок с серьезным достоинством и слегка махнул головой О'Флаэрти в сторону двери, поскольку Паддок никогда не опускался до того, чтобы что-то скрывать, и, будучи джентльменом, чистым и незатейливым, не стыдился и не боялся признаваться в своих поступках, словах и положении, - я почту за честь последовать за вами.

- Покажи мне это, ’ послышался яростный шепот из-за занавески. Паддок понял это и вернул сокровище.

Тайное совещание в гостиной не было ни утомительным, ни даже очень секретным, поскольку любой, знакомый с дипломатическим сленгом, на котором велись подобные дела, мог бы узнать в вестибюле или даже в холле, что голос незнакомца был настолько силен, что не было никаких шансов на какое-либо урегулирование без встречи, которая была назначена на двенадцать часов следующего дня на территории "Пятнадцати акров".

OceanofPDF.com

ГЛАВА XI.

НЕКОТОРЫЕ ГОВОРЯТ О ДОМЕ С ПРИВИДЕНИЯМИ, НО ЭТО, КАК я ПОЛАГАЮ, ВСЕГО ЛИШЬ БАБУШКИНЫ СКАЗКИ.

Старая Салли всегда сопровождала свою молодую хозяйку, когда та готовилась ко сну, — не то чтобы Лилиас нуждалась в помощи, потому что она отличалась чистоплотностью и радостным, нежным рвением и беспокоила доброе старое создание лишь настолько, чтобы она не считала себя старой и бесполезной.

Салли, на свой тихий манер, была словоохотлива, и у нее были всевозможные сказки из старого света о чудесах и приключениях, под которые Лилиас часто приятно засыпала; потому что не было никакой опасности, пока старая Салли сидела с вязаньем у камина, и звук того, как пастор, по своему обыкновению, садился на стулья, снимал и расставлял книги в кабинете внизу, хотя и приглушенный и слабый, свидетельствовал о том, что это доброе и любящее влияние бодрствовало и работало.

Старая Салли рассказывала своей молодой хозяйке, которая иногда слушала с улыбкой, а иногда теряла добрых пять минут на ее нежную болтовню, о том, как молодой джентльмен, мистер Мервин, снял это ужасное старое жилище с привидениями, Черепичный дом "бейант в Баллифермоте", и собирался там остаться, и удивлялся, что никто не рассказал ему о таинственных опасностях, таящихся в этом заброшенном особняке.

Он стоял у одинокого поворота узкой дороги. Лилиас часто смотрела на короткую, прямую, заросшую травой аллею с ужасным любопытством на старый дом, которого она с детства научилась бояться как обиталища темных жильцов и неземных опасностей.

- В наши дни есть люди, Салли, которые называют себя свободомыслящими и ни во что не верят, даже в привидения, — сказала Лилиас.

- А то место, где он сейчас остановился, мисс Лили, "я скоро излечу его от вольнодумства, если половина того, что о нем говорят, правда", - ответила Салли.

‘ Но я не говорю, заметьте, что он вольнодумец, потому что я ничего не знаю о мистере Мервине; но если это не так, то он, должно быть, очень храбрый или даже очень хороший человек. Я знаю, Салли, я бы и сама ужасно боялась спать в нем, - ответила Лилиас с уютной легкой дрожью, когда воздушный образ старого дома на мгновение предстал перед ней с его особенным зловещим, священным и затаившимся видом, как будто он со стыдом и виной отступил под унылые старые вязы среди высокого болиголова и крапивы.

‘ А теперь, Салли, я в безопасности в постели. Разожги огонь, моя дорогая. Хотя была первая неделя мая, ночь была морозной. - И еще раз расскажи мне все о Доме, Выложенном Черепицей, и напугай меня до полусмерти.

Итак, добрая старушка Салли, чья вера в подобные вещи была религией, отправилась по хорошо знакомой местности легкой иноходью, иногда переходя на шаг, когда приближалась какая-нибудь особая опасность, и совсем останавливаясь, то есть откладывая вязанье и загадочно кивая своей юной хозяйке под балдахином, или понижая голос до шепота, когда наступал кризис.

И она рассказала ей, как, когда соседи арендовали фруктовый сад, который подступал к окнам с задней стороны дома, собаки, которых они там держали, всю ночь так дико и по-волчьи выли среди деревьев и так уныло рыскали под стенами дома, что они были вынуждены наконец открыть дверь и впустить их; и, действительно, в собаках не было особой нужды, потому что никто, ни молодой, ни старый, не осмеливался приблизиться к фруктовому саду после наступления темноты. Нет, блестящие золотые косточки, которые проглядывали сквозь листву в вечерних лучах с запада и заставляли рты школьников Баллифермота увлажняться, безмятежно сияли в лучах утреннего солнца и, защищенные таинственной опекой ночи, застенчиво улыбались своим хищным желаниям. И это не было надуманной скрытностью и избеганием. Мик Дейли, когда у него был фруктовый сад, обычно спал на чердаке над кухней; и он клялся, что в течение пяти или шести недель, пока он жил там, он дважды видел одно и то же, и это была дама в капюшоне и свободном платье, с опущенной головой и пальцем на губе, молча прогуливающаяся среди искривленных стеблей с маленьким ребенком за руку, который, улыбаясь, бежал вприпрыжку рядом с ней. И вдова Крессуэлл однажды встретила их осенью, на тропинке через фруктовый сад к задней двери, и она не знала, что это было, пока не увидела, как мужчины смотрели друг на друга, когда она рассказывала об этом.

‘ Она часто рассказывала мне об этом, ’ сказала старая Салли, ‘ и как она внезапно наткнулась на них на повороте тропинки, как раз у густой ольховой рощи; и как она остановилась, думая, что это какая-то леди, которая имеет право быть здесь; и как они пронеслись мимо быстро, как тень от облака, хотя ей только казалось, что она идет достаточно медленно, а маленький ребенок тянул ее за руку то туда, то сюда, и не обратил на нее внимания, даже не подняла головы, хотя она остановилась и поклонилась. И старина Далтон, разве вы не помните старину Далтона, мисс Лили?

- Думаю, да, старик, который хромал и носил старый черный парик?

‘ Да, конечно, акушла, так оно и было. Посмотри, как хорошо она помнит! Это произошло из—за того, что одна из лошадей графа лягнула его - он был там грумом, - продолжила Салли. ‘Раньше его беспокоили те самые звуки, которые издавал его хозяин, подводя его и старого Оливера к двери, когда он возвращался поздно. Это случалось только очень темными ночами, когда не было луны. Бывало, они внезапно слышали скулеж и лай собак у входной двери, звук свистка и легкий удар хлыстом по окну, как будто сам граф — да обретет покой его бедная душа — был там. Сначала ветер стихал, как будто вы задерживали дыхание, затем раздавались эти звуки, которые они так хорошо знали, и когда они не подавали никаких признаков движения или открытия двери, ветер начинался снова с таким у-у-у-у-у-у, что можно было подумать, что он смеется, плачет и улюлюкает одновременно.

Тут рассказ старой Салли и ее вязание на мгновение прекратились, как будто она прислушивалась к ветру за стенами Крытого Черепицей дома с привидениями; и она снова взялась за свою притчу.

В ту самую ночь, когда он встретил свою смерть в Англии, старый Оливер, дворецкий, слушал, как Далтон — ибо Далтон был ученым — читал письмо, пришедшее к нему в тот день по почте, в котором говорилось, чтобы он готовился, потому что его неприятности почти закончились, и он ожидал, что снова будет с ними через несколько дней, а может быть, почти сразу после письма; и действительно, пока он читал, раздается ужасный стук в окно, как будто кто-то весь дрожит, пытаясь его открыть, и голос графа, когда они оба тщеславный, кричит снаружи: “Впусти меня, впусти меня, впусти меня!” “Это он”, - говорит дворецкий. “Это так, бедад”, - сказал Далтон, и они оба посмотрели на "винди", друг на друга — а потом обратно - в некотором роде обрадованные и одновременно напуганные. Старина Оливер был болен ревматизмом. Итак, Далтон идет к двери в холл и зовет: “Кто там?” - Но никто не отвечает. “Может быть, - говорит Далтон сам себе, - это то, на чем он ездит к черному ходу”; значит, к черному ходу вместе с ним, и там он снова кричит — и никакого ответа, и ни звука снаружи — и он начал чувствовать себя неловко, и он снова вернулся к двери в холл. “Кто там? ты слышишь? кто там?” он кричит, но ответа по-прежнему не получает. “Во всяком случае, я открою дверь”, — говорит он, “может быть, это то, от чего он сбежал”, потому что они все знали о его проблемах, и он хочет войти без шума, поэтому все время молится — потому что его разум подсказывает ему, что, возможно, что-то не в порядке - он отодвигает засовы и отпирает дверь; но ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, ни лошади, ни какой-либо живой формы там не было, только что-то скользнуло в дом рядом с его ногой; это могла быть собака или что-то в этом роде, он не мог сказать, потому что он только увидел это на мгновение краем глаза, и оно вошло точно так же, как если бы принадлежало этому месту. Он не мог видеть, в какую сторону это вело, вверх или вниз, но после этого дом никогда не был ни счастливым, ни тихим; и Далтон хлопнул дверью в прихожую, и он как бы повернулся и задрожал, а потом вернулся к Оливеру, дворецкому, такой же белый, как чистый лист письма его хозяина, который он держал между большим и указательным пальцами. “Что это? что это? ” спрашивает дворецкий, хватаясь за свой костыль, как за дорожный жезл, не сводя глаз с белого лица Далтона и сам становясь почти таким же бледным. “Хозяин мертв”, — говорит Далтон - и так оно и было, судя по надписям.

После того, как то, что она увидела в саду, повернуло ее в другую сторону, когда она узнала правду о том, что это было, Джинни Крессуэлл, вы можете быть уверены, не оставалась там ни на час дольше, чем это было в ее силах: и она начала замечать вещи, на которые раньше не обращала внимания — например, когда она входила в большую спальню над холлом, в которой обычно спал лорд, всякий раз, когда она входила в одну дверь, другая дверь открывалась очень быстро, как будто кто-то, избегающий ее, поспешно выходил; но то, что пугало ее больше всего. просто иногда она находила длинный прямой след от изголовья до изножья своей кровати, как будто его оставило что—то тяжелое, лежавшее там, и место, где это было раньше, было теплым, как будто — кто бы это ни был — они оставили его, только когда она вошла в комнату.

Но хуже всего было бедняжке Китти Гэплин, молодой женщине, которая умерла от того, что увидела. Ее мать рассказывала, что всю ночь ей не давали уснуть, потому что кто-то ходил по соседней комнате, переворачивал коробки, выдвигал ящики, разговаривал и вздыхал сам с собой, и она, бедняжка, хотела заснуть и гадала, кто бы это мог быть, когда он входит, красивый мужчина, в чем—то вроде свободного шелкового утреннего костюма, без парика, но в бархатной шапочке, и, к ветру, с ним тихо и спокойно, и она поворачивается в постели, чтобы дать ему понять, что там кто—то есть, думая, что он уйдет, но вместо этого он подходит к краю кровати, выглядя очень скверно, и что—то говорит ей - но его речь была невнятной и захлебывающейся, как у манекена, который я пытался заговорить, - и она очень испугалась и сказала: "Прошу прощения у вашей чести, сэр, но я вас плохо слышу", - и с этими словами он вытягивает шею почти из галстука, поднимая лицо к потолку, и - милость между нами и бедой! — его горло было перерезано поперек и широко распорото; она больше ничего не видела, но упала в обморок в постель, а утром вернулась к матери, и больше она ни кусочка не проглотила и не ужинала, только сидела у огня, держа мать за руку, плача и дрожа, и оглядывалась через плечо, и вздрагивала при каждом звуке, пока не заболела лихорадкой и не умерла, бедняжка, не прошло и пяти недель.

И так далее, и так далее, и так далее лился поток повествования старой Салли, пока Лилиас не погрузилась в сон без сновидений, а затем рассказчица ускользнула в свою опрятную спальню и погрузилась в невинный сон.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XII.

НЕСКОЛЬКО СТРАННЫХ ФАКТОВ О ДОМЕ Из ЧЕРЕПИЦЫ — ПОДЛИННОМ ПОВЕСТВОВАНИИ О ПРИЗРАКЕ РУКИ.

Я уверен, что она верила каждому своему слову, потому что старая Салли была правдива. Но все это стоило ровно столько, сколько обычно стоят подобные разговоры — чудеса, басни, то, что наши предки называли зимними сказками, — которые собирали подробности от каждого рассказчика и расширялись в процессе повествования. И все же не совсем зря считалось, что в доме водятся привидения. Под всем этим дымом тлела лишь маленькая искорка истины — подлинная тайна, для разгадки которой некоторые из моих читателей, возможно, предложат теорию, хотя я, признаюсь, не могу.

Мисс Ребекка Чаттсворт в письме, датированном поздней осенью 1753 года, приводит подробный и любопытный рассказ о происшествиях в Черепичном доме, который, очевидно, хотя вначале она протестовала против всех подобных глупостей, она выслушала с особым интересом и рассказывает об этом, безусловно, с ужасающей подробностью.

Я был за то, чтобы напечатать все письмо целиком, которое действительно очень необычно и характерно. Но мой издатель встречает меня своим вето; и я считаю, что он прав. Письмо почтенной старой леди, is, пожалуй, слишком длинное, и я должен удовлетвориться несколькими жадными нотами из его содержания.

В том году, где—то около 24 октября, разгорелся странный спор между мистером олдерменом Харпером с Хай—стрит в Дублине и милордом Каслмэллардом, который, в силу своего двоюродного брата матери юного наследника, взял на себя управление крошечным поместьем, на котором стоял Дом, Облицованный черепицей или Черепицей, поскольку я нахожу, что это пишется двояко.

Этот олдермен Харпер согласился сдать дом в аренду своей дочери, которая была замужем за джентльменом по имени Проссер. Мистер и миссис Проссер приехали туда где-то в июне, и после того, как за это время они расстались со многими слугами, она решила, что не сможет жить в этом доме, а ее отец нанес визит лорду Каслмелларду и прямо сказал ему, что не будет расторгать договор аренды, потому что дом подвергался неприятностям, которые он не мог объяснить. Проще говоря, он сказал, что в доме водятся привидения и что ни одна прислуга не будет жить там дольше нескольких недель, и что после того, что там перенесла семья его зятя, его следует освободить не только от права аренды этого дома, но и от того, что сам дом должен быть снесен как помеха и обычное пристанище чего-то худшего, чем люди-злоумышленники.

Лорд Каслмэллард подал иск в отдел акционерного капитала Казначейства, чтобы заставить мистера олдермена Харпера выполнить свой контракт, расторгнув договор аренды. Но олдермен добился ответа, подкрепленного не менее чем семью длинными письменными показаниями под присягой, копии всех которых были предоставлены его светлости, и с желаемым эффектом; ибо вместо того, чтобы заставить его приобщить их к делу суда, его светлость нанес удар и согласился освободить его.

Я сожалею, что дело не продвинулось, по крайней мере, настолько далеко, чтобы приобщить к материалам суда очень достоверную и необъяснимую историю, которую рассказывает мисс Ребекка.

Описанные неприятности начались только в конце августа, когда однажды вечером миссис Проссер, совершенно одна, сидела в сумерках у открытого окна задней гостиной, глядя в сад, и ясно увидела, как кто-то украдкой положил руку на каменный подоконник снаружи, как будто кто-то под окном, справа от нее, намеревался взобраться наверх. Там не было ничего, кроме руки, довольно короткой, но красивой формы, белой и пухлой, лежавшей на краю подоконника; и это была не очень молодая рука, а пожилая, где-то около сорока, как она предположила. Всего за несколько недель до этого произошло ужасное ограбление в Клондалкине, и леди вообразила, что это рука одного из негодяев, который сейчас собирался вскарабкаться по окнам Черепичного Дома. Она издала громкий крик и возглас ужаса, и в тот же момент рука тихо отдернулась.

В саду был произведен обыск, но никаких признаков того, что кто-либо находился под окном, под которым вдоль стены стояла огромная колонна цветочных горшков, которые, по-видимому, не давали никому приблизиться к нему.

В ту же ночь время от времени раздавался торопливый стук в окно кухни. Женщины испугались, и слуга, прихватив с собой огнестрельное оружие, открыл заднюю дверь, но ничего не обнаружил. Однако, когда он закрывал ее, по его словам, "раздался глухой стук" и какое-то давление, как будто кто-то пытался силой вломиться внутрь, что напугало его; и хотя постукивание по оконным стеклам кухни продолжалось, он не предпринял дальнейших поисков.

Около шести часов следующего субботнего вечера кухарка, ‘честная, трезвомыслящая женщина, которой сейчас почти шестьдесят лет’, находясь одна на кухне, увидела, подняв глаза, как предполагается, ту же самую толстую, но аристократического вида руку, которая лежала ладонью к стеклу сбоку от окна и на этот раз медленно двигалась вверх-вниз, все время прижимаясь к стеклу, словно тщательно ощупывая какую-то неровность на его поверхности. Увидев это, она вскрикнула и произнесла что-то вроде молитвы. Но оно не исчезало еще несколько секунд.

После этого в течение очень многих ночей раздавался сначала тихий, а затем сердитый стук, как показалось, сжатыми костяшками пальцев в заднюю дверь. И слуга не открыл ее, а окликнул, чтобы узнать, кто там; и ответа не последовало, только звук, как будто к ней приложили ладонь и медленно водили из стороны в сторону каким-то мягким, ощупывающим движением.

Все это время мистера и миссис Проссер, сидевших в задней гостиной, которую они некоторое время использовали как гостиную, беспокоили стуки в окно, иногда очень тихие и осторожные, похожие на тайный сигнал, а иногда внезапные и настолько громкие, что стекло могло разбиться.

Все это находилось в задней части дома, которая, как вы знаете, выходила окнами во фруктовый сад. Но во вторник вечером, примерно в половине десятого, раздался точно такой же стук в дверь холла и продолжался, к великому неудовольствию хозяина и ужасу его жены, с интервалами почти в два часа.

После этого в течение нескольких дней и ночей они вообще не испытывали раздражения и начали думать, что раздражение исчерпало себя. Но в ночь на 13 сентября Джейн Истербрук, горничная-англичанка, отправившись в кладовую за маленькой серебряной миской, в которой подавались блюда ее хозяйки, случайно взглянула на маленькое окошко всего из четырех стекол и увидела сквозь отверстие для шнека, просверленное в оконной раме для крепления засова на ставне, белый пухлый палец — сначала кончик, а затем два первых шарнира, которые появились и поворачивались туда-сюда, загибаясь внутрь, как будто в поисках застежки, которую ее владелец намеревался отодвинуть в сторону. Как нам сказали, когда горничная вернулась на кухню, “она упала в ”обморок" и весь следующий день была очень слаба".

Мистер Проссер, будучи, как я слышал, человеком упрямым и тщеславным, заметил призрака и насмехался над страхами своей семьи. В частном порядке он придерживался мнения, что все это дело было розыгрышем или мошенничеством, и ждал возможности поймать мошенника на месте преступления. Он недолго держал эту теорию при себе, но постепенно обнародовал ее, не скупясь на клятвы и угрозы, полагая, что нить заговора принадлежит какому-то домашнему предателю.

Действительно, пора было что-то предпринимать, потому что не только его слуги, но и сама добрая миссис Проссер стала выглядеть несчастной и встревоженной. Они сидели дома с самого захода солнца и не осмеливались выходить из дома после наступления темноты, разве что парами.

Стук прекратился примерно на неделю; как вдруг однажды ночью, когда миссис Проссер была в детской, ее муж, находившийся в гостиной, услышал, как кто-то очень тихо постучал в дверь холла. Воздух был совершенно спокоен, что отчетливо благоприятствовало его слуху. Это был первый раз, когда в этой части дома произошли какие-либо беспорядки, и характер вызова был изменен.

Мистер Проссер, по-видимому, оставив дверь гостиной открытой, тихо вышел в холл. Звук был похож на постукивание по внешней стороне прочной двери, мягко и размеренно, ‘плоской стороной ладони’. Он собирался внезапно открыть ее, но передумал и очень тихо вернулся на верхнюю площадку кухонной лестницы, где над кладовой находился "надежный шкаф", в котором он хранил свое огнестрельное оружие, шпаги и трости.

Здесь он позвал своего слугу, которого считал честным, и, сунув пару заряженных пистолетов в карманы своего пальто и дав ему еще пару, со всей возможной легкостью направился к двери, сопровождаемый слугой с толстой тростью в руке.

Все прошло так, как пожелал мистер Проссер. Осаждающий его дом, вовсе не испугавшийся их приближения, становился все более нетерпеливым; и похлопывание, которое поначалу привлекло его внимание, приобрело ритм и выразительность серии двойных ударов.

Мистер Проссер, разозлившись, открыл дверь правой рукой с тростью в руке. Посмотрев, он ничего не увидел; но его рука странно дернулась вверх, как это могло бы быть с внутренней стороной ладони, и что-то прошло под ней с каким-то нежным пожатием. Слуга ничего не увидел и не почувствовал и не знал, почему его хозяин так поспешно оглянулся, взмахнул тростью и с таким внезапным хлопком захлопнул дверь.

С этого времени мистер Проссер прекратил свои гневные разговоры и ругательства по этому поводу и, казалось, испытывал почти такое же отвращение к этой теме, как и остальные члены его семьи. На самом деле ему стало очень не по себе, поскольку он был внутренне убежден, что, когда в ответ на вызов он открыл дверь в холл, он действительно впустил осаждающего.

Он ничего не сказал миссис Проссер, но раньше поднялся в свою спальню, ‘где немного почитал Библию и помолился’. Я надеюсь, что особая связь этого обстоятельства не указывает на его необычность. Похоже, он довольно долго лежал без сна; и, как он и предполагал, примерно в четверть первого он услышал, как мягкая ладонь постучала по внешней стороне двери спальни, а затем медленно провела по ней.

Мистер Проссер вскочил, очень напуганный, и запер дверь, крикнув: "Кто там?" - Но не получил ответа, кроме того же шуршащего звука мягкой руки, скользящей по панелям, который был ему слишком хорошо знаком.

Утром горничная пришла в ужас, обнаружив отпечаток руки на пыльном столике в "маленькой гостиной", где накануне они распаковывали "дельфтские" и другие вещи. Отпечаток босой ноги на морском песке и вполовину не напугал Робинзона Крузо так сильно. К этому времени все они нервничали, а некоторые и вовсе обезумели из-за этой руки.

Мистер Проссер пошел осмотреть отметину и отнесся к ней несерьезно, но, как он впоследствии клялся, скорее для того, чтобы успокоить своих слуг, чем из каких-либо приятных ощущений по этому поводу в его собственном сознании; однако он пригласил их всех, одного за другим, в комнату и заставил каждого положить свою руку ладонью вниз на один и тот же стол, таким образом, получив одинаковый отпечаток от каждого человека в доме, включая его самого и его жену; и его "письменные показания" подтверждали, что форма руки, оставленной таким отпечатком, полностью отличалась от формы руки живых обитателей дома и соответствовала этому показанию. о руке, которую видели миссис Проссер и кухарка.

Кем бы или чем бы ни был владелец этой руки, все они сочли эту тонкую демонстрацию означающей, что было объявлено, что он больше не на улице, а обосновался в доме.

И вот теперь миссис Проссер начали беспокоить странные и ужасные сны, некоторые из которых, как подробно изложено в длинном письме тети Ребекки, на самом деле являются очень ужасными кошмарами. Но однажды ночью, когда мистер Проссер закрывал дверь своей спальни, его несколько поразила полная тишина в комнате, не было слышно дыхания, что показалось ему необъяснимым, поскольку он знал, что его жена в постели, а слух у него был особенно острый.

На маленьком столике в ногах кровати, рядом с той, которую он держал в одной руке, горела свеча, под мышкой он держал тяжелую бухгалтерскую книгу, связанную с бизнесом его тестя. Он отдернул занавеску сбоку от кровати и увидел миссис Проссер, лежащую, как он смертельно боялся, мертвой, ее лицо было неподвижным, белым и покрытым холодной росой; а на подушке, рядом с ее головой, прямо за занавесками, лежала, как он сначала подумал, жаба — но на самом деле та же самая толстая рука, запястье покоилось на подушке, а пальцы были вытянуты к виску.

Мистер Проссер, вздрогнув от ужаса, швырнул гроссбух прямо на занавески, за которыми, как можно было предположить, стоял владелец руки. Рука была мгновенно и плавно отдернута, занавески сильно взмахнули, и мистер Проссер обошел кровать как раз вовремя, чтобы увидеть, как та же самая белая, пухлая рука потянула на себя дверцу шкафа, которая находилась с другой стороны, как ему показалось.

Он рывком распахнул дверь и заглянул внутрь, но шкаф был пуст, если не считать одежды, висевшей на крючках на стене, туалетного столика и зеркала напротив окон. Он резко захлопнул ее и запер на ключ, и на минуту ему показалось, по его словам, “что он вот-вот сойдет с ума”; затем, позвонив в колокольчик, он позвал слуг, и с большим трудом они вывели миссис Проссер из своего рода "транса", в котором, по его словам, судя по ее виду, она испытывала "смертельные муки", а тетя Ребекка добавляет: "Судя по тому, что она рассказала мне о своих видениях ее собственными устами, он мог бы добавить: "и об аде тоже".

Но событием, которое, по-видимому, определило кризис, была странная болезнь их старшего ребенка, маленького мальчика в возрасте от двух до трех лет. Он лежал без сна, по-видимому, в приступах ужаса, и вызванные врачи списали симптомы на начинающееся воспаление мозга. Миссис Проссер часто сидела с няней у камина в детской, сильно обеспокоенная состоянием своего ребенка.

Его кровать стояла боком вдоль стены, изголовьем к дверце шкафа, которая, однако, закрывалась не совсем плотно. В верхней части детской кровати был небольшой полог глубиной около фута, и он опускался примерно на десять-двенадцать дюймов от подушки, на которой она лежала.

Они заметили, что маленькое существо становилось тише всякий раз, когда они брали его на руки и держали у себя на коленях. Они только что заменили его, так как он, казалось, стал совершенно сонным и спокойным, но не пробыл он и пяти минут в своей постели, как начал кричать в одном из своих приступов ужаса; в тот же момент медсестра впервые обнаружила, и миссис Проссер столь же ясно увидела, проследив за взглядом ее глаз, истинную причину страданий ребенка.

Просунувшись через отверстие пресса и укрывшись в тени балдахина, они ясно увидели белую пухлую руку ладонью вниз, протянутую к головке ребенка. Мать вскрикнула и выхватила ребенка из кроватки, и они с няней побежали вниз, в спальню леди, где спал мистер Проссер, и, войдя, захлопнули дверь; и едва они это сделали, как снаружи раздался тихий стук.

Есть еще много чего, но этого будет достаточно. Необычность повествования, как мне кажется, в том, что в нем описывается призрак руки, и не более. Человек, которому принадлежала эта рука, так ни разу и не появился: это была не рука, отделенная от тела, а всего лишь рука, проявленная и представленная таким образом, что ее владелец по какой-то хитроумной случайности всегда был скрыт из виду.

В 1819 году за завтраком в колледже я познакомился с мистером Проссером — худым, серьезным, но довольно разговорчивым пожилым джентльменом с очень седыми волосами, заплетенными сзади в косичку, — и он рассказал нам всем, с краткими подробностями, историю своего двоюродного брата Джеймса Проссера, который в младенчестве некоторое время спал в детской, которая, по словам его матери, была детской с привидениями в старом доме недалеко от Чаплизода, и который, когда болел, переутомлялся или вообще страдал от лихорадки, всю свою жизнь страдал от того, что ему не давали спать. это произошло с того времени, которое он едва мог вспомнить, из видения некоего джентльмена, толстого и бледного, каждый локон парика которого, каждая пуговица и складка зашнурованной одежды, каждая черта и черточка чувственного, доброжелательного и нездорового лица которого так же точно запечатлелись в его памяти, как одежда и черты портрета его собственного деда, который висел перед ним каждый день за завтраком, обедом и ужином.

Мистер Проссер упомянул это как пример удивительно монотонного, индивидуального и постоянного кошмара и намекнул на крайний ужас и тревогу, с которыми его двоюродный брат, о котором он говорил в прошедшем времени как о "бедном Джемми", когда-либо упоминал об этом.

Я надеюсь, читатель простит меня за то, что я так долго слоняюсь без дела в "Черепичном доме", но такого рода знания всегда имели для меня очарование; и люди, вы знаете, особенно пожилые, будут говорить о том, что больше всего интересует их самих, слишком часто забывая, что другим, возможно, этого было более чем достаточно.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XIII.

В КОТОРОЙ СВЯЩЕННИК ПОСЕЩАЕТ ДОМ, ОБЛИЦОВАННЫЙ ПЛИТКОЙ, А ДОКТОР ТУЛ ПРИСМАТРИВАЕТ За ЛАТУННЫМ ЗАМКОМ.

На следующее утро Тул, прогуливаясь по низкой дороге в сторону мельниц, как обычно лая на своих собак, которые носились и тыкались носами туда-сюда, вокруг него, увидел, как две наемные кареты и "нодди" подъехали к "Медному замку", высокому старому дому у реки с небольшим цветником, полудюжиной тополей и несколькими старыми живыми изгородями из бирючины вокруг него; и, узнав, что накануне его сняли для мистера Дэнджерфилда на три месяца, он спросил: замедлил шаг в надежде увидеть, как этот человек, о котором он много слышал, выйдет из своей скинии. Однако он был разочарован: великий человек не приехал, только суетливая пожилая леди с кислым лицом, миссис Джакс, его экономка и служанка, а также огромное количество коробок и сундуков; и вот, оставив кучера ворчать и ругаться на леди, которая, ожесточенная, визгливая и многословная, явно вполне могла вести свои собственные сражения, он побрел обратно к Фениксу, где его взгляду предстало новое свидетельство надвигающегося прибытия - английский грум с тремя лошадьми, которых они с конюхом вели во двор гостиницы.

Были и другие, приятно взволнованные этим прибытием. Прекрасная мисс Магнолия, например, и ее предприимчивая родительница, приятная миссис Макнамара, которые, разинув рты и выглядывая из окон, ежеминутно вскакивая из-за стола за завтраком, к безмолвному огорчению тихого маленького майора О'Нила, нарисовали всевозможные красивые портреты, и приятные пейзажи, и замки в облаках, каждый для своего личного созерцания, на расстилающемся холсте своих надежд.

Доктор Уолсингем поехал в ‘Черепичный дом’, где рабочие уже готовились сделать все немного удобнее. Высокая дверь в холл была полуоткрыта; и вниз по широкой лестнице — его высокая, стройная фигура казалась черной на фоне света из выцветшего окна вестибюля - его волосы цвета воронова крыла доходили до плеч — ему навстречу спускался Мервин, бледный, большеглазый гений этого места с привидениями. Он провел его в кедровую гостиную, запыленные окна которой выходили в заросший мхом фруктовый сад, среди огромных стволов и сводов которого, как говорили, иногда прогуливались по ночам эти странные фигуры, подобно кающимся грешникам и плакальщицам среди колонн собора.

Прием был такой же величественный, но такой же мрачный и убогий, как у хозяина Рейвенсвуда, ибо в гостиной из кедрового дерева было всего два стула — один на трех ножках, другой без подножки; так что им пришлось стоять. Но Мервин умел улыбаться без горечи, и в его отчаянии не было жала настоящей бедности, когда он умолял ректора извинить его за унылый прием и надеялся, что в следующий раз ему будет лучше.

Их небольшая беседа протекла очень легко, потому что Мервину нравился священник, и он чувствовал к нему доверие, которое было приятным и почти волнующим. У доктора был жизнерадостный, добрый, сильный голос и хороший, честный акцент в речи; бесхитростные голубые глаза; лицо, изборожденное морщинами, вдумчивое и доброжелательное; к тому же хорошо сложенное. Должно быть, в свое время он был красивым викарием. Не грубый, но честный; вежливость мягкого и нежного сердца; очень обходителен и популярен среди дам, хотя иногда забывал, что они не знают латыни.

Так что Мервин сблизился с ним по духу, он ему понравился, и он разговаривал с ним гораздо свободнее (хотя даже это было достаточно загадочно), чем с кем-либо другим за долгое время. Казалось бы, у молодого человека не было какого-то очень четкого плана на жизнь. По-видимому, у него были некоторые мысли о том, чтобы добровольно отправиться служить в Америку, а некоторые - поступить на дипломатическую службу; но его планы были, я полагаю, в нубибусе. Все, что было ясно, — это то, что он был беспокойным и жаждал каких-то перемен - любых.

Как вы можете догадаться, визит был не очень долгим; и как раз в тот момент, когда доктор Уолсингем выехал с аллеи, лорд Каслмеллард неторопливо ехал по направлению к Чаплизоду в сопровождении своего грума.

Его светлость, хотя и вел себя сонно, считался довольно активным деловым человеком, хотя на самом деле, боюсь, был всего лишь тем, кого называют непоседой: и дело в том, что его бизнес велся бы лучше, если бы он поменьше заботился о нем сам.

Он как раз направлялся в город посмотреть, не приехал ли Дэнджерфилд, и замедлил шаг, чтобы позволить доктору присоединиться к нему, потому что ему было удобнее ехать с ним верхом, чем обычно с парсонсами, поскольку доктор был хорошего происхождения и, кроме того, женился в хорошей семье. Проходя мимо, он вяло и раздраженно посмотрел на старый дом. Он слышал о тамошних делах Мервина, и они ему не понравились.

‘ Да, сэр, он очень симпатичный молодой человек и очень хорошо одет, ’ сказал его светлость с явным недовольством. - Но, знаете, мне не нравится с ним встречаться. Это не его вина, но нельзя не думать о — о вещах! и я был бы рад, если бы его друзья посоветовали ему не одеваться в бархат, вы знаете — особенно в черный бархат, вы можете понять. В то время я почему-то не мог не думать о pall. Мне не — нет— неприятно находиться рядом с ним. Нет ... я ... я не могу ... у него такое бледное лицо ... Вы не часто видите такое бледное лицо ... нет ... оно похоже на отражение того, которое еще бледнее ... Вы понимаете— и, короче говоря, даже в его духах есть привкус— ну, вы понимаете— привкус крови, сэр. Затем наступила пауза, во время которой он продолжал раздраженно похлопывать себя по сапогу своим маленьким хлыстом для верховой езды. ‘ Конечно, нельзя не быть добрым, ’ повторил он. — Я мало что могу сделать — вы знаете, я не могу сделать его приемлемым, - но мне жаль его, доктор Уолсингем, и я старался быть добрым к нему, вы это знаете; в течение десяти лет у меня были все проблемы, сэр, с опекуном, не имеющим на то полномочий. Да, конечно, мы добры; но, черт возьми! Сэр, ему было бы лучше где угодно, только не здесь, и, знаете ли, без дела, совсем бездельничает и так бросается в глаза. Уверяю вас, так думают не только я. И он начал обустраивать этот мерзкий старый дом — этот мерзкий дом, сэр. Она готова рухнуть — они говорят так о моей жизни; так говорит Наттер, и Стерк — доктор Стерк из здешней артиллерии — необыкновенно здравомыслящий человек, вы знаете, тоже так говорит. Это мерзкий дом, готовый рухнуть, и вы знаете, какие неприятности доставил мне этот парень из корпорации — как там его зовут — по этому поводу; и он не может этого допустить — слуги народа не останутся в нем, вы знаете, люди рассказывают об этом такие истории, мне сказали; и какое ему здесь дело, вы знаете? Неделю или около того все будет в порядке, но они найдут его, обязательно найдут, сэр. Он может называть себя Мервином, или Фицджеральдом, или Томпсоном, сэр, или любым другим именем, но это не годится, сэр. Нет, доктор Уолсингем, так не годится. Люди в этой маленькой деревушке, сэр, чертовски проницательны — они хитры; клянусь жизнью, я уверен, что они слишком суровы для Наттера.

На самом деле Стерк настаивал на покупке его светлостью этого небольшого поместья, которое по многим причинам следовало продать по выгодной цене и примыкало к поместью лорда Каслмэлларда, и убедил его рассматривать его именно как объект. Поэтому неудивительно, что он должен рассматривать реставрацию и резиденцию Мервина в свете дерзости и вторжения.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XIV.

О ТОМ, КАК ПАДДОК ОЧИСТИЛ ГОЛОВУ О'Флаэрти — ГЛАВА, КОТОРУЮ, ХОЧЕТСЯ НАДЕЯТЬСЯ, НЕ ПРОЧТЕТ НИ ОДИН БЛАГОРОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК.

Ром был совершенно не согласен с О'Флаэрти, но, будучи сангвиником, а также обладателем упрямой храбрости, которую нелегко сломить, любя эту жидкость и к тому же будучи молодым, он пил ее вызывающе и щедро всякий раз, когда она попадалась ему на пути. Итак, этим утром он объявил своему другу Паддоку, что у него разболелась голова‘, что "у меня лопнул горшок’. Желудок доблестного парня тоже был неспокоен. Он услышал о завтраке с отвращением. Паддок довольно властно настоял на том, чтобы он выпил немного чая, который он терпеть не мог и который, в очень несовершенной одежде, с глубокими стонами и время от времени проклятиями по адресу "этого ублюдочного клар'та", которому он предпочел приписать свое недомогание, он уныло выпил.

- Вот что я тебе скажу, Тир, - сказал Паддок, не находя, что его пациенту лучше, и не испытывая удовольствия от мысли выставлять своего подопечного в таком плачевном состоянии на поле боя. - У меня есть средство, совсем легкое; оно чудесно помогало моему бедному дяде Ниглю, который любил ромовый шраб, хотя от него всегдаболела голова, а иногда и подагра.

И Паддок позвал миссис Хогг, свою квартирную хозяйку, и заказал пару маленьких муслиновых мешочков размером с пистолетный патрон каждый, которые она обещала приготовить за пять минут, а сам принялся листать свой личный рукописный альбом quarto, беспорядочный и разношерстный, набитый сонетами, посвященными глазу Селии, - прядь волос или анютины глазки, кое—где зажатые между страницами, — поздравительными стихами, адресованными Сахариссе, квитанциями за "пуптоны", "фарсы" и проч.; и несколькими на предметы роскоши туалета , "Вода Анжелики", "То же самое с королевой Венгрии", "Воды от переедания" и, наконец, что он искал, а именно, "рецепт моей двоюродной бабушки Белл для очищения головы" (полезен при меланхолии или головной боли). Вы не должны предполагать, что книга была неряшливой или каким-либо образом недостойной джентльмена и офицера тех дней. Оно было в красно-золотом переплете, с двумя красивыми серебряно-позолоченными застежками и красными краями, почерк был изысканно ровным и разборчивым, без единой помарки.

— У меня есть все, кроме ... двух ... трех, — пробормотал задумчивый Паддок, прочитав список ингредиентов. Их, однако, он достал у Тула, которые были под рукой, и с помощью маленькой серебряной терки и хорошенького агатового карманного пестика и ступки — семейной реликвии, доставшейся ему от бедной тети Белл, — он приготовил чудесный порошок; "мускатный орех и имбирь, корица и гвоздика", как поется в песне, и любой другой жгучий продукт природы и химии, который мог вызвать в памяти автор этого знаменитого семейного "средства для чистки головы"; и, безусловно, оно было сильнодействующим. С этими словами патроны были заряжены, концы завязаны, и О'Флаэрти, усевшись за стол, на котором стоял таз, под руководством Паддока приступил к серьезной операции: по обе стороны рта у него появились мешочки, которые, как человек чести, он был обязан держать там до тех пор, пока Паддок не проведет утренний тет-а-тет с парикмахером.

Те, кто пожелает ознакомиться со старыми домашними чековыми книжками прошлого века, найдут в них очень точное описание всего процесса.

"Будьте пауэрсами, извините, это было то, что надо!" - сказал О'Флаэрти, обсуждая впоследствии композицию, и сокрушенно покачал головой. "Мои отбивные запылали, прежде чем вы успели досчитать до двадцати".

Это было мученичество; но все было лучше, чем угрожавшая беспомощность, и, конечно, к концу пяти минут его голове стало немного лучше. Находясь в таком удовлетворительном состоянии — Джером чистил в саду за домом свое обмундирование и готовил другие вещи — он вдруг услышал голоса у двери и милостивые силы! один из них, несомненно, принадлежал Магнолии.

‘ Этот прирожденный дьявол, Джадди Кэррол, ’ выпалил он. О'Флаэрти, после этого, "толкнул дверь; так мне и надо, что меня не было в моей спальне, и дверь была заперта - хотя кто бы мог подумать, что на свете есть такой жестокий идиот — ей не повезло, — который превратит лиди в джентльмена, едва ли наполовину одетого, и, можно сказать, без хирургической операции".

К счастью, столик, за которым он стоял, был одним из тех старомодных туалетных принадлежностей, задняя часть которых, повернутая к двери, была обита деревом, так что его незастегнутые чулки и отвратительно старые тапочки были невидимы. Тем не менее, это было достаточно плохо: он был одет в потертый старый шелковый халат, а на груди у него было полотенце, приколотое за шеей. У него была всего секунда, чтобы поставить таз под стол и яростно вытереть полотенце из-под подбородка, безжалостно вытирая эту черту лица, когда назойливая Джуди Кэррол, великая камергер в отсутствие Джерома, с шутливой улыбкой добродушной леди, собирающейся осчастливить двоих, представила очаровательную Магнолию и ее кроткого маленького дядюшку, майора О'Нила.

Они пришли, ликуя, чтобы попросить доблестного фейерверкера (только что это был другой элемент) устроить Лейкслипу веселую вечеринку. О'Флаэрти не мог даже подать юной леди стул; о том, чтобы выйти из-за стола или даже попытаться ретироваться, при существующем положении дел, конечно, не могло быть и речи. Действие рецепта Паддока было таково, что его участие в последовавшей за этим небольшой комплиментарной беседе стало очень невнятным и вынудило его, к его стыду и отчаянию, когда бедняга попытался улыбнуться, на самом деле поспешно приложить полотенце ко рту.

Он заметил, что его посетители наблюдали эти симптомы с некоторым недоумением: майор пристально смотрел на губы О'Флаэрти и бессознательно совершал соответствующие движения своими собственными, а прекрасная Магнолия, очевидно, была полна приятного удивления и любопытства. Я действительно думаю, что если бы у О'Флаэрти был пистолет в пределах досягаемости, у него возникло бы искушение немедленно выпутаться из этой мучительной ситуации.

- Боюсь, лейтенант, у вас разболелись зубы, - сказала мисс Мэг со своей обычной приятной простотой.

В своем стремлении заверить ее, что ничего подобного не было, он действительно проглотил один из пакетиков. Это было нелегко, и он сильно покраснел, страшно вытаращил глаза и судорожно глотнул воды. Его страдания были действительно так велики, что в заключение вежливой прощальной речи майора у него вырвался невольный стон, а жизнерадостная мисс Мэг с отвратительным хихиканьем воскликнула:

‘ У маленького существа режутся зубки, дядя, так же точно, как и у тебя; либо это, либо у него в бедном маленьком мози-ваузи горячая картошка. - и бедняга О'Флаэрти улыбнулся широкой молчаливой влажной улыбкой в ответ на эту благовоспитанную шутку. Майор, который предпочел не слушать подшучивания Мэг, отдал формальный, но довольно улыбающийся салют. Лейтенант вернул его, и злополучная ступка и фарфоровая тарелка, на которой Паддок смешивал ингредиенты, полетели вниз с ужасающим грохотом и звоном по голым доскам; тарелка и ступка никогда раньше не производили такого шума, подумал О'Флаэрти, мысленно выругавшись.

— Ничего ... не... случилось ... Шур, — сказал О'Флаэрти, у которого сильно нарушилась артикуляция, в страхе, что майор задержит его отъезд.

Итак, майор и высокая мисс Магнолия, со всеми ее розами и лилиями, с развязными речами и лукавыми глазами, спустились по лестнице; и О'Флаэрти, с живым волнением глядя в зеркало на неподобающий поворот событий, услышал, как эта приятная молодая леди громко смеялась под окнами, когда они с майором уходили.

Джуди повезло, что, будучи представительницей более благородного пола, гнев фейерверкера не мог обрушиться на нее. Чем чаще он рассматривал себя в трюмо, тщетно пытаясь убедить себя, что, в конце концов, выглядит не так уж плохо, тем горестнее становились его чувства. О, этот мерзкий старый шелковый утренний халат! и глаза у него такие жутко красные, и волосы растрепаны — плохая примета для этого клэрта! парик был в порядке, это было его единственным утешением;, и его рот: ‘о, посмотри на него, скрути его естественный размер’, хотя это было не пустяк.

- Еще неделю я не останусь в ее квартире, - воскликнул бедняга О'Флаэрти, ухмыляясь своему отражению в зеркале, - если она продержит здесь эту дикарку Джуди Кэррол еще хоть день.

Затем он, спотыкаясь, направился к лестнице, чтобы призвать ее к суду; но передумал и вернулся к зеркалу, короткими посвистываниями выпуская прохладный воздух сквозь пересохшие губы - и, к сожалению, должен сказать, что при этом у него вырвалось множество восклицаний и ругательств, когда его взгляду в овальном зеркале предстало это печальное зрелище, которое лучше было бы не произносить вслух.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XV.

ЭСКУЛАП СПЕШИТ НА ПОМОЩЬ.

Только после возвращения Паддока доблестный фейерверкер внезапно вспомнил, что проглотил один из пакетиков.

‘Захлебнулся? — забыл об этом! - сказал Паддок, выглядя очень растерянным. - Ну, Тир, я же говорил тебе, что ты должен быть очень осторожен.

"Почему, почему, черт возьми, это не, разве ..."

Последовала долгая пауза, и О'Флаэрти уставился на владельца "красного кварто" очень испуганным и отвратительным взглядом.

- Не что, Тир? - резко, но явно сбитый с толку, спросил Паддок.

— Ничего... ничего плохого — или, или— Нет смысла притворяться, Паддок, ’ повторил он, совсем пожелтев. "Я вижу, сэр, я вижу по вашему виду, это то, что вы думаете, я отравлен!"

- Я — я — ничего не будет, их, думаю, ты отравлен, - ответил он возмущенно, но с какой-то шквал; ‘то, что есть, очень много в нем, что не мог pothibly вам вреда, — есть только один ингредиент, да, или, либо, да, возможно три, но thertainly больше нет, что я не совсем понимаю, о, поверь, это ничто — ничего — а — seriouthly — А — А, почему, моя дорогая-й, зачем ты нарушаешь маршрут thimple — почему ты thwallow частица это?’

‘ Ох, зачем я вообще положил это в рот — черт с ним! - возразил бедняга О'Флаэрти. - И разве я не был прирожденным идиотом, раз положил в рот эти чертовы клецки? но я не знал, что делаю, — больше не знал.

- Надеюсь, у вас с головой лучше, - сказал Паддок, подтверждая этим достойным вопросом уникальность своего рецепта.

‘Auch! будь моя голова разбита, какое мне, черт возьми, до этого дело? О'Флаэрти вспыхнул. ‘ Ах, какого дьявола, Паддок, ты держишь при себе эти старые женские прелести и дьявольщину? — ты еще станешь причиной чьей-то смерти, так и будет.

- Это рецепт, сэр, - ответил Паддок с тем же достоинством, - которым часто пользовался мой двоюродный дед, генерал Нигл.

- И вот я здесь, - яростно восклицает О'Флаэрти. - и вы не знаете, отравлен я или нет!

В этот момент он увидел проходящего мимо доктора Стерка и яростно забарабанил в окно. Вызов произвел впечатление на доктора, ибо, каким бы странным ни было видение, было ясно, что он настроен отчаянно серьезно.

— Давайте посмотрим рецепт, — сухо сказал Стерк. - Вы думаете, что вы отравлены - я знаю, что вы так думаете. - бедняга О'Флаэрти не стал раскрывать степень своих опасений и только ходил вокруг да около. - И если это так, ставлю пятьдесят на то, что ни я, ни все врачи Дублина не смогут спасти вас - покажите мне рецепт.

Паддок положил его перед собой, и Стерк с ленивым презрением заглянул в конец тома, но, не найдя там названия, вернулся к рецепту. Они оба, не дыша, смотрели на его лицо, пока он обдумывал это. Пройдя примерно половину пути, он присвистнул; а когда дошел до конца, сильно нахмурился; и сжал губы, пока румянец совсем не исчез, и он снова посмотрел на корешок книги, а затем перевернул ее, еще раз перечитав последнюю строку с суровым выражением лица.

— И значит, вы действительно проглотили эту ... эту дьявольскую дозу, сэр, не так ли? - спросил Стерк.

‘ Я— я полагаю, что отчасти он так и сделал; но я предупредил его, клянусь честью! А теперь скажите ему, разве я не предупреждал вас, мой дорогой лейтенант, не болтать, — вмешался малыш Паддок, который начал приходить в смущенное возбуждение; но Стерк, который скорее любил шокировать и пугать людей, умел делать плохое еще хуже и с готовностью впадал в ярость без видимой причины, заставил его замолчать...

‘ Мне п-жаль вас, сэр, - и слово "жаль" вылетело у него изо рта, как дробинка. ‘ Какого черта вы занимаетесь медициной, сэр? Как ты думаешь, этому можно научиться за один день, прочитав старую кулинарную книгу?

‘ Кулинарная книга! извините меня, доктор Стерк, - обиженно ответил Паддок. - Я отдан в подполье, сэр, его можно найти в Калпеппере.

‘Калпеппер! ’ злобно воскликнул Стерк. - Отбраковка -яд — ты напичкал его с определенной целью, уверяю тебя! Скажите на милость, сэр (обращаясь к О'Флаэрти), сколько этого у вас в желудке?"

- Скажи ему, Паддок, - беспомощно попросил О'Флаэрти.

- Совсем немного, уверяю вас, - смягчил Паддок (мне не нужно произносить по буквам его шепелявость), - в маленьком муслиновом мешочке, размером примерно с верхний сустав женского мизинца.

- Верхний сустав дьявола! - с горечью взревел О'Флаэрти, приходя в себя. - Говорю вам, доктор Стерк, он был размером с мой большой палец, и чудо, что я им не подавился.

‘ Возможно, вам это еще удастся, сэр, ’ усмехнулся доктор с суровым отвращением. ‘ Осмелюсь заметить, вам здесь довольно жарко? тычет пальцем себе в живот.

— И — и — и - что это? — это ... ты думаешь, это что—нибудь ... в любом случае... опасное? — запинаясь, спросил бедняга О'Флаэрти.

‘ Опасно! ’ ответил Стерк со злым смешком — на самом деле, он был особенно мстителен против непрофессионалов, вторгшихся в тайны его ремесла. — Ну да, ха—ха—ха! - может быть, самую малость. Это всего лишь яд, сэр, смертельный, неприкрытый яд! - начал он сардонически, с ухмылкой, а закончил мрачным взглядом и стуком по столу, как аукционист: "ушел!"

— В нем содержится не менее двух—трех пяти смертельных ядов, ’ сказал доктор с подчеркнутой язвительностью. - Вы с мистером Паддоком согласитесь, что это слишком сильно сказано.

О'Флаэрти сел, посмотрел на Стерка и, вытирая мокрое лицо и лоб, встал, казалось, не понимая, куда идет. Паддок стоял, засунув руки в карманы бриджей, уставившись своими маленькими круглыми глазками на доктора, должен признаться, с очень глупым и несколько виноватым выражением пустоты на своем пухлом лице, застывшем и лишившемся дара речи, в течение трех или четырех секунд; затем он положил свою руку, которая действительно дрожала, на плечо доктора и сказал очень хрипло:

‘ Я чувствую, сэр, что вы правы; это моя вина, сэр, я отравил его, мертифул гуднет! — Я ... я...

Обращение Паддока на мгновение подействовало на О'Флаэрти. Он подошел к нему, бледный и странный, как сомнамбула, и очень сердечно пожал его пальцы очень холодным пожатием.

- Если это было последнее слово, которое я когда—либо произносил, Паддок, то вы добряк — он джентльмен, сэр, — и во всем виноват я сам; он предупреждал меня, он сделал это, опять же "проглотив каплю" — помните, что я говорю, доктор — это сделал я; я был всегда неудачником, Паддок, и дураком; и ... и ... джентльмены ... до свидания.

И цветастый халат и незастегнутые чулки исчезли за дверью в спальню, откуда послышался сильный шум на кровати, а спинка кровати издала жалобный стон.

— Там... Там ничего нет, доктор ... ради всего святого, подумайте ... доктор, неужели ... я заклинаю вас ... умоляю, подумайте ... должно же быть что—то... — умоляюще настаивал Паддок.

- Да, вот так, сэр, люди шарлатанят сами и друг друга; когда они напуганы, и на то есть веские причины, приходят к нам и ожидают чудес; но поскольку в данном случае количество было не очень большим, это, видите ли, не слишком, и он может сделать, если возьмет то, что я ему пришлю.

Паддок уже был у его постели, истерически тряс его руку и вываливал слова одно за другим:

— Ты в безопасности, мой дорогой Тир — думпиро—теро — он в безопасности — доктор Турк — он может тебя отлупить, мой дорогой Тир — мой дорогой лейтенант — мой дорогой О'Флаэрти - он может отлупить тебя, Тир - отлупить и так далее, Тир.

О'Флаэрти, который отвернулся лицом к стене от горечи своего положения — ибо, как и некоторые другие люди, он испытывал сильнейший ужас смерти, когда мирно подходил к его постели, хотя и был достаточно готов встретить его криком "ура!" и взмахом рапиры, если бы подоспел вовремя, с должной прытью и эклатом, — сел как подстреленный и, несколько секунд разинув рот, смотрел на Паддока, облегчился долгим вздохом, благоговейно закатив глаза кверху, и сказал: какие-то слова, произнесенные вполголоса, из которых маленький энсин расслышал только "благословляю", очень пылко, и "поймай меня снова", и "черт возьми, это проревел"; и тут же показалась одна из длинных голеней фейерверкера, и О'Флаэрти настоял на том, чтобы одеться, побриться и с большим весельем в сердце приготовиться как джентльмен и офицер встретить свою судьбу на Пятнадцати Акрах.

В должное время прибыло противоядие. Оно было заключено в галлипотку и представляло собой то, что, по-моему, они называли электуарием. Я не знаю, устарела ли сейчас эта мерзость, но выглядела она как кирпичная пыль и патока, и из чего она была сделана, не мог догадаться даже Паддок. О'Флаэрти, этот великий хибернианский спортсмен, при виде этого невольно вздрогнул, как ребенок. Паддок размешал его кончиком чайной ложечки, заглянул в него с любопытным отвращением и, казалось, понюхал издалека, на минуту погрузившись в догадки, а затем с легким поклоном церемонно подтолкнул его своему собрату по оружию.

‘ Сейчас со мной не так уж много проблем — я чувствую себя достаточно хорошо, ’ мягко сказал О'Флаэрти, искоса разглядывая смесь, и через некоторое время перевел взгляд на Паддока. Этот блюститель дисциплины понял этот взгляд и повелительно сказал, тряся своей маленькой напудренной головой и яростно шепелявя:

‘ Лейтенант О'Флаэрти, сэр! Я настаиваю на том, чтобы вы немедленно приняли это лекарство. То, что вы чувствуете, сэр, не имеет к этому никакого отношения. Если вы колеблетесь, я отзываю свое разрешение на ваш выход на поле боя, сэр. Нет — не be — no earthly excuse but a — a miserable objection to a — swallowing a — recipe, Sir — that isn’t — that is may be — not intended to please the palate, but to save your life, сэр, помните. Сэр, вы проглотили... вы... вы требуете, сэр — Вы же не думаете, что я боюсь это сказать, сэр! — вы проглотили то, что не должны были проглатывать, и не делайте этого, сэр ... не делайте ... ради нас обоих ... ради всего Святого ... Я умоляю ... и настаиваю ... не шутите, сэр.

О'Флаэрти почувствовал, что снова проходит под холодной и мрачной тенью смерти, таково было красноречие Паддока и так впечатляет его собственная натура, когда он последовал призыву своего секунданта. "Жизнь сладка"; и, хотя смесь вызывала тошноту, и ему приходилось глотать ее ужасными порциями, ложка за ложкой, все же, хотя и не без многочисленных перерывов, множества шокирующих апостроф и даже нескольких внезапных пароксизмов ужаса, которые встревожили Паддока, он ухитрился довольно хорошо пережить это, за исключением небольшого осадка на дне, которому Паддок мудро попустительствовал.

Звон подков привлек Паддока к окну. Стерк въехал в город, натянул поводья своему великодушному животному и окликнул маленького лейтенанта.

- Ну что, он забрал его, а?

Паддок улыбнулся приятной улыбкой и кивнул.

- Тогда прогуляйся с ним часок или около того, и он подойдет.

- Спасибо, сэр, - весело сказал малыш Паддок.

- Не благодарите меня, сэр, ни один из вас, но запомните полученный урок, - едко бросил доктор и пустился быстрой рысью, подняв за собой облако пыли. И Паддок последовал за этой нелюбезной пиявкой взглядом, полным благодарности и восхищения, почти с благословением. Когда его беспокойство улеглось, он и его руководитель немедленно приготовились предоставить хирургам настоящую работу.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XVI.

ИСПЫТАНИЕ БИТВОЙ.

Хроники стрелкового меча и пистолета изобилуют ужасными и абсурдными иллюстрациями некоторых великих моральных фактов. Оставим их в покое. Дуэль, как мы все знаем, задумана в духе "Панча и Джуди’ — фарса с убийством. Доблестный отец Стерна скончался, или был близок к этому, с острием маленького меча, торчащим на два фута между его плеч, примерно как пирог с гусятиной. Я часто задавался вопросом, из-за чего именно произошла ссора. Но все эти трагедии пахнут гусиным пирогом. Почему — о, почему — храбрый капитан Стерн, когда ты щеголял дерзким, сверкающим ножом и вилкой среди внешних сооружений этого обреченного сооружения, рядом с тобой не было предсказателя, тряхнувшего своей зимней бородой, чтобы предупредить тебя, что птицы судьбы — твоя судьба — бдительно сидели под этой праздничной маской из хрустящей корочки? Берегись, это пирог Пандоры! Безумец! держи руку! Острие ножа, которое, как тебе кажется, вот-вот пронзит этот пирог, ощутимо направлено в твое собственное трахейное горло! Но на этот раз Мефистофель оставляет гуляк пользоваться их собственными столовыми приборами; и вот пирог открыт; и вот начинают петь птицы! Тогда пойдемте на Пятнадцать Акров, и давайте посмотрим, что из всего этого получится.

С флангового полубастиона Магазина, зубчатого для стрельбы из мушкетов, при помощи пары хороших полевых биноклей открывался превосходный и скрытый вид на арену, на которой грозный О'Флаэрти и мрачный Псих собирались испытать свой металл. Генерал Чаттсворт, у которого, как он сказал сестре за завтраком, была назначена встреча в городе примерно в это же время, забыл о ней как раз в тот момент, когда добрался до магазина, отдал уздечку груму и заковылял в крепость, где в маленькой гостиной коменданта съел печенье и выпил бокал хереса, и двое закадычных друзей таинственным образом вышли бок о бок; комендант, полковник Блай, был удивительно высоким, стройным и прямым, со строгим лицом цвета шелковицы; генерал, толстый и коренастый, и оба приятеля, как ни странно, вышли бок о бок. широко улыбаясь, с одышкой и двойным подбородком, они вошли в святилище, о котором я только что упомянул.

Я не приношу извинений моим читателям, родившимся и выросшим в Англии, за предположение, что они знакомы с главными достопримечательностями Феникс-парка близ Дублина. Ирландские пейзажи теперь так же доступны, как валлийские. Пусть они изучают старую проблему не по синим книгам, а по зеленым и коричневым изображениям наших полей, вересковых пустошей и гор. Если Ирландия - не более чем огромный потенциал и прекрасный пейзаж, едва различимый в голубой дымке даже с ваших собственных мысов, и отделенный от ваших пристаней всего четырьмя часами водного пути и ценой проезда в десять шиллингов, то это ваш собственный позор, а не наш, если нация смелых спекулянтов и неутомимых туристов оставит ее неисследованной.

Итак, я говорю, что с этой высоты, с которой я смотрю на запад, на широкую зеленую равнину, на тонкий дымок, поднимающийся из труб Чаплизода, уютно расположившегося на дне лощины у реки, знаменитые Пятнадцать акров, где столько героев померялись силами на мечах, а столько хулиганов пали ниц, были отчетливо видны на ближайшем переднем плане. Вы все знаете артиллерийский прицел. Ну, это был центр круглого участка площадью всего пятнадцать акров с широкими входами на восток и запад.

Старики очень хорошо знали, где искать.

Отец Роуч совершенно случайно оказался там, читая свой требник, когда враждующие стороны вступили в бой — за исключением случаев, когда происходил несчастный случай подобного рода или войска проходили муштру, это было достаточно уединенное место — и он сразу же присоединился к ним, как обычно, чтобы урегулировать ужасный спор.

Почему-то мне кажется, что его аргументы были не совсем разумными.

— Я не спрашиваю подробностей, моя дорогая — мне отвратительно все, что касается ссоры; но лейтенант О'Флаэрти, джуэл, предположив самое худшее - предположив, просто для убедительности, что он выпорол тебя кнутом...

- И кто посмел это предположить? - свирепо воззрился О'Флаэрти.

‘ Или мы будем считать, что он плюнул тебе в лицо, милая. Ну, - продолжал его преподобие, не желая слышать шокирующих восклицаний, которые эта гипотеза вызвала у лейтенанта, ‘ что из этого, моя дорогая? Подумайте о унижениях, оскорблениях и позоре, которые претерпел благословенный святой Мартелл, не позволив сорваться с его губ чему-либо худшему, чем "Аве Мария" или смиренная улыбка".

- Прикажите священнику подняться с земли, извините, - сказал О'Флаэрти, побагровев, малышу Паддоку, который был слишком занят мистером Махони, чтобы слышать его; а Роуч уже передал свои благочестивые обязанности Наттеру, который быстро покраснел и, судя по всему, по-своему разозлился не меньше О'Флаэрти.

— Лейтенант О'Флаэрти, пару слов вам на ухо, — снова зазвучал мягкий голос отца Роуча. — Вы молодой человек, моя дорогая, и рядом с вами лейтенант Паддок, тоже молодой человек; я такой же старый, мои дорогие, как и вы двое, вместе взятые, и я советую вам для вашего же блага - не проливайте человеческую кровь - даже не обнажайте шпаги - не делайте этого, мои дорогие; не поддавайтесь на уговоры этих армейских джентльменов, которые всегда стоят на своем. готов к драке, потому что лиди восхищаются дерущимися мужчинами. Они назовут вас трусами, полудурками, подлецами, поджимателями - позвольте им!

- Мы больше не можем этого терпеть, Паддок, - сказал О'Флаэрти, неописуемо разгневанный отвратительными именами, которые его преподобие гипотетически собирал. - Если вы хотите посмотреть на бой, отец Роуч...

-Привет, Сатанас! - капризно пробормотал его преподобие, вздернув пухлый синий подбородок, опустив веки и покачав головой, и мягко махнул тыльной стороной своей толстой красной руки в сторону говорившего.

— В таком случае оставайся здесь, приведи себя в порядок и добро пожаловать, только не шуми; веди себя как христианин и придержи язык; но если ты действительно ненавидишь драки, как ты говоришь ...

Дойдя до этого места в своей речи, но намереваясь сказать гораздо больше, О'Флаэрти внезапно остановился, сгорбился, покраснел и странно исказился, его глаза почти на две минуты уставились на отца Роуча неземным блеском, и он схватил Паддока за верхнюю часть руки своей огромной костлявой рукой с такой ужасной хваткой, что галантный маленький джентльмен взвизгнул в порыве отчаяния:

— О—о—О'Флаэрти, Тир... отпусти мою руку, Тир.

О'Флаэрти глубоко вздохнул, издал короткий глубокий стон и, вытирая влагу с покрасневшего лба, принял вертикальное положение, явно пытаясь восстановить утраченную нить своей речи.

- С тобой определенно что-то не так, Тир, - с тревогой сказал Паддок вполголоса, слегка разминая поврежденную руку у плеча.

- Можно и так сказать, - сказал О'Флаэрти очень мрачно и, пожалуй, немного горько.

— И —и — и — ты же не хочешь сказать... почему... а? — смущенно спросил Паддок.

— Вот что я тебе скажу, Паддок, гадать бесполезно — яд действует — Вот в чем дело, - ответил бедняга О'Флаэрти тем тоном, который авторы романов называют "шипящим шепотом".

— Добрый — мертифул — грейсиут - Тир! - в панике воскликнул бедный маленький Паддок, с бледным восхищением глядя в мускулистое лицо фейерверкера; действительно, они оба выглядели неприятно непохожими на популярное представление о героях накануне битвы.

‘ Но — но этого не может быть — Вы забыли доктора Стерка и — О боже! — противоядие. Это ... я думаю... этого не может быть, Тир, — быстро сказал Паддок.

- Сейчас это бесполезно, но я съел две или три ложки и оставил еще немного на дне, - сказал гигант О'Флаэрти с мрачной застенчивостью.

Паддок издал восклицание — единственное зафиксированное у него бурное восклицание - и, резко повернувшись спиной к своему принципалу, фактически отошел на несколько шагов, как будто намеревался покончить со всем этим беспокойством. Но о такой мере на самом деле не стоило и думать.

— О'Флаэрти, лейтенант, я не стану вас упрекать, — начал Паддок.

-Упрекай меня! и " кто отравил меня, мой крепыш?" - свирепо возразил фейерверкер.

Паддок мог только смотреть на него, а затем сказал довольно кротко:

- Ну, и мой дорогой Тир, что же, черт возьми, нам лучше сделать?

‘ Скажите, ’ сказал О'Флаэрти, ‘ почему Хобсон не может полностью согласиться с нами? Что мы можем сделать, кроме как пройти через это?"

Факт в том, что я могу также упомянуть, чтобы чувствительный читатель не беспокоился за доблестного О'Флаэрти, что яд имел к нему очень мало отношения, а противоядие - очень много. На самом деле, это был безрассудный состав, придуманный циничным и злым Стерком, и, как впоследствии заявил фейерверкер, взволнованно выражая свое удивление, как Паддоку (поскольку он никогда не подозревал об эликсире Стерка) удалось приготовить такой яд: "Пытка была такой, моя дорогая мадам, что я буквально погрузился в мир иной".

Наттер уже снял сюртук и жилет и появился в аккуратном маленьком черном жилете с рукавами, который старшие офицеры Королевской армии хорошо помнили по давно прошедшим фехтовальным поединкам.

- Это самая жалкая ситуация, - сказал Паддок в крайнем отчаянии.

- Не берите в голову, - простонал О'Флаэрти, мрачно снимая пальто. - Вам придется тащить домой два трупа; не смейте проявлять последний вкус к непристойностям, и я не опозорю вас, если мне позволят довести дело до конца.

И вот предварительные приготовления были вполне улажены; и Наттер, легкий и жилистый, хороший фехтовальщик, хотя и немолодой, вышел вперед со своим грозным оружием в руке, и его глаза на смуглом лице казались белыми и каменными. Одно-два слова своему оруженосцу и быстрый жест направо и налево, и этот великолепный оруженосец что-то тихо сказал двум или трем окружавшим его офицерам, которые тотчас же зашевелились, чтобы сдержать толпу и как бы сохранить кольцо неразрывным. О'Флаэрти взял свой меч, крепко взялся за рукоять, занес клинок, так сказать, встряхнулся, сделал пару ложных выпадов и парировал в воздухе и так начал надвигаться, подобно Голиафу, на маленького Наттера.

— А теперь, Паддок, поддержи его - ободри своего человека, - сказал Деверо, получавший извращенное удовольствие от шуток. - прикажи ему содрать кожу с этого куска, шлепнуть его, разделить и разрезать на две части ...

В корпусе было принято расспрашивать Паддока о его кулинарных способностях; но Паддок, я полагаю, не слышал, как цитировали его вчерашнюю ‘квитанцию’, и он не сводил глаз со своего человека, который теперь приблизился к своему противнику почти на расстояние фехтования. Но в этот критический момент О'Флаэрти, к большому неудовольствию Паддока, внезапно остановился и принял прежнюю сутулую позу, скорчив ужасающую гримасу, похожую на попытку проглотить не только нижнюю губу, но и подбородок. Издавая дрожащий стон, он продолжал наклоняться все ближе к земле, на которую в конце концов действительно сел и прижал колени к груди, все время задерживая дыхание, пока не стал совершенно фиолетовым, и раскачиваясь из стороны в сторону.

Вся процедура была загадкой для всех, кроме виновного Паддока, который изменился в лице и в явном смятении отскочил в сторону.

— Черт меня побери ... черт меня побери ... Мой дорогой О'Флаэрти, он очень болен ... где у него болит?

- Это “фаршированная боль”, Паддок, или “окороковая боль”? - спросил Деверо с большим беспокойством.

Пухлое, охваченное паникой личико Паддока и вытаращенные шары глаз были очень похожи на искаженные черты его грозного директора - так, кажется, я видел честного Санчо Пансу на одном из набросков Тони Джоханнота, на распростертого Рыцаря с печальным выражением лица.

— Клянусь Небом, я бы сам отказался от этого ... Это ужасно ... каково это будет ... Ты стал более съедобным ... Я думаю что ты стал более съедобным.

Я не думаю, что О'Флаэрти его слышал. Он только крепче обхватил колени и медленно поднял лицо, перекошенное десятью тысячами ужасных морщин, к небу, пока его подбородок не оказался на уровне лба, с закрытыми зубами и глазами, и он издал звук, похожий на полузадушенный визг; и, действительно, выглядел очень черным и ужасным.

Некоторые зрители, люди из задних рядов, плохо видевшие происходящее, подумали, что О'Флаэрти был жестоко проткнут своим серьезным противником, и усилили общий хор советов и восклицаний, все вместе советуя использовать паутину, пробки из оберточной бумаги, священнослужителей, бренди и тому подобное; но поскольку ни одно из этих удобств не было под рукой и никто не пошевелился, О'Флаэрти был предоставлен Природным ресурсам.

Паддок швырнул свою треуголку на землю и топнул ногой в мгновенном исступлении.

— Он умирает ... Деверо — Клафф... он ... Я говорю вам, он умирает. — И он был готов объявить себя убийцей О'Флаэрти и в качестве такового отдать себя в руки любого, кто согласится взять его под опеку, когда вспомнил о своем официальном положении секунданта бедняги О'Флаэрти, и, собрав с огромным усилием весь свой ум и самообладание...

— Это совершенно невозможно, джентльмены, — сказал он со своим самым церемонным поклоном. — учитывая ужасное состояние моего принтипала ... Я ... мне есть чего опасаться ... фактически, я знаю ... он у доктора Терка... что он находится под действием пойтона ... и совершенно невозможно, джентльмены, чтобы это дело чести могло продолжаться еще какое—то время. — и Паддок безапелляционно выпрямился и вернул свой шляпа, которую кто—то сунул ему в руку, водрузилась на его круглую напудренную голову.

Мистер Мэхони, хотя и был великолепным джентльменом, был, возможно, немного глуповат, и он неправильно истолковал волнение Паддока, и подумал, что тот в ярости, и склонен быть оскорбительным. Поэтому он с подчеркнутой и строгой элегантностью ответил :

-Пизон, сэр, на редкость сильный алпатет; это язык, сэр, который, если джентльмен вообще использует, он обязан по справедливости, по рыцарству и из уважения к великодушному противнику определить с точностью. Мистер Наттер слишком хорошо известен в лучшем обществе, вращаясь по кругу, как и он сам, чтобы требовать панегирика в адрес скромного меня. Они выпивали вместе прошлой ночью, они разошлись во мнениях, это правда, но прошло четырнадцать часов, и, поскольку упоминается Пизон ...

‘Ну что ты, мое тело! Сэр, ’ прошепелявил Паддок в неистовом ужасе. ‘ можете ли вы представить себе на мгновение, сэр, что я или любой другой человек на свете мог бы предположить на мгновение, что мой уважаемый друг мистер Наттер, которому (низкий поклон Наттеру, ответный от этого джентльмена) Теперь я имею несчастье столкнуться с противником, способным — способным, сэр, отравить любое живое существо — мужчину, женщину или ребенка; и чтобы сразу положить конец, сэр, всем недоразумениям на этот счет, именно я — я, сэр — я сам — отравил его, совершенно случайно, конечно, с помощью ценной, но неправильно составленной квитанции, этим утром, сэр — вы ... вы видите, мистер Наттер!

Наттер, лишенный своего джентльменского удовлетворения, с испуганным, но несколько глуповатым выражением лица переводил взгляд с Паддока на О'Флаэрти.

- А теперь, Тир, - продолжал Паддок, обращаясь к мистеру Мэхони, - если мистер Наттер желает отложить поединок, я соглашаюсь; если нет, я предлагаю от себя сохранить это в заголовке моего журнала.

И он отвесил еще один низкий поклон и остался стоять с непокрытой головой, со шляпой в руке, положив правую руку на рукоять меча.

- Клянусь честью, капитан Паддок, это именно то, что я собирался предложить сам, сэр, - сказал Мэхони с большой готовностью, - как единственный оставшийся у нас способ достойно выйти из великого затруднительного положения, в которое нас поставила преждевременная смерть вашего друга; ибо ничто, мистер Паддок, кроме того, что мы добросовестны в умерщвлении суставов, не может смягчить его поведение.

- Мой дорогой Паддок, - прошептал Деверо ему на ухо, - ты же не станешь убивать Наттера ради двух таких негодяев, как эти? - взглядом указав на великолепного секунданта Наттера и великодушного О'Флаэрти, который все еще безмолвствовал, сидя на земле.

- Капитан Паддок, - продолжал это зеркало вежливости мистер Патрик Мэхони из Макафаббла, который, кстати, настоял на присвоении ему капитанского звания, - могу я поинтересоваться, кто ваш друг в связи с таким неожиданным поворотом дел?

- В этом нет необходимости, сэр, - сухо и твердо сказал Наттер. - Я бы не тронул и волоса с вашей головы, лейтенант Паддок.

— Ты слышишь его? — задыхаясь, спросил О'Флаэрти, впервые обретя дар речи, уязвленный неудачной фразой — казалось, Наттеру было суждено не раскрывать рта, не сделав какого—нибудь намека на человеческие волосы. — Ты слышишь его, Паддок? Мистер Наттер... (он говорил с большим трудом и отрывисто) ... сэр ... мистер Наттер ... ты должен ... тьфу ... ты должен вынести строгий приговор!

Звук был приглушен его сжатыми губами, его лицо снова стало пунцовым от отвратительного сжатия, и Паддок подумал, что настал момент его распада, и почти пожелал, чтобы это закончилось.

— Не пытайтесь говорить ... прошу вас, сэр, не ... там ... там, сейчас же, — рассеянно настаивал Паддок, но в этом не было необходимости.

- Мистер Наттер, - угрюмо сказал его помощник, - я не вижу ничего, что могло бы удовлетворить вашу оскорбленную честь в странном зрелище этого джентльмена, сидящего на земле и корчащего рожи; мы пришли сюда не для того, чтобы шутить, а, как я понимаю, для того, чтобы покончить с делом, сэр.

- Вы имеете в виду, чтобы прикончить этого несчастного джентльмена, и, похоже, это неплохо сработало с вашей стороны, ’ сказал маленький доктор Тул, поспешно выбираясь из кареты, где были сложены его инструменты, корпия и пластыри. — В чем дело, а? - О, доктор Стерк был с ним, да? О-хо-хо-хо! - и он саркастически рассмеялся вполголоса, пожал плечами, наклонился и пощупал пульс О'Флаэрти двумя пальцами.

— Вот что я вам скажу, мистер а—а — а -сэр, - сказал Наттер с очень опасным видом. - Я имел честь знать лейтенанта Паддока с августа 1756 года; я не причиню ему вреда, потому что люблю и уважаю его; но, если придется драться, я буду драться с вами, сэр!

‘ С августа 1756 года? ’ повторил мистер Мэхони с неожиданным удивлением. ‘ Пух! почему ты не упомянул об этом раньше? Ну что вы, сэр, он мой старый друг, и вы не могли бы вежливо попросить его добровольно обнажить свой бронежилет под ударами своего друга. Нет, сэр, шивэл - слуга христианского милосердия, а честь идет рука об руку с человеческим сердцем!"

С этими благородными чувствами он поклонился и пожал холодную, твердую руку Наттера, а затем пухлую маленькую белую лапку Паддока.

Вы не должны думать, что Пэт Махони из Muckafubble был трусом; напротив, он дрался на нескольких шокирующих дуэлях и проявил замечательную жестокость и хладнокровие; но, сформировав характер, он был этим доволен. Они могут говорить о борьбе ради удовольствия, им это нравится, они получают от этого удовольствие; не верьте ни единому слову из этого. Мы все это ненавидим, и герой - только тот, кто ненавидит это меньше всего".

‘ Фу, я больше не могу этого выносить; кто-нибудь из вас, вытащите меня отсюда, ’ сказал О'Флаэрти, вытирая влагу со своего красного лица. - Не думаю, что во мне хватит десяти минут жизни.

-De profundis conclamavi, - пробормотал толстый отец Роуч. - обопритесь на меня, сэр.

- И я, - добавил малыш Тул.

- Ради спасения твоей бедной души, дорогая, просто скажи, что ты прощаешь мистера Наттера, прежде чем уйдешь с поля, - совершенно искренне сказал священник.

"Все, что угодно, отец Роуч, - ответил страдалец, - только не беспокойте меня".

- Значит, ты прощаешь его, арун? - спросил священник.

Ох, надоело! прости его, будь уверен. Это предполагается, имейте в виду, что я не выздоровею; но если я выздоровею ...

‘ Ох, тише, тише, сын мой, ’ сказал отец Роуч, похлопывая его по руке и успокаивая своим голосом. Это была фраза, которую он использовал, обращаясь к своей кляче Брайану О'Линну, когда Брайан съедал слишком много овса и был неприятно игрив. — Нансинсе, ну же, неужели ты не можешь быть спокойнее ... спокойнее, сын мой ... Вот так, спокойнее, спокойнее.

Двое его сторонников и сопровождаемый их маленьким секундантом помогли этому огромному страдальцу погрузиться в карету, в которую последовали Паддок, Тул и священник, которым было любопытно увидеть последние мгновения жизни О'Флаэрти; и они поехали диким галопом — поскольку кучер был "бодрым" — по зеленой траве в сторону Чапелизода, хотя Тул без всякого эффекта порвал веревку, довольно устрашающе, вниз с холма, и все были на волосок от того, чтобы опрокинуться. . Но в конце концов они добрались, в разных состояниях духа, но достаточно благополучно, до квартиры О'Флаэрти.

Тут гигантский инвалид, у которого по дороге случился еще один приступ, был медленно спущен на землю своими охваченными благоговением и любопытством друзьями, и со стоном вошел в дом, и с проклятием позвал Джуди Кэрролл, и ужасным криком призвал Джерома, модата коканга. И когда под приглушенные увещевания доброго священника Тула и Паддока он поднялся по лестнице, то воспользовался случаем перегнуться через перила, чтобы громким голосом объявить домочадцам о своем собственном ужасном положении и неминуемом приближении момента его распада.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XVII.

ЛЕЙТЕНАНТ ПАДДОК ПОЛУЧАЕТ ПРИГЛАШЕНИЕ И УДАР По КОСТЯШКАМ ПАЛЬЦЕВ.

Пожилые джентльмены из своих глазков в Журнале наблюдали за ходом этого замечательного дела чести, насколько это было возможно, с помощью своих полевых биноклей и сквозь толпу, окружавшую их.

- Клянусь Юпитером, сэр, он пробил его насквозь! - воскликнул полковник Блай, увидев, как падает О'Флаэрти.

- Так оно и есть, клянусь Богом! - ответил генерал Чаттсуорт. - Но кто же он?

- Тот длинный парень, - сказал Блай.

- О'Флаэрти? — эй! — нет, клянусь Джорджем! — хотя так оно и есть — у Фрэнка Наттера еще есть работа, ей-богу, - сказал генерал, придвигая свой стакан и жирное лицо на дюйм или два ближе.

- Быстрая работа, генерал! - сказал Блай.

- Дьявольщина, - ответил генерал.

Двое достойных людей ни разу не сдвинули свои бокалы; на пытливом лице каждого была мрачная, лукавая полуулыбка, с которой старый актер вспоминает о доблести своих младших товарищей и приятных чертах собственной юности.

- Хладнокровие старого мастера, сэр, чересчур для вашего нового фейерверкера, - цинично заметил Блай.

‘ Но, сэр, этот О'Флаэрти не пробыл среди нас и трех недель, ’ выпалил генерал, который болезненно ревновал к чести своего корпуса. - Среди наших фейерверкеров есть парни, которые проткнут Наттеру печень, пока ты досчитаешь до десяти!

— Они вывозят... (долгая пауза) тело, да? ’ спросил Блай. ‘ Эй! нет, видишь, клянусь Джорджем, он ходит, но ранен.

- Я очень рад, что хуже не стало, сэр, - искренне обрадовался генерал.

— Они помогают ему забраться в карету - длинные ноги у этого парня, - заметил Блай.

‘ Эти —вещи — сэр — очень—неприятны, — сказал генерал, настраивая фокус подзорной трубы и медленно выговаривая слова, хотя ни один испанский денди никогда не получал большего удовольствия от боя быков, чем он от подобного мероприятия. Он и олд Блай были свидетелями не менее пяти — не считая этого, — в которых офицеры Королевской армии были главными исполнителями, находясь на одном и том же воспетом наблюдательном пункте. Действительно, традиционно предполагалось, что генерал ничего о них не знает и всей душой отвергает саму практику. Но каким-то образом, когда на Пятнадцати Акрах начиналось подобное дело, он всегда случайно заглядывал в нужный момент к своему старому приятелю полковнику, и они вместе неторопливо заходили в полубастион и спокойно смотрели на то, что предстояло увидеть. Именно мисс Бекки Чаттсворт вовлекла бедного генерала в это лицемерие. Дело было не совсем в ее деньгах; именно сила воли и непоколебимая дерзость установили ее контроль над легким, безобидным, пластичным пожилым джентльменом.

‘ Они неприятны - дьявольски неприятны — где-то в теле, я думаю, да? они снова сутулятся, снова сутулятся, а? — чумная неприятность, сэр (генерал думал о том, как будет болтать языком мисс Бекки и чего она, возможно, даже не сделает, если О'Флаэрти умрет). Ха! они снова едут и попадают в лужу — и это Тул. Он не так уж сильно пострадал, а? Вы видели, он много угощался; но (набираясь храбрости) когда все-таки происходит ссора, сэр, я полагаю, в конце концов, лучше сразу избавиться от желудка — несколько пассов — вы знаете — или щелчок пистолета — кто это там влез — священник — эй? клянусь Джорджем!"

"Неловко, если он умрет папистом", — сказал циничный старина Блай. Р.И.А. были протестантами по конституции.

‘ В нашем корпусе такого никогда не бывает, сэр, ’ надменно сказал генерал. ‘ Но, как я уже сказал, когда ссора все—таки случается, сэр, они наконец—то уходят; когда это происходит, я говорю — расцвет! какой громоподобный темп! галоп, клянусь Джорджем! это выглядит нехорошо (пауза) — и — и — по поводу того, что вы говорили — вы знаете, что он не мог умереть папистом в нашем корпусе — никто этого не делает — никто никогда не — it would be, you know — it would be a trick, Sir, and O’Flaherty’s a gentleman; it could не быть... (он снова подумал о мисс Бекки — она так яростно критиковала Пороховой заговор, восстание 1642 года и иезуитов в целом, и он продолжал немного взволнованно); но тогда, сэр, как я уже говорил, хотя от этой штуки есть своя польза ...

- Хотел бы я знать, где было бы общество без этого, - с насмешкой вмешался Блай.

— Хотя от этого может быть своя польза, сэр; это не то, что можно сесть и сказать, что это правильно - мы можем!

- Я слышал, как ваша сестра, мисс Бекки, тоже решительно высказывалась по этому поводу, - сказал Блай.

‘ А! Осмелюсь предположить, ’ сказал генерал совершенно невинно и слегка покашлял. Это был больной вопрос для расклеванного курицей воина, и мрачный скаркроу, сидевший рядом с ним, знал это и ухмыльнулся в свою подзорную трубу: ‘и вы видите— Я говорю — эх! Я думаю, они расстаются, и ... и ... я говорю ... я ... кажется, все кончено ... э ... Итак, дорогой полковник, я должен откланяться и ...

И после долгого взгляда он закрыл свой стакан и, задумчиво возвращаясь со своим другом, вдруг сказал:

— И теперь я думаю об этом - этого быть не могло — Паддок, знаете ли, не допустил бы, чтобы священник ехал в одной карете с таким рисунком — Паддок хороший офицер, а! и знает свой долг.

Несколько часов спустя генерал Чаттсуорт, только что спешившийся у артиллерийских казарм, к своему удивлению, встретил Паддока и О'Флаэрти, неторопливо прогуливавшихся по улице Чаплизод. О'Флаэрти выглядел бледным, трясущимся и довольно растерянным; и генерал ответил на его приветствие, чертовски пристально глядя на него и все время задаваясь вопросом, в какой части его тела (по его выражению) "он заразился"; и как из-за чумы врачи смогли так быстро поставить его на ноги.

— Ха, лейтенант Паддок, - с улыбкой, которая показалась Паддоку многозначительной, - желаю вам доброго вечера, сэр. доктор Тул где-нибудь поблизости или вы не видели Стерка?

-Нет, он этого не делал.

Генерал хотел случайно или конфиденциально услышать все об этом; и, вовлекши Паддока в разговор, этот офицер последовал за ним.

— Я был бы рад иметь честь составить вам компанию, лейтенант Паддок, поужинать сегодня вечером - Стерк придет, и капитан Клафф, и этот замечательный мистер Дейнджерфилд, о котором мы все так много слышали за столовой, в пять часов, если приглашение не слишком запоздало.

Лейтенант признал и принял, покраснев и низко поклонившись, гостеприимство своего командира; на самом деле, в направлении Бельмонта была тенденция, и малыш Паддок записал в свою личную книгу множество очаровательных строф различной длины и структуры, в которых часто повторялось имя "Гертруда".

‘ И— послушай, Паддок— лейтенант О'Флаэрти, я подумал — я— я подумал, понимаешь, только что, а? (он посмотрел с любопытством, но ответа не последовало); Мне показалось, говорю я, что он выглядел чертовски не в духе, он что, болен?"

— Он действительно был очень болен сегодня днем, генерал; внезапный приступ...

Генерал быстро взглянул на пухлое, решительное лицо Паддока, но в нем больше не было света. "Тогда он был ранен, я знал это", — подумал он, — "кто ухаживал за ним — и почему он без сознания — и была ли это травма тела - или где она была?" — все эти вопросы безмолвно, но настойчиво требовали ответа — и он повторил последний вслух, как бы небрежно.

— И ... лейтенант Паддок, вы говорили ... Скажите мне — сейчас... где это было?

- В парке, генерал, - совершенно искренне ответил Паддок.

‘ А? а! в парке, значит? но я хочу знать, понимаете, какую часть тела — вы видите — плечо — или? — — -

— Доктор Тул назвал это двенадцатиперстной кишкой - вот здесь, генерал. - И он прижал пальцы к тому, что в просторечии называется "ямой" живота.

- Что, сэр, вы имеете в виду, говоря "под ложечкой"? - спросил генерал с большим ужасом и негодованием, чем обычно выказывал.

‘Да, примерно в этот момент, генерал, и боль действительно была очень сильной", - ответил Паддок, озадаченно глядя на суровое и испуганное лицо генерала — у офицера может болеть живот, подумал он, не вызывая всех этих эмоций. Слышал ли он об этом яде и знал ли о действии подобных препаратов больше, чем, возможно, врачи?

‘ И что, во имя Бедлама, сэр, он имеет в виду, разгуливая по городу с дырой в его— как там его? Я повешен, но я немедленно отправлю его под арест, - прогремел генерал, и его маленькие глазки заметались по сторонам, как будто готовы были выскочить из орбит в поисках безрассудного О'Флаэрти. - Где адъютант, сэр? - проревел он, нахмурившись и топнув ногой, ни в чем не повинному часовому.

- Вот способ заставить его лежать тихо и не высовываться, пока он не поправится, сэр.

Паддок объяснил, и буря утихла, вылившись в полдюжины раздраженных утверждений генерала о том, что он, Паддок, отчетливо употребил слово "ранен’, и время от времени в приглушенных восклицаниях упоминались проблемы и беспокойства его командования, а также множество ‘фу!’ и несколько приступов кашля, поскольку генерал еще некоторое время продолжал задыхаться. Однако он раскрыл свои карты, и поэтому с достоинством и как бы в замешательстве он сказал Паддоку, что слышал что—то о том, что О'Флаэрти самым неподобающим образом ввязался в глупую ссору и встретил Наттера в тот день, и на мгновение испугался, что тот мог пострадать; а затем последовали расспросы о Наттере, и оказалось, что никто не пострадал, и все же стороны на месте — и никакой драки — и все же никакого примирения - и, на самом деле, генерал был так озадачен этой головоломкой, что и настолько любопытный, что он был очень близок к тому, чтобы позвать Паддока, когда они расстались у моста, и заставить его развлечь его, хотя и ценой некоторой последовательности, всей этой историей.

Итак, Паддок — голова его была полна восхитительных видений — зашагал домой — пудриться, надушиться и вообще экипироваться для того богоугодного банкета, на котором он должен был присутствовать в пять часов, и как раз в тот момент, когда он завернул за угол "Феникса", кого бы он увидел, плывущего по дублинской дороге от Королевского дома в сопровождении величественного напудренного лакея, с его служебной тростью и огромным букетом за спиной, и Гертруды Чаттсуорт рядом с ней, как не великолепную и грозную тетю Бекки, которая только что расплачивалась с ним. ее поклоны старой миссис полковник Стаффорд, от которой она все узнала о дуэли. Итак, когда пухлые щеки Паддока порозовели при виде мисс Гертруды, весь румянец залил лицо тети Бекки, когда ее острый взгляд издалека впился в лежащего без сознания лейтенанта, а подбородок и нос были высоко подняты, рот как бы слегка поджат в уголках — верный признак надвигающейся бури — сердитый румянец на каждой щеке, яростный взмах веера и два—три коротких шмыганья, предвещавших озорство, - она ускорила шаг, оставив свою племянницу далеко позади, в ее окружении. спешите вступить в бой с врагом. Прежде чем подойти, она начала действие с большого расстояния и очень резко — для умелого ритора типа тети Бекки он сразу же вскакивает, как хороший эпический поэт, в средствах массовой информации; и как Наттер, который, как и все ее друзья, в свою очередь, раз или два ‘почувствовал вкус к ее качествам", заметил своей жене: "Клянусь Юпитером, эта женщина говорит вещи, за которые ее следовало бы посадить в тюрьму’. Так что сейчас и здесь она поддерживала свою репутацию —

- Вас следовало бы выпороть, сэр; да, - настаивала она, отвечая на изумленный взгляд Паддока, - привязать к алебардам и выпороть.

Тетю Ребекку сопровождало по меньшей мере с полдюжины комнатных собачек, и эти умные животные, осознав свой позор, с яростным визгом бросились к ногам бедняги Паддока.

- Мадам, - сказал он, и в ушах у него защекотало, и он отвесил необычайно низкий поклон. - офицерских чинов никогда не пороют.

‘ Тем хуже для службы, сэр; и чем скорее они отменят это аномальное различие, тем лучше. Я бы попросил их начать, сэр, с вас и вашего сообщника в убийстве, лейтенанта О'Флаэрти.

‘Мадам! ваш покорнейший слуга, - сказал Паддок с еще одним поклоном, еще более церемонным, сильно покраснев до самых корней своих напудренных волос и чувствуя в глубине души, что все генералы всех армий Европы не осмелились бы говорить с ним в таком тоне.

- Добрый вечер, сэр, - сказала тетя Бекки, энергично вскинув голову после того, как разрядила свою дробь; и, отвернувшись, с выражением крайнего презрения величественно проследовала дальше, совершенно забыв о своей племяннице, которая, проходя мимо, сказала Паддоку пару приятных слов, улыбнулась так доброжелательно и, казалось, совершенно не замечала его унижения, что он был вполне утешен и в целом счастлив и воодушевлен этой встречей, и отправился домой к своим бельевым шарикам и духам в сияющем от надежды настроении., хотя и в несколько возбужденном состоянии.

Действительно, маленький лейтенант слишком хорошо знал эту добросердечную мегеру тетю Бекки, чтобы надолго впасть в уныние или даже взволноваться из-за ее натиска. Когда у того же маленького Паддока около года назад случился тот ужасный приступ плеврита, и он так плохо и так долго не поправлялся, и у него был такой хилый и привередливый аппетит, она относилась к нему так ласково, как будто он был ее собственным сыном, в том, что касалось желе, крепких супов и необычных легких вин, а потом одолжила ему несколько хороших книг, которые маленький лейтенант прочитал, как человек чести, каким бы он ни был. И, действительно, что особенно разозлило тетю Бекки только что, так это то, что, примерно в то время много беседовав с Паддоком на тему дуэлей, он, как ей показалось, очень благосклонно отнесся к ее образу мыслей; и она дюжину раз за последний месяц ссылалась на Паддока перед генералом; и поэтому его публичное дезертирство было в высшей степени унизительным и невыносимым.

Итак, Паддок, пребывая в приятной суете и возбуждении, уселся в халате перед зеркалом; и пока парикмахер Мур с помощью щипцов, пудры и помады устранял дневные упущения, он не без одобрения рассматривал собственное пухлое лицо и с очаровательным предвкушением думал о приключениях приближающегося вечера.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XVIII.

РАССКАЗЫВАЮ, КАК ДЖЕНТЛЬМЕНЫ СИДЕЛИ За СВОИМ КЛАРЕТОМ И КАК ДОКТОР СТЕРК УВИДЕЛ ЧЬЕ-То ЛИЦО.

Паддок проехал по аллее, обсаженной старыми, как у джентльменов, тополями, переехал маленький мостик, проехал под высокими арочными беседками вязов, окруженных с обеих сторон вечнозелеными растениями, и въехал во внутренний двор Бельмонта. Три стороны парелелограмма, белый старый дом - самый большой, и офисы, белые и ухоженные, но заросшие плющом, с выходом в собственные дворы с другой стороны, обращенные друг к другу по бокам, а перед ними прямой ров, похожий на голландский, с каменной балюстрадой, идущей от сада до моста, с большими каменными цветочными горшками, установленными через равные промежутки, кусты и цветы которых ассоциировались в его мыслях с прекрасной Гертрудой Чаттсворт, и поэтому были удивительно яркими и благоухающими. На воде плавали два лебедя, и несколько павлинов щегольски прогуливались по двору, и огромный старый ирландский пес в большом ошейнике с кельтской надписью дремал на ступеньках в лучах вечернего солнца.

Обедать в Бельмонте всегда было приятно. Старый генерал Чаттсуорт был так искренне гостеприимен и так искренне рад вас видеть, и сам такой веселый, и так наслаждался. Мудрец или ученый, возможно, не нашел бы в нем многого. Большинство его историй мы слышали раньше. Некоторые из них, как мне кажется, даже были напечатаны. Но они были не очень долгими, и у него находилось доброе слово и сердечная улыбка для каждого; и он был хорошим поваром, и объяснял свои блюда тем, кто сидел рядом с ним, и иногда сам спускался в погреб в поисках любопытного бон-буша; и почти о каждом ящике у него был небольшой анекдот или родословная, которую он мог рассказать. И его смех был частым и сердечным, и каким-то образом комната и все в ней ощущали влияние его присутствия, подобное сиянию, веселью и потрескиванию яркого рождественского костра.

Мисс Бекки Чаттсуорт, очень статная в тонкой парче и большом количестве кружевных вставок, приняла Паддока очень надменно и коснулась его руки только кончиками пальцев. Было ясно, что он еще не завоевал благосклонности. Когда он вошел в гостиную, этот красивый незнакомец с большими глазами, такой удивительно элегантный и непринужденный в темно-красном бархатном костюме — мистер Мервин - облокотился на высокую спинку кресла и, как ему показалось, мило беседовал с мисс Гертрудой. Он получил пожатие руки и светское приветствие от дородного, щеголеватого капитана Клаффа, который был отнюдь не так молод, как можно было бы предположить, старательно накрасилась и с большой стойкостью подтянула то, что он называл своей талией, и действительно, иногда выглядел немного скованным, несмотря на свою улыбку и развязную походку. Стерк, прислонившись к окну плечом к стене, грубовато подозвал Паддока и вполголоса устроил ему перекрестный допрос по делу О'Флаэрти. Конечно, он знал все о дуэли, но в корпусе также знали, что Стерк не будет присутствовать на месте ни в одном деле, связанном с Королевской ирландской артиллерией, и поэтому они могли вызывать на поле боя любого врача, какого им заблагорассудится, без оскорблений.

— И вот видишь, дружище, — сказал Стерк, довольно свирепо ухмыльнувшись. - Ты и твой пациентвыбрались из этой передряги благодаря счастливой случайности, которая не повторяется дважды; так что послушайся моего совета, вырежь этот лист из кулинарной книги твоей ... твоей бабушки и раскури им трубку.

Такое пренебрежительное отношение и к его книге, и к его предкам задело маленького Паддока, который сам никогда не позволял себе подобных вольностей и ожидал подобного обращения, но он знал Стерка, природу зверя, и он только величественно поклонился и пошел засвидетельствовать свое почтение запуганной, доброй, ворчливой маленькой миссис Стерк в другом конце комнаты. Пожилой джентльмен с довольно бледным лицом, высоким лбом и мрачным выражением лица оживленно болтал с ней; и Паддок, как только его взгляд упал на незнакомца, почувствовал, что в нем есть что-то примечательное. В деталях, действительно, он был незначителен. Он был одет настолько неброско, насколько позволял стиль того времени, но в его туалете чувствовалась полная непринужденность и даже скрытая аура моды. Он носил свои собственные волосы, и хотя на них и на воротнике его пальто было немного пудры, они были совершенно белыми, немного завитыми по бокам и собранными в мешочек сзади. Незнакомец встал и поклонился, когда Паддок приблизился к даме, и лейтенант смог поближе рассмотреть его большой белый лоб — единственную привлекательную черту лица - и пару серебряных очков, которые поблескивали под ним, а также маленький крючковатый нос и суровый рот.

‘У него подлое выражение лица", - сказал генерал, обращаясь к нему, когда компания разошлась.

- С таким лбом никакое выражение лица, - решительно заявила мисс Бекки, -не могло бы быть подлым.

Дело в том, что — если бы они потрудились проанализировать — черты, взятые по отдельности, за этим единственным исключением, были бы незначительными; но лицо было необычным, с его странной бледностью, интеллектуальным мастерством и саркастической решительностью.

Генерал, который случайно пропустил церемонию — в те дни необходимую — теперь важно подошел, чтобы представить их.

‘Мистер Дэнджерфилд, позвольте мне представить вам моего хорошего друга и офицера лейтенанта Паддока. Лейтенант Паддок, мистер Дэнджерфилд ... мистер Дэнджерфилд, лейтенант Паддок.

И было много красивых поклонов, и каждый был "самым покорным" для другого и объявлял себя удостоенным чести; и обычные скобки закончились, все вернулось на круги своя.

Паддок уловил только, что миссис Стерк дает Дэнджерфилду какой-то бессвязный отчет о жителях Чейплизода. Дэнджерфилд, надо отдать ему справедливость, слушал внимательно. Фактически, он навел ее на эту конкретную тему и так же легко и умно удерживал ее поблизости от темы. Ибо он не был генералом, способным совершать маневры, не зная заранее, как обстоят дела, и обладал активным, пытливым умом, в котором делал всевозможные маленькие пометки.

Итак, миссис Стерк продолжала болтать, к своему собственному удовольствию и удовольствию мистера Дэнджерфилда, ибо она была словоохотливой, когда не находилась на глазах у своего господина, и всегда кроткой, хотя и склонной к жалобам, поскольку обычно испытывала множество мелких трудностей, о которых стоило упомянуть. Поэтому, совершенно беззлобно или удерживаясь, она выложила городские сплетни, но не их скандал. Действительно, она была очень безобидным и довольно милым, хотя и печальным маленьким существом и очень любила детей, особенно своих собственных, которые были бы разорены, если бы не трепетали так же сильно, как она, перед Стерком, на которого она смотрела как на безусловно самого умного и самого ужасного смертного из существовавших тогда, и никогда не сомневалась, что мир думает так же. В остальном она хранила свои платья, которые были вполне приличны, бесконечно долго, ее простыни всегда были хорошо проветрены, горничные часто дерзили, а сама она часто плакала, но кружева и тонкое белье Стерка всегда были в образцовом порядке; она репетировала с детьми катехизис и всем сердцем любила доктора Уолсингема и варила больше малинового джема, чем любая другая состоятельная женщина в Чейплизоде, за исключением, пожалуй, миссис Наттер, между которой и ней самой были моменты сходства, но что-то столь же близкое к вражде, как могли бы существовать между их безобидными натурами. Каждая верила, что другая сочеталась браком с дерзким плохим человеком, который вечно что—то замышлял — они никогда толком не понимали, что именно, - против ее собственного несравненного повелителя; каждая, увидев друг друга, надеялась, что Небеса защитят справедливость и изменят сердца ее врагов или, по крайней мере, смешают их политику; и каждая, с каким-то ужасным прозрением, когда они смотрели друг на друга через улицу, увидела свою соседку, окутанную темной пленкой грозовых туч, и со снопом бледных молний вместо веера, мерцающего в ее руке.

Когда они спустились к обеду, доблестный капитан Клафф ухитрился усесться рядом с тетей Бекки, которой негодяй похвалил себя, устроившись на своем стуле рядом с ее, за эту отвратительную жадную маленькую скотину ‘Фэнси’ и сотню других ловких и любезных знаков внимания. И, прекрасно зная все ее слабые стороны — как и все, кто долго жил в Чаплизоде, — ему не составляло труда находить темы, которые могли бы заинтересовать ее, и вести приемлемую беседу на эту тему. И действительно, всякий раз, когда о нем упоминали в течение некоторого времени после этого, она обычно отмечала, что капитан Клафф был очень общительным и достойным молодым (!) человеком.

По правде говоря, для многих гостей этот ужин прошел быстро и приятно. Гертруда Чаттсворт оказалась между влюбленным Паддоком и большеглазым, красивым, загадочным Мервином. Конечно, для него этот час пролетел легко и на розовых крыльях. Малыш Паддок был в большой силе и энергично болтал, а его театральные познания и странности не лишали его веселья. Поэтому она улыбалась ему больше обычного, чтобы загладить недовольство высших сил, и он был счастлив, как принц, и горд, как павлин, и совершенно опьянен своим успехом.

Не всегда легко понять, что юным леди нравится больше или меньше всего, или к чему они клонят; и Клафф, сидевший по другую сторону стола, подумал, что, хотя Паддок был приятным парнем и необычайно старался (ибо Клафф, как и другие люди, не слишком сведущие в гуманитарной литературе, испытывал своего рода благоговение перед "книжным знанием", к этой категории он относил бесконечные игровые познания Паддока и соответственно относился к самому маленькому лейтенанту с некоторым благоговением). как человек состоятельный и ученый, и чрезвычайно восхищался его стихами, которые понимал лишь наполовину); я говорю, он воображал, хотя Паддок был необычайно занимателен, что мисс Гертруда была бы вполне довольна, променяв его на деревянную фигурку, на которую она вешала драпировки, когда делала наброски, которая могла бы носить его униформу и занимать его кресло, и избавлять ее от его приятной беседы, и у которой были глаза, но она не видела, и уши, но она не слышала.

Короче говоря, хитрому парню показалось, что по многим незначительным признакам он заметил, что она явно отдает предпочтение красивому и меланхоличному, но, очевидно, красноречивому незнакомцу. Однако, как и другие хитрецы, Клафф не всегда был прав; и прав или не прав, в своих собственных иллюзиях, если таковыми они были, маленький Паддок на какое-то время был по-настоящему счастлив.

Пухлый и счастливый лейтенант, когда дамы упорхнули в гостиную к своим маленьким чайным чашечкам, сделался молчаливым и сентиментальным, но, будучи великодушным соперником и чувствуя, что может себе это позволить, сделал небольшое усилие и вовлек Мервина в разговор и обнаружил, что тот приятно разбирается во многих вещах, в которых мало разбирался, и особенно в континентальной сцене и драматургии, о которых Паддок жадно слушал его; а оживленная болтовня генерала помогла компании развеселиться, и он угостил их бутылкой того самого напитка, о котором говорил. свадебный наряд его собственного отца был подстроен заранее! Дэнджерфилд довольно резким голосом, но при этом приятно и интеллигентно рассказал несколько довольно приятных историй о старых винах и любопытных любителях вина; а Клафф и Паддок, которые часто пели вместе, будучи приглашены генералом, довольно красиво спели дуэтом, хотя ни у того, ни у другого по отдельности не было хорошего голоса. А неисправимый Паддок по поводу куска кита, однажды съеденного Дэнджерфилдом по своему обыкновению, рассказал замечательный рецепт — ‘ткачиха удивлена’. Ткач оказался рыбой, и ‘сюрпризом’ стало то, что его вытащили изо льда в кипящую воду с последующими подробностями, которые заставили старого генерала трястись и смеяться до тех пор, пока слезы не потекли по его честным щекам. И Мервин, и Дэнджерфилд, удивленные не меньше ткача, оба, каждый по-своему, с некоторым любопытством посмотрели на молодого воина, обладавшего этими замечательными знаниями.

И кларет, как и другие вина генерала, был очень хорош, и Дэнджерфилд сказал пару строгих слов в его похвалу и угадал его винтаж, к великому восторгу хозяина, который вместе с лордом Каслмеллардом начал считать Дэнджерфилда замечательным человеком.

Доктор Стерк в одиночестве молча потягивал свой кларет; по пути он подолгу задумчиво поглядывал на Дэнджерфилда, и когда к нему обращались, казалось, приходил в себя, но снова выпадал из разговора; хотя это было странно, поскольку он намеревался высказать Дэнджерфилду свое мнение о том, что можно сделать с поместьями Каслмэллард, и, как следствие, пролить некоторый свет на бесхозяйственность Наттера.

Когда доктор Стерк вошел в гостиную перед обедом, Дэнджерфилд листал папку в тени за окном, и вечернее солнце ярко светило ему в лицо; так что во время церемонии представления он почти не видел его, а затем неторопливо отошел к эркеру в другом конце зала, где собрались дамы, чтобы поклониться.

Но за обеденным столом его усадили прямо напротив, с преимуществом очень четкого обзора; и лицо, рельефно выделявшееся на фоне темных кожаных портьер с тиснением на стене, выделялось, как четко нарисованный портрет, и производило странное и неприятное впечатление на Стерка, который не мог не ломать голову тогда и долгое время после над бесплодными размышлениями о нем.

Мрачный белый мужчина напротив, казалось, не беспокоился о Стерке. Он энергично ел, болтал лаконично, но довольно приятно. Стерк подумал, что ему могло быть сорок восемь, а может быть, шесть или пятьдесят семь — это было лицо без даты. Он перечислил все свои достоинства: незначительные черты, высокий лоб, суровое выражение лица, внезапное молчание, резкая речь, очки, резкий голос, еще более резкий смех, возможно, что-то зловещее, и использовал по большей части, когда шутка или история имели привкус сарказма и дьявольщины. Стерку показалось, что этот образ в целом заполняет контуры воспоминания, которое, однако, не было воспоминанием. Он не мог ухватиться за это; это было определенно неприятное впечатление от того, что он видел его раньше, но где именно, он не мог вспомнить. ‘Когда-то он втянул меня в какие-то чертовы неприятности, - подумал Стерк в своем тревожном сне. - один его вид для меня как удар в живот. Был ли он помощником шерифа в Честере, когда этот негодяй еврей-портной преследовал меня? Дэнджерфилд — Дэнджерфилд - Дэнджерфилд - нет; или, может быть, это из-за той ссоры в Тонтоне? или таможенный чиновник - дайте—ка вспомнить — 1751 год; нет, он был выше ростом — да, я его помню; это не он. Или он был на дуэли Дика Ласкома?" и он полночи пролежал без сна, думая о нем; потому что он был не только загадкой, но и чем-то вроде подозрения в опасности, и он не знал, чем именно, которое трепетало в его душе всякий раз, когда в мыслях возникало это непроницаемое, белое, насмешливое лицо.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XIX.

В КОТОРОЙ ДЖЕНТЛЬМЕНЫ СЛЕДУЮТ За ДАМАМИ.

Выпив столько кларета, сколько им хотелось, джентльмены весело впорхнули в гостиную, и Паддок, который загримировался под мисс Гертруду и только что начал заново, причем в несколько более сентиментальном ключе, был немало шокирован и выведен из себя тем, что генерал с веселым акцентом продекламировал, привлекая к этому особое внимание его дочери, его квитанцию за "удивление ткача", которую он приукрасил двумя или тремя собственными пародийными вставками, которые Паддок, покраснев и смутившись, произнес вслух. разрешили пройти без протеста. Тетя Ребекка была единственным человеком из присутствующих, который демонстративно отказывался смеяться; и, слегка вздрогнув и на мгновение подняв глаза, сказала: "Порочная и противоестественная жестокость!" - на что Паддок довольно взволнованно вытер носовой платок.

‘Такого я сам никогда не делал, то есть я никогда не видел, как это делается", - сказал Малыш Паддок, заливаясь румянцем, отстаивая свою правоту в суде "человеколюбие", — потому что это были дни Говарда, и прекрасный пол увлекся филантропией. — Эта ... эта ... квитанция ... Это, видите ли, вещь, с которой я случайно столкнулся ... и ... и только что прочитал об этом в ... в книге ... и ... я ...

Тетя Бекки, вздрогнув плечами и произнеся мучительное и повелительное "там, там, там", с достоинством и отвращением отошла за пределы слышимости, к великому удовольствию генерала, который наслаждался ее нападками на ни в чем не повинного Паддока и действительно принимал ее нападки на себя, когда они были выполнены умеренно, достаточно весело — неуместное добродушие, которое никогда не переставало вызывать справедливое негодование тети Бекки.

Действительно, генералу так понравилась эта шутка, что он поддерживал ее до конца вечера хитрыми намеками и озорными каламбурами. Например, за ужином, когда тетя Ребекка сокрушалась о плачевном состоянии шелковой мануфактуры и бедственном положении бедных протестантских ремесленников "Либерти", генерал, торжественно подмигнув Паддоку и, к ужасу этого офицера, произнес:

- И все же, кто знает, лейтенант Паддок, бедняги ткачи, возможно, будут удивлены внезапным приказом Суда, как это случилось в прошлом году.

Но тетя Ребекка только подняла брови и, слегка тряхнув головой, сурово посмотрела на холодную птицу с другой стороны. Но по той или иной причине — возможно, это был бунт мисс Гертруды, которая в тот вечер с особой вежливостью обошлась с объявленным вне закона Паддоком, - резкость мисс Бекки, казалось, со временем приобретала остроту и ядовитость. Но Паддок быстро пришел в себя. В целом он был очень доволен и не обижался на участие Мервина в разговоре, хотя и слышал, как тот попросил разрешения прислать мисс Гертруде Чаттсворт папку с его рисунками, сделанными в Венеции, для ознакомления, которую она с улыбкой приняла, а за ужином Паддок, по наущению генерала, исполнил им соло, которое прошло довольно успешно, и, когда они после этого стояли у камина, с таким же напором подражая Барри из "Отелло"; и после этого мисс Бекки, которая была яростной приверженкой этого стиля. Театр Смок—элли и Моссоп против Барри, Вудворда и театра на Кроу-стрит снова вышли в лидеры. Действительно, это была вражда, которая как раз в то время разделила дам всего Дублина и большей части страны с необычайной ожесточенностью.

"Кроу-стрит была построена, - разглагольствовала она, - чтобы разрушить старый дом в духе алчности, как вы говорите’ (Паддок ни словом не обмолвился на эту тему). "ну, алчность, мы имеем веские основания утверждать, что это идолопоклонство, ни больше ни меньше — идолопоклонство, сэр, — вам незачем пялиться’. (Паддок, конечно, пялился.) — Полагаю, вы когда-то читали Библию, сэр, но каждый здравомыслящий мужчина, женщина, ребенок и младенец в королевстве, сэр, знает, что это был злой умысел; а злой умысел, как гласит Священное Писание, - это убийство - но я забыл, что, возможно, лейтенант Паддок не очень возражает против этого.

И маленький Паддок покраснел, и его круглые глаза с каждой минутой становились все круглее и круглее по мере того, как она продолжала, и он не знал, что сказать, потому что раньше ему не приходило в голову, что господа Театральная авантюра Барри и Вудворда может рассматриваться в свете идолопоклонства или убийства. Настолько ошеломленный, он последовал половине советов лорда Честерфилда в таких случаях, то есть забыл об улыбке, но отвесил очень низкий поклон, и с этой покорностью битва (si rixa est) утихла.

Дэнджерфилд ушел на некоторое время, следом ушли Мервин — Стерк и его жена, а Клафф и Паддок, которые задержались, насколько это было пристойно, наконец откланялись. Пухлый лейтенант ушел очень довольный, несмотря на две или три небольшие ссоры, с которыми ему пришлось столкнуться, и гораздо более влюбленный, чем когда-либо. И он, и его спутница были задумчивы, и дорога домой была довольно тихой, хотя и очень приятной.

Клафф мысленно обрисовывал свои планы относительно 20 000 фунтов стерлингов и сбережений мисс Ребекки. Он знал, что в молодости ей делали заманчивые предложения, и она отказывалась; но это было в прошлом — а седина приносит мудрость - и женщины становятся более практичными по мере того, как сокращается время для действий — а она была как раз той женщиной, которая приглянулась — и, "как только личинка укусила", пошла на все, чтобы сделать это фактом. И Клафф знал, что поле боя в его полном распоряжении и что он хорошо сложенный, красивый, приятный офицер — не настолько молодой, чтобы доводить все до абсурда, но достаточно молодой, чтобы вызывать нужные чувства. Конечно, нужно было взвесить несколько вещей. Возможно, она была... ну, она была эксцентричной. У нее были беспокойные домашние животные и развлечения — он знал их все, — она была уже в преклонных годах и обладала собственной волей — вот и все. Но, с другой стороны, были деньги — великий и приятный арифметический факт, который нельзя было поколебать, — и она могла быть хорошо воспитанной, когда хотела, и сдержанной, достойной леди, которая могла расхаживать по комнате, быть вежливой, обмахиваться веером, вести беседу и оказывать почести, как миссис Клафф, с неким высокомериеми в импозантной манере, по всему содержанию Клаффа, которому нравилась идея внушать благоговейный страх своим коллегам.

И два воина, бок о бок, прошли по мосту при свете звезд, и оба, с общего согласия, молча остановились и подкатили к зубчатой стене; и Паддок издал самодовольный вздох, направляясь вверх по реке в сторону Бельмонта; и Клафф был очень заинтересован предметом своих размышлений, и на самом деле, чем больше он думал об этом, тем больше это ему нравилось.

И они стояли, каждый в своей задумчивости, глядя поверх зубчатой стены на Бельмонт, и слушали тихий плеск реки, и не видели ничего, кроме глубокой синевы, звезд и черных очертаний деревьев, нависавших над мостом, пока влюбленный Клафф, который любил свой комфорт и знал, что такое подагра, не почувствовал прохладный воздух и внезапно не вспомнил, что они остановились и должны идти к своим кроватям, и поэтому он встряхнул Паддока, и они двинулись дальше и расстались как раз у Феникса, сердечно пожимаем друг другу руки, как двое мужчин, которые только что вместе провернули удачное дельце.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XX.

В КОТОРОЙ МИСТЕР ДЭНДЖЕРФИЛД ПОСЕЩАЕТ ЦЕРКОВЬ ЧАПЛИЗОД, А ЗЕКИЭЛЬ АЙРОНС ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА РЫБАЛКУ.

Рано утром следующего дня лорд Каслмэллард, Дэнджерфилд и Наттер въехали в Чаплизод, покрытые чумной пылью, поскольку уже объехали ту часть своих владений, которая лежала к западу от города. Они побывали на новых и старых мельницах, осмотрели каменоломни и печи для обжига извести, поговорили с Дойлом о его владениях и обошли две пустующие фермы, а кроме того, я знаю далеко не все. И его светлость рысцой помчался завтракать в город. А Дэнджерфилд, увидев, что дверь церкви открыта, спешился и вошел, и Наттер сделал то же самое.

Боб Мартин, я полагаю, был наверху, на галерее, делал что-то полезное, сильно стучал то тут, то там по скамьям и медленно ходил, поскрипывая ботинками. Зекиэль Айронс, клерк, был внизу по своим делам, за столом для причастия в дальнем конце зала, худощавый, с синим подбородком, тонкогубый, склонившийся над своими молитвенниками в кварто и бесшумно скользивший вокруг, благоговейный и зловещий. Когда они вошли, Наттер повел их к скамье лорда Каслмэлларда, что привело их довольно близко к тому месту, где безмятежно расхаживал серьезный мистер Айронс. Мистер Дэнджерфилд подумал, что скамье скоро понадобится новый пол, а "Герб и опоры Каслмэлларда", довольно тусклый образец тщеславия, нависающий над главным сиденьем на стене, ничуть не хуже, чем немного свежей позолоты и краски.

— Была претензия ... э—э ... на один фут девять дюймов от восточного края скамьи со стороны ... семьи ... в Инчикоре, кажется, они так это называют, — сказал Дэнджерфилд, положив хлыст для верховой езды, как правило, вдоль верха, чтобы дать волю своему воображению. — Эй ... это испортило бы скамью.

- Иск удовлетворен, и мистер Лэнгли переходит на другую сторону прохода, - сказал Наттер, кивая Айронсу, который подошел, положил свои длинные пальцы цвета глины на дверцу скамьи, а одну длинную худую ногу поставил на первую ступеньку и, полуприкрыв глаза и полупоклонившись, стал ждать их согласия.

- У семьи Лэнгли была эта скамья, - сказал Дэнджерфилд, кивнув в сторону соседней скамьи его светлости.

- Да, сэр, - ответил Айронс с тем же неизменным подобием улыбки, не поднимая ни головы, ни глаз.

- И у кого она сейчас?

- Его преподобие доктор Уолсингем.

И так вышло, что, купив Лососевые яйца, настоятель пошел на компромисс в территориальной войне, которая вот-вот должна была вспыхнуть среди его прихожан, обменяв со старым хлыщом Лэнгли большую квадратную скамью напротив, принадлежавшую этому дому, на странную маленькую кроватку, в которой до сих пор торжественно восседал жилец Инчикора; и таким образом, в церкви воцарился мир, если не добрая воля.

— Эй, давайте посмотрим, - сказал Дэнджерфилд, пересекая проход в сопровождении Айронса, следовавшего за ним по пятам, потому что он был человеком, который видел все своими глазами, что хотя бы отдаленно касалось его или его бизнеса.

— Мы похоронили лорда... (титул он произнес очень тихо) — вот здесь, в склепе, прямо под тем местом, где вы стоите, в прошлый понедельник, ночью, - очень мягко и мрачно сказал Айронс, стоя позади Дэнджерфилда.

Слабый гальванический трепет пробежал по каменным плитам и его твердо поставленной ноге до мозга костей, как будто что-то сказало: "А, вот и я!"

-О! в самом деле? — сухо спросил Дэнджерфилд, слегка кивнув, приподняв брови и чуть сдвинув брови в сторону. - Это было скверное дело.

Он поднял голову, засунув руки в карманы бриджей, и прочитал настенную табличку, едва слышно насвистывая при этом. В этом не было почтения, но он был джентльменом; и клерк, стоявший позади него, сохранял свою спокойную позу, и эта улыбка, которая все же была не улыбкой, а чем—то вроде отраженного света - было ли это терпение или тайная насмешка? — вы не могли сказать: и это никогда не менялось, и каким-то образом это провоцировало.

- И некоторым людям, я полагаю, выпала там неприятная обязанность, - резко сказал Дэнджерфилд посреди своей мелодии, полностью и строго повернув очки к мистеру Айронсу.

Голова клерка склонилась ниже, и он покачал ею; и его глаза, если не считать небольшого блеска из-под ресниц, казалось, закрылись.

‘ Здесь красивая церковь — Красивый городок, и несколько хороших семей по соседству, - оживленно сказал Дэнджерфилд. ‘ И, осмелюсь сказать, в реке водится форель — А? — ручей выглядит оживленным".

— Посредственная, только ... бедная серая форель, сэр ... Никто, кроме меня, не хочет ее ловить, — ответил он.

— Вы служащий, да?

- К вашим услугам, сэр.

- Человек изДублина? — или...

- Родился и вырос в Дублине, ваша честь.

‘ Ай—ай-ай! Айронс— вы слышали о мистере Дейнджерфилде — агенте лорда Каслмэлларда — я и есть он. Доброе утро, Айронс’; и он дал ему полкроны, и тот еще раз огляделся; а потом они с Наттером вышли из церкви, поспешно простились друг с другом, и Наттер верхом на своей кляче поехал на мельницы. А Дэнджерфилд, как раз перед тем, как сесть на коня, заскочил в лавку Клири и в своей мрачной, лаконичной манере задал владельцу, среди пакетов с едой и бекона, около пятидесяти вопросов менее чем за пять минут. ‘Это был один из домов лорда Каслмэлларда— э—э ... с плохой крышей и кучей навоза за углом?’ — и ‘Где здесь пивная, которую они называют "Салмон-хаус"? — неплохой бизнес, да?’ и наконец— ‘Мне сказали, что в ручье водится форель. Есть ли в городе кто-нибудь, кто знает реку и мог бы показать мне, как ловят рыбу? — О, клерк! и что за рыба он — эй? — О! честный, достойный человек, не так ли? Очень хорошо, сэр. Тогда, может быть, мистер А. — может быть, сэр, вы окажете мне услугу, разрешите кому-нибудь из ваших людей сбегать к нему домой и сказать, что мистер Дейнджерфилд, агент лорда Каслмэлларда, который, как вы знаете, остановился в Брасс-Касле, был бы вам очень признателен, если бы он захватил с собой удочку и снасти и прогулялся с ним вверх по реке, чтобы немного порыбачить, в десять часов!

Веселый Фил Клири был почтителен и почти нервничал в его присутствии. Седовласый, мрачный человек с его таинственной репутацией в отношении денег, с его короткой решительной манерой поведения и внезапным циничным смешком внушал своего рода благоговейный трепет, из-за чего его желания, выраженные с таким намерением, почти всегда выполнялись; и, действительно, Айронс появился со своей удочкой в назначенный час, и интересные рыболовы — Пискатор и его ‘честный ученый’, как выразился Исаак Уолтон, — отправились бок о бок на прогулку в истинном братстве благородного ремесла.

Боюсь, у клерка была сварливая жена — визгливая, неистовая и беглая. ‘Негодяй’, ‘старый скряга", "старый подлец" и многими другими именами похуже она называла его. Добрая миссис Айронс был старым, толстым и уродливым, и она знала это; и это знание делало ее естественную ревность еще яростнее. На долгом опыте он усвоил лучшую тактику поведения под огнем: он становился по-настоящему неразговорчивым; или, если он заговаривал, его речь была лаконичной и загадочной; иногда он произносил пословицу, а иногда текст; а иногда, когда его провоцировали сверх всякой меры, мягко извергал немного кроткой и ядовитой иронии.

Он любил свою удочку для ловли форели и извилистые берега Лиффи, где, мрачный и одинокий, наполнял свою корзину. Это было правилом его помощницы, всякий раз, когда она не знала наверняка, что именно делает Айронс, принимать как должное, что он замышляет какую-то пакость. Ее жилец, капитан Деверо, был для нее незаменимым помощником в таких случаях, и мало что радовало его больше, чем бурный визит хозяйки в таком настроении. Молодой негодяй закрывал свой роман и ставил бокал с хересом и водой (боюсь, иногда от него очень сильно пахло бренди). Услышав ее разглагольствования, тот, кто его не видел, мог бы предположить, что ее длинноволосый, угрюмый партнер - самый красивый юноша в дублинском графстве, и что все симпатичные девушки в Чейплизоде и округе вздыхают и бросают в его сторону чепчики; а Деверо, у которого была жилка сатиры и который любил даже фарс, наслаждался героизмом толстой старой шлюхи.

-О! что мне делать, капитан, джул? ’ она влетела в комнату с пылающим лицом и опухшими глазами, держа в руке край фартука, которым вытирала их, а правой жестикулируя. ‘ Ну вот, он снова отправился на Айленд—Бридж, дерзкий подлец! Это все, что делает эта грязная потаскушка. Я не такая дура, но я знаю, как соединить то и это, хотя он думает, что я не знаю о его деяниях; но я все равно буду квита с тобой, Мег Партлет, шлюха ты этакая". и все это было произнесено в новых потоках слез и громогласной истерике, в то время как она потрясала своим толстым красным кулаком в воздухе, предположительно на уровне прекрасного лица Мег.

‘ Нет, сударыня, ’ сказал веселый капитан, ‘ прошу вас, не плачьте; подобные открытия, о которых вы читали, были сделаны в Риме, Саламанке, Баллипорине, Вавилоне, Венеции и пятидесяти других знаменитых городах. Во время этих интервью ему всегда казалось, что они с ней импровизируют бурлеск — она королева Крымской Татарии, а он архиепископ при ее дворе — и говорили бы чистыми стихами, только он боялся, что она это поймет и сорвет конференцию.

‘И какое это имеет отношение к нашей цели? — разве я не знаю, что они одинаковы во всем мире — одни скоты и варвары.

— Но предположим, мадам, что он просто поднялся вверх по реке и просто взял свою удочку ...

‘ О! розга, в самом деле. Я знаю, где ему нужна розга, негодяю!

‘ Говорю вам, мадам, ’ настаивал капеллан, ‘ вы совершенно неправы. После двадцати лет брака вы обнаружили, что ваш муж — мужчина! и вы раздосадованы: не хотите ли вы предложить ему что-нибудь еще?"

‘ Вы все попали в историю, ’ маниакально всхлипывала она. ‘ В ней нет ни справедливости, ни чувства, ни помощи бедной женщине, подвергшейся насилию; но я сделаю это — я сделаю. Я пойду к его преподобию — не пытайтесь меня переубедить — преподобному. Хью Уолсингем, доктор богословия и настоятель Чаплизода (она обычно подробно излагала ему все, когда угрожала Зекиэлю посещением из этого квартала, чтобы придать угрозе дополнительную серьезность) — я пойду к нему прямо — не думай меня останавливать — и посмотрим, что он скажет"; и поэтому она собралась уходить.

— И когда вы увидите его, мадам, спросите ученого доктора — не спрашивайте меня, поверьте приходскому священнику, — он скажет вам, что это правило преобладало с тех пор, как мадам Сара поссорилась с дерзкой мисс Хагар; что оно преобладало у всех основных народов древности, согласно Плинию, Страбону и главным писателям древности; что Юнона, Дидона, Элеонора, королева Англии, и миссис Партридж, о которых я читал здесь (и он указал на открытый том Тома Джонса), каждая из них. сделала, или думала, что сделала, подобное открытие.‘ И капитан произнес это медленно, нахмурив брови и задумавшись, в манере эрудированного и простого врача.

‘ Прелестные куропатки, в самом деле! и отличная дичь для приходского писаря! ’ воскликнула леди, вернувшись. "Я удивляюсь, именно удивляюсь, когда смотрю на него и думаю о его поступках, как у него хватает уверенности сидеть под началом священника, смотреть пастве в лицо, настраивать свое горло и петь благословенные псалмы".

- Вам не следует удивляться, мадам; поверьте мудрецу, который говорит: omnibus hoc vitium est cantoribus.

Деверо давно знал , что латынь оказывает на миссис Айронс хотел усилить накал страстей, и поэтому надзирательница разразилась целыми главами уголовного дела, оживленными россыпью крепких словечек, поскольку знатоки закона любят приправлять свои обвинения и информацию острыми наречиями и приправленными скобками: "ложно", "скандально", "злонамеренно" и суаденте диаболо, чтобы они согрели желудки лояльных судьи и присяжных и их было легче переварить.

Соседи так привыкли к миссис К сожалению Айронс, когда ее голос был слышен, как это бывало в таких случаях, на большой дороге и в садах за домом, он не произвел почти никакой сенсации; все слышали от этого громогласного оракула всевозможные истории об Айронсе, какие только можно было вообразить, и все это было так тщательно опубликовано доброй леди, что любопытство к этому предмету почти полностью угасло, и ее далекая декламация гремела над их головами и гремела в ушах, как отдаленные выстрелы пушек и труб в день смотра, ничего не знача.

И все это лишь показывает то, что каждый человек, который хоть немного поселился в сельской местности за свою жизнь, знает больше, чем в теории, что золотой век не задерживается ни в одном уголке земли, но на самом деле уже совсем прошел повсюду, и что мир и справедливость не укрылись в укромных уголках и тени глубоких долин и ручьев бауэри, но однажды улетели обратно на небеса, оставив круглый мир на произвол судьбы. Так бывает даже в милых старых деревнях, утопающих в фруктовых садах, с мальвами и жасмином перед домами, с первобытными петухами и курами, клюющими и скребущимися на улице, со скромной речушкой, журчащей среди ивняков и яблонь, и старыми стенами, увитыми плющом, поблизости — иногда вы слышите не только мычание стад, пение маленьких птичек и журчание ручьев; и пронзительный акцент и многословная риторика время от времени нарушают благоуханный воздух и пробуждают от дремоты тусклого старого речного бога.

Что касается Айронса, то, если он был всем, что выдавала его жена, он, должно быть, действительно был могучим хитрым псом; в целом, он представлял обществу сносно приличную внешность. Говорят, действительно, что он любил солидный бокал пунша и был сардоничен и молчалив во время выпивки; что походка его временами становилась немного странной и неуверенной, когда его худощавая фигура при лунном свете возвращалась домой из "Салмон-Хауса’; и что его пальцы дольше, чем нужно, возились с засовом, а его языку, хотя он и пытался произнести лишь короткое и мрачное ‘барная дверь, Марджри’ или ‘дай мне волю, девка’, иногда не хватало хитрости, он соскальзывал и не успевал за тактом. Были и другие скандалы, такие как любопытство и нечестивая любовь тайно стрелять в церковных знаменитостей. Возможно, их спровоцировали его сдержанность и святость. Возможно, он и в самом деле был осторожен, но иногда нескромен. Возможно, это была причудливая миссис Ревнивые крики и истерики Айронса, которые привели к этому, — я не знаю, но было замечено, что люди по поводу него подмигивали друг другу, ухмылялись, качали головами и говорили: ‘Чем ближе к церкви, тем лучше’ - и "к тому же он такой древний! но "это старая крыса, которая не ест сыр" и так далее.

Так же , как миссис Айронс в седьмой раз обернулась, чтобы начать свой долгий угрожающий поход в кабинет доктора Уолсингема, чтобы изложить ему свое жалкое дело, но капитан Деверо, смотревший в сторону "Феникса", увидел, как клерк-прогульщик и мистер Дэнджерфилд вместе поворачивают за угол, возвращаясь.

— Подождите, мадам, вот идет предатель, — сказал он. — И, клянусь честью, это хуже, чем мы думали, потому что он втянул в неприятности и старого агента милорда Каслмелларда, а у ног Мег Партлет сегодня утром были два поклонника; и, смотрите, у лицемеров в корзинке несколько форелей, а за плечами удочки - и смотрите, ни за что на свете, как будто они были всего лишь ловкими мошенниками!

‘ Ну, это все равно, - сказала миссис Айронс, разинув рот, выглядывает из другого окна и быстро трезвеет: "если "не сегодня ", то, я полагаю, завтра; и в любом случае, грех и позор оставлять беднягу в таком жалком месте, не зная, что он может утонуть - или того хуже - дорогая знает, что не составит большого труда сообщить его жене, когда джентльмен захочет его видеть, — и, конечно, если честно, я бы никогда не стал возражать".

Ее мысли были заняты Дэнджерфилдом и тем, какой “комплимент” он, вероятно, сделал ее мужу на прощание; и через минуту или две после этого Деверо увидел, как она в шапочке для верховой езды тащится к "Салмон Хаусу", чтобы расспросить о том же самом.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXI.

РАССКАЗЫВАЮЩИЙ, СРЕДИ ПРОЧЕГО, О ТОМ, КАК ДОКТОР ТУЛ ПОДОШЕЛ К ДОМУ, ПОКРЫТОМУ ЧЕРЕПИЦЕЙ, И О ЕГО ПРИЯТНОЙ БЕСЕДЕ С МИСТЕРОМ МЕРВИНОМ.

Настроение и темперамент доктора Стерка в последнее время не стали приятнее. На самом деле он больше размышлял и дома был более свирепым, чем это вообще было приятно. Раньше он чаще ездил в город и оставался там позже; и его высказывания о Туле и Наттере, когда рядом не было никого, кроме покорной маленькой миссис Стерк, были более свирепыми и грубыми, чем когда-либо. Послушать его, так можно было бы предположить, что они на самом деле замышляют покончить с ним, и что в целях самозащиты он должен ударить их по бедру. Кроме того, помимо своей моральной оскорбительности, они были такими "идиотами", "лапшой", халтурой направо и налево, что так явно грозило опасностью и разорением их нанимателям, что ни один человек с чистой совестью не мог спокойно сидеть и смотреть, как это происходит; и все это просто потому, что он сосредоточил свои привязанности на практике одного и на посредничестве другого. Ибо Стерк, по его собственному убеждению, был гением в бизнесе любого рода. Каждый, на кого падал его дерзкий взгляд, у кого были какие-либо дела, делал это неправильно и был "драгоценным учеником", или "гусыней", или "прирожденным ослом", что вызывало его насмешливый смешок. И маленькая миссис Стерк, испуганная и восхищенная, обычно говорила, пока он ухмылялся, бормотал и хихикал, глядя в огонь, уткнувшись своими широкими плечами в кресло с круглой спинкой, закинув пятки на каминную решетку и засунув руки в карманы бриджей— ‘Но, Барни, знаешь, ты такой умный — нет никого лучше тебя!’ И он любил просто подзаработать на спекуляциях небольшим безопасным способом и обычно вытаскивал пачку банкнот, когда ему везло, и показывал свой выигрыш жене, и хихикал, и ругался над ними, и хвастался, и ругался, и говорил ей, что если бы не проклятое сокращение его времени на госпитали, полевые будни и такие никчемные полковые обязанности, он мог бы сколотить состояние, пока другие мужчины думали об этом; и он почти верил в это. И он, несомненно, был трезвомыслящим, хотя временами и заблуждавшимся, и очень энергичным; но его гений заключался в умении сталкивать людей с их мест, чтобы освободить место для себя.

Но при всем при этом у него были и хорошие звериные инстинкты, и он усердно заботился о своем выводке и их "матери" — и испытывал грубоватую непризнанную гордость, видя свою жену хорошо одетой — и испытывал к ней сильную симпатию — и в душе благодарил ее за то, что она так хорошо присматривала за вещами; и часто думал о своих сыновьях, и пристально следил за их образованием; и был умелым и решительным главой семьи; и не имел ни пороков, ни дорогостоящих поблажек; и был жестким, но терпимо справедливым человеком, с которым приятно иметь дело.

Все это время его беспокойство и озадаченность по поводу Дэнджерфилда сохранялись и, наряду с другими вещами, часто не давали ему спать до поздних часов по ночам. Он ничего не сказал миссис Стерк. На самом деле он был мужчиной, который, хотя в большинстве случаев достаточно свободно делился с любимой женой тем, что он называл "своим умом", все же не считал нужным делиться с ней большим доверием.

У Дэнджерфилда тоже были свои планы. У кого их нет? Ничто не могло быть более компактным и скромным, чем его домашнее хозяйство. У него были только экономка и две горничные, которые выглядели почти такими же пожилыми, а также камердинер и грум, которые ночевали в ‘Фениксе’, и две очень красивые лошади в ливрее там же. Все его назначения были аккуратными и завершенными, и все его слуги, до единого, благоговели перед ним, потому что никакие ухищрения не могли сравниться с этим суровым, расторопным джентльменом с рысьими глазами. И его грум, среди кучеров и других специалистов "Лососевого дома", имел обыкновение хвастаться своими охотниками в Англии, а его слуга - своим богатством и влиянием на лорда Каслмелларда.

В Англии Дэнджерфилд, действительно, тратил немногим больше денег, чем в Чаплизоде, за исключением своей конюшни; и лорд Каслмэллард, который восхищался его скупостью, как и всем остальным, что касалось его, обычно говорил: ‘Он чудо света! Я не могу себе представить, как он сохраняет свое влияние на всех людей, которых знает, ни разу не угостив ни одного из них бараньей отбивной или бокалом хереса в своем доме. Я не смог бы этого сделать, я знаю. Но у него были грандиозные планы, если не на великолепие, то хотя бы на роскошь. Его вкусы и, возможно, какие-то более глубокие чувства указывали на континент, и он купил маленький рай на Женевском озере, где был Рай фруктов и цветов, изобилие мрамора и цветных холстов, и чудесные вина, созревающие в его погребах, и аквариумы для рыб, и ледники, и бани, и я не знаю, какие изысканности старой римской виллы - рядом с роскошью, — среди которых он намеревался провести почетный вечер своих дней; с еще несколькими тысячами и, как он иногда думал, возможно, с женой. Он еще не совсем принял решение; но он пришел к тому времени, когда мужчина должен немедленно откровенно согласиться на брак или, если он благоразумен, скрепить себя суровым безбрачием и довольствоваться в своем земном будущем монашеским весельем и уединением.

Это правило для благотворительных лиц — и не более чем признание великой конституционной аксиомы — предполагать, при отсутствии доказательств обратного, что каждый британский подданный - честный человек. Теперь, если бы мы обратились к лорду Каслмэлларду за его характеристикой — а кто более компетентен, чтобы дать ему такую характеристику, — мы очень хорошо знаем, что бы мы услышали о Дэнджерфилде; и, с другой стороны, мы так и не раскусили его, не так ли, любезный читатель? — в убогом поступке или недостойной мысли; и, следовательно, это оставляет в нашем сознании неприятное впечатление об этом мистере Мервине, который прибыл в темноте, ухаживая за гробом, таким же таинственным, как и он сам, и теперь одиноко живет в доме с привидениями близ Баллифермота, что всеведущий Дэнджерфилд провожает его, когда они проходят по дороге, тем особенным суровым взглядом удивления, который, казалось, говорил: "Задумывалась ли когда—нибудь подобная дерзость? Этот человек сумасшедший?"

Но Дэнджерфилд предпочел не говорить о нем — если ему действительно было что рассказать, — хотя джентльмены в клубе часто приставали к нему с вопросами, которые, однако, он спокойно парировал, к явному раздражению деятельного маленького доктора Тула, который, в свою очередь, подхватывал и выдвигал всевозможные любопытные теории о молодом незнакомце. Лорд Каслмеллард тоже все о нем знал, но его светлость был высокомерен и раздражителен и почти никогда не бывал в Чаплизоде, разве что верхом и два-три раза в год на торжественном обеде в артиллерийской столовой. И когда упоминался Мервин, он всегда говорил о чем-то другом, довольно властно, как будто говорил: "Прошу вас заметить, что на эту тему я предпочитаю не говорить". А что касается доктора Уолсингема, когда он считал правильным придержать язык по данному вопросу, шурупчики не могли выжать из него этого.

Короче говоря, наш друг Тул так разволновался от своего разочарования, что под предлогом зубной боли старого Тима Моллоя лично отправился в "Черепичный дом" в надежде встретиться с молодым джентльменом и услышать от него что-нибудь (слуги, как он уже знал, были в таком же неведении, как и он), чтобы облегчить его страдания. И, конечно же, удача улыбнулась ему, потому что, когда он уходил, вытащив точильную машинку старого Моллоя, чтобы придать колорит своему визиту, кого бы он увидел на ступеньках у входной двери, как не самого бледного, красивого молодого джентльмена.

Доктор Тул низко поклонился и улыбнулся с неподдельным удовлетворением, напомнил ему об их беседе в "Фениксе" и в качестве извинения за свое появление в "Черепичном доме" сделал легкий и добрый намек на бедного старину Тима, о чьей зубной боли он говорил с нежностью и со слезами на глазах — ибо в тот момент он наполовину верил в то, что говорил, — заявил, что помнит его, когда тот не дотягивался до колена Тима, и в любой день готов пройти это расстояние, а может, и немного дальше, как он надеется, чтобы облегчить бедняге жизнь. старина в менее важном деле. И, узнав, что мистер Мервин направляется в Чейплизод, он попросил его не задерживаться из-за него и сопровождал его по Бэллифермот-роуд, развлекая его по дороге неиссякаемым запасом чейплизодских анекдотов и скандалов, на которые молодой человек долго таращил глаза и иногда даже проявлял нетерпение; но доктор не замечал этого и тараторил дальше; и, более того, рассказал ему все о себе и своих вещах с пылкой и многословной откровенностью, призванной пристыдить подозрительную сдержанность незнакомца. Но ничего не последовало; и, осмелев к этому времени, он перешел к более прямому нападению и рассказал ему, с должным презрением к деревенскому любопытству, все теории, которые сплетничали о нем чаплизодские сплетники.

— И они говорят, среди прочего, что ты не... на самом деле... есть какая—то тайна ... что—то... в твоем рождении, ты знаешь, — сказал Тул тоном, подразумевающим жалость и презрение к своим праздным горожанам.

- Значит, они лгут! - воскликнул молодой человек, резко останавливаясь, более яростно, чем это было бы приятно, и устремляя свои большие горящие глаза на хитрое лицо доктора. - И, помолчав, добавил: - Почему они не могут оставить меня и мои заботы в покое, сэр?

- Но нет смысла говорить об этом, я могу вам сказать, ’ воскликнул малыш Тул, мгновенно поднимаясь на ноги. ‘ Ну, я полагаю, что на земле нет такой болтливой, любопытной, лживой, скандальной маленькой христианской колонии; глаза, уши и рты у всех открыты, сэр; головы заняты, языки болтают; множество старых дев, ей-богу; дамы, и кавалеры джентльменов, и буфетчицы, и лакеи; разговоры в клубе, сэр, и разговоры за обеденным столом, и разговоры в дни выступлений, разговоры за картами, разговоры дома, сэр, разговоры на улицах, разговоры — разговоры; клянусь Юпитером Тонансом! этого достаточно, чтобы напрячь слух и заставить человека позавидовать Робинзону Крузо!

- Я бы так и сделал, сэр, если бы мы избавились от его попугая, — ответил Мервин и, сухо бросив: "Желаю вам доброго утра, доктор... сэр", — резко повернул от него вверх по Палмерстаун—роуд.

‘ Еду в Бельмонт, - пробормотал малыш Тул, его лицо покраснело чуть больше обычного, и он на мгновение остановился на углу, чтобы посмотреть ему вслед. ‘ Он близок, очень близок; и мисс Ребекка Чаттсворт тоже ничего о нем не знает — хотя, я сомневаюсь, знает ли она — и, кажется, ее это даже не волнует. Хотя он здесь не просто так. Кто-то примет его радушно, положись на него’, - и он подмигнул сам себе. ‘ К тому же, у него отвратительный желудок, ей-богу. Ставлю пятьдесят, что, если он пробудет здесь три месяца, он будет драться на шпагах или пистолетах с кем-нибудь из наших горячих кровей. И в чем бы ни заключался его секрет — а я осмелюсь сказать, что его не стоит знать, — здешние люди в конце концов докопаются до него, я вам гарантирую. Мало толку в том, что он поднимает по этому поводу весь этот шум; если бы он знал обо всем, то здесь не было бы такого понятия, как секрет — повесьте того, у кого есть я, я знаю, просто потому, что нет смысла пытаться. Весь город знает, когда у меня на ужин рубец и где у меня есть заплатка или штопка. И когда я получил четырнадцать голубей в Даркс-бридж, птицы не пробыли и десяти минут на моем кухонном столе, как старая вдова Фут прислала свою горничную с наилучшими пожеланиями, поскольку знала, что в моей миске для пирогов всего дюжина, выпросить двух лишних птиц. Действительно, секрет!" - и он презрительно просвистел пару тактов, которые сменились удрученным молчанием, и он пробормотал: "Хотел бы я это знать", - и мрачно зашагал по мосту; и по дороге домой он рычал на своих собак свирепее обычного, и они лаяли чаще и громче.

Теперь, по той или иной причине, Дэнджерфилд недобрым взглядом наблюдал за растущей близостью между Мервином и мисс Гертрудой Чаттсуорт. Он определенно что-то знал об этом мистере Мервине, о его прекрасных набросках, о его рассказах об Италии и о его прекрасной музыке. И его собственные очки внимательно осмотрели мисс Чаттсворт, и она успешно выдержала это испытание. И Дэнджерфилд подумал: "Эти люди никак не могут подозревать о действительном положении дел, о том, кто и что этот джентльмен, насколько мне известно; и жаль, что такая прекрасная молодая леди должна быть принесена в жертву из-за отсутствия подходящего слова’. И когда он определялся с каким-то пунктом, заставить его остановиться или свернуть было нелегко.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXII.

РАССКАЗЫВАЮ, КАК МИСТЕРУ МЕРВИНУ ЖИЛОСЬ В БЕЛЬМОНТЕ, И О ПРИЯТНОМ МАЛЕНЬКОМ ДОМИКЕ НА БЕРЕГУ ЛИФФИ.

Случилось так, что в один и тот же день выражение лиц доктора Уолсингема и тети Ребекки совпало, и оба изменились по отношению к мистеру Мервину, к его большому огорчению и недоумению. Доктор, встретивший его возле его собственного дома на мосту, держался как-то отстраненно, смотрел ему в лицо очень серьезными глазами, казался печальным, как будто у него было что-то на уме, положил руку на плечо молодого человека и собрался заговорить; но, оглянувшись через плечо и увидев, что люди зашевелились и за ними наблюдают, он сдержался.

Что обе дамы из Бельмонта выглядели так, словно услышали какую-то странную историю, каждая на свой лад. Тетя Ребекка приняла молодого человека без улыбки, и была необъяснимо взвинчена, и сказала несколько сухих и резких слов, и выглядела так, как будто могла сказать больше, и угрожающе покраснела, и, короче говоря, была странной и почти дерзкой. И Гертруда, хотя и была очень нежной и доброй, казалась в то же время гораздо серьезнее, выглядела бледной, а ее глаза стали больше и взволнованнее, и в целом она была похожа на храбрую молодую леди, которая сражалась в битве без слез. И Мервин увидел все это, поразмыслил над этим и вскоре ушел; железо вошло в его душу.

Тетя Ребекка была так занята своими собаками, белками, попугаями, старухами и каторжниками, что, оторвав взгляд от карт, почти не замечала игры; и когда дружеский шепот повернул ее мысли в этом направлении и до нее дошло, что фокусы и почести остались далеко позади, она так и не вспомнила, что виновата в этом она сама, а набросилась на свою бедную племянницу со словами ‘Хитрое создание!’ и так далее. И хотя из-за этого невнимания Гертруда полностью утратила пользу от советов своей мудрой тети Ребекки, ее почтенная, но резвая старая бабушка — мадам Природа, — следовало опасаться, могла воспользоваться случаем, чтобы хихикнуть и насвистеть ей на ухо свой собственный совет, и ей безразлично подчинились. Я действительно не претендую на то, чтобы утверждать — может быть, в этом ничего не было, или почти ничего; а если и было, то мисс Гертруда сама могла этого не совсем знать. И если она и подозревала, что он ей нравится, то очень мало, ей некому было сказать об этом, кроме Лилиас Уолсингем; и я не уверен, что молодые леди всегда достаточно откровенны в таких вопросах. Некоторые, по крайней мере, я верю, не раскрывают секретов до тех пор, пока их секреты не станут невыносимыми. Однако тетя Ребекка теперь окончательно проснулась и довольно пронзительно затрубила о пробуждении. И Гертруда вскочила, упершись локтем в подушку, и ее большие глаза открылись; и сон, я полагаю, был рассеян, и рядом с ней было что-то довольно жуткое.

Выйдя из церкви, доктор Уолсингем попросил Мервина прогуляться с ним по парку — что они и сделали, — и доктор серьезно и доброжелательно поговорил с ним на этом широком плато. Молодой человек мрачно шагал рядом с ним, и они часто резко останавливались. Когда, возвращаясь, они подошли к воротам Чаплизода, пасторской сторожке и утиному пруду, доктор говорил ему, что брак - это дело сердца, а также духовный союз — и, более того, торговое партнерство — и он очень настаивал на этой последней точке зрения — и рассказал ему, что и насколько строгой была практика древних евреев, народа Божьего, в этом конкретном вопросе. Доктор Уолсингем заключил брак по любви, был самым неосторожным и непредубежденным из людей, и всегда проповедовал другим против своего собственного мучительного греха. . Послушать его, так можно было бы подумать, что он ростовщик. Затем мистер Мервин, который выглядел немного бледным и взволнованным, развернул доктора, и они совершили еще один небольшой обход, пока он вкратце рассказывал о своих делах и перспективах, и рассказал ему что-то о встрече в связи с посольством в Париже, и сказал, что попросит его прочитать несколько писем об этом; и доктор казался немного потрясенным; и так они расстались очень дружелюбно, но серьезно.

Когда Мервин повернулся спиной к Бельмонту по случаю неприятного маленького визита, о котором я только что упомянул, дамы перекинулись парой слов в гостиной.

- Я не кокетничала, мадам, - надменно ответила мисс Гертруда.

- Тогда я должна предположить, что вы говорили серьезно, и беру на себя смелость спросить, как далеко зашло это дело? - твердо сказала тетя Ребекка, спокойно кладя руку в перчатке и сложенный веер на стол.

- Я действительно забыла, - холодно ответила молодая леди.

- Он признавался вам в любви? - требовательно спросила тетя, и на ее щеках выступили два красных пятна, усиливая блеск в глазах.

- Конечно, нет, - ответила юная леди с выражением надменного удивления, которое было совершенно искренним.

Во время приятного обеда и танцев на траве, которые устроили офицеры на том прелестном лугу у реки, полдюжины молодых людей собрались у маленького ручейка, который, жеманясь и резвясь, впадает в реку как раз там. Женщины часто добродушны в любовных делах, где соперничество неуместно, и мисс Гертруда внезапно оказалась наедине с Мервином. Тетя Бекки из-под ясеней на другом конце поля очень отчетливо, поскольку она не была ни капельки близорукой и испытывала немалое беспокойство, видела их тет-а-тет. Не могло быть и речи о том, чтобы вовремя встать, чтобы помешать молодым людям высказать свое мнение, если они того пожелают, и ей показалось, что она уловила это по поведению молодого человека, которое выглядело как мольба и рвение, и ‘Гертруда сильно расстроилась — я вижу по тому, как она срывает эти цветы, — но я склоняю голову к китайскому апельсину, — девушка не будет думать о нем. Она не такая молодая женщина, чтобы бросаться в ужасную глупость, взмахнув рукой", - подумала тетя Бекки; и тут ей начало казаться, что они действительно очень долго разговаривают, и она пожалела, что не отправилась сразу со своего поста к месту встречи; и прошла одна, и две, и три минуты, а может быть, и больше, и тетя Бекки начала сердиться и уже была готова напасть на них, когда они начали медленно приближаться к группе людей, которые срывали пучки шиповника с живой изгороди на другом берегу небольшого ручья. рискуя ввалиться внутрь и раздать цветы дамам под громкий смех и болтовню. Затем мисс Гертруда поприветствовала мистера Мервина довольно надменно и небрежно, как показалось ее тете, и отпустила его; он тоже поклонился, но очень низко, и направился прямо к первой леди, которую увидел.

Это оказалась кроткая маленькая миссис Стерк, и он много разговаривал с ней, но беспокойно и, как казалось, рассеянно; а потом он с притворным интересом — это было всего лишь так, — как показалось тете Бекки, которая наблюдала за ним с некоторым любопытством, — несколько минут беседовал с Лилиас Уолсингем; а потом он с усилием заговорил с таким воодушевлением и с таким добрым приятием (хотя, по словам тети Бекки, было ясно, что он не слушал ни единого ее слова) о прекрасной Магнолии, что О Флаэрти всерьез подумывал о том, чтобы выпороть его кнутом, когда празднества закончатся, - за, как он намеревался сообщить ему, его "неджентльменское поведение".

"У него есть свой quietus, - с триумфом подумала тетя Бекки. - эта бойкая, смеющаяся осанка и яркий румянец, которые опытная женщина раскусит с первого взгляда".

Да, все эти резвости и прыжки вприпрыжку — всего лишь лицемерие кровоточащего тщеславия — херет латери - это всего лишь покраснение, извивание и истерика подавляемых пыток.

Затем вошла ее племянница, холодная и величественная, с твердым взглядом и легким румянцем, и в целом с видом добросовестной молодой надзирательницы, вернувшейся из детской, где она наводила порядок; и вот она села рядом со своей тетей, безмятежная и молчаливая, и слабый румянец исчез, бледная и неподвижная.

- Ну что, он уже заговорил? - резко бросила ей тетя.

- Да, - ледяным тоном ответила молодая леди.

-И получил свой ответ?

‘ Да, и я прошу вас, тетя Ребекка, оставить эту тему. Глаза молодой леди так прямо встретились с глазами ее тети и были так полны неподдельной чаттсвортской молнии, что мисс Ребекка, непривычная к подобным демонстрациям, отвела свой взгляд с легким саркастическим уклоном и сказала: "О! ваш покорный слуга, юная леди, — она величественно поманила веером малыша Паддока, который вертелся поблизости с другими замыслами, и, взяв его под руку, хотя он не был прощен, а всего лишь нанят — различие, часто проводимое доброй королевой Елизаветой, - направилась к шатру, где, как вскоре стало очевидно, пухленький лейтенант был занят тем, что оценивал, согласно их достоинствам, лучшие куски лучших блюд, стоявших на столе.

‘ Итак, дорогая тетя Бекки простила Паддока, ’ сказал Деверо, который неторопливо подходил к палатке между О'Флаэрти и Клаффом, почти не подозревая, что обращается к предполагаемой миссис. Клафф—‘и они празднуют примирение за джемом и пирожным. Я люблю тетю Ребекку, говорю вам — я не знаю, что бы мы без нее делали. Она дерзка и часто почти невыносима; но разве она не самое покладистое существо на земле? Осмелюсь сказать, что я мог бы убить вас, лейтенант О'Флаэрти — конечно, с вашего разрешения, сэр, — и она простила бы меня завтра утром! И она действительно поступает по—королевски, не так ли? Она подставила ту уродливую вдову — как там ее зовут? — дважды в магазине на Дам-стрит, и дала двести фунтов сироте бедняги Скампера, и фактически выплачивает пенсию этому старому негодяю Уэггету, которого следовало бы повесить, — и никогда не ждет благодарностей или комплиментов, и не упрекает своих неблагодарных в былой доброте. Она благородна — тетя Бекки до мозга костей джентльмен!"

К этому времени они уже добрались до палатки, и из тени до них донесся бодрый голос генерала, который весело позвякивал в своем пустом стакане.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXIII.

КОТОРЫЙ КАСАЕТСЯ ГРАНДИОЗНОГО ОБЕДА В КОРОЛЕВСКОМ ДОМЕ, И ТЕХ, КТО ТАМ БЫЛ, И КОЕ-ЧТО ИЗ ИХ РАЗГОВОРОВ, МЕЧТАНИЙ, СПОРОВ И ОБЩЕГО ВЕСЕЛЬЯ.

Примерно в это же время закончился званый обед в королевском доме. Старый полковник и миссис Стаффорд были гостеприимны, хотя и не слишком занимательны, и любили без церемоний сводить своих соседей за бараньим седлом, пирогом с крыжовником и прочими подобными приятностями; а потом - эй, давайте сыграем в круг! — за молодых людей, папа Джоан, или за кого вам будет угодно, в гостиной, с большим количеством флирта и фаворитизма, с веселым ужином из жареных костей и взбитых сливок, с тостами и сантиментами, с множеством лукавых намеков и искренним смехом за столом. Но дважды или трижды в год достойная пара устраивала более внушительные сборища в королевском доме, и закалывала откормленного теленка, и устраивала торжественный пир для знатных людей Шапелизода, с таким количеством молодежи, которого хватало, чтобы поддержать жизнь молодых людей, которых они приводили со своей свитой. Были поданы оленина, фаршированные индейки и другие изысканные блюда; и они похвалили кларет полковника, и раздали слугам их ‘вуали’ в холле, и уехали в своих экипажах с фонарями и лакеями, сопровождаемые сердечным пожеланием спокойной ночи хозяином со ступенек парадного входа, и поразили тихий маленький городок своим грохотом и сиянием.

В те дни ужин подавался в пять часов, и парадная гостиная была битком набита. Там был олд Блай из Журнала — я беру гостей в порядке прибытия — и четы Чаттсуорт, и Уолсингемы; и старая вдовствующая леди Гленварлог, кузина полковника Стратфорда, — которая промчалась под вечерним солнцем из Дублина в громе и пыли в своей карете, запряженной четверкой, привезя с собой свою кроткую деревенскую племянницу, которая все время обеда наблюдала за своей толстой накрашенной тетей уголками своих испуганных маленьких глазок через стол; и говорила скупо, и ела застенчиво; и капитан Деверо был там; и следующим появившимся кавалером был — из всех мужчин в мире - мистер Мервин! а тетя Бекки наблюдала и с удовлетворением увидела, что они с Гертрудой встретились так официально и холодно, как она только могла пожелать. А еще был изысканный макаронищик из прислуги лорда—лейтенанта, мистер Бошан; и, наконец, лорд Каслмеллард, которому очень нравилось быть главным человеком в комнате, и он безмятежно дремал после обеда, сознавая это, и любил откинуться на спинку дивана в гостиной и в дремотной турецкой задумчивости смотреть на Гертруду Чаттсуорт и прелестную Лилиас, которыми он восхищался; и когда кто-нибудь из них подходил достаточно близко, он брал ее за руку и говорил: "Ну, дитя мое, я не хочу тебя видеть". как у вас дела? — и почему бы тебе не поговорить со своим старым другом? Ты, очаровательный плут, ты знаешь, я помню тебя не больше, чем твоего поклонника. И что же ты натворил— а? Что за пакость ты затеяла, юная леди? Вскружила головы всем этим хорошеньким парням, ручаюсь тебе, — а! — вскружила им головы? И он обычно говорил такие речи очень медленно, и все время держал их за руки, и даже после этого разговора был измотан, и сонно улыбался, и покачивал головой, все время глядя им в лица сверкающим, неприятным взглядом. Но сейчас мы все на обеде, посреди шумихи, которую даже самые воспитанные люди, собравшись в достаточном количестве, устроят за этим ужином.

По пути Деверо не мог не заметить хорошенькую Лилиас, которая, как казалось, с интересом слушала красавчика Мервина и тоже рассказывала о своих приятных мелочах. Он не был тупицей, этот Мервин, и не таким уж кокетливым, и уж точно не клоуном, подумал Деверо; но, честно говоря, таким же прекрасным джентльменом, таким же красивым, так же хорошо одетым и таким же приятным на слух, с таким же приятным низким голосом и пикантной улыбкой, как и любой другой. Кроме того, он умел рисовать и знал наизусть больше ярдов французских и английских стихов, чем тетя Бекки знала венецианских кружев и атласных лент, и был большим знатоком, чем он. Он? Он! — почему — ‘он’? — при чем тут, черт возьми, Деверо - он был раздосадован? — Палочка-выручалочка! Он начал флиртовать с мисс Уорд, племянницей вдовы, и был рад, когда утонченный Бошан, сидевший по другую сторону от нее, подхватил ее на руки и развлекал рассказами о бале у леди Каррикмор, маскараде, последнем приеме и гостиной. Говорят, были люди, которые могли присутствовать при полудюжине различных бесед, происходивших вместе, и принимать рациональное участие во всех них, и все время предаваться отчетливому последовательному ходу мыслей. Осмелюсь сказать, мистер Морфи, шахматист, не нашел бы в этом никаких затруднений. Но Деверо ни в коей мере не был способен на такой подвиг, хотя, возможно, был один разговор, нить которого он с радостью ухватил бы и распутал. Так что разговоры наверху, внизу и по обе стороны стола, с их перекрестными оценками, неразберихой и шумом, перешли из рук в руки, закружились и взбунтовались, как Вальпургиев танец, в его одиноком мозгу.

То, что он услышал, в целом, было очень похоже на это— ‘хаббл-баббл-руббл-даббл - великая игра в волан между джентльменами севера и джентльменами хаббл-баббл - методистского толка; но — ха-ха-ха! — выжатый лимон — руббл-даббл - ха-ха-ха! — злой человек — хаббл-баббл — форс-мясные шарики и яичные желтки — щебень-даббл — мушкетные пули из стального арбалета - по моему — хаббл—бабблу - бросающему овечий глаз — ха—ха-ха - щебень—даббл - по двум оставшимся головам в Темпл—баре — хаббл-баббл — и герцог ушел по своей воле — щебень-даббл — фунт табаку в латунной табакерке - хаббл—баббл - и очень сладкое блюдо миледи Ростревор на — щебень—даббл - старом Олдермен Уоллоп из Джонс—лейн - хаббл—баббл - ха—ха-ха - от Иерихона до Бетани, где Давид, Иоав и — руббл—даббл - вся компания опрокинулась в грязь в шезлонге марин — и — хаббл—баббл - посыпьте их небольшим количеством белого перца — и — руббл—даббл - его зовут Соломон — хаббл—баббл - ха—ха-ха - бедняжка умирает от холода, и ни лоскутка одежды, чтобы прикрыть ее наготу — руббл—даббл - играйте или платите, на Финчли Коммон — хаббл—пузырь - поистине самая меланхоличная история — ха—ха-ха! — руббл-даббл - и старая леди Рут готова поклясться, что она никогда — хаббл-баббл — не служила верховным шерифом графства Даун во времена правления королевы Анны — руббл-даббл — и доктор и миссис Стерк — хаббл-баббл - Государственные секретари в кабинете герцога Графтона и генерала Конвея — руббл-даббл - достопочтенный прелат — ха-ха-ха! хаббл-пузырь — грязное создание — хаббл-пузырь-обломки-даббл.

И это не сделало его намного мудрее или веселее. У любви бывают свои лихорадки, свои выздоровления и рецидивы. Пациент — и даже его сиделка и врач, если он взял к себе в беде таких помощников, — может поверить, что болезнь полностью излечена, страсть перегорела, пламя потухло, даже дым рассеялся, когда небольшое случайное дуновение соперничества развеет белый пепел, и, о чудо! старая симпатия все еще тлеет. Но это был не случай Деверо. Он вспомнил, когда его лихорадка — не любовная — и его отпуск в Скарборо, и ее долгое путешествие по континенту с тетей Ребеккой и Гертрудой Чаттсворт унесли серьезную большеглазую девочку и скрывали ее от его взора больше года, почти на два года, тот странный трепет и удивление, с которыми он снова увидел ее - высокую, стройную и очень красивую — нет, возможно, не красивую, если вспомнить линейку, циркуль и греческую тригонометрическую теорию; но было что—то особенное. неописуемая красота во всех ее чертах, движениях и взглядах, выше, тоньше и милее, чем вам могут дать все каноны скульптуры.

Как красиво она стоит! как красиво она ходит! какое у нее чувствительное, одухотворенное, светлое лицо! Это было в значительной степени интерпретацией его мечтательности, поскольку большая и респектабельная компания полковника Стаффорда любезно растворилась на некоторое время в воздухе. Это грустно? Я думаю, что это будет грустно, — я не знаю — и как сладко и как назвали забавным его загорелись; в этот момент он увидел ее улыбку — приятных шалостей у него — темно-фиолетовый взгляд — замечательная мягкая ямочка на подбородке и щеке — маленький малиновый рот, и его смех диадему из жемчуга — и тогда все снова всерьез, и до сих пор так ярко! Какой женский ум и характер в этом лице!— Для меня это приятнее, чем разговор — это сказка или — или сон, это так интересно — Я никогда не знаю, понимаете, что будет дальше — Разве это не чудесно? О чем она сейчас говорит? — что это значит? — она так странно красива — она похожа на те ирландские мелодии, я не могу уловить весь их смысл; Я только знаю, что их изменения заставляют меня молчать и играют на струнах моего сердца.

Созерцание оживленной беседы тет-а-тетДеверо, поскольку таковой, в сущности, она казалась ему на другом конце стола, было, однако, далеко не совсем приятным. Он начал думать, что Мервин тщеславен; в нем чувствовалась "вызывающая вероятность успеха" и вообще что-то такое, что начинало становиться оскорбительным и одиозным.

"Она достаточно хорошо знает, что она мне нравится", - так его симпатия говорила по секрету его тщеславию, и даже он едва ли слышал их разговор. - "намного лучше, чем я думал сам, пока старина Страффорд не собрал этот проклятый дурацкий званый обед" (он поймал на себе вопросительный взгляд мисс Чаттсуорт). Какого черта он позвал меня сюда? настала очередь Паддока, и он любит оленину и компоты, и — и — но это на них похоже — женщины влюбляются в мужчину, который влюблен в себя, как вон тот Нарцисс, — и они ничего не могут с этим поделать ... не они — и какое мне дело? — черт возьми! Я спрашиваю, что для меня не важно? — и все же, если бы она уехала, каким странным и ничего не значащим местом был бы Чаплизод!

— И что вы на это скажете, капитан Деверо? - раздался сердечный голос старого генерала Чаттсуорта, и, испытав легкое потрясение, капитан рухнул с облаков в свое кресло, и перед ним открылся ясный вид на жареную птицу, лежащую перед ним, и его собственные обязанности и положение ...

- Немного индейки! - сказал он, просыпаясь и с улыбкой и поклоном берясь за разделочный нож и вилку; и он снова погрузился в дела и суету жизни.

И вскоре в общей беседе наступило одно из тех внезапных затиший, которые застают ораторов врасплох, и было обнаружено, что мистер Бошан говорит:

- Я видел ее игру в четверг, и, клянусь честью, "Беллами" - это пародия, скелет и зрелище.

- Это не причина, - сказала тетя Бекки, которая, как обычно, затеяла перестрелку и отстреливалась от Моссопа и театра на Смок-элли. - Ну, ее бы обманным путем арестовали в ее собственном кресле, по дороге в театр, благодаря ухищрениям негодяя Барри и этого злобного шарлатана Вудворда.

- Вы довольно строги к ним, мадам, - сказала миссис полковник Стаффорд, которая вступилась за Кроу-стрит, слегка вздернув подбородок.

- Совершенно верно, миссис Чаттсворт, — воскликнула вдова, не обращая внимания на скобку мадам Стаффорд и вызывая аплодисменты своим веером и в то же время награждая защитницу Смокинг—элли, поскольку она была одной из членов фракции, одной из своих широких, наигранных улыбок, сопровождаемых серьезным и несколько надменным взглядом на хозяина дома. - и я не верю, что они, по крайней мере, могут считать ее зрелищем и тому подобное, иначе они вряд ли сговорились бы запереть ее в тюрьме. в приюте для бездомных, в то время как ей следовало бы быть в игровом домике. Что скажете вы, миссис Чаттсворт?

- Ха-ха-ха! Нет, правда, миледи; но вы же знаете, что она несчастная и чужестранка, а добрые люди в этой части света пользуются таким удобным случаем, чтобы оклеветать одинокую благородную женщину.

Эта маленькая капелька купороса предназначалась для глаз замкового кавалера; но он, совершенно не подозревавший об уколе, невозмутимо продолжал:

— Да, клянусь честью, мадам, о ней рассказывают чудовищные порочные истории, но, клянусь жизнью, мне от души жаль ее: как этот парень Кэлкрафт, ей—богу, она говорит, что замужем за ним, но мы-то знаем лучше, — он наполовину разбил ей сердце и обошелся с ней самой утонченной подлостью, пока я жив; в гримерной, где она выглядит бесконечно хуже, чем на сцене, она сказала мне...

- Осмелюсь сказать, - довольно натянуто сказала тетя Бекки, поднимая его; потому что, хотя она и боролась за бедную Джордж Энн Беллами ради Моссоп, она, тем не менее, составила довольно справедливую оценку этой увядшей, добродушной и несостоятельной демирепки и скорее шарахалась от любых анекдотов, которые та рассказывала.

‘ И Кэлкрафт подарил ей свое изображение в миниатюре, ’ рассказывал макарони, не обращая внимания. ‘ Украшенное бриллиантами, и, поверите ли? когда она подошла, чтобы рассмотреть его, это были не бриллианты, а розовые бриллианты - презренный тип!"

Тут в разных местах снова заговорили, и разговор быстро превратился в то, что мы слышали раньше, и рев и неразбериха стали всеобщими и поглотили то, что осталось от преследований бедняжки Джордж Энн.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXIV.

В КОТОРОЙ ДВА МОЛОДЫХ ЧЕЛОВЕКА ПОНИМАЮТ ДРУГ ДРУГА, ВОЗМОЖНО, ЛУЧШЕ, ЧЕМ КОГДА-ЛИБО ПРЕЖДЕ, САМИ ТОГО НЕ ГОВОРЯ.

И вот дамы в своих ярких перьях улетели, как чужеземные перелетные птицы, а веселые старые жрецы Бахуса в гостиной совершают возлияния из кларета; и молодые люди, спустя некоторое время, видят скопление расписных вееров, шуршащих обручей и развевающихся кружев на лужайке, а кроме того, многочисленную толпу веселых соседей, двух серьезных скрипачей и чернокожего парня с тамбурином, готовящегося к выступлению, и теплый блеск западного солнца среди зеленой листвы за окном. , не мог больше этого выносить и улизнул, несмотря на гостеприимные увещевания и протесты старого Страффорда, чтобы присоединиться к веселому сборищу.

— Молодые парни оставят свой кларет, — сказал лорд Каслмэллард. — И, право же, это редкое изысканное вино, полковник, поистине отборный кларет (и полковник низко поклонился и невольно улыбнулся резкой багровой улыбкой, потому что его кларет был отборным), все не годится, когда Венера манит ... когда она манит ... ха, ха ... все не годится, сэр ... при первом взмахе нижней юбки и приглашающем взгляде пары прекрасных глаз ... прекрасных глаз, полковник ... клянусь Юпитером, они ушли — вы не можете их удержать — Я говорю, что ваше вино их не удержит — они уйдут, сэр — заглядывая под капоты, это сделают собаки — и нашептывая свои мерзкие глупости, доктор Уолсингем — ха, ха — и ваше вино, я говорю — ваш кларет, полковник, их не удержит — когда—то так было и с нами — а, генерал? — ha! ha! и мы должны простить их сейчас.

И он лениво повернул свое кресло колесом влево-назад, чтобы видеть окно, потому что ему нравилось смотреть, как танцуют девушки, маленькие негодяйки! ... с бокалом кларета и французским рэппи под боком; и он не слышал генерала Чаттсворта, который говорил о новой комедии под названием "Тайный брак" и о том, что "в прологе изящно затрагивается потеря трех покойных гениев — Хогарта, Квина и Сиббера, — а эпилог — это образ вежливой компании"; ибо весело играли тамбурин и скрипки, а девушки и юноши были в движении.

Тетя Бекки и Лилиас болтали как раз под теми ивами полларда у реки. Она всегда была нежна с Лили и чем—то непохожа на драчливую тетю Бекки, чья атака была такой энергичной, а выпад таким яростным; и когда Лили рассказывала забавную маленькую историю — а она часто была очень забавной, - тетя Бекки обычно смотрела на ее приятное лицо с такой забавной, добродушной улыбкой; и она обычно гладила ее по щеке и выглядела такой счастливой видеть ее, когда они встречались, и часто так, как будто хотела сказать: "Я восхищаюсь тобой гораздо больше, и ты мне нравишься гораздо больше, чем ты думаешь; но ты знаешь, что я люблю тебя". храбрая, стойкая тетя Бекки не может всего этого сказать — это было бы не в ее характере, вы же знаете. "И старая леди знала, как она добра к бедным, и ей нравились ее дух, и искренность, и честь — это было так необычно и в чем—то ангельски, подумала она. "Маленькая Лили такая правдивая!" - любила повторять она; и, возможно, между юной девушкой, у которой не было вкуса к битвам, и отважной тетей Бекки возникла благородная струна симпатии.

Я думаю, Деверо нравилась она за то, что нравилась Лили — он думал, это было ради нее самой. Конечно, пылкая леди часто неожиданно нападала на него и била томагавком; но веселый капитан снова надел скальп, собрал свои конечности вместе и встал в отличном настроении, встряхнулся и улыбнулся после расчленения, как один из старых солдат Валгаллы, — и они никогда не были худшими друзьями.

Итак, повернувшись спиной к скрипкам и тамбурину, цыган Деверо неторопливо спустился к берегу реки, к ивнякам, где дамы смотрели на реку, а в руках у Лилиас был голубой колокольчик, и вполовину не такой голубой, как ее собственные глубокие глаза; и звуки их веселой беседы смешивались со щебетом и звонкими вечерними песнями маленьких птичек. Клянусь теми же ивами, что видят так много вещей и не рассказывают сказок, расставание все же произойдет. Но его собственной печали достаточно на сегодняшний день. И вот уже летний закат, и все вокруг в золотых и лазурных пятнах, и сладкие, мечтательные звуки; и Лилиас поворачивает свою хорошенькую головку и видит его; и о! показалось ли ему, или он действительно увидел легкий румянец на ее щеках — и ее ресницы, казалось, слегка опустились, и она протянула свою маленькую руку. И Деверо облокотился там на ограду и, смею сказать, болтал всякую чепуху, какую только мог; и они смеялись и болтали о самых разных вещах; и он спел для них странный отрывок баллады о влюбленном капитане, путь истинной любви которого не был гладким:

Между ними текла река,

И она смотрела на ручей,

А солдат смотрел на нее

Как мечтатель на мечту.

‘ Поверьте мне — о! поверь, -

вздохнул Он, - ты несравненная девушка;

Моя честь чиста,

А моя истинная любовь надежна,

Как белое перо на моей шляпе,

И мой сверкающий клинок.

Между ними текла река,

И она улыбалась потоку,

Как улыбаются глупости —

мечтательницы мечте.

"Я не верю твоему обещанию,

я не буду предан;

Ибо твоя вера светла,

А твой холодный ум ярок,

Как белое перо на твоей шляпе,

И твой сверкающий клинок".

Между ними текла река,

И он ехал рядом с ручьем,

И он повернулся и расстался,

Как мечтатель со своим сном.

И его товарищ принес его послание,

С поля боя, где он был похоронен —

Просто повторить его имя,

И положить к ее ногам

Белое перо со своей шляпы

И свой сверкающий клинок.

И он спел ее мелодичным и жалобным тенором, обладавшим способностью делать грубые и нелепые вещи трогательными; и тетя Ребекка подумала, что в целом он был очень приятным. Но пришло время ей посмотреть, что задумала мисс Гертруда, а Деверо и Лили были такими старыми друзьями, что она предоставила их самим себе.

‘ Мне нравится река, ’ говорит он. ‘ У нее есть душа, мисс Лили, и характер. На реке нет богов, есть только нимфы. Посмотрите на эту реку, мисс Лилиас; какой девичий дух. Я бы хотел, чтобы она открылась мне; я мог бы потерять свое сердце из—за нее, я верю - если, конечно, я мог бы влюбиться во что-нибудь, вы знаете. Посмотрите на реку — разве она не женственна? это грустно и весело, музыкально и искрометно — и, о, так глубоко! Всегда меняющийся, но все тот же. Я покажу вам деревья, или облака, или вас самих, или звезды; и это так ясно, и так темно, и так солнечно, и — так холодно. Это говорит обо всем, и все же ничего. Это так чисто, и так игриво, и так мелодично, и так застенчиво, но в то же время так таинственно и роково. Иногда мне кажется, мисс Лилиас, что я видела этого речного духа; и она похожа ... очень похожа на вас!

И он продолжал, а она была более молчаливой и внимательной, чем обычно. Я не знаю, что творилось в воображении прелестной Лилиас — в ее сердце — рядом с шумом воды и очарованием этого музыкального голоса. Любовь говорит аллегориями и языком знаков; взгляды и интонации наиболее правдиво передают его историю. Итак, выступление Деверо на некоторое время погрузило ее в своего рода транс, меланхоличный и восхитительный. Конечно, должна быть близость — взаимопонимание, как вам угодно это называть— — для начала - не имеет значения, насколько слабое и хрупкое; а затем чары накапливаются и разрастаются. Посмотрите, как бедный маленький вудбайн, или жасмин, или виноградная лоза будут тянуться к суровому вязу, назначенному Вергилием в его "Эпосе о земледелии" (я не имею в виду каламбур) для их естественной поддержки — вяз, как вы знаете, говорят, является джентльменом леса: — посмотрите, как все маленькие усики бесшумно поворачиваются в его сторону и цепляются, и, может быть, долгие годы спустя оденут сломанное и загубленное дерево ароматом и красотой, не свойственными ему. Эти слабые женские растения, как мне иногда кажется, являются силой и совершенством творения — силой, доведенной до совершенства в слабости; плющ, зеленеющий среди зимних снегов и заключающий в свои истинные объятия лишенные любви руины; и виноградная лоза, которая радует сердце человека среди жизненных невзгод. Однако я не должен ошибаться, потому что разговор Деверо был всего лишь нежной шуткой, и Лилиас не сказала ничего, что побудило бы его рискнуть еще больше; но теперь она была уверена, что нравится Деверо — что он действительно проявляет к ней глубокий интерес — и почему-то она была счастлива.

И маленькая Лили направилась к танцующим, а рядом с ней Деверо — не для того, чтобы присоединиться к веселью; разговаривать было гораздо приятнее. Но веселый звон тамбурина, жизнерадостный писк скрипок, неумолчный смех и болтовня веселой компании были своего рода защитой. И, возможно, она воображала, что в этом приятном и шумном кругу беседа, которая казалась ей такой очаровательной, могла бы продолжаться дольше. Это была музыка, услышанная во сне — странная и сладкая — и, возможно, никогда больше не повторится.

СНОСКА:

Эти маленькие куплеты несколько раз переложила на музыку, и последнее, и очень нежное, исполнила мисс Элизабет Филп.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXV.

В КОТОРОЙ СОЛНЦЕ САДИТСЯ, А ВЕСЕЛЬЕ В КОРОЛЕВСКОМ ДОМЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ При СВЕТЕ СВЕЧЕЙ, И ЛИЛИ ПОЛУЧАЕТ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ, КОТОРОГО ОНА НЕ ПОНИМАЕТ.

Доктор Тул, без которого ни одно веселье любого рода не могло бы состояться удовлетворительно ни в Чаплизоде, ни в округе, был в этот вечер в ‘Королевском доме", разумеется, как обычно, не отрывая глаз от экрана и не шевеля языком; и в этот момент он разъяснял Клаффу отношение Деверо к титулу и поместьям Атенри. Его дядя Роланд, лорд Атенри, был, как всем было известно, сумасшедшим — Тул называл его Орландо Фуриозо; а Льюису, его двоюродному брату со стороны старшего брата отца — предполагаемому наследнику, — было немногим лучше, и каждую зиму сообщалось, что он умирает. Он проводит все свое время — его позвоночник, как принято считать, сделан из хрящей, — растянувшись на спине на дощечке, вырезая ножницами бумажные фигурки. Тул обычно говорил им в клубе, когда приходили тревожные письма о здоровье благородного дяди и его подающего надежды племянника — предполагаемого наследника— ‘Это тот джентльмен, у которого позвоночник сделан из желе, а, Паддок? Ей-богу, приходят два письма, извещающие, что бенефис Дика Деверо действительно назначен на рождественские каникулы, когда его кузен собирается умереть в последний раз, а его дядя сыграет самым естественным образом, какой только можно себе представить, последний акт “Короля Лира”. " На самом деле, это семейное бедствие было довольно веселой темой среди друзей Деверо; и, конечно, у Деверо не было причин любить этого порочного, эгоистичного старого сумасшедшего, лорда Этенри, который за все время своего расточительного и бессердечного правления, до того, как его поглотили солома и тьма, никогда не давал повода для беспокойства. мальчика добрым словом или нежным взглядом, и затаил на него смертельную обиду за то, что он стоял рядом с королевством, и написал о нем самые порочащие репортажи в конце каникул, и собственноручно отправил эти письма Беллерофонта школьному учителю с естественными результатами.

Когда тетя Ребекка протиснулась в круг, собравшийся вокруг скрипок и тамбурина, она прошла совсем рядом с мисс Магнолией, которая смотрела прямо перед собой с важным видом и выражала не больше узнавания, чем королева трагедии - раскрашенную статую в крыле, через которое она входит. И мисс Мэг последовала за ней, хихикая и сердито сверкая глазами. Итак, тетя Ребекка подошла к небольшому холмику — чуть больше хорошего чайного пирога, — на котором вдова восседала в кресле с высокой спинкой, с восхитительной благосклонностью улыбаясь танцующим и отбивая такт своей толстой короткой ногой. И тетя Бекки сказала миссис Стаффорд, стоявшей рядом, что она импровизировала живого Ватто, и действительно, это была очень красивая картина, иначе тетя Бекки так бы не сказала; и, "вытянув шею" со своего возвышения, она увидела, что ее племянница неторопливо идет по кругу, но не в компании Мервина.

Этот интересный незнакомец, напротив, к этому времени присоединился к Лилиас и Деверо, которые вернулись к танцующим и снова разговаривали с мисс Уолсингем. Кавалером Гертруды был малыш Паддок, весь сияющий и в высшей степени благословенный. Но, встретив довольно мрачный взгляд тети Бекки, когда они приблизились, он почтительно передал юную леди на попечение ее законного опекуна, который немедленно представил ее вдове; и Паддок, предупрежденный другим взглядом, попятился и, сам того не подозревая, беспомощно попал в руки мисс Магнолии, леди, которую он никогда до конца не понимал и к которой относился с очень добрым и вежливым ужасом.

Итак, атлетически сложенная Магнолия немедленно арестовала маленького лейтенанта и принялась подбадривать его на сленге, который ей так нравился, изрядно потешаясь над его нежностью к мисс Чаттсуорт, и заставила галантного молодого джентльмена краснеть, время от времени улыбаться, много кланяться и понюхать табаку.

‘ А вот и снова герцогиня Бельмонт, ’ сказала дерзкая мисс Магнолия, краем глаза заметив величественное приближение тети Бекки, как показалось Паддоку. Я думаю, что напряжение и резвость танца взбодрили ее кровь, и ее презрение и ненависть к тете Ребекке были более демонстративными, чем обычно. ‘ Сейчас ты увидишь, как она обойдется с бедной маленькой простушкой мной только потому, что я маленькая. И вот как они это танцуют! — воскликнула она еще громче; и, отскочив назад с подпрыгиванием, воздушностью и грацией, она подошла с какой-то учтивостью, изящно толкнула и шокировала величественную мисс Ребекку; и повернулась с легким вскриком и видом испуганной невинности, и, прижав пальцы к сердцу, чтобы подавить воображаемое сердцебиение, низко вежливо произнесла:

- Благословен я, но я думал, это долговязый Берк, стрелок.

- Ты могла бы оглянуться, прежде чем отшатываться, юная леди, - сказала тетя Бекки, густо покраснев.

- А ты могла бы посмотреть перед собой, прежде чем бросаться вперед, старая леди, - ответила мисс Мэг так же сердито.

- Раньше молодые леди уважали приличия, - продолжала тетя Бекки.

- Они просили меня сообщить вам об этом, мадам, - ответила молодая леди с очень кроткой учтивостью и пунцовым лицом.

— Да, мисс Мак—Маг... мадам, раньше так и было, — ответила тетя Ребекка. - По крайней мере, это было частью моего воспитания - вести себя в приличной компании как цивилизованный человек.

- “Хотела бы я это увидеть”, - говорит слепой Хью, - парировала Магнолия. - "Но это было довольно давно, мадам, и у вас было время забыть".

— Завтра я расскажу вашей матери, миссис Маг Мак—Макнамара, о вашем прекрасном поведении, — сказала мисс Ребекка.

- Завтра наступит новый день, и мама, возможно, будет достаточно здорова, чтобы выслушать твои благородные причитания; но, я полагаю, ты хочешь сказать, что завтра не наступит никогда, - ответила Магнолия с еще одной из своих вызывающих кротких любезностей.

‘ О, это лейтенант Паддок, ’ сказала тетя Бекки, удаляясь с выражением крайнего презрения. - городской хулиган. Я ручаюсь, что ваша нынешняя компания, сэр, найдет очень хорошую работу для вашей шпаги и пистолетов; сэр Ланселот и его красавица!

- Вам больше нравятся красавицы или бельдамы, сэр Ланселот? - осведомилась мисс Мэг, слегка поклонившись Паддоку.

- У вас будет полно дел, сэр, ха-ха-ха! - и с пунцовыми щеками и сдавленным смехом тетя Ребекка уплыла прочь.

‘ Подавись, цыпленок, там еще что-то вылупляется, ’ сказала мисс Мэг как бы в сторону, разрезая флик-флак с веселым дьявольским смехом и подмигивая Паддоку. Этот офицер, будучи джентльменом, был сильно сбит с толку и шокирован — слишком буквальным, чтобы видеть, и слишком честным, чтобы наслаждаться абсурдной стороной боя.

Это было дело нескольких секунд, как у двух фрегатов, пересекающихся в шторм, с единственной возможностью дать один-два бортовых залпа; и когда "Ребекка Чаттсуорт" отклонилась, нельзя отрицать, что ее снасти были гораздо более изрезаны, а корпус значительно более пробит, чем у "дерзкой магнолии", которая послала этот свистящий выстрел и вызвала одобрительные возгласы в ее величественном кильватере.

— Я вижу, вы хотите пойти, лейтенант Паддок - лейтенант О'Флаэрти, я обещала станцевать с вами этот деревенский танец; Не позволяйте мне задерживать вас, энсин Паддок, - раздраженно сказала мисс Мэг, заметив блуждающий взгляд маленького Паддока и его мысли.

— Я... э—э-э... видите ли, мисс Макнамара, вы действительно были так строги к бедной мисс Ребекке Чаттсуорт, что я боюсь, у меня будут неприятности, если я не пойду и не помирюсь с ней, - прошепелявил маленький лейтенант, по своему обыкновению говоря правду, с поклоном, вежливой улыбкой и мягким знаком собираясь уходить.

‘ О, и это все? Я боялся, что тебе надоели маллиграбы, которые едят копченое сено; тебе лучше немедленно вернуться к ней, если ты ей нужен, потому что, если ты не сделаешь этого как следует, она, скорее всего, подойдет и возьмет тебя обратно за шиворот, - и мисс Мэг и О'Флаэрти присоединились к насмешливому хихиканью, к немалому замешательству Паддока, который снова поклонился, улыбнулся и попытался рассмеяться, пока очаровательная пара не сменила его, заняв свои места в танце.

Когда я прочитал эту речь о ‘маллиграбах’ в старом желтом письме, содержащем живой отчет о перестрелке, у меня перехватило дыхание, и больше минуты я не мог видеть ничего другого; и как только я пришел в себя, я с бескомпромиссной решимостью перечеркнул чудовищное предложение пером, списав его на канцелярскую ошибку или какую-то неудачную перестановку, и я удивился, как какой-то вежливый человек мог допустить такую грубую оплошность. Но посмотрите, как аутентификация зависит от истины! Три года спустя я подобрал в гостиной "Кота и скрипку" на Макклсфилд—роуд в Дербишире потрепанный старый дуодецимо, оказавшийся старым томом сочинений Дина Свифта: так вот, я открыл на середине "Вежливой беседы", и там, клянусь честью, второе предложение, которое я прочитал, было "Леди Смарт" (обратите внимание на это - "Леди!"). ‘ Что, тебе надоели маллиграбы, которые едят копченое сено? Итак, мой старый добрый желторотый письмописец ("Я" или "Т." Трешем, я сам не могу решить, что он подписывает) - вы были, без сомнения, точны здесь, как и в других вопросах, и я нефилософски определял вероятное и невозможное по правилу моего времени. И моя бедная Магнолия, хотя ты заговорила на несколько лет — тридцать или около того — позже, чем миледи Смарт, графиня, насколько я знаю, ты не так уж сильно виновата. Тридцать лет! что из этого? Разве мы и по сей день, особенно в сельской местности, не встречаем среди стариков время от времени одну из шуток честного Саймона Уэгстаффа, которая служила веселым леди и джентльменам задолго до того, как этот очаровательный составитель со своей "Большой настольной книгой" взял дело в свои руки. И я испытываю, признаюсь, странный трепет, нисколько не презрительный — ни совсем печальный, ни совсем радостный, — но что-то приятное, вызывающее сожаление, всякий раз, когда один из этих причудливых и увядших старых слуг веселья стольких умерших и похороненных поколений оказывается в моей компании.

И вот солнце скрылось за кронами деревьев, и синие тени вечера начали сгущаться, и веселая компания потянулась в Королевский дом, чтобы снова танцевать, пить чай, заниматься любовью, играть в хороводы, шутить, петь песни и ужинать под уютной и доброй крышей старого полковника Стаффорда.

Дэнджерфилд, прибывший довольно поздно, теперь был увлечен беседой с тетей Бекки. Он ей скорее понравился, и она очень любезно приняла серого попугая и обезьянку, которые он почтительно подарил, - шаг, вызвавший, к ужасу генерала Чаттсворта, появление какаду из Клаффа, который почувствовал необходимость отстоять свои позиции перед незнакомцем и со следующей бандеролью отправил письмо в Лондон в смутном гневе, ибо терпеть не мог тратить деньги впустую, из-за пеликана, о котором пронюхал. Дэнджерфилд также с явным интересом присоединился к излюбленному плану тети Бекки по созданию между Чаплизодом и Нокмаруном своего рода убежища для выпущенных из тюрьмы птиц по ее выбору, колонии, к счастью для характера и серебряных ложек по соседству, так и не созданной.

Было ясно, что он разыгрывал из себя откровенного, хорошего парня и стремился к популярности. Он стал членом клуба. Он играл в вист и только улыбался, в своем роде, когда его партнер отказывался, и он проигрывал, как джентльмен. Его речь была отрывистой, жесткой и едкой — речь обывателя, повидавшего мир и знающего его. У него было звание пэра наизусть, и он знал что-нибудь необычное, забавное или предосудительное о каждом известном человеке, которого вы могли назвать; а его проницательные сплетни имели свой особый букет и тонкий циничный привкус, который втайне внушал благоговейный трепет и восхищал молодых людей. Он много улыбался. Он не осознавал, что улыбка ему не совсем идет. Дело в том, что он потерял немало боковых зубов, и это было пустым и зловещим разоблачением. Время от времени он тоже смеялся, но смех его не был глубоким и радостным, как у генерала Чаттсворта, или даже уютного хихиканья Тома Тула, или веселого ха-ха-ха старого доктора Уолсингема! Он не знал этого, но в нем слышался холодный твердый звон, похожий на треск и звон разбитого стекла. Затем его очки, блестевшие на свету, как лед, которые он ни на минуту не снимал — даже не поднимал на лоб — в них он ел, в них пил, в них ловил рыбу, в них шутил — в них он молился и, без сомнения, спал в них и, как считалось, будет похоронен в них — усиливали это ощущение тайны и маски, которые, казалось, бросали вызов любопытству и бросали вызов пристальному изучению с презрительным смешком.

Тем временем веселье, шалости и флирт подходили к концу. Вдовствующую герцогиню, пребывавшую в прекрасном расположении духа, полковник Стаффорд и лорд Каслмэллард препроводили вниз по лестнице к ее карете, и она, подобно метеору, с пылающими факелами укатила в город. Было расставание, прощание и прощальные шутки на пороге; и пока дамы, старые и молодые, надевали мантии в маленькой комнате рядом с холлом, а тетя Бекки и миссис полковник Страффорд оживленно обменивались прощальными сплетнями у шкафа, Гертруда Чаттсуорт - по какой-то случайности у них с Лилиас не было возможности поговорить в тот вечер - подошла к ней поближе, взяла ее за руку и сказала: "Спокойной ночи, дорогая Лили", — и оглянулась через плечо, все еще держа Лили за руку. рука; и она выглядела очень бледной и серьезной и быстро сказала шепотом:

— Лили, дорогая, если бы ты знала, что я могла бы рассказать тебе, если бы осмелилась, о мистере Мервине, ты скорее отрубила бы себе руку, чем позволила бы ему говорить с тобой, как, признаюсь, он говорил со мной, как с поклонницей, и зная то, что знаю я, и не сводя с него глаз — Лили... Лили — я была поражена им сегодня вечером. Я могу только предупредить тебя сейчас, дорогая, остерегаться большой опасности.

‘ Однако для меня это не опасно, Гертруда, дорогая, ’ сказала Лили с приятной улыбкой. - И хотя он красив, в его глубоких глазах и черных волосах есть что-то, не правда ли, веселое; и милый старик тоже знает о нем что-то странное; я полагаю, это все та же история.

- И он тебе не сказал, - сказала Гертруда, мрачно глядя на свой веер.

- Нет; но мне так любопытно, я знаю, что он расскажет, хотя и не любит говорить об этом; но ты знаешь, Герти, я люблю ужасы, и я знаю, что история страшная, и я не уверена, человек это или привидение; но смотри, тетя Ребекка и миссис Страффорд целуются.

‘ Спокойной ночи, дорогая Лили, и помни! ’ сказала бледная Гертруда без улыбки, посмотрев на нее пристальным взглядом, а затем поцеловала с поспешным и искренним пожатием. И Лили снова поцеловала ее, и так они расстались.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXVI.

РАССКАЗЫВАЮЩИЙ О ТОМ, КАК ИГРАЛ ОРКЕСТР КОРОЛЕВСКОЙ ИРЛАНДСКОЙ АРТИЛЛЕРИИ И, ПОКА ЗВУЧАЛА МУЗЫКА, О ТОМ, КАК ПО-РАЗНОМУ БЫЛИ ТРОНУТЫ РАЗНЫЕ ЛЮДИ.

Дважды в неделю оркестр Королевской ирландской артиллерии потчевал всех желающих своей музыкой на плацу у реки; и, поскольку он считался лучшим в Ирландии, а Чаплизод был модным курортом и очень красивой деревушкой, утопающей в фруктовых садах, люди любили в такой погожий осенний день, как этот, выезжать за город, чтобы послушать, и все соседи приезжали туда, и на час-другой устраивалась небольшая ярмарка.

Мервин, среди остальных, был там, но не более чем на десять минут, и, как обычно, получил лишь отдаленное приветствие, холодно и серьезно возвращенное Гертрудой Чаттсуорт, к которой мистер Бошан, которого она помнила по обеду у Стаффордов, сильно пристрастился. Этот полубог появился в белом сюртуке, малиновом плаще, французском жилете, с волосами в папильотках, с пером на шляпе, с куто де шассе сбоку, с маленькой тростью, привязанной к пуговице, и парой итальянских борзых, следовавших за ним по пятам; и он, должно быть, произвел на Трешема огромное впечатление; ибо я не наблюдаю другого случая, когда он так тщательно описывал костюм. Маленький Паддок тоже вертелся поблизости, и его ухаживания смущали возобновившуюся суровость тети Бекки, а также великолепие "мистера Редхилза", который расточал Гертруде свои светские беседы и флере. Более того, Клафф, который был в большом фаворе у тети Ребекки и был счастлив и преуспевал, тоже испытывал легкую зависть, потому что Дэнджерфилд со своей удочкой и корзинкой, как только заглянул со своим строгим видом и замечательной улыбкой, как тетя Бекки, казалось, мгновенно забыла капитана Клаффа, и все его обаятельные манеры, и приятную историю, к которой он только что подошел, в своей лучшей манере, резко оставила его и подошла к мрачному пескатору дель Онда с улыбкой на лице. протянутая рука и ободряющая улыбка, и я немедленно завел с ним доверительную беседу.

"Умы рыболовов, - говорит кроткий полковник Роберт Венейблс, - обычно спокойнее и уравновешеннее, чем у многих других; когда он добивается худшего успеха, он теряет только крючок или леску, или, возможно, то, чего у него никогда не было, - рыбу; и предположим, что он ничего не поймает, тем не менее он наслаждается восхитительной прогулкой у приятных рек, на сочных пастбищах, среди благоухающих цветов, которые услаждают его чувства и ум; и если пример, который является лучшим доказательством, может повлиять на что угодно, то я не знаю людей, менее подверженных меланхолии, чем он. рыболовы.‘ Поэтому было вполне естественно, что Дэнджерфилд должен быть безмятежным и солнечным.

Тетя Бекки дважды или трижды повела его немного прогуляться взад-вперед. Она казалась серьезной и надменной, и он улыбался и энергично болтал по своему обыкновению, к немалому беспокойству и огорчению толстого капитана Клаффа. Накануне он видел в свой полевой бинокль, как Дэнджерфилд с высокой лесистой территории парка, за рекой, долго медленно прогуливался под тополями на лугу в Бельмонте рядом с тетей Бекки, оживленно беседуя; и в их поведении было что-то особенное и серьезное, отчего ему тогда стало не по себе. И желчь толстого капитана Клаффа поднялась так, что он чуть не задохнулся, и он проклинал Дэнджерфилда в глубине своей тучной, жадной души и недоумевал, какой дьявол отослал этого старого интригана-землевладельца за триста миль от его пути, нарочно вмешиваясь в его мелкие интересы, как будто там не было ничего хорошего! — богатые старухи - в Лондоне. И он вспомнил о цене какаду и вероятной стоимости пеликана - в ответ на пожертвования Дэнджерфилда в зверинец тети Ребекки, ибо этих птиц нельзя было добыть даром; и Клафф, который любил деньги, по крайней мере, так же, как любой человек на службе его Величества, скорее счел бы эти два племени такими же вымершими, как дронт, чем потратил бы шесть пенсов на такое дурачество, если бы не инвестиции Дэнджерфилда в живую природу. ‘ Собака! как будто двое не могут играть в эту игру. Но у него было тревожное и горькое предчувствие, что это были райские птицы, а рядом пятьдесят других проклятых птиц, и что в этом дорогостоящем соревновании Дэнджерфилд может превзойти его; и он подумал о вопиющей трате денег и снова обозвал его дураком. Тетя Бекки, как ему показалось, сказала что-то, из чего следовало ‘завтра", прощаясь с Дэнджерфилдом. ‘Завтра!’ ‘Что завтра? Она говорила тихо и доверительно, казалась взволнованной, немного раскрасневшейся и очень рассеянной, когда вернулась. В общем, он чувствовал себя так, словно тетя Ребекка ускользает у него из рук, и ему хотелось схватить этого старого эгоистичного щенка Дэнджерфилда за шею и тут же утопить его в реке. Но, несмотря на состояние своего характера, он знал, что, возможно, это его единственный шанс блистать в тот момент дружелюбием, остроумием, грацией и галантностью, и, хотя это была тяжелая работа, он работал на редкость хорошо.

Когда очки мистера Дэнджерфилда блеснули сквозь толпу на докторе Стерке, который думал о чем-то другом, помимо музыки, рыболов немедленно обошел вокруг и обратился к этому универсальному гению. Миссис Стерк почувствовала, как рука доктора, на которую она опиралась, на секунду слегка задрожала — свидетельство в этой твердой, волокнистой конечности того, что она привыкла называть ‘началом’, - и услышала голос Дэнджерфилда за его плечом. И хирург с великим визирем вскоре погрузились в беседу, а Стерк просиял, и выглядел энергичным, проницательным и важным, и стал очень словоохотливым и внушительным, и, оставив свою супругу на произвол судьбы с ее служанкой и детьми, он перешел на другую сторону улицы, где Наттер с молчаливым и мрачным видом наблюдал, как они были заняты тем, что указывали тростью и пальцем и оживленно разговаривали, осматривая вместе многоквартирные дома Дика Фишера и Тома Трешэма и "Сэлмон Хаус"; а затем увидел, как они поднимаются по ступенькам своего дома. Дверь Трешема, и выходят окнами на стену с другой стороны, в сторону реки, и указывают туда-сюда вдоль ближайшего берега, как показалось Наттеру, обсуждая подробные планы переделок и улучшений. Стерк действительно вытащил свой блокнот и карандаш, и тогда Дэнджерфилд взял карандаш и сделал пометки о том, что он ему прочитал, на обороте письма; и Стерк выглядел нетерпеливым и приподнятым, а Дэнджерфилд хмурился и выглядел впечатленным, и кивал снова и снова. Ужасная ошибка, измененная квадратная форма, у него под самым носом — он не согласился! Это была такая дерзость, которую Наттер с трудом смог переварить. Это было обдуманное пренебрежение, что-то вроде публичного дачи показаний, и ревнивая душа Наттера втайне кипела от ярости и подозрительности.

Я упомянул, что миссис Стерк ощутила в руках этого врача телеграфный трепет, с которым мозг время от времени посылает невидимое тревожное сообщение из резиденции правительства до самых крайних пределов; и поскольку эта мельчайшая из всех мелких сплетен невинно ускользнула от меня, праздный и добродушный читатель, я надеюсь, позволит мне высказать свое небольшое мнение по этому поводу в следующей главе.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXVII.

ЧТО КАСАЕТСЯ НЕПРИЯТНОСТЕЙ И ФОРМ, КОТОРЫЕ НАЧАЛИ СОБИРАТЬСЯ Вокруг ДОКТОРА СТЕРКА.

Как раз в это время нашему другу доктору Стерку приснились два или три странных сна, которые втайне неприятно подействовали на его настроение. Он считал, что у него немного не в порядке с печенью, и, несомненно, у него была легкая подагра. Его любимый ‘пуптон’ в столовой не нравился ему; так же, как и его кларет и горячие ужины, которые он пробовал так часто, а это было, более или менее, почти каждый вечер в течение недели. Так что он, возможно, был прав, приписывая эти свои видения органам чувств, селезенке, печени и сокам. И все же они неприятно врезались в его память, помогли ему пасть духом, сделали его молчаливым и вспыльчивым и более чем обычно грозным по отношению к бедной, маленькой, тихой, трудолюбивой миссис Стерк.

Мечты! Какие разговоры могут быть ленивее? И все же разве мы не видели серьезных людей и весельчаков, которые временами с удовольствием прислушивались к этому дикому и ужасному легкомыслию; и я думаю, что в умах большинства людей, мудрецов или зануд, есть тайное опасение, что сны могут иметь определенную функцию и значение и, возможно, представляют собой нечто большее, чем случайное сочетание символов, фактически, язык, которым добрые или злые духи нашептывают спящему мозгу.

В этих снах была какая-то уродливая и зловещая последовательность, которая могла бы заставить человека с меньшим диспепсическим расстройством немного понервничать. Том Данстан, сержант, которого Стерк привлек к уголовной ответственности и разжаловал перед военным трибуналом, который не питал к доктору добрых чувств и был мертв и похоронен на церковном дворе неподалеку шесть лет назад, и о котором Стерк за это время ни разу не вспомнил, теперь как бы воскрес и был с ним каждую ночь, фигурируя в этих мрачных видениях и каким-то образом находясь в сговоре с кем-то вроде главного заговорщика, который никогда не показывался отчетливо, но говорил с насмешливыми угрозами из-за двери или хватал его за горло из—за его стула, и он кричал: выкрикнул ему на ухо какую-то отвратительную тайну, которую его испуганный и рассеянный разум, когда он пришел в сознание, уже никогда не смог собрать снова. И этот человек, с чьей насмешливой пещерной речью— с самим стуком в дверь или в перегородку которого он был знаком так же хорошо, как с голосом собственной жены, и прикосновение чьей холодной конвульсивной руки он так часто ощущал на своей щеке или горле, и само подозрение о чьем приближении заставляло его падать в обморок от ужаса, в его снах не представал его взору. Всегда что-то мешало, или он крался за ним, или как раз в тот момент, когда он входил и дверь распахивалась, Стерк просыпался - и он никогда не видел его, по крайней мере, в человеческом обличье.

Но однажды ночью ему показалось, что он увидел, так сказать, свой знак или символ. Лежа во весь рост под одеялом, повернувшись спиной к своему дремлющему помощнику, Стерк мысленно сидел перпендикулярно в своем огромном кресле с круглой спинкой за письменным столом, у окна задней комнаты в одну пару лестничных пролетов, которую он называл своей библиотекой, где он иногда выписывал рецепты, и размышлял о своих весах в пенни, римских цифрах, гутте и пилюлях, своих цифрах 3, 5, 9 и других арабесках и астрологических символах своей тайны. посмотрел поверх своего загона на церковный двор, откуда открывалась вдохновляющая перспектива.

Таким образом, в то время как вне тела наш лежачий доктор находился в комнате под кроватью, на которой лежал его храпящий кумир, Том Данстен стоял у стола, и короткие белые нитки торчали из его синего рукава, там, где нашивки были прорезаны в то сумеречное парадное утро, когда доктор одержал победу, а звание, состояние и воздушные замки Тома рассыпались воедино в пыли казарменного тротуара; и вот, с его тонкими чертами лица и злым взглядом, повернутым боком к Стерку, говорит он, отдавая чопорный салют... Джентльмен, сэр, который хочет отобедать с вами", — и тут раздался приглушенный стук в дверь, которую он так хорошо знал, и шорох за его спиной. И доктор быстро повернул его, почувствовав, как у него мурашки пробежали по плечам, и увидел, что на спинке его стула восседает зловещий старый насмешливый ворон-падальщик, допотопный прародитель всей расы ворон-падальщиков, чудовищный, с большими блестящими глазами, белой как снег головой, странным человеческим обликом и кривым совиным клювом, который открылся с громким скрежещущим "карк" прямо у него в ушах; и с "бо-о-о!", и с таким грохотом, что задрожала кровать и голова. заставив бедную миссис Стерк выпрыгнуть из него и закружиться за занавеской, дух Стерка снова вернулся в его тело, которое в тот момент сидело совершенно бодрствуя.

Никто не делает вид, что в это конкретное время доктор особенно хорошо спал. Следует признать обратное; и я не прошу тебя, проницательный читатель, придавать какое-либо значение его снам; но поскольку пришло время, когда люди много говорили о них у камина в Чаплизоде и сочиняли о них зимние сказки, я счел себя обязанным сказать тебе, что так оно и было.

Он предпочел не рассказывать о них своим собратьям-офицерам и не подвергаться расспросам о них в столовой. Но он, конечно, поделился своим бюджетом со старым доктором Уолсингемом только для того, чтобы пара таких философов, как они, посмеялись над этим вопросом. Но доктор Уолсингем, который был рассеянным человеком и безмятежно и лениво плавал по океану своих знаний, тонко и причудливо влекомый то туда,то сюда тончайшим волоском ассоциаций, самодовольно скользнул в туманную область визионерских прогнозов и предупреждений и напомнил ему, как Иосифу снились сны, и фараону, и Бенвенуто, отцу Челлини, и матери Святого Доминика, и Эдуарду II. из Англии и метался взад и вперед среди патриархов, язычников и современных христиан, мужчин и женщин, нисколько не подозревающих, что он делает беднягу Стерка, который искал веселое, скептическое эссе, до смешного мрачным и неуютным.

И, действительно, он, должно быть, был ужасно огорчен, потому что обратился к своему брату Чипу, Тому Тулу, которого он не любил, за советом по своему делу - конечно, исключительно по поводу цветов одуванчика, или горечавки, или ромашки; и Том, который, как мы все знаем, любил его взаимно, напугал его, как мог, предложил заняться его делом и сказал, пристально глядя на него уголком своего хитрого, решительного маленького глаза, когда они прогуливались по парку:

— Но мне нет нужды говорить вам, милостивый государь, что лекарства мало помогают, если у вас на уме какое—нибудь... э —э —э... недомогание, или, короче говоря, vexation, ну, вы понимаете. В

—А— ха-ха-ха! - что? Убил моего отца и женился на моей бабушке? ’ насмешливо прорычал Стерк, забавляясь или притворяясь таковым, и пытаясь посмеяться над маргаритками у себя под ногами, когда он тащился вперед, засунув руки в карманы бриджей. ‘ У меня нет ни одного секрета на свете, сэр. - Мне, сэр, не до пуговиц, кто говорит обо мне; и я не должен ни гинеи, сэр, то есть я не смог бы заплатить завтра, если бы мне это понравилось; и меня ничто не беспокоит — ничто, сэр, кроме этой грязной, мелкой, подагрической диспепсии, о которой едва ли стоит говорить.

Затем наступило продолжительное молчание; и деятельный умишко Тула, только что приняв это к сведению, ловко переключился на полдюжины совершенно разных тем, и он мысленно опрокидывал свою честную порцию дюжины кларета за приятную небольшую масонскую вечеринку в "Прыжке с лососем" в следующее воскресенье, и как раз собирался очаровать их своей лучшей песней и новым куплетом собственного сочинения, когда Стерк в мгновение ока разогнал масонов и притянул его обратно за ухо в прыжке с "Прыжка с лососем" с дикарь ...

- И я хотел бы знать, сэр, кто, черт возьми, или, скорее, что за... (скажем,чума) могло вбить вам в голову, сэр, предположить что-либо подобное?

Но это был всего лишь один из взрывов Страка, и они с малышом Тулом расстались не лучшими и не худшими друзьями, чем обычно, еще через десять минут на пороге дома последнего.

В тот вечер Тул сказал миссис Т. :

‘ Стерк задолжал денег, попомни мои слова, милая. Запомни, я говорю это — он остынет в тюрьме, если не станет мудрее, чем в последнее время, до двух месяцев. С начала февраля он потерял — подождите минутку, дайте мне вспомнить — да, это 150 фунтов стерлингов из-за левантинга старого Тома Фартингейла; и сегодня я узнал об этом от малыша О'Лири, который узнал об этом от Джима Келли, клерка-дирижера старого Крэддока, он получил еще триста фунтов из-за провала "Ларкин, Бразерс" и "Хулаген". Видите ли, немного ростовщичества под прикрытием розы - это очень хорошо для такого вульгарного пса, как Стерк, если он знает город и как им управлять; но, черт возьми, он ничего не знает. Да ведь сторож на заставе, что через дорогу, не взял бы старого Джоса. Счет Фартингейла на пять пенсов — нет, и его поручительство тоже; и к тому же он глуп, — но он ничего не может с этим поделать, этот пес! — и всего через шесть недель он должен будет заплатить за квартиру за целый год, а у него нет ни шиллинга, чтобы осчастливить себя. Несчастный дьявол — у меня нет причин любить его, — но, право же, мне его жаль.

Говоря это, Том Тул, стоявший спиной к огню, бросив озабоченный взгляд на свою комичную маленькую рожицу и приподняв брови, испытал очень приятный прилив сочувствия.

Стерк, напротив, в тот вечер был более чем обычно молчаливым и свирепым и сидел в своей гостиной, засунув кулаки в карманы бриджей и вытянув пятки, зловещий и угрожающий, в мрачном и наэлектризованном состоянии. Миссис С. не отважилась на свое обычное "не хочет ли мой Барни чашечку чая?", но сосредоточенно возилась с шерстью и вязальными спицами, иногда поглядывая из-под ресниц на Стерка, а иногда слабо посылая детям телеграммы, если они перешептывались слишком громко — все это осторожная пантомима — nutu signisque loquuntur.

Стерк был взбешен подозрением, что Том Тул что-то знал о его потерях, ‘грязный, маленький, беспринципный шпион и сплетник’. Однако он был уверен, что не может знать их масштабов. Это, конечно, было тяжело, и достаточно, чтобы вывести из себя человека получше Стерка, что сбережения, накопленные за разумную и, во многих отношениях, самоотверженную жизнь, были сметены, а вместе с ними и кое-что еще, несколькими неудачными бросками чуть более чем за двенадцать месяцев. И к тому же он такой умный пес! лучший игрок, все впустую, загнанный в угол проклятым упрямством адской удачи. И он обычно хмурился, и скрипел зубами, и чуть не ломал ключи и шиллинги, зажатые в кармане бриджей, когда проклятия, горячие и невысказанные, сменяли друг друга в его мозгу. Затем он вставал, угрюмо шел к фляжке с бренди, выпивал глоток и чувствовал себя лучше, и начинал подсчитывать свои шансы и то, что он еще мог спасти из огня; и решал энергично добиваться содействия, которое, как он думал, Дэнджерфилд, если ему нужен полезный человек, не мог не оказать ему; и он намекнул на это лорду Каслмеларду, который, как он думал, понимал и одобрял его желания. Да, это агентство дало бы ему кредит и возможности, стало бы основой его нового состояния и спасло бы его самого. Вы можете предположить, что он был драгоценным, приятным собеседником для бедной маленькой миссис Стерк, которая ничего не знала о его делах и не могла понять, как относиться к эксцентричности своего Барни.

Так или иначе, но когда Дэнджерфилд поздоровался на ухо Стерку, и доктор резко обернулся и увидел его белые вьющиеся волосы, большие стеклянные глаза и кривой короткий клюв, насмешливый и зловещий, совсем рядом, на секунду показалось, что "карканье" и карканье падальщика из его сна раздались у него за плечом; и, я полагаю, он немного выказал свое замешательство, потому что улыбнулся гораздо шире, чем обычно улыбался Стерк при узнавании.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXVIII.

В КОТОРОЙ МИСТЕР АЙРОНС ДЕЛИТСЯ НЕКОТОРЫМИ СТАРЫМИ ВОСПОМИНАНИЯМИ О ПЕСТРОЙ ЛОШАДИ И ЦВЕТКЕ ДЕ ЛЮС.

В Чейплизоде было настолько хорошо известно, что Стерк охотился за агентством лорда Каслмэлларда, что Наттер воспринимал сцену, происходящую на его глазах между ним и Дэнджерфилдом, как публичное оскорбление. Его гнев был гневом флегматичного человека, опасного, когда его взволновали, и по его жесткому, смуглому лицу нельзя было безошибочно определить состояние его характера.

Дэнджерфилд воспользовался случаем, тронул Наттера за плечо и откровенно сказал ему, что, по сути, хотя он и хотел бы, чтобы все оставалось по-прежнему, Стерк втерся в доверие к лорду Каслмелларду.

— Не доверяю, сэр... Говорите, пожалуйста, - мрачно сказал Наттер.

‘ Что ж, перейдем к разговору, ’ согласился Дэнджерфилд. ‘ и, клянусь Юпитером, у меня, как видите, трудная карта. Его светлость хочет, чтобы я послушал выступление доктора Стерка таким, какое оно есть.

- Он не умеет говорить, сэр, такого вы не услышите ни от одного другого наглого болвана в городе, - ответил Наттер.

‘Мой дорогой сэр, поймите меня. Я ваш друг, ’ и он дружески положил руку на плечо Наттера. ‘ но у лорда Каслмэлларда время от времени бывает своя воля, мне нет нужды вам говорить; и кто-то плохо обошелся с его светлостью; а вы джентльмен, мистер Наттер, и вы мне нравитесь, и я буду откровенен с вами, зная, что дальше этого дело не пойдет. Стерк хочет заполучить агентство. У тебя есть моя добрая воля. Я не понимаю, почему он должен отнимать это у тебя; но ... но ... видишь ли, у его светлости странные пристрастия, и он не всегда прислушивается к голосу разума.

Наттер был так потрясен и раздражен, что на мгновение почувствовал себя ошеломленным и поднес руку к голове.

- Я думаю, сэр, - сказал Наттер с суровым, обдуманным ругательством, - я напишу лорду Каслмэлларду сегодня вечером и откажусь от его агентства, а утром вызову Стерка на поединок.

‘ Вы не должны отказываться от агентства, сэр; его светлость капризничает, но у вас есть друг при дворе. Я был полностью уверен в вашей секретности; и если между вами и доктором Стерком произнесут какие-либо слова, вы не будете упоминать моего имени; я полагаюсь, сэр, на вашу честь, а вы, возможно, на мою добрую волю ". И Дэнджерфилд многозначительно пожал руку Наттеру и позвал Айронса, который ждал, чтобы сопровождать его, и два рыболова вместе зашагали вверх по реке.

Наттером все еще владела яростная решимость швырнуть свой кабинет к ногам лорда Каслмэлларда и вызвать Стерка на ристалище смертного боя. Однако, сделав один поворот до магистрали, он отказался от первого и сохранил только вторую решимость. Прошло еще полчаса, и он решил, что нет необходимости наказывать назойливого человека таким образом: и поэтому он решил выждать время - короткое время.

Тем временем Дэнджерфилд достиг одного из тех прелестных пастбищ на берегу реки, которые, как мы читали, радуют простодушный ум рыболова, и его поплавок уже был вытащен и подпрыгивал вверх-вниз на ряби ручья; и зеленая долина, в которой он и его молчаливый спутник стояли бок о бок, время от времени оглашалась странным резким смехом Дэнджерфилда, причину которого Айронс, конечно, спрашивать не осмеливался.

Слышен кашель на церковном дворе — я не понимаю, почему бы не смеяться на церковном дворе. В голосе Дэнджерфилда определенно было предзнаменование — ликование, не имевшее ничего общего с весельем; и, возможно, более пугающее, чем его самый суровый упрек. Если человек по натуре не любитель посмеяться, ему лучше оставить это в покое. У двуногих, которые любят мышей и падаль, есть своя песенка, и никто с ней не спорит. Мы уважаем сову или ворона, хотя, возможно, и не любим их, в то время как они придерживаются своего карканья или ку-ку. ’ Это неприятно, но вполне естественно и незатронуто, и мы соглашаемся. Все, о чем мы просим этих джентльменоподобных птиц, — это чтобы они не ошибались в своем таланте, не влияли на музыку; а если и ошибаются, то не угощали нас своими странными трелями.

Айронс, с неизменным подобием улыбки на тонких губах, стоял немного в стороне с багром, сачком, второй удочкой, мешочком с червями и прочими снастями, молчаливый, за исключением тех случаев, когда к нему обращались или иногда предлагали сменить наживку, или мушку, или забросить в определенное место; ибо Дэнджерфилд разделял мнение доброго полковника Венейблса, что "любителю легкого промысла полезно общаться с каким-нибудь честным, опытным рыболовом, который свободно и откровенно поделится с ним своим мастерством".

Дэнджерфилд смотрел прямо на свой поплавок, но думал о чем-то другом. Всякий раз, когда Стерк встречал его за обедом или в клубе, высокомерие и шумные легкие доктора покидали его, и он на какое-то время впадал в какое-то уныние и мечтательность; а когда он медленно приходил в себя, то не мог разговаривать ни с кем, кроме человека в очках; и посреди своего разговора он становился рассеянным и задумчивым, как будто вспоминал какой-то полузабытый сон; и когда он прощался с Дэнджерфилдом, это был долгий взгляд и суровое отстранение, как будто ему оставалось сказать последнее слово, и он уходил в мрачной задумчивости. . Естественно, что при его взглядах на агентство Стерк относился к нему с особым интересом. Но здесь было нечто большее, и это не ускользнуло от Дэнджерфилда, как, впрочем, и очень немногое из того, что его так или иначе касалось.

‘ Умный парень, доктор Стерк, - сказал человек в серебряных очках, мрачно глядя на платформу. ‘ Он мне нравится. Ты говоришь, Айронс, ты его помнишь?

‘ Да, сэр, ’ сказал Синий подбородок. ‘ Я никогда не забываю лиц. ‘ Par nobile, ’ тихо усмехнулся рыболов. В 45—м году, да - продолжай".

‘ Да, сэр; он ночевал в “Пестрой лошади” в Ньюмаркете и участвовал во всем веселье. На следующий день он сильно сломал руку и в ту ночь проспал в чулане рядом с комнатой мистера Боклерка, накачанный настойкой опия, и оставался в доме еще десять дней. Комната мистера Боклерка называлась “цветок де люс”. Барнабус Стерк, эсквайр. Когда я увидел его здесь, на расстоянии половины улицы от нас, я сразу узнал его и его имя. Я никогда ничего не забываю.

- Но он тебя не помнит?

- Нет, - улыбнулся Синезубый, тоже глядя на поплавок.

‘ Двадцать два года. Как получилось, что его не вызвали?

- Он был под действием настойки опия и ничего не мог сказать.

‘ Да, - сказал очкарик, - да, - и он выпустил еще несколько леск. - Это глубоко.

- Да, сэр, в этой яме утонул солдат.

— А доктор Тул и мистер Наттер его не любят - оба бойкие ребята, к тому же подрались.

Синезубый продолжал улыбаться.

‘Очень умный пес, но нужно быть сообразительным, иначе он придет к — ха!’ - и серая форель, плескаясь и мелькая на поверхности воды, попала на крючок, и Айронс вложил сеть в протянутую руку Дэнджерфилда, и форель была выброшена на берег под отдаленную музыку "Боже, храни короля", слабо разносящуюся в воздухе, по которой читатель понимает, что оркестр вот-вот возьмет в руки свои инструменты, а веселый народ разойдется. И в тот же самый момент лорд Каслмэллард оказал честь старому генералу Чаттсуорту, опершись на его руку, когда они прогуливались взад и вперед по плацу на берегу реки, и генерал выглядел особенно величественным и задумчивым, а милорд был более чем обычно любезен и внушителен и говорил:

- Это хорошая пара во всех отношениях: в его жилах течет хорошая кровь, сэр, Дэнджерфилдов из Редминстера; и вы можете предположить, что он богат, раз он был готов предоставить сэру Седли Хиксу тридцать пять тысяч фунтов в залог, и, насколько мне известно, у него почти столько же больше под хорошие ценные бумаги; и он самый принципиальный человек, которого я, кажется, когда-либо встречал, и, по-моему, самый умный пес в этих королевствах; и я желаю вам радости, генерал Чаттсуорт.

И он дал генералу понюшку табаку из своей шкатулки, и пожал руку, и сказал что-то очень хорошее, когда тот садился в карету, потому что он много смеялся и дотронулся до ребер генерала кончиком пальца в перчатке; и генерал тоже сдержанно рассмеялся и мгновенно снова стал серьезным, когда карета тронулась с места.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXIX.

ПОКАЗЫВАЮ, НАСКОЛЬКО БЕДНАЯ МИССИС МАКНАМАРА ТОЖЕ БЫЛА ОБЕСПОКОЕНА И ЕЕ ПРЕСЛЕДОВАЛИ ПРИЗРАКИ, И ОТКРЫВАЮ ЗАПАС СПЛЕТЕН.

Несколько десятков страниц назад, когда мы все собрались в Королевском доме, мой читатель, возможно, и не пропустил нашу толстую и важную, но в целом добродушную знакомую, миссис Макнамару; хотя, теперь я припоминаю, что он подслушал, как кроткая Магнолия в той небольшой беседе, в которой она и тетя Бекки обменивались комплиментами, по существу, выразила надежду, что на следующий день этой любезной родительнице станет лучше. Ее там не было, ей было нехорошо. В последнее время миссис Макнамара потеряла всю свою отвагу, половину румянца и даже немного растолстела. Она была похожа на одну из тех дородных вдов из избранного общества метаморфозированной репы Numbernip, у которой внезапно проявились сочувственные симптомы неудачи, она пожелтела, обрюзгла и сморщилась, когда материнская луковица засохла и вышла из сезона. Вы бы не узнали в ней ту же самую женщину.

Высокая бледная женщина, одетая в черный атлас и черную бархатную шапочку для верховой езды, нанесла свои два визита в наемной карете; но имели ли они какое-либо отношение к упомянутой меланхолической перемене, я в данный момент сказать не могу. Я знаю, что они оказали очень серьезное влияние на последующие события, затронувшие людей, фигурирующих в этой правдивой истории. Каким бы ни было ее горе, она не могла заставить себя рассказать об этом. И поэтому ее дамасская щека, дородная фигура и бесшабашный животный дух продолжали страдать.

Майор обнаружила, что ее мысли блуждают по пикету. Тул также поймал ее на том, что она думает о чем-то другом в разгар своих лучших эпизодов местного скандала; и Магнолия несколько раз заглядывала к своей многодетной матери в слезах. Раз или два Тулу казалось, и он был прав, что она вот-вот раскроется. Но сердце ее дрогнуло, и это ни к чему не привело. Любопытство малыша разгорелось. В его философии всего было больше, чем казалось на первый взгляд, и он не поверил бы Магнолии, которая смеялась над ним, что она не знала всего об этом.

В это сегодняшнее утро бедная миссис Макнамара получила записку, при виде которой она побледнела, как лежащий перед ней большой кусок масла, и ей стало совсем дурно, когда она сунула листок в карман и попыталась улыбнуться Магнолии, которая, как обычно, болтала без умолку, и старому майору, который посмеивался над ее дерзким проказничеством за намазанным маслом тостом с чаем.

‘ Мамочка, дорогая, ’ вдруг воскликнула Мэг, ‘ что за болезнь на твоем хорошеньком личике? Ты когда-нибудь видела подобное? Это для всего мира как пудинг с плохим тестом! Ставлю корону, это был счет. Это был счет? Ну же, Малликинс (ласковое обращение к матери). Покажи нам записку. Это очень плохо, ты, бедный дорогой, старый, красивый, озабоченный ангел, ты должен волноваться и изводить свою внешность и свое здоровье из’за этих грязных счетов лавочников, когда пятифунтовая банкнота, я уверен, что ‘я заплачу за них все до последней шкурки и оставлю мелочь в запасе!’ И элегантная Магнолия, за чье сукно и нижнюю юбку из норвичского крепа она не заплатила, бросила полный упрека взгляд на напудренную голову майора, макушка которой была искусно подставлена для этого, когда он торопливо проглотил свою чашку чая и внезапно поднялся, поскольку его кошелек в последнее время пострадал на службе дамам и требовал отдыха —

’ Это всего лишь проклятое яйцо, ’ сказал он, слегка поднося нетронутое лакомство к носу. ‘ Какого черта ты продолжаешь покупать наши яйца у этого старого грязного грешника, Полла Делани? И он выплеснул его из чашки в таз для помоев.

- А тогда, может быть, так оно и было, - сказала бедная миссис Мак, улыбаясь изо всех сил. - но мне лучше.

‘ Нет, Малликинс, это не так, - нетерпеливо перебила Магнолия. - Тул переходит улицу, можно я ему позвоню?

‘ Ни за что на свете, Мэгги, дорогая. Мне пришлось бы заплатить ему, а откуда взять деньги?

Майор не расслышал и к тому же закашлялся; вспомнив, что у него есть словечко на ухо адъютанту, он снял с крючка шпагу и треуголку и исчез в мгновение ока.

‘ Заплати Тулу, в самом деле! чепуха, мама! - и окно поднялось.

- Доброго утра вашему стаканчику на ночь, доктор!

- И тебе, моя прелестная мисс болтливая Мэг, всего наилучшего на твоем насесте, - откликнулся врач.

‘ И что же, черт возьми, привело тебя сюда во время завтрака и куда ты направляешься? — О, гусак, гусак-гусак, где ты бродишь?"

- Наверх, если позволите, - сказал Тул, взмахнув рукой и галантно улыбнувшись, - и в комнату миледи.

- А вы слышали новости? - спросила мисс Мэг.

Доктор оглянулся через плечо и, увидев, что горизонт чист, оказался к этому времени совсем рядом, под маленькими горшочками с алой геранью, стоявшими на подоконнике.

- Мисс Чаттсуорт, да? - спросил он лукаво и тихо.

‘О, побеспокойте ее, нет. Вы помните мисс Энн Марджорибанкс, которая прошлым летом жила в доме Дойла, там, недалеко от миллс, со своей матерью, толстой женщиной с пуделем, и — вы не знаете?

‘Да, да, в дни выступления оркестра она надевала шелковую полосатую блузку в цветочек", — сказал Тул, у которого был нюх на женские костюмы. - "Я помню, она была очень эффектной". "Ну, середнячок: это она".

- А что с ней? - спросил Тул, прижимаясь как можно ближе к цветочным горшкам.

- Поднимайся, и я тебе расскажу. - И она закрыла окно, лукаво поманила его, и Тул выбрался наверх совершенно живой.

Мисс Магнолия рассказывала свою историю в своей обычной оживленной манере, иногда понижая голос до шепота и хватая Тула за воротник, иногда переходя на разухабистый хохот, в то время как маленький доктор стоял рядом, засунув руки в карманы бриджей, приятно позвякивая там мелочью, с открытым ртом и вытаращенными глазами, а на его румяном лице играла затаившая дыхание ухмылка. Затем последовала другая история и еще больше смешков.

‘ А как насчет этой долговязой майской жерди, Герти Чаттсуорт, ведьмы? — не то чтобы кого-то волновало, таппенс, даже если она ездила верхом на метле, чтобы смахнуть паутину с луны, только тело может знать об этом, ты же знаешь, - сказала мисс Мэг, приготовившись слушать.

‘ Но, клянусь Юпитером! они говорят — не обращайте внимания, я не знаю, и, честное слово, я в это не верю, — но они говорят, что она собирается замуж за ... как вы теперь думаете? — ответил Тул.

- Старый полковник Блай из Журнала или, может быть, доктор Уолсингем, - воскликнула Мэг со взрывом смеха. - Я уверена, что ни один молодой человек не стал бы мучиться из-за нее.

‘ Ну, ха-ха-ха! вы фокусница, мисс Мэг, это уж точно. Он не молод — тут вы правы, — но, с другой стороны, он богат, клянусь Юпитером! нет конца его— Ну, что вы теперь скажете мистеру Дэнджерфилду?

‘Дэнджерфилд! Что ж, - (после небольшой паузы), - он достаточно уродлив и к тому же достаточно стар, если уж на то пошло; но он богат, как свиной пирог; и если он стоит хотя бы половину того, что говорят, можете поверить мне на слово, если он пойдет в церковь, то не для того, чтобы жениться на колокольне.

И она снова презрительно рассмеялась и добавила :

С самого начала было ясно, что вся семья выложилась на то, чтобы поймать старого викторина и его деньги. Оставьте Чаттсуортов в покое для интриг, со всем их величественным видом. Как же я против них! Старый грешник и часа не пробыл в городе, когда его пригласили по дороге в Бельмонт, и мисс нарядилась там марионеткой, чтобы жеманничать и льстить старому богатому земельному агенту и умаслить его — судебного пристава милорда Каслмэлларда, — если вам угодно, ха-ха-ха! и герцогиня Бельмонт, которая обхаживает всех вокруг, как подвыпивший старый солдат, вежливая, как шестерка, мой дорогой сэр, со своим “О, мистер Дэнджерфилд, это“ и своим "Дорогой мистер Дэнджерфилд, то”, и все ради того, чтобы женить эту длинную, хитрую потаскушку на существе, годящемся ей в дедушки, хотя она тоже не цыпочка. Фу! грязно! - и мисс Магнолия разыграла элегантную пантомиму сплевывания через плечо на решетку.

Тул подумал, что среди его знакомых есть только один пожилой человек, на котором девушка, достаточно молодая, чтобы годиться ему во внучки, могла бы достойно жениться, и это был честный Артур Слоув; и он собирался пошутить в подобном роде; но, заметив, что его лукавый подготовительный взгляд не получил приятного отклика и что нимфа Сталворт говорит совершенно серьезно, он перешел к другой теме.

Дело в том, что Тул кое-что знал о планах мисс Мэг, как и о планах большинства соседей. Старина Слоуи в определенных отношениях был предпочтительнее мастера по фейерверкам из Сталворта, мистера лейтенанта О'Флаэрти. И эти два джентльмена были в ее списке. Две струны к луку - проверенный временем запас. Купидон часто ходит с таким снаряжением. Если первая лопнет в критический момент, не следует ли нам натянуть наши драгоценные дроссели этими кусочками? Да будет это далеко от нас! Давайте не будем тратить время на то, чтобы выглядеть глупо; но поднимем древко серого гуся, которое так невинно лежит у наших ног среди маргариток; и, скорее всего, тот, кто второй посадит его, получит ’влияние’. Любовник, герой пьесы, после возмездия за страсть и великолепных расчетов с которым опускается занавес, - это роль, которую не всегда безопасно доверить гению и благоразумию одного исполнителя. Примите во внимание, что очаровательный Фредерик Бельвилл, который заявлен на эту роль, наряду с другими его качествами, его галантностью, его изяществом, его локонами, его трогательной улыбкой, его блестящими глазами, его жалобным тенором и двадцатью пятью годами — с небольшим отрывом — довольно хрупок в том, что касается бренди с водой, и поэтому не совсем надежен. Неужели предусмотрительный управляющий не предоставит достойную замену на этот случай, если, к сожалению, случится одно из тех внезапных недомоганий, которым слишком подвержен Бельвиль? Он может быть несколько "толстым и скудно дышащим", да, и у него также скудные волосы и зубы. Но хотя он играл Ромео тридцать лет назад, перрукье, и дантист, и румянница, и дружелюбный свет рампы сотворят чудеса; а Поджерс — стойкий малый! — всегда будет на нужном фланге, в нужный момент, будет знать каждую строчку своего автора и постарается доставить очень разумное удовлетворение всем заинтересованным сторонам. Следуя этому прецеденту, мудрая девственница мисс Магнолия и ее проницательная мама отдали эту роль Артуру Слоуву, который был лучше подготовлен для этой роли и, в целом, обладал более сильным "актерским составом". Но, потерпев неудачу, лейтенант О'Флаэрти незаметно, но неосознанно, как говорится, "недооценивал" этого несколько неуверенного в себе джентльмена.

- А генерал отправляется в Скарборо, - сказал Тул.

‘ Старина Чаттсуорт! Я думал, это в Бат.

- О нет, в Скарборо; я отправил его туда из-за застарелого ревматизма и желудка, и сегодня утром он отбыл на почтовом пароходе "Хиллсборо" в Холихед, а командовать остался полковник Стаффорд.

- И миледи Бекки Бельмонт заменена, - иронично рассмеялась мисс Магнолия.

‘ А кто, по-твоему, отправится в большое турне? из Парижа в Неаполь, если вам угодно, и из Неаполя в Рим, и до Венеции, и домой через Германию, и черт знает куда дальше; вы и за два месяца не догадаетесь, - сказал Тул, наблюдая за ней со смешком.

- Может быть, Деверо, - предположила молодая леди.

- Нет, это не так, - обрадовался Тул. - Попробуй еще раз!

‘ Ну, это... дай-ка подумать. Какой—нибудь необузданный молодой мошенник, ручаюсь, с кучей денег, если бы я только могла подумать о нем... Ну же, не задерживай меня весь день ... Кто он, черт возьми, такой, Тул? — раздраженно настаивала молодая леди.

- Дэн Лофтус, - ответил Тул, - ха-ха-ха-ха!

- Дэн Лофтус! — большой тур - почему, куда катится мир? О-хо-хо-хо-хо-хо! какие макароны!" и они от души смеялись над этим и называли его "обезьянкой-путешественницей" и я не знаю, как еще.

— Я думал, доктор Уолсингем придумал его для своего викария, но что, скажите на милость, привело Дэна Лофтуса в чужие края - “Танцевать и плясать для испанского короля и петь и плясать для королевы Франции?”

‘ Эй! Могу тебе сказать, что у Дэна хорошее место — странствующий репетитор будущего подающего надежды молодого лорда - кузена Деверо. Клянусь всеми Милостями, мэм, это слепой, ведущий слепого. Я не знаю, кто из двоих самый сумасшедший. Эй, диддл—диддл - клянусь Юпитером, такая пара — тарелка убежала вместе с ложкой; но Дэн - доброе создание, и нам — нам будет его не хватать. Мне нравится Дэн, а он любит священника — за это он мне и нравится; там, где есть благодарность и верность, мисс Мэг, нет недостатка и в других добродетелях, уверяю вас, — и добрый доктор был замечательным любящим другом бедному Дэну, и да благословит его за это Бог, говорю я, и аминь.

‘ И аминь от всего сердца, ’ весело сказала мисс Мэг. ‘ Это невинное создание — бедняга Дэн, хотя ему было бы ничуть не хуже, если бы побольше кружев на шляпе и поменьше латыни в голове. Но послушайте, доктор, вот моя бедная старая гусыня-мать (и она поцеловала ее в щеку) больна, как кошка в ванне.

И она что-то прошептала в парик Тула, и они оба оглушительно расхохотались.

- Я бы не взял и пяти гиней за то, чтобы рассказать вам, что она говорит, - воскликнул Тул.

‘ Не обращай внимания на старого негодяя, мамочка дорогая! ’ взвизгнула Магнолия, отвесив Эскулапу смачный шлепок по спине; и в этот момент в дверь постучала кухарка и отозвала молодую леди в кладовую, которая крикнула через плечо, задержавшись на мгновение у двери: "А теперь, Тул, пошли ей что—нибудь, ради меня, чтобы утешить ее бедное сердце. Ты не возражаешь — ради бога, эта милая старушка больна и печальна; и я не позволю этому грубияну Стерку, хотя он и носит нашу форму, быть рядом с ней.

‘Ну, - не мне говорить, а? — и теперь, когда ее нет, — просто дай мне попробовать’. И он пощупал ее пульс.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXX.

ПО ПОВОДУ НЕКОЙ ЖЕНЩИНЫ В ЧЕРНОМ.

И Тул, взяв ее за крепкое запястье, пощупал пульс и сказал: "Хм... я вижу ... и... "

И вот он задал с полдюжины вопросов, а в конце своего катехизиса сказал достаточно прямо:

- Вот что я вам скажу, миссис Мак, у вас что-то на уме, моя дорогая мадам, и пока это не пройдет, вам никогда не станет лучше.

Бедная миссис Мак открыла глаза и сделала жест изумленного отказа, подняв руки ладонями вверх. Все это было притворством.

‘ Тьфу! ’ воскликнул Тул, который понял, что секрет почти у него в руках. ‘ Только не говорите мне, моя дорогая мадам, что вы думаете, я не знаю своего дела в это время суток? Повторяю тебе, тебе лучше успокоиться — или, поверь мне на слово, ты пожалеешь слишком поздно. Как бы тебе понравилось уйти, как бедняжка Пегги Слоув, а? За один год из-за такой глупой секретности и хандры происходит больше параличей, апоплексий, сердечных заболеваний и сумасшествия, чем из—за ... черт возьми! Моя дорогая мадам, — настаивал Тул, переходя к смелым увещеваниям, увидев признаки растерянности и уступчивости у своей толстой пациентки, — вы бы рассказали мне все, что касается вашего здоровья, и знали, что Том Тул скорее сунул бы руку в огонь, чем позволил бы хоть одной живой душе услышать о симптомах вашего случая; и вот какая—то ничтожная маленькая глупость или неприятность, о которой я - как джентльмен — не дал бы и полпенни, чтобы услышать, а вы боитесь рассказать мне, хотя до тех пор, пока вы этого не сделаете, ни я, ни все врачи Европы не сможем оказать вам никакой помощи. все в порядке.

- Конечно, мне нечего сказать, дорогой доктор, - захныкала бедная миссис Мак, уткнувшись в носовой платок.

— Послушайте, нет смысла пытаться обмануть врача, который знает, что он делает. К этому времени Тул был наполовину вне себя от любопытства. — Не говорите мне, что у вас на уме, хотя мне было бы жаль, если бы вы подумали, что я не готов и не горю желанием помогать вам в моих самых лучших и секретных услугах; но признаюсь, моя дорогая мэм, я предпочел бы ничего не слышать — прибереги это для друга, которому ты доверяешь, — но из того, в каком вы состоянии, — Тул плотно сжал губы и дважды или трижды кивнул, - ясно, что вы не рассказали ни майору, ни своей дочери; и ты должна рассказать это кому-нибудь, иначе будешь отвечать за последствия.

-О! Доктор Тул, я нахожусь в беде — и я бы хотела сказать вам; но не могли бы вы ... не могли бы вы пообещать мне сейчас, клянусь честью, что, если я это сделаю, вы не расскажете ни одному живому существу? — всхлипывала бедная медсестра.

— Совесть, честь, правдивость, мэм ... Но зачем мне говорить что—то еще ... Вы что, не узнаете меня, моя дорогая миссис Мак? - сказал Тул в горячности и со всей убедительностью, на которую он был способен.

— Действительно, так и есть, и я в большой беде, и иногда мне кажется, что никто не сможет меня оттуда вытащить, — продолжала она.

- Ну же, ну же, моя дорогая мадам, это деньги? - спросил Тул.

-О! нет ... это... это ужасно... то есть в этом есть деньги — Но о! дорогой доктор Тул, это ужасная женщина, и я не знаю, что делать. И иногда я думала, что вы могли бы мне помочь — вы такой умный — и я собиралась сказать вам, но мне было стыдно — ну вот, теперь это выплыло наружу, - и она громко зарыдала.

-Что выходит? - раздраженно спросил Тул. - Ты же знаешь, я не могу торчать здесь весь день, и если ты предпочитаешь, чтобы я ушел, так и скажи.

— О нет, но ни майор, ни Мэгги не знают об этом ни слова; так что, ради своей жизни, не говори им; и ... и ... вот оно.

И она достала из кармана номер Журнала Фримена, пяти- или шестинедельной давности и сильно испачканный.

- Прочтите, прочтите, дорогой доктор, и вы увидите.

‘ Прочтите все это! спасибо, мэм, я прочел это месяц назад, - хрипло сказал доктор.

-О! нет — это — только там — вы видите — здесь, — и она указала на конкретное объявление, которое мы здесь перепечатываем для ознакомления читателей; и вот что там говорилось:

“Нижайшее почтение Мэри Мэтчвелл адресовано знати и Джентри. Она имеет Честь уведомить их, что она ведет все Дела, связанные с Ухаживанием и браком, с максимальной Оперативностью и Пунктуальностью. За значительные средства она раздобыла полный список всех неженатых Лиц обоего пола в этом Королевстве с точным описанием их Характеров, состояния, возраста и Личностей. Любая Леди или Джентльмен, прислав Описание Мужа или Жены, которых они хотели бы найти, должны быть проинформированы, где можно найти такого Человека, и указать Способ заполучить его или ее самым быстрым способом и с наименьшими затратами. Расходы миссис Мэтчуэлл всегда пропорциональны Благосостоянию Сторон и не подлежат выплате до тех пор, пока не состоится Бракосочетание. Она надеется, что Честь и Секретность, которые она будет соблюдать в своих Делах, ободрят несчастную Женщину, пережившую величайшие превратности Судьбы, как это будет видно из ее мемуаров, которые вскоре будут опубликованы под названием ‘Футбол фортуны’. На все письма, направленные М. М. и отправленные оплаченной почтой в Редакцию, где публикуется эта Статья, следует отвечать с Осторожностью”.’

‘ Да, да, я помню это — обманщица—цыганка ... Да ведь это продолжается до сих пор — Я, кажется, вчера снова это видела — лживая нефритка! — и это тот негодяй, который вас беспокоит? - спросил Тул, указывая пальцем на абзац, когда газета легла на стол.

‘ Отдайте это мне, доктор, дорогой. Я ни за что на свете не хотела бы, чтобы они это увидели, и — и -о! доктор, вы уверены, что не скажете.

‘Фу, черт возьми! — разве я не клялся душой, мэм; и неужели вы думаете, что я собираюсь лжесвидетельствовать о “Мэри Мэтчвелл” — тьфу ты!"

Итак, после долгой суматохи, большого обхода, потоков слез и всевозможных упреков и недоразумений, наконец, произошло убийство.

У бедной миссис Мак был долг перед своей дочерью. Ее брат был лучшим человеком в мире; но из-за "этих шокирующих"перестроек" во времена ее отца (двоюродный дед-якобит лишился пары городских земель стоимостью 37 фунтов стерлингов в год во времена короля Вильгельма, и к этому событию, в общих чертах, она любила относить разорение своей семьи) и некоторых юношеских расточительств его доход, соединенный с ее доходом, не мог поддерживать дорогое дитя в том виде, в каком оно выглядело до нее, и люди без родословной или каких-либо серьезных претензий смотрели на него свысока. ее, только потому, что у них были деньги (она имела в виду Чаттсуортов), и отказали ей в положении, которое принадлежало ей по праву, и поэтому, не видя другого способа восстановить справедливость в отношении бедного ребенка, она обратилась к "М. М."

- Найти мужа для Мэг, да? - спросил Тул.

‘Нет, нет. О, доктор Тул, это было... это было для меня, ’ всхлипывала бедная миссис Мак. Тул на мгновение уставился на него, и ему пришлось быстро обернуться и очень внимательно полюбоваться какими-то поделками из ракушек в стеклянной коробке над камином, и я думаю, что при этом его крепкая короткая спина дрожала; а когда он снова обернулся, хотя лицо его было необычайно серьезным, оно было намного краснее обычного.

- Ну, моя дорогая мадам, и что же в этом плохого, когда все уже сделано? - спросил Тул.

"О, доктор, что бы ни нашло на меня, у меня хватило непростительной бодростинаписать ей два письма на эту тему, и она их напечатает и разоблачит меня, если только..." — тут она покатилась по полу в приступе слез и уткнулась пухлым лицом в спинку кресла.

‘ Если, конечно, вы не дадите ей денег, я полагаю, - сказал Тул. ‘ Вот что неизменно происходит при конфиденциальном общении с чародейками и цыганками! И что ты предлагаешь делать?

‘ Я не знаю— Что я могу сделать? Она получила 5 фунтов, которые я занял у своего брата, и он не может одолжить мне больше; и я не могу сказать ему, что я с ними сделал; а у нее есть 310 фунтов. Я ... я потратила деньги на свой лучший веер и, знаете, элегантную сумочку — я купила ее в "Нокс энд Ачесон", в "Индиан Куин", на Дам—стрит. - И его бедная пациентка умоляюще подняла на него свои маленькие, полные слез голубые глаза, и ее добродушные старые черты лица задрожали от горя.

- И Мэг ничего не знает обо всем этом? - спросил Тул.

‘ О, ни за что на свете, ’ прошептала матрона в великой тревоге. ‘ Уишт! это она идет?"

‘ Нет, вон она, на другой стороне улицы, разговаривает с миссис Наттер. Послушайте меня: я разберусь с этой леди, миссис Мэри — как ее зовут? — Мэтчвелл. Я возьму ее на руки и ... прошепчу сейчас.

Итак, Тул вник в детали и завершил маленький назойливый заговор; и результатом его было то, что миссис Мак всякий раз, когда М. М. назначала день для своего следующего грабительского визита, должна была уведомлять доктора, который должен был держаться у нее на пути; а когда она прибывала, добрая леди должна была просто послать к нему за "мятными леденцами", по намеку на что сам Тул незаметно подходил и располагался за ковром в спальне, куда для большего уединения и секретности она должна была проводить доктора. грозная Мэри Мэтчвелл, которая, таким образом, была подслушана и схвачена хитроумным доктором с поличным; и тут же напугана до такой степени, что ей пришлось отдать не только документы, но и деньги, которые она уже добыла, и вынуждена подписать такое признание своей вины, которое фактически поменяло бы местами и отдало бы ее во власть вновь счастливого Макнамары.

Доктор была так уверена в себе, а план в сангвиническом кельтском воображении достойной матроны казался таким простым в исполнении и безошибочно успешным, что, я думаю, она в тот момент обняла бы и даже поцеловала маленького Тула в порыве благодарности, если бы этот ученый врач заботился о подобных глупостях.

Однако факт заключается в том, что ни доктор, ни его пациентка до конца не понимали миссис Мэтчуэлл и ее способностей и не имели ни малейшего представления о чудесных замыслах, зреющих в ее мозгу и затрагивающих судьбу более чем одного из добрых, покладистых жителей Чаплизода, против которых никому и в голову не приходило, что над ними нависнет гром.

Поэтому доктор, будучи человеком осмотрительным, на прощание только сердечно пожал ей руку, ободряюще похлопав по жирному плечу, и с хитрой усмешкой подмигнул, и покачал головой, предлагая "поставить пятьдесят", что между ними "это было бы слишком тяжело для ведьмы".

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXI.

ЭТО КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ВЕЛИКОЙ БИТВЫ При БЕЛЬМОНТЕ, ДЛИВШЕЙСЯ ТАК МНОГО ДНЕЙ, В КОТОРОЙ ВОЮЮЩИЕ СТОРОНЫ ПРОЯВИЛИ СТОЛЬКО ПОСТОЯНСТВА И ДОБЛЕСТИ, И ИНОГДА ОДНА СТОРОНА, А ИНОГДА И ДРУГАЯ ОДЕРЖИВАЛИ ПОБЕДУ.

Итак, веселый старый генерал Чаттсуорт уехал в Скарборо, и дела в Бельмонте шли далеко не лучшим образом, потому что между дамами начались раздоры. Дэнджерфилд — хитрый малый — сначала обратился со своим предложением к тете Бекки; и тете Бекки это понравилось — она решила, что дело должно увенчаться успехом, и взялась за него со всей своей устрашающей энергией и свирепостью. Но в последнее время характер Гертруды начал проявляться в новом и чудесном свете, и она боролась со своей тетей с холодной, но непобедимой отвагой; и зачем ей выходить замуж, и прежде всего, зачем выходить замуж за этого ужасного, угрюмого старого джентльмена, мистера Дэнджерфилда. Нет, у нее было достаточно собственных денег, чтобы идти по жизни в девичьей задумчивости, без фантазий, не будучи никому обязанной ни шестипенсовиком. Ведь сама тетя Ребекка никогда не была замужем, и разве она не была счастлива от своей свободы? Тетя Ребекка попыталась перед отъездом генерала разжечь его и возбудить на эту тему. Но у него не было способности к принуждению. Она почти сожалела, что сделала его таким послушным. Он полностью оставит это дело своей дочери. Итак, тетя Ребекка, как обычно, взяла на себя, как мы уже говорили, руководство процессом.

С тех пор как между Мервином и Гертрудой Чаттсуорт состоялось торжественное вручение эклеров, они встретили настолько легкое и формальное признание, насколько это было возможно, соблюдая при этом вежливость. Паддок теперь мало беспокоил его по поводу темы, которая когда-то доставляла ему некоторое беспокойство, и Мервин безмятежно соглашался с существующим положением вещей и, казалось, был бы склонен "ухаживать" за хорошенькой Лилиас Уолсингем, если бы эта молодая леди позволила это; но ее отец обронил намеки на свою историю и имущество, которые окружали его в ее глазах своего рода холодным и мрачным ореолом. Даже в его красоте было что-то веселое и таинственное, и в его присутствии ее настроение падало. Она подумала, что нечто подобное неприятному влиянию, или это ей показалось, его приближение, казалось, теперь оказывало и на Гертруду, и что она тоже необъяснимо похолодела и помрачнела от его красивого, но зловещего присутствия.

Тетя Бекки была не из тех женщин, которые быстро устают или даже пугаются. Сопротивление молодой леди придало ей мужества, и она была тем более решительна, что подозревала, что у ее племянницы был какой-то тайный мотив отвергнуть партнера, в некоторых отношениях столь желанного.

Иногда, правда, сопротивление Гертруды ослабевало; но это было лишь временное уступание усталости, и в следующий раз битва возобновлялась с прежним пылом, и все предстояло начинать сначала. За завтраком обычно, если можно так выразиться, происходили пикеты, и в течение дня разгоралась перестрелка, иногда доходившая до перестрелки; но общий ужин, как правило, был периодом, когда по большей части эти беспорядочные военные действия перерастали в генеральное сражение. Удача на войне, как обычно, менялась. Иногда Гертруда покидала гостиную и удалялась в свою спальню. Иногда наступала очередь тети Ребекки хлопать дверью и оставлять поле боя своему противнику. Иногда, действительно, тетя Бекки думала, что она действительно закончила изматывающую кампанию, когда ее артиллерия целых полчаса с пламенем и грохотом обрушивалась на поверженного врага, не получая ответа; но когда по окончании канонады она промаршировала под бой барабанов и развевающиеся знамена, чтобы занять позицию и закрепить свою победу, она обнаружила, к своему большому огорчению, что враг всего лишь, так сказать, залег, чтобы пропустить мимо себя ее шрапнель и картечь, и наступление было остановлено старым залпом и ура. И вот они стояли, не продвинувшись ни на дюйм, и перчили друг друга так же энергично, как всегда, готовясь начать все сначала.

- Вы думаете, у меня нет ни глаз, ни понимания; но я вижу, юная леди, не хуже другого; да, мадам, у меня есть глаза и некоторый опыт, и мой простой долг перед моим братом и именем, которое я ношу, не говоря уже о вас, племянница, предотвратить, если мое влияние или авторитет позволят это, совершение глупости, которая, как я не могу не подозревать, может быть задумана, и в которой даже вы, племянница, очень быстро раскаетесь.

Гертруда не ответила; она только с некоторым сомнением посмотрела на тетю взглядом, полным глубокого, тревожного вопроса. Такого рода намек, казалось, привел ее в замешательство. Но она не стала требовать от тети разъяснений, и вскоре атака возобновилась в другом месте.

Когда Гертруда шла в город, в Королевский дом или даже повидаться с Лили по эту сторону моста, Доминику, лакею, приказывали тащиться за ней — такого состояния она никогда не использовала в своих маленьких прогулках по соседям, - и Гертруда знала, что ее тетя ежедневно наставляет этого доверенного слугу. Под таким руководством надменная девушка морщилась и нервничала, а в конце концов надулась, стала неразговорчивой и саркастичной и совсем заперлась в окрестностях Бельмонта.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXII.

ПОВЕСТВУЮЩИЙ О ТОМ, КАК ЛЕЙТЕНАНТ ПАДДОК И КАПИТАН ДЕВЕРО СВАРИЛИ ЧАШУ ПУНША, И КАК ОНИ ПЕЛИ И БЕСЕДОВАЛИ ВМЕСТЕ.

Если бы люди довольствовались только тем, что есть, не говоря уже о хорошем, и позволяли сегодняшнему дню походить на вчерашний, а завтрашнему - на сегодняшний день, человечество было бы намного толще без больших затрат и спало бы удивительно хорошо. Но так уж сложилось, что душа человека может отдохнуть здесь не больше, чем море или ветер. Мы всегда строим козни против собственного спокойствия, и поскольку ни один человек не может пошевелиться в толпе, не потревожив других, случается, что даже самые тихие ребята вынуждены бороться за свой статус-кво, а иногда, хотя они и пальцем не пошевелили бы или пожертвовали кнопкой ради шанса ‘пробиться дальше", угрюмо вынуждены срезать козыри, как остальные. Природа распорядилась так, и у нее нет предела ресурсам, и она не потерпит, чтобы даже ленивые сидели спокойно, но если ничего другого не остается, приколите им к юбкам хлопушку в виде нежной страсти или какой-нибудь другой прихоти, и таким образом заставите их подпрыгивать в их собственной тучной и неуклюжей манере, на беду другим, а также к их собственному дискомфорту. Это тяжело, но так оно и есть; комфорт абсолютного застоя нам нигде не позволен. И наши собственные взаимоотношения настолько разнообразны и запутанны, что практически невозможно жениться, или снять дом на лето в Брайтоне, или совершить любой другой совершенно простой, добродушный и эгоистичный поступок, не затронув не только удобства, но и взаимные отношения десятков других респектабельных людей, которым, кажется, нечего сказать нам или о наших заботах. В этом отношении общество действительно напоминает пирамиду из картофелин, в которой нельзя перемешать один картофель, не приведя в движение другие, в неожиданных местах, также в движении. Таким образом, по очень незначительным мотивам отношения людей в маленьком мирке Чапелизод начали меняться, и очень немногие люди делали какой-либо решительный шаг, не затронув и не расстроив одного или нескольких своих соседей.

Среди других людей, которых только что неожиданно потревожили, был наш друг капитан Деверо. Письмо дошло до него ночью. Малыш Паддок проводил его до квартиры из клуба, где он только что прочитал подробное переосмысление Шекспира, и, как обычно после таких усилий, пребывал в состоянии крайнего возбуждения, читая лекцию своему товарищу, к которому, кстати, испытывал мальчишеское восхищение, весьма значительно усиливавшееся из-за того, что тот не совсем понимал его, о необычайных драматических возможностях и разнообразии пьес Шекспира, которые, по его словам, не были поняты и наполовину.

‘ Это было только во вторник — той ночью, как вы знаете, я выстрелил из пистолета в грабителей возле собачьей будки через окно кареты, возвращаясь в полном одиночестве из театра на Смок-элли. Я подумал, клянусь честью, если бы у меня были ваши роли, мой дорогой Деверо, и я мог бы писать, как, я знаю, умеете вы, я бы сделал вариации на каждую пьесу Шекспира, которые были бы строго повторены, но ни в коем случае не узнаваемы.

- Да, как те ирландские напевы, которые вызывают слезы или смех, когда их исполняют медленно или быстро; или телячий фарш, мой дорогой Пуддок, который повар может приготовить как острый, так и сладкий по своему усмотрению; или тетю Ребекку, которая вызывает такие разные эмоции в разных настроениях и в зависимости от того, как мы по-разному с ней обращаемся, что в некоторых из них ее с трудом можно узнать, хотя она все та же тетя Бекки, - ответил Деверо, стуча в дверь Айронса.

— Нет, но серьезно, иногда меняя старого человека на молодого, иногда комичного на меланхоличного или наоборот, иногда мужчину на женщину или женщину на мужчину - уверяю вас, вы можете полностью изменить образ и при этом создать ситуации, такие новые и удивительные ...

‘ Клянусь всеми богами сразу, я вижу, что это бессмертная идея! Давайте возьмем Отелло — я займусь этим завтра, клянусь Юпитером! Веселый молодой венецианский аристократ необычайной красоты, очарованный ее рассказами об “антропофагитах и мужчинах, чьи головы растут ниже плеч”, соблазняется из отцовского дома и женится на чернокожей женщине средних лет с несколько резкими чертами лица, Юноне или Дидоне, которая увозит его — не на Кипр — мы должны быть оригинальны, но предположим, на остров Стромболи — и в последнем акте вы можете увидеть извержение вулкана. Там Дидона начинает ревновать нашего героя, хотя он так же невинен, как Иосиф; и пока его камердинер укладывает его спать, он разговаривает с ним и лепечет какую-нибудь жалобную сказочку о том, что у его отца был человек по имени Барбарус. И вот, когда все готово и свеча в его спальне погашена, входит Дидона с необычайно мрачным видом и душит его подушкой, несмотря на его крики и трогательные мольбы, и - Клянусь Юпитером! вот еще письмо из Бата.

Он зажег свечи, и письмо с большим красным глазом печати, лежавшее на столе, приковало к себе его блуждающий взгляд и каким-то образом вселило в его сердце неопределенное беспокойство.

‘ С вашего позволения, мой дорогой Паддок? ’ спросил Деверо, прежде чем сломать печать; в те дни они становились церемонными, как только речь заходила об этикете. Паддок разрешил ему, и он прочитал письмо.

‘От моей тети", - сказал он, бросая письмо с недовольным видом; затем перечитал его еще раз, немного подумал и положил в карман. ‘ Графиня говорит, что я должен идти, Паддок. Она получила мое разрешение от генерала; и, черт возьми, ничего не поделаешь — я не могу ее раздражать, ты же знаешь. В самом деле, Паддок, я бы не стал ее расстраивать. Бедная старая тетя — она была очень добра ко мне — никто не знает, насколько. Так что я уезжаю завтра.

- Не оставаться в стороне! - воскликнул Паддок, очень обеспокоенный.

‘ Я не знаю, дорогой Паддок. Я знаю о ее планах не больше, чем человек с Луны. Льюису, как вы знаете, врачи предписали ехать в Малагу; и Лофтус — честный пес — я справился для него об этом пустяке — едет с ним; а бедная старая леди, я полагаю, вне себя и хочет меня видеть — вот и все. И Паддок, мы должны выпить по чашечке пунша вместе — ты и я — или что—нибудь еще — все, что тебе заблагорассудится.

И так они посидели еще некоторое время и стали очень веселыми, дружелюбными и немного жалкими по-своему. И Паддок раскрыл свою тайную, но благородную страсть к Гертруде Чаттсворт, а Деверо спел своим нежным, печальным тенором пару песен, бросая вызов судьбе; и нимфе, которая бегала вверх-вниз по лестнице с чайником, наконец захотелось спать; и миссис Айронс взбунтовался в ее постели и категорически отказался снова вставать, чтобы угостить мюзиклов ромом и лимонами, а Паддок, посмотрев на часы — должен сказать, с легкой икотой и сверхъестественной торжественностью — минут пять, убедился, что уже почти час дня, и трогательно, хотя и по-солдатски, попрощался со своим товарищем, который, однако, подал ему руку, спускаясь по лестнице, которая была довольно крутой; и, с трудом отговорив его заходить в "часы", дверца которых была приоткрыта, сказал: счел своим долгом проводить доблестного маленького лейтенанта домой, на его квартиру; и вот утром у доброго маленького Паддока разболелась голова. Он лег спать в жилете и гетрах, а его часы пропали, и он был в отчаянии, пока их не обнаружили вместе с лимоном в кармане его сюртука, висевшего на стене; и обнаружилось множество других странных приспособлений, ни с одним из которых Паддок не мог связать себя.

Действительно, он был ‘озадачен’ своим состоянием; и если в только что описанном случае он позволил себе несколько ‘опьянеть от спиртного", то я должен заявить, что не припомню другого случая, когда этот достойный маленький джентльмен позволил себе подобное. Время от времени он мог быть немного "броским", но ничего более серьезного — и поверьте, в те дни это не было распространенной добродетелью.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXIII.

В КОТОРОЙ СКРИПКА КАПИТАНА ДЕВЕРО ИГРАЕТ ПРЕЛЮДИЮ К "За ХОЛМАМИ И ВДАЛИ".

Между старым генералом Чаттсуортом и Деверо была какая-то неопределимая прохладца. Он восхищался этим молодым человеком, и ему нравилась хорошая кровь в его корпусе, но почему-то он был рад, когда подумал, что тот, скорее всего, уйдет. Когда олд Блай из Журнала хвалил красивую внешность молодого пса, генерал сразу становился серьезным, принюхивался раз или два и говорил: ‘Да, конечно, симпатичный парень, и из него мог бы получиться хороший офицер, очень хороший офицер, но он дикий, беспокойный пес’. И, понизив голос, добавил: ‘ Вот что я вам скажу, полковник, пока молодой самец придерживается своего кларета, все в порядке; но, черт возьми, видите ли, я боюсь, что он любит другие блюда и не станет ждать до окончания обеда — это между нами, вы же знаете. Клянусь Юпитером, мне все равно, что он делает или пьет вне службы; но, черт возьми, я боюсь, что однажды он сорвется; и раз или два, знаете ли, мне приходилось по-дружески разговаривать с ним, и, по правде говоря, я бы предпочел, чтобы он служил под началом кого-нибудь другого. Он прекрасный парень, жаль, что что-то не так, и у меня чуть не разорвалось бы сердце, если бы мне пришлось проходить с ним публичный курс; не то, знаете ли, чтобы до чего—то подобного когда-либо доходило ... но — но я кое—что слышал ... и — и он должен остановиться, иначе он не годится для службы. Итак, хотя дело не дошло до скандала, между Деверо и его командиром возникла формальность, который думал, что видит, как быстро растут дурные привычки, и опасался, что вскоре между ними могут возникнуть неприятные отношения.

Лорд Атенри не был другом Деверо в его юности, и добродушная графиня, чтобы загладить свою вину, всегда делала все возможное, чтобы избаловать его, и давала ему гораздо больше того, что он ел сам, а также сливовый пирог и ямайское варенье, а впоследствии и гораздо больше денег, чем ему было нужно. Как и многие худшие люди, она была немного капризна и изрядно эгоистична, но молодой человек был красив. Она гордилась его необыкновенно красивой внешностью, и его порочность интересовала ее, и она давала ему больше денег, чем всем лучшим общественным благотворительным организациям, в которые она вносила взносы, вместе взятым. В самом деле, Деверо, будучи человеком сообразительным, с такими акрами земли, которые он унаследовал, а их, конечно, не достигало тысячи, довольно ловко заложенный, и вдобавок с таким большим личным долгом, модного и утонченного сорта, какой приличествует молодому человеку с блестящими, хотя и сомнительными ожиданиями — и, по правде говоря, иногда почти загнанный в угол, — был обязан не только своим развлечениям, но иногда и хлебу насущному и даже свободе этим щедрым пожертвованиям.

Ему не понравился ее безапелляционный призыв, но он не мог позволить себе ни поссориться со своим хлебом с маслом, ни убить своим неподобающим поведением белокурую пухлую птичку, золотые яйца которой были так кстати. Я не знаю, не было ли в почерке какого-нибудь незначительного признака — возможно, во фразе или в структуре сочинения, который мог бы быть обнаружен при тщательном анализе и который лишь смутно дошел до него с предчувствием, что он не увидит Чаплизода снова так скоро, как обычно, когда совершалась эта поездка. И, по правде говоря, у его тети были свои планы. Она добивалась его ухода из Королевской ирландской артиллерии и договорилась о немедленном месте для него в штабе командующего Вооруженными силами, а в перспективе - в доме лорда Таунсенда; у нее было еще одно соглашение "на наковальне’ о месте в парламенте, которого она добьется, если это будет возможно; и, наконец, жена. На самом деле ее светлость встретила старого генерала Чаттсуорта в Скарборо только прошлой осенью, и на этом веселом курорте у них было немало серьезных разговоров (хотя серьезные разговоры с доброй графиней никогда не длились долго) в перерывах между картами и другими развлечениями, результатом которых стало то, что она вместе с добрым генералом начала думать, что Деверо было бы лучше там, где одно неприятное происшествие не запятнало бы его репутацию на всю жизнь. Кроме того, она считала, что Чаплизод - небезопасное место для такого эксцентричного, порочного и порывистого молодого человека, где хорошеньких лиц больше, чем удач, и при каждом звоне клавесина улыбается возможный мезальянс. Действительно, в самом городе Чаплизод молодой джентльмен не пользовался таким высоким уважением, как у своей тети, которая считала, что для ее красивого племянника, с его благородной кровью и прекрасными возможностями, нет ничего хорошего или достаточно высокого. Деревенские, однако, знали, что он безнадежно опустился; что иногда ему ужасно докучали дансы, и он так привык слышать, что его дядя, граф, в последний раз болен, а его кузен, следующий наследник, умер, когда через неделю выяснилось, что ни тому, ни другому не стало ни капельки хуже, чем обычно, что они начали думать, что очередь Деверо, вполне возможно, вообще никогда не наступит. Кроме того, горожане были высокого мнения о некоторых своих красавицах, и не без оснований. Например, мисс Гертруда Чаттсворт, у которой было состояние более четырнадцати тысяч фунтов, и Лилиас Уолсингем, которая унаследует деньги своей матери и вдобавок поместье доброго священника с доходом в тысячу двести фунтов в год, и у обеих в жилах течет хорошая кровь, к тому же прекрасные принцессы. Однако в те дни родительского деспотизма было больше, чем сейчас. Старики держали свою житейскую мудрость при себе и не вовлекали молодежь в интриги; а молодость и красота, я думаю, были более романтичными и гораздо менее продажными.

Такова была программа старой графини — план, по ее мнению, грандиозный и великодушный, и она могла бы обдумывать его довольно долго, ибо не любила неприятностей. Он не был новым; просторный замок строили несколько лет, и теперь, в непривычной спешке, она хотела познакомить жильца с хорошо проветренным зданием и передать его в настоящее владение. Ибо странный небольшой приступ у нее в голове, который она назвала обмороком и о котором впоследствии никто не осмеливался упоминать и о котором она заставила забыть себя и всех вокруг, тем не менее ужасно напугал ее. И когда ее беспомощная паника и истерика прошли, она молча решила: если дело было сделано, то "все хорошо", все было сделано быстро.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXIV.

В КОТОРОЙ ЛИЛИАС СЛЫШИТ ОТРЫВОК ИЗ СТАРОЙ ПЕСНИ И ОНИ ПРОЩАЮТСЯ У РЕКИ.

Поступок Деверо был очень внезапным, и новость дошла до Элмса только тогда, когда его грум отправился с лошадьми в Айленд-бридж, а он сам, в сапогах и со шпорами, постучал в дверь. Доктора не было дома; он уехал в Дублин. Конечно, он поехал туда главным образом для того, чтобы повидаться с ним.

-А мисс Уолсингем? - спросил я.

Ее тоже не было дома; нет, не в саду. Джон подумал, что, может быть, в школе старой мисс Чаттсуорт; или, как сказала Салли, может быть, в Бельмонте; они не знали.

Деверо заглянул в большую комнату по правую руку от холла, где на стене висел прекрасный грустный портрет улыбающейся молодой матери Лилиас. Как и она, тоже — и высокие бокалы с цветами, и открытый клавесин с музыкой, которую она будет играть, как обычно, в этот вечер, предположил он; и он стоял в дверях, оглядывая комнату, в сапогах и шпорах, как я уже сказал, с треуголкой, прижатой к груди, в задумчивости. Старой Салли было нелегко догадаться, что происходит у него на уме, потому что всякий раз, когда ему было грустно, он улыбался, но с оттенком горечи в улыбке, а когда ему было грустно, он обычно шутил.

Как раз в этот момент Лилиас Уолсингем шла по главной улице деревни к Королевскому дому и, остановившись, чтобы сказать добродушное словечко старой Дженни Кресвелл, была догнана кроткой миссис Стерк, которая выгуливала свой маленький зверинец в парке.

‘ И о! дорогая мисс Уолсингем, вы слышали новости? - Капитан Деверо уехал в Англию, - сказала она, - и я думаю, мы его здесь больше не увидим.

Лилиас почувствовала, что побледнела, но погладила одного из детей по голове, улыбнулась и задала ему какой-то глупый вопрос.

‘ Но почему вы не слушаете, дорогая мисс Лилиас? Я думаю, вы не слышите, - сказала миссис Стерк.

- Я действительно слышала; когда он уехал? - спросила она достаточно холодно.

"Примерно полчаса назад", - подумала миссис Стерк; и вот, сказав еще пару слов и поцеловав руку, добрая леди повернулась со своим выводком к парк-лейн, а Лили пошла дальше, чтобы нанести визит миссис полковник Стаффорд, всю дорогу испытывая странный укол гнева и разочарования.

- Подумать только, он уехал, не попрощавшись с моим отцом!

И когда она подошла к входной двери Королевского дома, то на мгновение забыла, зачем пришла, и с облегчением обнаружила, что добрая миссис Страффорд в городе.

Тогда была, не знаю, есть ли сейчас, маленькая тропинка, ведущая вдоль берега реки от Чаплизода к Островному мосту, просто тропинка рыболова, извилистая и разбитая, но при этом очень милая и симпатичная. Покинув королевский дом, она пошла этой дорогой домой, и, спускаясь к берегу реки, убитая горем девушка посмотрела на траву у своих ног и прошептала маргариткам на ходу: "Нет, в мире больше не осталось ни доброты, ни дружелюбия; все люди теперь холодные создания и лицемеры; и я рада, что он ушел".

Она остановилась у перелаза, который проходил над живой изгородью рядом со старым рифленым пирсом с заросшей травой вазой наверху и заросшим вьющимся розовым деревом - как раз такой этюд, какой юная леди могла бы занести в свой альбом; и тут она вспомнила длинное письмо от старой мисс Уордл, которое тетя Бекки послала ей прочесть, с просьбой, которая с этой стороны была приказом, вернуть его к шести часам, потому что тетя Бекки, даже в делах безразличных, любила называть часы и остро наказывать людей. трудные для бесполезных встреч и бесплодная пунктуальность.

Она остановилась у перелаза; ей понравился старый пирс; его партнер у реки был в руинах, и то, что уцелело, было украшено доброй миссис Страффорд, которая немного рисовала и культивировала живописность, розами, о которых я упоминал, помимо вудбайна и плюща. В руках у нее было письмо старой мисс Уордл, полное, разумеется, шокирующих анекдотов о сумасшедших и страданиях заключенных Флота, а также всевозможных статистических данных, справок и сухих мелких поручений, которыми изобиловала корреспонденция этой достойной леди. Он был раскрыт у нее в руке и резко и натянуто шелестел в воздухе, но в тот момент в нем не было приглашения. С этого места всегда было приятно смотреть вниз или вверх по реке; и ее глаза следовали за течением ее вод к Инчикору. Она любила реку; и в своих мыслях она задавалась вопросом, почему она любит ее — такую холодную, такую непередаваемую, — которая, сияя и радуясь, уходит в море. И как раз в этот момент она услышала, как невдалеке нежный тенор с какой—то трогательной веселостью пропел слова, которые она запомнила:

- И она улыбнулась ручью,

Как тот, кто улыбается глупости,

мечтатель, которому снится мечта.

Деверо приближался — это было его шутливое приветствие. Ее большие глаза опустились в землю, и она залилась бесподобным румянцем юности. Она была странно рада, но и раздосадована тем, что переменила цвет лица; но когда он подошел к ней в глубокой тени, отбрасываемой старым пирсом с его густыми гирляндами, он не мог сказать, он только знал, что она выглядела красивой.

‘ Мои мечты обретают крылья, но безумства не покидают меня. А вы были больны, мисс Лилиас?

-О, ничего, просто немного холодно.

‘ И я ухожу — я понял это только прошлой ночью — действительно ухожу. Он сделал паузу, но молодая леди не чувствовала себя обязанной что-либо говорить и только позволила ему продолжать. На самом деле, она была задета и предпочла не выказывать ни малейшего беспокойства по поводу его передвижений. — И теперь, когда я покидаю этот маленький мирок, — и он, как ей показалось, с сожалением посмотрел в сторону деревни, - я очень хочу записать вас, мисс Лили, если вы позволите, в моем дополнении к завещанию...

Она рассмеялась приятным небрежным смехом. Какой злой! но, о! разве это не музыкально.

- Тогда, я полагаю, если ты не увидишь меня какое-то время, а может быть, и навсегда, у деревенских жителей не разобьются сердца из-за Дика Деверо?

И цыганский капитан улыбнулся, и его глаза отбросили на нее мягкую фиолетовую тень; и в его тоне было что-то такое, что на мгновение тронуло ее странным упреком, подобно такту сладкой музыки.

Но маленькая Лили была энергичной; и если он, такой ранний друг, мог уйти, не попрощавшись, почему он не должен думать, что ей небезразлично.

‘Разбить нам сердца? Возможно, вовсе нет; но, конечно, я — дочь пастора — должна была бы, и старый Мур, парикмахер, и Пэт Моран, кучер наемного экипажа, и миссис - Твоя толстая квартирная хозяйка, ты была так добра ко всем нам, ты же знаешь.

‘ Ну, - перебил он, ‘ я оставил свой белый сюртук Морану; шляпу, дайте-ка взглянуть, и пару пряжек - Муру; а бокал и фарфор - дорогой миссис Утюги".

‘ Шляпа — пряжки — сюртук — стекло — фарфор - исчезли! Тогда, как мне кажется, с твоим земным имуществом почти покончено, и твоим мирским заботам пришел конец.

‘Да, почти, но не совсем, ’ рассмеялся он. ‘У меня осталось одно сокровище — моя бедная обезьянка; он замечательный парень, объездил полмира и является настоящим джентльменом — и моим верным товарищем до сих пор. Как вы думаете, доктор Уолсингем из своей благотворительности выделит бедняге бесплатное жилье в "Вязах"?

Она собиралась ответить шуткой, сатирически, но ее настроение быстро изменилось. Она подумала, что со стороны капитана Деверо было дерзко воображать, что она хотела бы иметь его любимца; и она ответила немного серьезно:

- Право, не могу сказать; если бы вы захотели увидеть его, вы бы спросили; но, право, капитан Деверо, я думаю, вы шутите.

‘ Вера! Мадам, я верю, что сплю; или, это не имеет большого значения, возможно, сплю. А вот и наш горн! И сладкие звуки задрожали и воспарили в приятном воздухе. ‘Как далеко это уже звучит; наши звуки — сладкие звуки горна - самые сладкие звуки горна для моего слуха на всем белом свете. Да, мечтаю. Я сказал, что у меня осталось только одно сокровище, ’ продолжал он со свойственной ему яростной нежностью. - и я не хотел тебе говорить, но скажу. Посмотрите на это, мисс Лили, это маленькая роза, которую вы оставили на своем клавесине сегодня утром. Я украл его: он мой, и Ричард Деверо скорее умрет, чем отдаст его кому-то другому.

Значит, в конце концов, он был в "Вязах", и она причинила ему зло.

- Да, мне снился сон, - продолжил он в своей прежней манере. - и пришло время мне проснуться, проснуться и отправиться в путь.

- Значит, ты действительно уезжаешь? - спросила она, чтобы никто не догадался, как странно она себя чувствовала в этот момент.

- Да, действительно уезжаю, - сказал он совершенно по-своему. - За холмы и далеко отсюда; и поэтому, я знаю, ты сначала пожелаешь своему старому другу побыстрее обрести Бога.

- Действительно, хочу.

- А потом вы пожмете друг другу руки, мисс Лили, как в старые добрые времена.

И протянулась откровенная маленькая ручка, и он посмотрел на нее с мрачной улыбкой, когда она лежала в его собственной жилистой, но тонкой руке; и она сказала с улыбкой: "До свидания".

Она боялась, что он скажет больше, чем она знала, что ответить.

- И мне почему-то кажется, что мне есть что сказать.

- Видите ли, мне нужно многое почитать. - и она просто пошевелила открытым письмом старой мисс Уордл, которое лежало у нее в руке, с улыбкой, которая была наименьшей в мире комической печали.

- Очень много, - сказал он.

- И еще раз прощай, - сказала Лилиас.

Прощайте! дорогая мисс Лили.

А потом он просто посмотрел на нее своим прежним странным взглядом и ушел, а она опустила глаза на письмо. Он добрался до дальнего луга, где тропинка делает небольшой поворот среди тополей и скрывается за ними. Как раз там он оглянулся через плечо, возможно, это был последний взгляд, на красивое странное создание, благодаря которому так приятно прошли ее часы; он, который был таким дерзким со всеми остальными и таким нежным с ней; из которого, как она верила, она могла бы сделать что угодно, героя или полубога! Она знала, что взгляд призовет его вернуться — может быть, подняться на ноги; но она не могла подать этот слабый знак. Она стояла, делая вид, что читает письмо, ни единого слова из которого не разглядела. ‘ Ей все равно, но — но нет никого, похожего на нее. "Нет, ей все равно", — подумал он; и она позволила ему так думать, но сердце ее подскочило к горлу, и ей показалось, что она готова закричать: "Вернись, моя единственная любовь, мой дорогой, без тебя я умру!’ Но она не подняла головы. Она только упорно перечитывала письмо старой мисс Уордл — снова и снова — одни и те же полдюжины строк. И когда, спустя еще пять минут, она подняла глаза, седые тополя трепали свои толстые листья на ветру — и он ушел; и жалобная музыка, доносившаяся из деревни, смягчилась, и деревня, и мир внезапно показались ей пустыми.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXV.

В КОТОРОЙ ТЕТЯ БЕККИ И ДОКТОР ТУЛ В ПОЛНОМ СОСТАВЕ, А ЗА НИМИ ЛАКЕЙ ДОМИНИК, НАВЕЩАЮТ МИСС ЛИЛИ В "ВЯЗАХ".

После таких прощаний, особенно там, где происходит что-то вроде откровения, иногда, как мне говорили, возникает своего рода возбуждение перед тем, как наступит холод и боль разлуки. Итак, Лили, придя домой, обнаружила, что музыка подвела ее, все, кроме одной странной песенки "Река бежала между ними"; и тогда она оставила клавесин и вышла в сад через стеклянную дверь, но цветы интересовали ее лишь наполовину, и сад был пустынным, и она чувствовала беспокойство, как будто собиралась отправиться в путешествие или узнать странные новости; и тогда она снова вспомнила о миссис полковник Стаффорд, которая, возможно, к этому времени уже вернулась из Дублина, и добрая старая леди проявила к ней какой-то небольшой интерес, даже несмотря на то, что в том, что она только что вернулась той же дорогой, по которой ушел он, что она, возможно, случайно увидела его, когда он проходил мимо; что, по крайней мере, она могла случайно заговорить о нем и узнать что-то о вероятности его возвращения или даже порассуждать о нем; потому что сейчас любой разговор, в котором упоминалось его имя, был интересен, хотя она сама этого не совсем понимала. Итак, она отправилась в Кингз-Хаус и действительно застала старую миссис Стаффорд дома: и после занимательной сплетни о каком-то "богатом нассауском дамасте" в "Хотоне" на Кумби, которая ей очень понравилась, и о том, как она выбрала набор новых нанковых тарелок и изящных продолговатых блюд в Мюзик-холле, и о том, как Питер Рэби, сторож, был казнен вчера утром в бриджах из полотняной шерсти за убийство мистера Томаса Флеминга с Томас-стрит, она, наконец, упомянула Деверо: и она сказала, что полковник получил письмо от генерала Чаттсворта, "который, кстати", а затем последовали длинные скобки, очень приятные, можете быть уверены, для Лили; и генерал, по-видимому, счел наиболее вероятным, что Деверо не вернется в Чаплизод и Королевскую ирландскую артиллерию; а затем она перешла к другим темам, и Лили долго стояла, думая, что может вернуться к Деверо, но больше она о нем не упоминала. Итак, маленькая Лили отправилась домой еще более задумчивой, чем пришла.

Было около восьми часов, когда кто же должен был постучать в дверь и вспугнуть ворон на старых вязах двойным энергичным стуком, как не тетя Ребекка в сопровождении не кого иного, как доктора Тула в полном костюме и в сопровождении старого Доминика, лакея.

Доктор был немного взъерошен и раздражен, потому что, получив повестку из Бельмонта, он явился на прием в полном составе, ожидая прописать лекарство тете Ребекке или мисс Гертруде, а вместо этого обнаружил, что ему предстоит бесплодная и благотворительная прогулка в полмили по Инчикор-роуд с энергичной мисс Ребеккой, чтобы навестить одного из ее провинившихся пенсионеров, который лежал больным в своей убогой кроватке. Добрая леди не в первый раз втягивала веселого маленького доктора в подобную чисто филантропическую экскурсию. Но он не мог позволить себе бунтовать и вымещал свое отвращение в виде волдырей и иного жестокого обращения с притворяющимися негодяями, которым он служил после себе подобных, за те неприятности и унижение, которых они ему стоили.

‘ И вот мы здесь, дорогая Лили, направляемся навестить бедняжку Пэта Дулана, которому, боюсь, недолго осталось жить на этом свете. Доминик! — у него мозговая горячка, моя дорогая.

Доктор еле слышно произнес "тьфу!", и тетя Бекки продолжила.

‘ Ты же знаешь, что несчастное создание только что вышло из тюрьмы, и если кто-либо из смертных и страдал несправедливо, так это он. Бедняжка Дулан так же невинна, как ты или я, моя дорогая, или прелестное маленькое Пятнышко, - она направила свой веер, как пистолет, на голову этого интересного четвероногого. ‘ Позор разбил ему сердце, и это лежит в основе его болезни. Жаль, что ты не слышал, как он говорит, бедняга Доминик!’ - и у нее нашлось словечко для того слуги в холле.

‘ В самом деле, послушать, как он говорит! - воскликнул Тул, воспользовавшись ее кратковременным отсутствием. ‘ Хотел бы я, чтобы ты могла, пьяный мерзавец. Царь Соломон не мог в этом разобраться. Она дала тому взломщику, вы не поверите, мэм? две гинеи, клянусь Юпитером, первые в этом месяце — и виски всего по шесть пенсов за пинту, — и, конечно, он пил без перерыва день и ночь всю последующую неделю. Действительно, мозговая горячка - это такой же сладкий приступ белой горячки, моя дорогая мадам, какой когда-либо приводил невинного грабителя в блаженство. - и это слово вырвалось с ядовитым шипением и злобным смешком.

— Итак, моя дорогая, — продолжила тетя Бекки, снова входя в комнату, — добрый доктор Тул, наш добрый самаритянин, взял его к себе просто из любви, а гонорар бедняги - его благословение.

Доктор пробормотал что-то насчет того, чтобы "забрать его", но невнятно, поскольку это было сделано только для того, чтобы успокоить его собственные чувства.

- А теперь, дорогая Лилиас, мы хотим, чтобы твой добрый отец пошел с нами, просто помолиться у постели бедняги: он в кабинете, не так ли?

- Нет, его не должно было быть дома до завтрашнего утра.

‘ Боже мой! ’ воскликнула тетя Бекки так резко, словно сказала что-то другое. ‘ и ни одна живая душа не должна утешать умирающего несчастного в приходе вашего отца — да, он умирает; нам нужен священник, чтобы помолиться с ним, а здесь у нас есть фламандский отчет о приходском священнике. Это прекрасно говорит в пользу доктора Уолсингема!"

‘Доктор Уолсингем - лучший священник во всем мире, самый святой и благородный человек", - воскликнула храбрая маленькая Лили, стоя, как загнанный олень, ее дикие застенчивые глаза смотрели прямо в глаза тете Бекки, на щеках горел румянец, а прекрасный свет истины сиял, как звезда, на ее челе. И на мгновение это было похоже на битву; но пожилая леди улыбнулась какой-то забавной улыбочкой и слегка похлопала ее по щеке, сказав, покачав головой: "Дерзкая девчонка!"

‘ А ты, ’ сказала Лили, обнимая ее за шею, ‘ моя родная тетя Бекки, самая дорогая на свете! И вот, как говорит Джон Баньян, ‘слезы застилали им глаза’, и они оба рассмеялись, а потом поцеловались и полюбили друг друга еще сильнее. Так всегда заканчивались их маленькие ссоры.

— Что ж, доктор, мы должны делать только то, что в наших силах, - сказала тетя Бекки, серьезно глядя на врача. — И я не понимаю, почему вам не следует почитать — вы можете одолжить нам молитвенник, дорогой, - пару книг и "Отче Наш", а?

‘ Да что вы, дорогая мэм, этот парень воет о короле Людовике и американских индейцах, Доминик говорит, что привидения, констебли, дьяволы и еще кое-что похуже, мадам, и — пунш и настойка опия — его единственный шанс; не обращайте внимания на молитвенник, мисс Лили, от него нет никакого толку, миссис Чаттсуорт! Даю вам слово чести, мэм, он ничего не мог придумать об этом.

На самом деле доктор был в ужасе от того, что тетя Ребекка заставит его исполнять обязанности священника, и он думал о том, что члены клуба и олдермены Скиннерс-элли узнают об этой истории и отнесутся к ней менее серьезно, чем хотелось бы.

Итак, тетя Бекки, с разрешения Лили, позвала Доминика, чтобы осмотреть его на предмет здравомыслия Пэта Дулана, и честный лакей без колебаний объявил его совершенно несамостоятельным.

‘ Приятно помолиться с таким парнем, ей-богу, пьяным, как сова, и безумным, как мартовский заяц! моя дорогая мэм, - прошептал Тул Лилиас.

— И, Лили, дорогая, бедняжка Гертруда совсем одна... С твоей стороны было бы добродушно подняться к ней и выпить чашечку чая; но, значит, тебе холодно ... Ты боишься?

Она не боялась — она гуляла сегодня - и это пошло ей на пользу, и со стороны тети Бекки было очень мило подумать об этом, потому что ей тоже было одиноко: и вот старшая мисс Чаттсворт со своим доктором и Домиником, в их разном настроении, отправились с миссией милосердия; а Лили послала в город за двумя вожаками, Питером Брайаном и Ларри Фоем, двуногими пони, как называл их Тул.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXVI.

ПОВЕСТВУЮЩИЙ О ТОМ, КАК МИСС ЛИЛИАС ПОСЕТИЛА БЕЛЬМОНТ И УВИДЕЛА СТРАННУЮ ТРЕУГОЛКУ В ТЕНИ У ОКНА.

В то время в каждом аристократическом доме стояло кресло-портшез, собственность хозяйки дома; и к тому времени, когда прибыли носильщики и расставили шесты по местам, а верный Джон Трейси облачился в свой коричневый сюртук, отделанный белыми кружевами, и взял в руку трость (фонарь не понадобился, потому что луна светила мягко и приятно), мисс Лилиас Уолсингем натянула красную шапочку на свое хорошенькое личико и села в кресло; и вот дверь закрылась, а крыша сомкнулась. , и юная леди была изрядно недоедена. Ей так много нужно было обдумать, так много рассказать о своем дневном приключении, что не успела она подумать, что прошла и половины пути, как они уже скрылись в тени тополей, росших вдоль аллеи; и через окно она увидела гостеприимный дом, раскинувший свой белый фасад, когда они приблизились, и распахнувший крылья, чтобы обнять ее.

Дверь в холл была полуоткрыта, хотя уже давно стемнело; и собаки спустились вниз с тихим рычанием и обильным обнюхиванием, которое тут же перешло в торжественное виляние хвостами, потому что они были близки с председателями и Джоном Трейси и тоже любили Лилиас. Итак, она вышла в холл, вошла в маленькую комнату справа и, открыв дверь во внутреннюю, побольше, — там не было свечи, и было почти темно, — увидела Гертруду, стоявшую у окна, которое выходило на лужайку у реки. Та сторона дома была в тени, но она увидела, что окно открыто, и Гертруда, как ей показалось, смотрела в ее сторону, хотя и не двигалась, пока она не подошла ближе, недоумевая, почему та не подходит, а затем, остановившись в каком-то неприятном сомнении, она услышала приглушенный разговор и ясно увидела фигуру мужчины, казалось, закутанного в плащ, который стоял снаружи, прислонившись к подоконнику, и, как она полагала, держал Гертруду за руку.

Больше всего ее поразили четкие очертания треуголки с причудливо загнутыми уголками и ощущение, что она никогда раньше не видела эту шляпу в приходе Чаплизод.

Лили сделала шаг назад, и Гертруда мгновенно обернулась и, увидев ее, тихонько вскрикнула.

— Это я, Гертруда, дорогая, Лили — Лили Уолсингем, - сказала она, возможно, встревоженная не меньше самой Гертруды. - Я вернусь через минуту.

Она увидела фигуру снаружи, поспешно скользнувшую прочь вдоль стены.

— Лили, Лили, дорогая, нет, не уходи, я тебя не ждала. — И Гертруда внезапно остановилась, а потом так же внезапно сказала:

‘ Всегда пожалуйста, Лили. ’ и она опустила окно, и последовала еще одна пауза, прежде чем она сказала— ‘ Не лучше ли нам подняться в гостиную, и— и — Лили, дорогая, всегда пожалуйста. Тебе лучше?"

И она взяла маленькую Лили за руку и поцеловала ее.

Маленькая Лилиас за все это время ничего не сказала, настолько она была сбита с толку. И сердце ее учащенно забилось от какого-то страха, и она почувствовала, как холодная рука Гертруды, как ей показалось, задрожала в ее руке.

‘Да, дорогой, конечно, в гостиной, - ответила Лили. И две юные леди поднялись по лестнице, держась за руки и не обменявшись больше ни словом.

- Тетя Бекки уехала на некоторое расстояние навестить больную пенсионерку; я не ожидаю, что она вернется раньше, чем через час.

— Да, я знаю, и она приходила, дорогая Гертруда, повидаться со мной; и я бы не пришел, если бы она не попросила меня, и... и...

Она замолчала, потому что говорила извиняющимся тоном, как незваная гостья, и была потрясена, почувствовав, какая пропасть внезапно разделила их, и подавлена сознанием того, что их прежняя взаимная девичья доверчивость умерла; и происшествие того вечера, и изменившийся облик Гертруды, и их изменившиеся отношения казались ужасным сном.

Гертруда выглядела такой бледной и несчастной, и Лили видела, как ее глаза, дикие и затуманенные, раз или два украдкой бросали на нее взгляды, полные такой мрачной тревоги и вопроса, что она была совершенно неспособна поддерживать видимость их прежней веселой беседы, и чувствовала, что Гертруда читает на ее лице изумление и страх, овладевшие ею.

-Лили, дорогая, давай сядем у окна, подальше от свечей, и посмотрим на улицу; я ненавижу свет.

‘ От всего сердца, ’ ответила Лили. И два более бледных лица, чем у них, в ту ночь не смотрели на залитый лунным светом проспект.

‘ Я ненавижу свет, Лили, ’ повторила Гертруда, глядя не на свою спутницу, а прямо в эркерное окно, на темные очертания лужайки, берега реки и возвышенности на другой стороне. ‘Я ненавижу свет — да, я ненавижу свет, потому что мои мысли - тьма - да, мои мысли — тьма. Ни одно человеческое существо не знает меня, и я чувствую себя человеком, которого преследуютпризраки. Расскажи мне, что ты увидела, когда только что вошла в гостиную.

-Гертруда, дорогая, мне не следовало приходить так внезапно.

‘ Да, это было очень правильно — очень мило с твоей стороны, Лили, — правильно и по—доброму относиться ко мне как к искреннему и близкому другу, которым, видит Бог, я был для тебя, Лили, всю свою жизнь. Я думаю — по крайней мере, я так думаю — до недавнего времени, — но ты всегда была откровеннее меня - и правдивее. Ты ходила во свете, Лили, и это путь к миру. Я свернул в сторону и шел в тайне; и мне кажется, что сейчас я ступаю по долине смертной тени. Просыпаясь и разговаривая, я, тем не менее, нахожусь в одиночестве и темноте могилы. И что ты увидела, Лили, — я знаю, ты скажешь мне правду, — когда вошла в гостиную, когда я стоял у окна?

- Мне кажется, я видел фигуру мужчины в плаще и шляпе, который, как мне кажется, разговаривал с тобой шепотом, Гертруда, снаружи.

— Облик мужчины, Лили, ты права — не человека, но подобие мужчины, - продолжала она с горечью. - Потому что иногда мне кажется, что не человеческое обаяние привело меня к тирании, от которой я, можно сказать, едва дышу.

После паузы она сказала :

‘ Это покажется невероятным. Вы слышали о предложении мистера Дейнджерфилда и о том, как я к нему отнесся. Что ж, слушай.

- Гертруда, дорогая! - воскликнула Лили, которой становилось все страшнее.

— Я собираюсь, - перебила мисс Чаттсворт, - раскрыть вам свою странную, если хотите, но не виноватую - нет, не виноватую — тайну. Сейчас я не агент, а просто пассивен в этом вопросе. Но сначала ты должен дать мне свое священное слово, что ни моему отцу, ни своему, ни моей тете, ни кому-либо еще на свете ты никогда не откроешь того, что я собираюсь тебе сказать, пока я не освобожу тебя от твоего обещания.

Отказывалась ли когда-нибудь женщина от секрета? Что ж, Лили на мгновение заколебалась. Но потом вдруг наклонилась и, поцеловав ее, сказала:

‘ Нет, Гертруда, дорогая, ты не рассердишься на меня, но ты не должна раскрывать мне свой секрет. У тебя есть оправдания, которых у меня не должно было быть — ты была втянута в это сокрытие, шаг за шагом, неохотно; но, Гертруда, дорогая, я не должен этого слышать. Я не могла смотреть в лицо ни тете Бекки, ни доброму генералу, зная, что я ...

Она попыталась подобрать слово.

-Обманываешь их, Лили, - сказала Гертруда со стоном.

‘ Да, Гертруда, дорогая. И она снова поцеловала ее. ‘ И это может причинить тебе большую боль. Но все равно я от всего сердца благодарю тебя за твое доверие и любовь; и я рад больше, чем ты можешь себе представить, Герти, что они все те же. И так две девушки молча и пылко поцеловались, а бедная Гертруда Чаттсуорт безутешно плакала, глядя на мрачный пейзаж за окном.

- И ты скажешь мне, дорогой, когда станешь счастливее, а это скоро произойдет? - спросила Лили.

‘ Я сделаю это - действительно сделаю. Иногда я бываю счастливее, иногда совершенно счастлива, но сегодня вечером я очень подавлена, Лили, — ответила она.

Затем Лили утешила и приласкала свою подругу. И я должен признаться, что ей тоже было очень любопытно, и ничто, кроме страха перед тем, что она узнает тайну на таких условиях, не помешало ей услышать признание Гертруды. Но по дороге домой она возблагодарила Небеса за свое решение и была совершенно уверена, что благодаря этому стала счастливее.

Их разбудил стук тети Бекки в дверь холла и ее голоса, а также голоса Доминика под окном.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXVII.

ПОКАЗЫВАЯ, КАК НЕКОТОРЫЕ РАСПРИ В ЧАПЕЛИЗОДЕ СТАНОВИЛИСЬ ВСЕ БОЛЕЕ ОЖЕСТОЧЕННЫМИ, А ДРУГИМ ТОРЖЕСТВЕННО ПОТВОРСТВОВАЛИ.

К этому времени маленький доктор Тул по своему обыкновению вошел в клуб, проходя мимо "Феникса". Стерк играл в шашки со старым Артуром Слоувом, а Дэнджерфилд, прямой и мрачный, наблюдал за игрой через его плечо. В последнее время Тул и Стерк вели себя более отстраненно и холодно в общении, хотя эта формальность была присуща их характерам. Тул обычно задирал нос, поднимал брови и обращался к своему брату лекарю с особенно чопорным почтением, когда они встречались. Стерк, с другой стороны, коротко и угрюмо кивнул — "еще немного" — и, не говоря ни слова, развернулся на каблуках, резко дернув плечом в сторону Тула.

Дело в том, что эти два джентльмена были очень близки к тому, чтобы обменяться пистолетными выстрелами или ударами шпаги всего неделю или две назад; и все из-за потерявшего сознание джентльмена, который улыбался в своей обычной приятной манере, перегнувшись через спинку кресла Стерка. Таким образом, небольшая диспепсия Дэнджерфилда была подобна тому, чтобы навсегда вылечить ту или иную деревенскую пиявку от сердечной боли и всех других болей, свойственных плоти. Ибо Дэнджерфилд начал с Тула, и этот врач на третий день своей работы обнаружил, что Стерк вмешался и забрал пациента прямо у него из рук.

Я видел, как одна обезьяна силой разжала челюсти своего собрата, решительно просунула пальцы, вырвала из убежища за его щекой фундук, который он только что положил туда для своего личного питания и наслаждения, и сама захрустела им в суровом экстазе эгоизма; и я полагаю, что чувства четырехчеловеческой жертвы, ее ноющие челюсти, растерзанный кошелек и бон-буш во рту негодяя, немного напоминают чувства врача, перенесшего такое отвратительное унижение, как у Тула. .

Тул вполне простил Дэнджерфилда. Этот джентльмен дал ему понять, что его услуги волнуют его гораздо больше, чем услуги его соперника. Но — и это было передано строго конфиденциально — эта перемена была навязана ему — э—э... фактически дворянином — лордом Каслмеллардом, с которым доктор Стерк прямо сейчас может многое сделать; ‘и вы знаете, я не могу ссориться с милордом. Уверяю вас, это причинило мне сильную боль; и, по правде говоря, тот, кто обратился к нему с просьбой вмешаться в это дело, был, на мой взгляд, виновен в дерзости, хотя, как вы видите, я не могу на это обижаться.

-Кто подал заявление? ’ это довольно просто, ’ повторил Тул со злобной усмешкой. ‘ Шепчущий, подкопающий — и такой же глупый, как холм Хоут. Я желаю, чтобы вы были в безопасности и не попали в его руки, сэр.

И положительно, только для тети Бекки, которая всегда портила этот вид спорта и которая удерживала галантного Тула безапелляционным запретом, на следующий день были бы, по неудачному выражению Наттера, "зеленые парики".

Итак, эти джентльмены встретились на условиях, которые я описал: и антипатия Наттера тоже стала сильнее и яростнее. И действительно, с момента прибытия Дэнджерфилда и неприкрытых попыток Стерка втереться в доверие к лорду Каслмэлларду и столкнуть его со стула они по обоюдному согласию перестали разговаривать друг с другом. Когда Стерк встретил Наттера, тот, будучи выше ростом, смотрел поверх его головы на далекие предметы; и когда Наттер столкнулся со Стерком, смуглое лицо маленького джентльмена мгновенно потемнело — сначала на тень, потом еще на одну тень, а затем его окутала грозовая тьма; и он не только не сказал Стерку ни слова, но и редко открывал рот, пока этот джентльмен оставался в комнате.

С другой стороны, если некоторые распри со временем становились все мрачнее и ожесточеннее, то были и другие, которым христиане потворствовали; главной из которых была смертельная ссора между Наттером и О'Флаэрти. В вечер их памятной встречи на Пятнадцати Акрах Паддок ужинал вне дома, и О'Флаэрти был слишком измотан, чтобы предпринять какие-либо шаги к лучшему взаимопониманию. Но на следующий вечер, когда клуб устроил грандиозный ужин в гостиной короля Вильгельма, с Наттером было условлено, что состоится джентльменское примирение; и соответственно, около девяти часов, когда ожидалось прибытие Наттера, Паддок с подобающей случаю помпезностью и серьезностью в сопровождении О'Флаэрти, произносящего напыщенную речь, вошел в просторную гостиную.

Когда они вошли, вокруг раздался взрыв смеха, раздались хлопки в ладоши и гром веселых аплодисментов; и в центре был виден Том Тул, сидящий на полу, обхватив колени, с обнаженным мечом подмышкой, с глазами, поднятыми к потолку, и такой невыразимо нелепой гримасой на его странном маленьком личике, что малыш Паддок едва не взорвался неприличным взрывом смеха.

Деверо, сидевший у двери, к счастью, увидел их, когда они вошли, и громко объявил— ‘Лейтенант Паддок, джентльмены, и лейтенант Фейерверкер О'Флаэрти’. Ибо, хотя Цыган Деверо и любил немного пошалить, он не получал удовольствия от того, что было настолько серьезно, поскольку Мастер Фейерверков из Галвега, скорее всего, пустил бы пыль в глаза в таком деликатном вопросе, как его недавние боевые действия на Пятнадцати Акрах.

Тул мгновенно вскочил на ноги, поправляя парик и разглядывая вновь прибывших с напряженной, но неловкой серьезностью, которая вызвала некоторое сдерживаемое веселье среди собравшихся.

Для спокойствия деревни было к лучшему, что О'Флаэрти собирался произнести небольшую речь — ситуация, которая обычно лишала его половины рассудка. Все еще с подозрением на сознательную слабость, он прочел что—то трогающее его в общем гуле и выражении лиц собравшихся; и сказал Деверо, нарочно достаточно громко, чтобы услышал Тул: "Энсин Паддок и я были бы горды узнать, что за дурачество творилось на танцполе, и для чего мы, к сожалению, прибыли слишком поздно?"

- Дурачество, сэр, неприятное слово! - воскликнул маленький доктор, распаляясь, потому что он был охотничьим петухом.

‘ Он имеет в виду Тома Тулери, ’ вмешался Деверо, ‘ напротив, самое приятное слово в Чаплизоде. Прошу вас, позвольте мне сказать несколько слов посерьезнее. Мне поручено, лейтенант Паддок и лейтенант О'Флаэрти, - поклон каждому, - мистером Махони, который недавно исполнял роль секунданта мистера Наттера, молиться, чтобы вы были настолько любезны, чтобы принять его извинения за то, что не присутствовали на этой, как мы все надеемся, самой приятной встрече. Наш преподобный друг, отец Роуч, гостем которого он имел честь быть, может более точно рассказать вам о срочном характере дела, по которому он отбыл.

Отец Роуч попытался остановить капитана укоризненным взглядом, но этот бесчувственный офицер, несмотря ни на что, завершил свой приговор взмахом руки и поклоном священнослужителю; и в тот же момент сел, предоставив ему кресло.

Дело в том, что в то утро в неурочный час трое судебных приставов — поскольку экскурсия считалась опасной — хитростью проникли в жилище преподобного отца и схватили благородного Патрика Мэхони, когда он мирно спал в своей постели, к ужасу простой горничной, впустившей их. Честный отец Роуч был за то, чтобы показать борьбу от имени своего гостя. Услышав шум и догадавшись о его причине — ведь Пэт бежал из королевства Керри от опасностей того же рода, — его преподобие вскочил с кровати, грохнув на пол большой фунт, и, не зная, где искать свою одежду в темноте, схватил стихарь, который всегда лежал в шкафу в изголовье его кровати, и натянул его с поразительной быстротой, волоча по полу два с половиной фунта лучшего бекона мистера Фогарти, который святой человек спрятал в складках этого священного облачения, чтобы ускользнуть от хищных глаз мистера Фогарти. инстинкты женщин, и от которых они с мистером Махони имели обыкновение отталкиваться в своих веселых поступках.

Ставень на окне бедняги Мэхони к этому времени был открыт, и в сером свете виднелась мрачная фигура отца Роуча в стихаре, угрожающе вплывшего в комнату. Но судебные приставы были отборными людьми, широкоплечими и атлетически сложенными, с активными на вид зазывалами. Veni, vidi, victus sum! одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что все потеряно.

‘ Благословляю тебя, Пег Финиган! и это ты их впустила? - пробормотал его преподобие с глубоким чувством.

- По чьему иску? - осведомился великодушный разбойник, садясь среди одеял.

- Миссис Элизабет Вулли, родственница и администратор покойного мистера Тимотеуса Вулли с Хай-стрит в Дублине, портной, - ответил хор полицейских.

‘ Вулли— я так и думал, ’ сказал пленник. "Хотел бы я, чтобы я держал ее за волосы, пусть ей не везет!"

И он ушел, к огорчению добродушного священнослужителя, пообещав, тем не менее, с безутешным наигранным весельем, что все уладится и он снова окажется под крышей священника до наступления ночи.

— Я не совсем понимаю суть дела, джентльмены, — сказал отец Роуч с заметным колебанием.

—Срочное, однако, это было, не так ли? - спросил Деверо.

— Срочно — хорошо; конечно — а — а — а ...

‘ И вызов, которому никто не сопротивлялся — от леди— Да? Вы так сказали, отец Роуч, - настаивал Деверо.

— А — от лиди — а — да - конечно, - ответил он.

— Вдова, не так ли? - осведомился Деверо.

- Несомненно, видда, - сказал священник.

‘ Этого больше не будет, - сказал малыш Паддок, к бесконечному облегчению преподобного отца, который бросил еще один укоризненный взгляд на Деверо и пробормотал свое возмущение про себя. — Я совершенно удовлетворен; и поэтому, осмелюсь предположить, лейтенант О'Флаэрти ...

- А он не собирается что-нибудь сказать Наттеру? - поинтересовался Деверо.

‘ Да, - прошептал Паддок, - я надеюсь, он справится с этим. Я ... я сам написал несколько предложений, но он ни в коем случае не совершенен — на самом деле, между нами говоря, он довольно медленно учится.

‘ Может, ты еще раз прочистишь ему голову, Паддок? Паддок предпочел не слушать это предложение, но Наттер в ответ на комплиментарную речь Паддока в двух-трех словах заявил о своей готовности пойти навстречу лейтенанту О'Флаэрти: "и будь я проклят, сэр, если я знаю в этот момент, что я сделал или сказал, чтобы оскорбить его".

Затем последовала великодушная, но почти неразборчивая речь О'Флаэрти, подсказанная литтлом Паддоком, который, будучи ответственным за композицию, нервничал во время произнесения этой замечательной речи больше, чем сам оратор; и "неописуемо задыхался", услышав, как у него искажаются периоды речи; и ему даже пришлось держать О'Флаэрти за руку и шептать в агонии: "Еще не ... сверните это ... еще не..." — чтобы помешать неисправимому фейерверкеру вытянуться вперед. его костлявая красная рука прежде, чем он добрался до того самого эффектного пассажа, который Паддок впоследствии так хорошо произнес наедине с Диком Деверо, начиная: "и таким образом я приветствую... "

Таким образом, произошло полное примирение, и джентльмены клуба, включая Тула, были более чем когда-либо озадачены, пытаясь понять причину ссоры, поскольку Паддок великолепно хранил тайну О'Флаэрти, и мир царил в душе О'Флаэрти почти до десяти месяцев спустя, когда Клафф, рассказывавший об американской войне, спросил О'Флаэрти, который был полон энтузиазма, не хотел бы он "чисто побриться индийским ножом для снятия скальпов", после чего О'Флаэрти встал. выпрямившись и с минуту сердито озираясь по сторонам, он молча вышел из комнаты и немедленно проконсультировался по этому поводу с Паддоком, который после минутного размышления пришел к выводу, что это не более чем случайная путаница.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXVIII.

СНЫ И НЕПРИЯТНОСТИ, И МРАЧНЫЙ ВЗГЛЯД В СТОРОНУ.

Так что в клубе не было никакой вражды, о которой стоило бы говорить, кроме тех, в центре которых был доктор Стерк; и в тот вечер Тул заметил, что Стерк выглядит очень плохо — и, по правде говоря, так оно и было; и было также ясно, что он не был вовлечен в игру, потому что старый Слоуи, у которого раньше не было шансов с ним, победил его три раза подряд, что привело Стерка в ярость, как мелочи приводят в ярость человека, которого медленно лихорадит от тайной беды. Он швырнул проигранные три шиллинга с большей силой, чем было необходимо, и, пробормотав проклятие, нахлобучил шляпу и с довольно раскрасневшимся лицом взял газету за другим столиком. Ему случайно попалось на глаза скорбное обращение к тем, ‘кого Провидение осчастливило богатством", от имени джентльмена, ‘который когда-то занимал должность при его Величестве, а теперь внезапно, в результате неожиданных поворотов судьбы, оказался со своей несчастной женой и пятью маленькими детьми без хлеба и умолял своих преуспевающих сограждан оказать благотворительную помощь, которую еще несколько месяцев назад он имел обыкновение и удовольствие раздавать другим’. И это кольнуло его тайным уколом неуверенности и ужаса. Теперь на него очень сильно действовали мелочи. Поэтому он бросил газету и направился к своему дому, засунув руки в карманы, и снова подумал о Дэнджерфилде, и о том, кем, черт возьми, он мог быть, и действительно ли он когда—нибудь, где бы то ни было - телом или духом — встречался с ним, как ему раньше казалось с какой-то неопределенностью. А потом эти проклятые сны: он не испытал облегчения, как ожидал, раскрыв их. Ощущение зловещего смысла, указывающего на него во всех их гротескных образах и декорациях, все еще преследовало его.

‘Пастор Уолсингем, при всей его начитанности, - пробормотал он как бы про себя, - ничем не лучше старой женщины; а этот плут и шут, мистер аптекарь Тул, выглядел странно, злобный пес, только для того, чтобы побеспокоить меня. Хотя я удивляюсь доктору Уолсингему. Разумный человек поднял бы меня на смех. Клянусь душой, я думаю, он верит в сны. И Стерк презрительно рассмеялся про себя. Все это было притворством и адресовано строго самому себе, который видел все насквозь; но все же он практиковался в этом. ‘Если бы эти адские потери не испортили мне желудок. Я не должен был вспоминать о них, а тем более позволять им преследовать меня таким образом, словно проклятая вереница призраков. Я попробую горечавку завтра.

Все и вся тыкали в одну точку его тайных страхов. Доктор Уолсингем произнес проповедь по этому тексту: ‘Помните о днях тьмы, ибо их много’. Он затрагивал потрясающие темы смерти и страшного суда в присущей ректору странной, торжественной, размеренной манере, и весь последующий день звенел в ушах Стерка, как когда-то давным-давно барабаны и флейты в приглушенном раскате Мертвого марша, прежде чем его ухо привыкло к его волнующему раскату. Проповеди обычно действовали на Стерка не больше, чем на других военных джентльменов. Но он был в болезненном состоянии; и в этих двух терминах или фразах, которые сами по себе ничего не значили, случайно был затронут чувствительный и тайный центр боли в душе доктора.

Например, когда он назвал смерть "великим банкротством, которое в одно мгновение сделает мирского человека единственным человеком в его доме, не стоящим и шиллинга", проповедник бессознательно уловил тайный страх в глубинах сознания Стерка, который глухим громом отозвался на звучные интонации и ужасную тему священника.

Было время, когда Стерк, как и другие проницательные, суетливые ребята, не возражал против того, чтобы услышать, кого казнили в его доме, кто был банкротом, а кто сидел сложа руки; но теперь он уклонялся от подобных фраз. Ему было ненавистно думать, что умный парень когда-либо был абсолютно разорен в великой мировой игре. Он быстро отвел взгляд от "Газетт", лежавшей вместе с другими газетами на столе клуба, потому что ее мрачные страницы, казалось, смотрели ему в лицо со значением, как будто когда-нибудь им предстояло выполнить небольшую официальную обязанность; и когда Клафф или Тул объявляли о неожиданном банкротстве в клубной комнате, в ушах у него звенело, как от пощечины, и полчаса после этого его подташнивало.

Один из тех уродливых снов, которые преследовали его по ночам, возможно, позаимствовал подсказку из проповеди доктора Уолсингема. Стерку показалось, что он услышал хорошо знакомый бодрый голос Тула, который воскликнул под его окнами: ‘Что этот грязный попрошайка здесь делает? фу! от него пахнет падалью — ха, ха-ха!’ и, выглянув во сне из окна своей гостиной, он увидел убогого нищего, просящего милостыню у двери в холл. ‘ Эй, вы, сэр, что вам там нужно? ’ воскликнул врач с какой-то необъяснимой антипатией и страхом. ‘Он потерял свой последний шиллинг во время великого банкротства в октябре", - раздался голос Дунстана у него над ухом; и в землистом лице, которое нищий повернул к нему, Стерк узнал свои собственные черты — ‘Это я’. Он выругался и в ужасе проснулся, не понимая, где находится. — Я... я умираю.

‘Октябрь, — подумал Стерк, - банкротство. - Это просто потому, что я все время думаю об этом адском счете, и о продлении срока аренды старины Дайла, и об арендной плате.

Действительно, хирург предвкушал шторм, и октябрьская навигация была такой угрожающей, ужасной и почти отчаянной, когда он в одиночестве простоял ужасную вахту у штурвала, с горящими щеками и дрожащей рукой, стоически полагаясь на удачу и надеясь вопреки всему, что скалы растают, а море перестанет тонуть, что было почти чудом, что он не прыгнул за борт, только потому, что был уверен в холодной голове, спокойном сердце и одном глубоком сне.

А потом он подсчитывал свои долги за тот проклятый месяц, на пороге которого он уже стоял; и тогда он думал о каждом пенни, который ему причитался, и о том, что можно было бы спасти и выжать из беглецов и банкротов, чьи счета были у него на руках и которых он проклинал в своей постели, сжимая кулаки и стиснув зубы, когда бедная маленькая миссис Стерк, ничего не подозревая об этой опасности и помолившись, крепко спала рядом с ним. Тогда он обычно думал, что если бы он только смог вовремя обратиться в агентство, это устроило бы его — он мог бы занять 200 фунтов стерлингов на следующий день после назначения; и он должен поднажать и расширить свою практику. Это было нелепо, этот мерзавец малыш Тул, уводящий лучшие семьи в округе и стоящий на пути такого человека, как он; и Наттер тоже — да ведь лорд Каслмеллард знал не хуже него, что Наттер не годится для управления поместьем, и что он был — Наттер без ребенка или вообще без кого-либо, а у него семеро детей! и он со стоном пересчитал их в уме. ‘ Что с ними должно было случиться? Тогда Наттер безжалостно обрушился бы на него из-за арендной платы; и Дэнджерфилд, если бы действительно захотел это сделать (черт возьми, он никому не доверял), не смог бы его контролировать; а лорд Каслмеллард, эгоистичный распутник, уехал в Париж, оставив свой бизнес в руках этого старого озлобленного неудачника, который пойдет на все, чтобы погубить его.

Затем он прикинул шансы занять сотню фунтов у генерала — как делал по пятьдесят раз днем и ночью, но всегда с одним и тем же результатом: "Нет, будь он проклят, он слаб, как правительство в юбке, он ничего не предпримет без разрешения своей сестры, а она ненавидит меня, как яд"; а потом он подумал: "Попросить лорда Каслмелларда — время еще есть — дать мне месяц или два на оплату квартиры, но если старый пройдоха подумает, что я задолжал два пенса, я мог бы свистнуть агентству, и я бы не стал этого делать". и кроме того, фейт! — Я не думаю, что он стал бы вмешиваться.

Затем часы внизу пробивали "три", и он с глубоким вздохом радовался, что большая часть ночи миновала, и все же боялся наступления утра.

А потом он снова прикидывал свои шансы и думал, что, скорее всего, даст ему месяц или два. Старина Дайл — Бах! он каменный, он не дал бы мне и часа. Или Карни, будь он проклят, если Лукас не сдвинет его с места. И нет, Лукас - негодяй, эгоистичная скотина: он обязан мне своим местом; и я не думаю, что он и пальцем пошевелит, чтобы спасти меня от гибели. Или Чокнутый — Чокнутый, в самом деле! — почему этот дьявол ждал полгода, чтобы при первой же возможности доставить ему неприятности.

И тогда Стерк перевернулся на спину, как, мы можем предположить, перевернулся бы святой Антоний на своей решетке, и закатил глаза к темной кровати; и издал жалобный стон, и подумал о трех неумолимых судьбах, Карни, Наттере и Дайле, которые в тот момент держали в руках меру, нитку и ножницы его судьбы; и, отчаянно стоя в темноте на краю пропасти, он мысленно запихнул трех уродливых духов вместе в свой мешок и, кружась, швырнул их в бездну. погрузись в озеро, которое горит огнем и серой.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXIX.

РАССКАЗЫВАЮЩАЯ, КАК ЛИЛИАС УОЛСИНГЕМ ОБНАРУЖИЛА ДВУХ ЛЕДИ, ОЖИДАВШИХ ЕЕ ПРИБЫТИЯ В "ВЯЗАХ".

Когда Лилиас Уолсингем, которую высадили в холле "Вязов", вышла и откинула капюшон, она увидела двух сидящих там женщин, которые встали, когда она появилась, и вежливо поклонились каждой. Старшая была хрупкой худощавой женщиной лет пятидесяти или старше, со смуглыми чертами лица, но с большими глазами - остатками ранней красоты. Другая - юная фигура, на дюйм или два выше, стройная и округлая, с парой глаз, таких же больших и темных, как у других, которые смотрели из-под красного капюшона, как показалось, серьезно и печально, на мисс Уолсингем.

- Добрый вечер, добрые соседи, - сказала мисс Лили в своей обычной дружелюбной манере. - хозяин в городе и вернется только завтра; но, может быть, вы захотите поговорить со мной?

‘Здесь не место для таких, как вы", - хрипло сказал старый Джон Трейси, ибо знал их с привилегией старого слуги. "Если вы хотите увидеть его буйство, вы должны прийти утром".

- Но это может быть что-то такое, Джон, что не может ждать, и что я могу сделать, - сказала Лили.

— И это верно для вас, миледи, - сказала пожилая женщина, протягивая еще один шиллинг. - И я не задержу вас, мэм, даже на пять минут, если вы изволите, а такие, как вы, - сказала она сварливо в сторону, сверкнув своими большими глазами на Джона Трейси, - стоят между теми, кто хочет быть хорошим, и бедными - так вы и делаете, кастрюльщики и полировальщики костей, к несчастью для вас.

Младшая женщина дернула старшую за юбку, но Лили не услышала. Она уже была в гостиной.

- Да, вот оно что, - ухмыльнулся старый Джон, покачивая головой.

И вот вышла старая Салли и попросила женщин войти и поставить для них стулья, пока Лили снимала перчатки и капюшон у стола.

— Сначала ты скажешь мне, кто ты, — попросила Лили, - моя хорошая, потому что я не думаю, что мы встречались раньше, а потом скажешь, что я могу для тебя сделать.

‘ Я Уидди Глинн, мэм, из вашего дома, которая живет в Палмерстауне, недалеко от парома, и играет с вами; а это моя маленькая девочка, мэм, прошу прощения. Нэн, посмотри на леди снизу вверх, шлюха ты этакая.

Она не нуждалась в увещеваниях, потому что действительно смотрела на леди любопытным и очень печальным взглядом.

- И то, что я собираюсь сказать, миледи, если позволите, мне лучше высказать наедине. - и надзирательница взглянула на старую Салли и еще раз вежливо кивнула.

‘Очень хорошо, ’ сказала мисс Уолсингем. - Салли, дорогая, добрая женщина хочет поговорить со мной наедине, так что ты можешь пойти и подождать меня в моей комнате.

Итак, молодая леди осталась одна в присутствии двух своих посетителей, после чего, рассыпавшись в любезностях и с большой словоохотливостью, пожилая дама начала:

‘Мы слышали, мэм, что капитан Деверо из артиллерии здесь, в Чаплизоде, мэм, который уехал в Англию, ухаживал за вами, миледи; и я пришел сюда с этой маленькой девочкой, мэм, если позволите, чтобы сказать вам, если так оно и есть, мэм, что в эту минуту в iv тюрьме нет большего злодея — кто привел туда мою бедную маленькую девочку к позору и гибели, мэм?"

Тут Нэн Глинн начала всхлипывать в свой фартук.

‘ Это ты, Ричард Деверо, пообещал ей брак - положив руку на Библию, преклонив колено. Это вы, Ричард Деверо, вы закоренелый негодяй — да, мэм, этот отвергнутый негодяй — (не плачьте, дурочка) — надели это кольцо, видите, ей на палец, мисс, и в комнате был священник, и если когда-либо мужчина был мужем женщины в очах Божьих, то Ричард Деверо женат на Нэн Глинн, бедной и простодушной, какой она сейчас стоит.

- Перестань, мама, - всхлипнула Нэн, оттаскивая ее за руку. - Разве ты не видишь, что леди больна.

‘ Нет—нет, ничего особенного; просто— просто потрясена, ’ ответила бедная Лилиас, белая, как мрамор, и говорившая почти шепотом. ‘ Но я не могу сказать, что капитан Деверо когда-либо разговаривал со мной так, как вы предполагаете, вот и все. Мне больше нечего сказать.

Нэн Глинн, всхлипывая и все еще прижимая фартук к глазам, скользнула к двери, но ее мать с грубой хитростью в глазах пристально посмотрела на бедную молодую леди, в некотором роде ее жертву, и добавила более сурово:

— Что ж, миледи, я горжусь тем, что слышу это, и, во всяком случае, ничего страшного не произошло; и я подумал, что будет только правильно, если я скажу вам правду и предупрежу вас, миледи; и вот надпись аттерни, мэм, — если вы соблаговолите прочитать ее, — мистер Бэгшот, Томас—стрит, iv — говорит, если вы соблаговолите взглянуть на нее, - что это хороший брак, и что, если он женится на какой-нибудь другой женщине. добрый или простодушный, он подаст на него в суд за дело моей дочери, черного, закоренелого злодея, и арестует его с обожженной рукой за двоеженство; и это было единственно верным решением, миледи, как говорили горожане, будто он пытался обольстить вас, мисс, истребителя, потому что он обугливал птиц с деревьев, сожитель; и я расскажу его буйству все об этом, когда увижу его утром - потому что это так. единственно верное, что он должен знать. Пожелай леди спокойной ночи, Нэн, шлюха, и то же самое от меня, мэм.

И, проявив еще одну любезность, Глинны из Палмерстауна удалились.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XL.

О ПОСЫЛЬНОМ Из ХРАНИЛИЩА ЧЕЙПЛИЗОД, КОТОРЫЙ ЖДАЛ МИСТЕРА МЕРВИНА В ТАЙЛЕД-ХАУСЕ.

Как раз в это время Мервин поднимался по крутой дороге Баллифермот. Тогда это была пустынная тропинка, над которой нависали огромные кусты и живые изгороди; и по мере того, как другие эмоции утихали, его охватывало что-то от холода и волнения одиночества. Луна пробиралась сквозь пестрые массы облаков. Дыхание ночи слегка шелестело в кустах и, казалось, сопровождало ее шаги странным вздохом и хихиканьем. Он остановился и оглянулся под ветвями старого терновника, и проследил на фоне темного горизонта еще более темные очертания увитой плющом церковной башни Чаплизода, и подумал о мертвых, которые лежали там, и обо всем, что могли рассказать эти запечатанные губы, и старые рассказы о странных встречах на вересковых пустошах и в пустынных местах с ушедшими духами промелькнули в его мозгу; и меланхоличный порыв ночного воздуха коснулся его ушей, и он повернулся и более быстрым шагом направился к своему мрачному жилищу, миновав справа церковный двор Баллифермота. Среди доков и крапивы было много надгробий: одни короткие, другие высокие, некоторые прямые, а некоторые скошенные назад, а некоторые с поднятым плечом, и одинокий старый ясень, неподвижный и покрытый росой, холодно мерцающий среди неподвижных теней; и вот, наконец, он увидел тяжелые массы старого вяза и бледный, выглядывающий фасад "Дома с черепицей", и через тесную и унылую аллею вязов он добрался до фасада особняка. В окнах нижнего этажа не было ни проблеска света, даже бесшумного порхания летучей мыши над темным маленьким двориком. Его ключ открыл дверь. Он знал, что его слуги спят. В его неприкрытой независимости было что-то циничное. Это было не похоже на то, к чему он привык, и его дикость соответствовала его горькому и необщительному настроению в последнее время.

Но его шаги, раздававшиеся по коридору, и рассказы о месте, которое он осознавал. Однако он боролся со своими тревожными глупыми ощущениями, и хотя знал, что в его спальне горит свеча, он свернул в сторону у подножия большой лестницы, спотыкаясь и ощупью пробрался в старую, обшитую деревянными панелями заднюю гостиную, которая выходила через большое эркерное окно на сад с привидениями, и сел в его мрачном одиночестве.

Он размышлял о своей собственной тяжелой судьбе — о подлости человеческого рода - о жгучих обидах, которые, как он был уверен, были в прежние времена, о неумолимом преследовании его семьи Фортуной и о стигийской пропасти, углубившейся между ним и предметом его любви; и его душа омрачалась жестоким отчаянием и неоформленными, но злыми мыслями, которые привлекали искусителя.

Темнота и ассоциации, царившие в этом месте, были нездоровыми, и он уже собирался покинуть его ради своей свечи, но внезапно ему показалось, что он слышит звук, более близкий, чем дуновение ветерка в старых деревьях сада.

Это было размеренное дыхание кого-то в комнате. Он затаил дыхание, прислушиваясь — "Одна из собак", - подумал он и тихонько позвал их, но ни одна собака не подошла. ‘ Значит, ветер в трубе. ’ и он решительно встал, намереваясь открыть полузакрытый ставень. При этом ему показалось, что он услышал дыхание рядом с собой и прошел мимо кого-то в темноте.

С неприятным ожиданием он распахнул ставни и, несомненно, увидел, совершенно безошибочно, темную фигуру в кресле; настолько темную, что он не мог различить ничего, кроме грубых, но несомненных очертаний человеческой фигуры; и несколько секунд он стоял, держа в руке открытую ставню, и смотрел на нее с таким реальным страхом, какого, возможно, никогда прежде не испытывал. Бледная Геката, теперь, как казалось, вовлеченная в заговор, внезапно убрала пелену со своего лица и полностью осветила фигуру. Стройная, высокая фигура в темной одежде и, как показалось, лицо, которого он никогда раньше не видел — черные волосы, бледные черты, зловещая улыбка, очень синий подбородок и закрытые глаза.

Охваченный странным ужасом и почти ожидая увидеть, как оно претерпит какую-нибудь ужасную метаморфозу, Мервин стоял, уставившись на мертвенно-бледного незваного гостя.

‘ Эй! кто это? - сурово крикнул Мервин.

Фигура открыла глаза с диким взглядом, как будто он не открывал их сто лет назад, и неуверенным движением поднялась, возвращая взгляд Мервину, как будто он не знал, где находится.

- Кто вы? - повторил Мервин.

Призрак, казалось, медленно приходил в себя и только сказал: "Мистер Мервин?"

- Кто вы такой, сэр? - снова крикнул Мервин.

- Зекиэль Айронс, - ответил он.

‘Утюги? кто вы такой, и что вам здесь нужно, сэр? - требовательно спросил Мервин.

- Клерк из Чаплизода, - продолжил он спокойно и на редкость сурово, но немного хрипловато, как человек после выпивки.

Теперь Мервин разозлился.

‘ Клерк из Чаплизода — здесь - спит в моей гостиной! Что, черт возьми, сэр, вы имеете в виду?

‘ Спите— сэр— спите! Вот те, кто спит с открытыми глазами. Сэр, вы знаете, кто это может быть; некоторые спят достаточно крепко, как мы с вами; а некоторые — лунатики, - ответил Айронс; и его загадочный тон каким—то образом успокоил Мервина, потому что он сказал более спокойно:

- Ну, и что из всего этого следует, сэр?

‘ Сообщение, ’ ответил Айронс. Манеры этого человека, хотя и спокойные, были упорными и несколько дикими.

- Тогда дай это мне, - сказал Мервин, ожидая получить записку и протягивая руку.

- У меня нет ничего для вашей руки, сэр, это для вашего уха, - сказал он.

- Тогда от кого и что? - спросил Мервин, снова теряя терпение.

— Прошу прощения, мистер Мервин; у меня много дел, я хожу туда—сюда, иногда рано, иногда поздно, в церковь - церковь Чаплизод - совсем одна, сэр; и я часто думаю о вас, когда прохожу под сводом с южной стороны.

- Я спрашиваю, сэр, в чем ваше послание и кто его передает? - настаивал Мервин.

- Твой отец, - ответил Айронс.

Мервин вопросительно посмотрел на клерка — он что, сумасшедший или что? ... и, казалось, проглотил какой—то ужас, прежде чем его гнев поднялся снова.

— Вы ошибаетесь, мой отец мертв, - сказал он свирепым, но взволнованным шепотом.

— Он мертв, сэр ... да, - ответил его мрачный посетитель с той же легкой улыбкой и циничным спокойствием.

- Говори, Сиррах, от кого ты пришел?

‘ Покойный достопочтенный лорд виконт Дюноран. Говорил он, как я уже говорил, немного хрипловато, как человек, выпивший немного спиртного.

— Ты был пьян и смеешь смешивать имя моего ... моего отца со своими пьяными мечтами и лепетом, ты, жалкий сопляк!

Как раз в этот момент облако закрыло луну, и Айронс потемнел, словно собираясь исчезнуть, как оскорбленное привидение. Но это длилось всего минуту, и он появился в возвращающемся свете и заговорил:

‘ Глоток виски в "Сэлмон Хаусе", чтобы взбодриться перед приходом сюда. Я не пьян - это точно. Он ответил совершенно невозмутимо, как человек, разговаривающий сам с собой.

— И ... почему... что вы имеете в виду, говоря о нем? — повторил Мервин, необъяснимо взволнованный.

- С вашего позволения, сэр, я говорю за него. Предположим, он приветствует вас сообщением, а вы не хотите его выслушать?

- Ты сумасшедший, - сказал Мервин с ледяным взглядом, для которого весь разговор начал превращаться в сон.

- Похоже, что вы сумасшедший, сэр, ’ ответил Айронс мрачным, уродливым тоном, но с невозмутимым лицом. ‘Это было нелегкое дело, которое привело меня сюда — послание — туда - хорошо! — ваш достопочтенный отец, который лежит в свинце и дубе, без имени на крышке гроба, желает, чтобы вы знали, что то, что он сказал, было ... так и должно быть ... и я могу это доказать...

-Что? — он сказал что? — что это? — что ты можешь доказать? Говори, сэр!" - и его глаза блеснули белизной в лунном свете, а рука потянулась к горлу Айронса, и он выглядел наполовину вне себя и весь дрожал.

- Опустите руку, или вы больше ничего от меня не услышите, - сказал Айронс, тоже немного преобразившийся.

Мервин молча опустил руку, прижатую к боку, и, сжав губы, нетерпеливо кивнул ему.

— Да, сэр, он хочет, чтобы вы поняли, что он никогда этого не делал, и я могу это доказать - но не буду!’

В этот момент в руке Мервина что-то блеснуло, и он шагнул к Айронсу, с грохотом опрокинув стул.

— Вы у меня в руках - выходите, и вы покойник, - сказал клерк хриплым голосом, отступая в глубокую темноту к двери, и в его вытянутой руке едва различимо блеснуло дуло пистолета.

— Останься ... не уходи! — крикнул Мервин пронзительным голосом. — Я заклинаю ... я умоляю... Кем бы ты ни был, вернись ... Видишь, я безоружен! (и он отшвырнул меч обратно к окну).

— Вы, молодые джентльмены, всегда за то, чтобы рисовать на бедных телах - что было бы, если бы я не позаботился о себе, сэр, и не приехал с мебелью? - сказал Айронс своим обычным ровным тоном.

— Я не знаю ... Мне все равно — Мне все равно, даже если бы я умер. Да, да, это правда, я почти жалею, что он не застрелил меня.

- Имейте в виду, сэр, вы полагаетесь на честь, - сказал клерк своим прежним тоном, медленно пятясь назад, держа правую руку в кармане пальто и со спокойным подозрением глядя на Мервина и следя за его движениями.

— Я не знаю, кто ты такой, но если бы ты когда—нибудь знал, что такое человеческие чувства ... Я говорю, если ты хоть в чем-то способен на сострадание, ты скорее убьешь меня одним ударом, чем будешь и дальше тешить себя ужасной надеждой, которая была моей пыткой... Я верю в свое безумие, всю мою жизнь.

‘ Что ж, сэр, ’ мягко сказал Айронс с безмятежным подобием улыбки на лице, - если вы хотите поговорить со мной, вам следует относиться ко мне иначе; ибо, по правде говоря, в тот раз я был ближе к тому, чтобы убить вас, чем вы предполагали, и все это время я не желал вам зла! и все же, если бы я думал, что ты собираешься сказать кому-нибудь из живущих, что Зекиэль Айронс, клерк, был здесь во вторник вечером, я бы, наверное, застрелил тебя сейчас.

‘ Вы хотите сохранить свой визит в тайне? что ж, клянусь честью, никто из живущих не узнает об этом, - сказал Мервин. "Продолжай".

- Мне нечего сказать, ваша честь, но, во-первых, как вы думаете, слышали ли ваши слуги шум только что?

‘ Старуха глухая, а ее дочь не смеет пошевелиться с наступлением ночи. Не бойся, что тебе помешают.

‘ Да, я знаю; говорят, в доме водятся привидения, но мертвецы не рассказывают сказок. Я боюсь живых, я думал, будет темнее — тучи странным образом разошлись; для меня это все, чего стоит моя жизнь, быть увиденным рядом с этим Обшитым Плиткой Домом; и вы никогда не заговариваете со мной и, кажется, не узнаете меня, когда случайно встречаетесь, вы не возражаете, сэр? Я и сам достаточно плох, но есть люди и похуже.

- Договорились, признания не будет, - ответил Мервин.

‘ Вот они, наблюдающие за мной, которые могут видеть в облаках или бегущих водах то, о чем ты думаешь за милю отсюда, которые могут двигаться мягко, как призраки, и могут сжимать так сильно, как ад, когда это необходимо. Так что потерпите немного — я передал вам послание — я говорю вам, что это правда; а что касается того, что я могу доказать это сейчас, вы видите, и я не могу; но час приближается, только будьте терпеливы и поклянитесь, сэр, своей душой и честью, что вы не позволите мне погибнуть из-за того, что я говорю правду.

‘ Клянусь душой и честью, я серьезно, - ответил Мервин. - Продолжайте.

"И никогда не говори, ни высокопоставленному, ни низкому, богатому или бедному, мужчине, женщине или ребенку, что я приходил сюда; потому что — неважно".

- Это я тоже обещаю; ради Бога, продолжай.

‘ С вашего позволения, сэр, нет, ни слова больше, пока не придет время, - ответил Айронс. - Я уйду так же, как пришел. И он поднял оконную раму, легко выбрался на траву и заскользил среди гигантских старых фруктовых деревьев, не прошло и минуты, как он исчез.

Возможно, он пришел с намерением большего. Какое-то время казалось, что он решился, подумал Мервин, на полное раскрытие, но потом заколебался и, поразмыслив, отступил назад. Однако, какой бы бесплодной и дразнящей ни была эта странная конференция, она все же стоила миров, поскольку указывала на квартал, откуда в конечном итоге можно было ожидать получения информации.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XLI.

В КОТОРОЙ СВЯЩЕННИК ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ, И ЛИЛИ ВЫСКАЗЫВАЕТ СВОЕ МНЕНИЕ, А ВРЕМЯ ТЕЧЕТ НЕЗАМЕТНО, И ТЕТЯ РЕБЕККА ЗАХОДИТ В "ВЯЗЫ".

На следующее утро, пунктуальность в начале завтрака-часа в те дни, радостный голос старого ректора была слышна в саду рельсы, что фасадом дома, и выбежала том Клинтона, из конюшни, и его ‘raverence, с уютными фразу, и с приятной улыбкой, - добро пожаловать домой, - и держал его за уздечку и стремя, пока священник, с доброй улыбкой, и с полдюжины запросов, и воздух человек, который, совершив долгое путешествие и дальнюю пребывания, расширяет увидев знакомые лица и места домой; он был в отъезде, чтобы быть уверенным, только на одну ночь и часть дня, но его сердце Клаве, чтобы его дом и его дорогая; и Лилии побежал к калитке, чтобы встретить его, с ее добрая улыбка и приветствие, казалось, ласковее и нежнее, чем когда-либо, а потом они целовались и обнимались, и целовались снова, и он потрепал ее по щеке и думал, что она выглядела немного бледной, но не сказал бы, что тогда это был не совсем веселый; и поэтому они активизировали два или три ярда гравием дорожки — она на правом боку, с ее правую руку в свою и левой цепляясь за его руку, и птенец рядом с ним, и ведет его до дома, как возлюбленная в плену.

И вот за завтраком он рассказал обо всех своих приключениях, рассказал, кто был на званом обеде, и описал наряды двух прекрасных дам — ибо доктор был искусен в модистке, хотя об этом было так же мало известно, как о таланте Дон Кихота мастерить птичьи клетки и зубочистки, о котором он поведал, как мы помним, в одной из своих бесед с честным Санчо под пробковыми деревьями. Он рассказал ей весь свой невинный запас сплетен в своей простой, приятной манере; и его маленькая Лили сидела, глядя на своего любимого старика, и улыбалась, но говорила мало, и глаза ее часто наполнялись слезами; и он смотрел, когда случайно замечал это, задумчиво и печально на мгновение, но ничего не замечал.

И через некоторое время, когда она случайно проходила мимо двери кабинета, он позвал ее— ‘Маленькая Лили, иди сюда’. И она вошла; и там был доктор, совершенно один, выпрямившийся перед своими книжными полками, достававший какой—то том здесь и ставивший другой там, и ...

‘Закрой дверь, маленькая Лили, ’ сказал он мягко и весело, продолжая свою работу. "Вчера вечером, моя дорогая, я получил письмо от капитана Деверо, и он сообщает мне, что очень привязан к тебе; и я не удивляюсь, что он влюблен в маленькую Лили — он ничего не мог с этим поделать". И он нежно рассмеялся и снял с полки том, который немного застрял на своем месте, так что он не мог повернуться, чтобы посмотреть на нее; потому что, по правде говоря, ему показалось, что она покраснела, и он не мог вынести еще большего ее смущения; и он, хотя и продолжал свою домашнюю работу, и хлопал корешками своих книг, и дул на нее. взяв их за верх и перейдя так просто и недвусмысленно к делу, он сам покраснел и очень занервничал, потому что, хотя в тот или иной момент он думал о ее замужестве как о чем-то, что должно было произойти, все же оно казалось ему далеким. И вот, теперь это свершилось, и маленькая Лили действительно собиралась замуж — уезжала, — и на родине ее больше не будут знать; и вечером будет не хватать ее приветствия и ее музыки, и сад будет одиноким, и Вязы темными без Лили.

‘ И он хочет жениться на моей маленькой Лили, если она согласится. И что же моя дорогая хочет, чтобы я ему сказал?" - и он заговорил очень весело.

- Моя дорогая, ты моя дорогая, и твоя маленькая Лили никогда, никогда не оставит тебя. Она останется. И тут маленькая речь оборвалась, потому что она заплакала, обвив руками его шею; и старик тоже заплакал, и улыбнулся ей, и погладил ее изящную головку с тихим дрожащим смехом, и сказал: "Да благословит тебя Бог, мое сокровище".

- Ну что, малышка Лили, возьмешь его? - спросил он после небольшой паузы.

- Нет, мой дорогой, нет! - ответила она, все еще плача.

- Ты не возьмешь его?

— Нет — нет - никогда!

‘ Ну, малышка Лили, я не буду отвечать на его письмо сегодня; ты же знаешь, спешить некуда. И если завтра ты будешь того же мнения, то можешь просто сказать, что хочешь, чтобы я написал.

"Я не могу измениться; мой ответ всегда будет одним и тем же — всегда одним и тем же".

И она снова поцеловала его и направилась к двери; но обернулась, с улыбкой вытирая слезы, и сказала:

— Нет, твоя маленькая Лили останется со своим дорогим стариком и будет приятной старой девой, как тетя Бекки; и я буду играть и петь твои любимые арии, и мы с Салли будем вести хозяйство; и мы будем счастливее в "Вязах", я твердо решила, чем когда-либо были - и ты не позвонишь мне, дорогая, когда будешь уходить?

И маленькая Лили убежала вверх по лестнице; и когда она покидала кабинет и его любимого жильца, казалось, что с каждым шагом воздух вокруг нее темнеет, а сердце замирает. И она повернула ключ в замке своей двери, бросилась на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, заплакала так, словно ее сердце вот-вот разорвется.

Итак, лето сменилось осенью и опаданием листьев, а Деверо не вернулся; и в клубе утверждали, что он был назначен в штаб командующего Вооруженными силами; и Паддок получил от него письмо, датированное из Англии, в котором почти не было новостей; а доктор Уолсингем получил длинное послание из Малаги от честного Дэна Лофтуса, полное испанских материалов для ирландской истории и сообщающее, со многими сожалениями, что его достопочтенный ученик заболел лихорадкой. И эта новость быстро разнеслась по клубу и была обсуждена с большим интересом и некоторым весельем в клубе; и шансы были свободно предоставлены и приняты в зависимости от события.

Политика Бельмонта все еще оставалась в значительной степени на прежнем уровне. Генерал еще не вернулся, и тетя Ребекка и Гертруда, как и прежде, вели ожесточенные бои по поводу Дэнджерфилда. Этот джентльмен добился стольких успехов в своей жизни простым ожиданием, что его нисколько не смутили препятствия, которые каприз юной леди поставил на пути немедленного осуществления его планов. А те, которые он когда-то сознательно формировал, никогда не бросались по пустякам.

Итак, когда тетя Бекки и мисс Гертруда, наконец, договорились о перемирии — условия заключались в том, что вопрос о счастье или несчастье мистера Дэнджерфилда должен был решаться до возвращения генерала, которое теперь нельзя было отложить более чем на две—три недели, - влюбленный кавалер, узнав об условиях от тети Ребекки, с готовностью согласился, произнеся красивую, изящную и галантную короткую речь, и поцеловал тонкую, украшенную драгоценностями руку тети Ребекки с низким поклоном и мрачной улыбкой, на что она получила в ответ всего две-три недели. очень любезно.

Конечно, Дэнджерфилд довольно хорошо знал, как обстоят дела; он был не из тех, кто живет мечтами; факты были его хлебом насущным. Он с точностью до месяца знал, сколько ему лет, и довольно точно знал, как время обошлось с его личными чарами. Он очень точно и цинично оценил условия, на которых мисс Чаттсворт могла бы — если бы вообще могла — стать и оставаться его женой. Но он хотел ее — она ему в точности подходила, и все, что ему было нужно, чтобы убедиться в своих законных правах в королевстве, когда он заполучит ее. Он не был Петруччо; и правление любовью тоже не входило в его теорию. У него был другой путь. Без бахвальства и льстецства он владел искусством делать тех, кто находился под его властью, совершенно покорными; рано или поздно все они начинали бояться его, как ребенок боится привидения. У него не было никаких опасений по поводу спокойствия в своем доме.

Тем временем Гертруда становилась счастливее и все больше походила на саму себя, а у тети Ребекки были свои теории относительно истинного состояния привязанностей этой юной леди и ее отношений с другими, о которых она и не подозревала.

Тетя Ребекка зашла в "Вязы" повидаться с Лилиас Уолсингем и села рядом с ней на диван.

‘Лили, дитя мое, ты сама не своя. Я пришлю тебе несколько капель. Тебе обязательно нужно поберечь себя. Я почти сожалею, что не взял с собой доктора Тула.

‘ Право, я рада, что вы этого не сделали, тетя Бекки; я прекрасно забочусь о себе. Я не выходила из дома целых три дня.

‘ И ты не должна двигаться с места, дорогая, пока не стихнет восточный ветер. Ты не возражаешь? И что ты думаешь, моя дорогая, мне кажется, я разгадал тайную причину отвращения Гертруды к самому выгодному предложению мистера Дэнджерфилда.

- О, в самом деле! - сказала Лили, заинтересовавшись.

- Ну, я полагаю, вы подозревали, что у нее был какой-то секрет? - спросила тетя Ребекка.

- Могу только сказать, дорогая тетя Бекки, что она не рассказывала этого мне.

‘ А теперь послушай меня, моя дорогая, ’ сказала тетя Бекки, кладя веер на руку Лили. ‘ Ты совершенно уверена, что Гертруде кто-то нравится, и я думаю, что скоро узнаю, кто это. Можешь предположить, моя дорогая? И тетя Ребекка сделала паузу, выглядя, как показалось Лилиас, довольно бледной и к тому же с какой-то улыбкой.

- Нет, - сказала Лилиас. - Нет, я действительно не могу.

‘ Ну, может быть, когда я скажу тебе, у меня будут основания думать, что он один из наших офицеров. А? Можешь догадаться? - спросила тетя Бекки, поднося веер ко рту и глядя прямо перед собой.

Теперь настала очередь Лили на мгновение побледнеть, а затем покраснеть так сильно, что у нее зазвенело в ушах, и она опустила глаза к ковру. Однако у нее было время прийти в себя, потому что тетя Бекки, как я уже сказал, слегка побледневшая, смотрела прямо перед собой, ожидая результата предполагаемых размышлений Лили. На мгновение она убедилась, что это не мог быть Деверо, и вскоре снова стала самой собой.

‘Офицер! нет, тетя Бекки, конечно, есть капитан Клафф, который всегда присоединяется к вашей компании, когда вы с Гертрудой спускаетесь послушать оркестр, и лейтенант Паддок, который делает то же самое, но вы знаете...

‘ Что ж, моя дорогая, всему свое время. Гертруда очень скрытная и к тому же гордая; но я очень скоро узнаю. Я выяснил, моя дорогая, что на днях вечером к нам под окно подошел офицер и спел куплет французской песни "С луга", в плаще, если вам угодно, с гитарой. Я мог бы назвать его имя, моя дорогая...

- Умоляю, расскажи мне, - попросила Лили, чье любопытство было живо.

‘ Почему— н — пока нет, моя дорогая, ’ ответила тетя Бекки, опустив глаза. ‘ Есть — есть причина — Но роман, смею вас уверить, начался всерьез в тот самый день, когда она отказала мистеру Мервину. Но я забыла, что этого ты тоже не знала — впрочем, ты никогда об этом не упомянешь. - И она поцеловала ее в щеку, назвав "моя мудрая маленькая Лили".

‘ И с тех пор, моя дорогая, это продолжалось так регулярно, и до самого недавнего времени так мало маскировалось, что я только удивляюсь, что никто не видит этого так же ясно, как я сама; и Лили, моя дорогая, ’ энергично продолжала тетя Ребекка, вставая с дивана, когда какой-то предмет привлек ее внимание через стеклянную дверь в саду, ‘ все твои прекрасные розы вывалялись в грязи. О чем, черт возьми, говорит Хоган? и вот, смотрите, прямо у двери коробка, полная гвоздей! — Я бы пригвоздила его ухо к стене, если бы он был моим, ’ и тетя Ребекка резко посмотрела сквозь стекло то в одну, то в другую сторону в поисках провинившегося садовника, который, к счастью, не появился. Затем тетя Бекки отправилась куда-то еще, а вскоре вспомнила о знаменитой академии на Мартинс-роу и, взглянув на часы, удалилась в невероятной спешке, сопровождаемая Домиником в парадной ливрее и двумя собаками, снова оставив Лилиас наедине с ее собственными печальными мыслями.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XLII.

В КОТОРОЙ ДОКТОР СТЕРК ПЫТАЕТСЯ ТЕМ ИЛИ ИНЫМ СПОСОБОМ ДОБИТЬСЯ ОТСРОЧКИ ПРИГОВОРА НАКАНУНЕ КАЗНИ.

Так ползло время, и настал день, когда Стерк должен был заплатить за квартиру или понести неприятные последствия. Предыдущий день он провел в Дублине, занимаясь финансами. Это была утомительная и бесплодная работа. Ему приходилось просить об одолжении людей, которых он ненавидел, и терпеть их отказы, и делать вид, что верит их лживым оправданиям, и, казалось, относиться к этому легкомысленно, хотя каждая неудача оглушала его, как удар дубинки, и когда он с желчной ухмылкой бодро удалялся, он был на грани срыва. Уже стемнело, когда он выехал по низкой дороге в Чаплизод - крест - поверженный, избитый, — хмурясь в темноте сквозь уши своей лошади вдоль прямой черной полосы дороги и желая, проезжая мимо знаменитой Собачьей будки, чтобы его остановили и ограбили, и таким образом предоставили достойное оправдание его нищенскому положению, и мольбу, которой весь мир посочувствовал бы, о короткой поблажке — и, вера! ему было все равно, даже если они пустят пулю в его измученный мозг. Но разбойники с большой дороги, как и банкиры, казалось, инстинктивно знали, что у него нет ни гинеи, и отказались оказать ему даже ту ничтожную помощь, которой он так жаждал.

Вернувшись домой, он послал за Клаффом в Феникс и попросил его отвести Наттера, который тоже был там, в сторонку и попросить его уделить ему немного времени или взять часть арендной платы. Хотя последнее не очень помогло бы ему, потому что в тот момент он не мог набрать и десяти фунтов, даже если бы это спасало ему жизнь. Но Наттер только сказал:

‘ Арендная плата не моя, я не могу ни отдать ее, ни потерять, а Стерк в опасности. Ты не одолжишь его? Я не могу.

Это образумило Клаффа. Он открыл бизнес, как веселый компаньон, щедро и полнокровно.

‘ Ну, ей-богу, Наттер, я не могу тебя винить, потому что, видишь ли, между нами говоря, боюсь, что все именно так, как ты говоришь. Мы, члены Королевской ирландской семьи, сделали, под прикрытием розы, знаете ли, все, что могли; и мне жаль, что бедняга попал в переделку; но, черт возьми, у нас должна быть совесть; и если вы считаете, что есть риск ее потерять, то я не вижу, как на вас надавить.

Читатель не должен предполагать, что, когда Клафф сказал "мы из Королевской ирландской армии" в связи с какой-то денежной добротой, оказанной Стерку, этот благоразумный капитан отдал часть своих денег хирургу; но Стерк на их конфиденциальном совещании намекнул что-то о "руке помощи", на что Клафф отмахнулся и упомянул, что Паддок одолжил ему пятнадцать фунтов неделю назад.

Так оно и было, хотя малыш Паддок был одним из самых бедных офицеров в корпусе. Но у него не было пороков, и он бережно распоряжался своими скромными средствами, и был очень добр и бесцеремонен, помогая по мере сил своего маленького кошелька брату в беде, и никогда при этом не давал советов - ибо у него были высокие понятия о вежливости — и за всю свою жизнь не разглашал ни одной из этих мелких денежных операций.

Стерк стоял у окна своей гостиной, не снимая шляпы, смотрел в сторону Феникса и ждал возвращения Клаффа. Когда он больше не мог выносить неизвестности, он спустился вниз и стал ждать на ступеньках своего подъезда. И чем дольше Клафф оставался, тем больше Стерк укреплялся в убеждении, что собеседование прошло успешно и что его посол приходит к соглашению с Наттером. Он не знал, что весь вопрос был решен за полторы минуты и что Клафф в этот момент увлеченно играл в триктрак со своим заклятым врагом Тулом в углу клубной гостиной.

Только когда Клафф, выйдя из Феникса, увидел фигуру Стерка, крадущуюся в отблесках луны под деревенским вязом, он внезапно опомнился и подошел к нему. Стерк стоял, его лицо и фигура были испещрены тенями от колышущихся листьев и увядших, падавших вокруг него, руки в карманах, а монета в крону - я думаю, это была его последняя доступная монета в тот момент — крепко зажата в холодных пальцах, с бьющимся во рту сердцем, и негромко насвистывал, чтобы показать свое безразличие.

- Ну, - сказал Стерк, - он, конечно, этого не сделает?

Клафф покачал головой.

‘ Очень хорошо— я сделаю это по-другому, ’ уверенно сказал Стерк. - Спокойной ночи. - и Стерк быстрым шагом направился к автостраде.

‘ Думаю, он мог бы сказать “спасибо”, - сказал Клафф, глядя ему вслед с надменной ухмылкой. - Я вмешиваюсь в его грязные дела и прошу об одолжении таких парней, как Наттер. Но как раз в этот момент, дойдя до угла рядом с "Фениксом", Стерк заколебался, и Клафф, подумав, что он, возможно, вернется и попросит у него денег, повернулся на каблуках и, как благоразумный человек, быстро потащился к себе домой.

Тул и О'Флаэрти стояли в дверях "Феникса", наблюдая за короткой тайной встречей под вязом.

- Это Стерк, - сказал Тул.

О'Флаэрти что-то проворчал в знак согласия.

Тул внимательно наблюдал, пока джентльмены не разошлись, а затем, искоса взглянув на О'Флаэрти с понимающей улыбкой, "подмигнул ему", как говорили в те дни.

‘ Дело чести? ’ переспросил О'Флаэрти, выпрямляясь. Он во всем чуял порох.

- Скорее, дело бесчестное, ’ сказал Тул, застегивая пальто. ‘ Он “кайтинговал” по всему городу. Наттер может завтра заплатить за квартиру, и Клафф позвал его из бара, чтобы поговорить с ним; соедините это и это вместе, сэр." И Тул отправился домой.

У Стерка, действительно, не было никакого плана, и в тот момент он был просто не в состоянии его составить. Он изменил свой маршрут, сам не зная почему, и проехал по мосту, и порядочный путь по Инчикор-роуд, а затем развернулся и зашагал обратно, и через мост, не останавливаясь, по направлению к Дублину; и вдруг засияла луна, и он вспомнил, что уже поздно, и поэтому развернулся и пошел домой.

Когда он проходил мимо ряда домов, выходящих окнами на реку через дорогу, с порога дома мистера Айронса его окликнул хорошо знакомый голос :

— Чудесная ночь, доктор, луна хоть и яркая, воздух хоть и теплый!

Это был маленький Паддок, чья рука и лицо были подняты к милому регенту неба.

‘ Очень хорошая ночь, ’ сказал Стерк и на секунду замолчал. В манере Паддока было быть более чем обычно дружелюбным и вежливым с любым человеком, который задолжал ему денег; и Стерк, который думал, возможно, справедливо, что мир в последнее время казался ему холодным и черным, почувствовал, в некотором роде, благодарность за приветствие и его сердечный тон.

- В ночь, подобную этой, ’ продолжал маленький лейтенант, ‘ мой дорогой сэр, мы оказываемся под мраморными балконами дворца Капулетти и начинаем повторять “В такую ночь сидела Дидона на диких морских берегах” — вы помните — “и ивовой палочкой помахала своей любовью Карфагену”, — или оказываемся на призрачном помосте, где похороненная Дания вновь смотрит на отблески луны. Мой дорогой доктор, это замечательно, не правда ли, насколько наслаждением Природой мы обязаны Шекспиру. — Мир изменился бы, доктор, если бы Шекспир не написал... — Затем последовала небольшая пауза, Стерк стоял неподвижно.

‘ Да пребудет с вами Бог, лейтенант, ’ сказал он, внезапно пожимая его руку. ‘ Если бы таких людей, как вы, было больше, в мире было бы меньше разбитых сердец. И Стерк ушел.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XLIII.

ПОКАЗЫВАЮ, КАК ОТРАЗИЛСЯ УДАР ЧАРЛЬЗА НАТТЕРА И КАКУЮ РОЛЬ СЫГРАЛИ СЕРЕБРЯНЫЕ ОЧКИ В КРИЗИСЕ.

Утром бедствие и хранители были в доме Стерка.

Мы не должны быть слишком строги к Наттеру. Это страшное дело, а не детская забава, эта жизненная битва. Стерк напал на него, как хищный зверь; конечно, не Наттер, а всего лишь агент лорда Каслмэлларда. Его волчий инстинкт жаждал плоти, костей и крови этого чиновника. У Стерка не было другого способа жить и толстеть. Или он сойдет с ума, или ему конец. Малыш увидел его огромную красную пасть и бешеные клыки у его горла. Если он отпустит его, тот сожрет его и будет лежать в его постели, в его шапочке, с хвостиками и сердечками по всему телу, как это делал волк у бабушки Красной Шапочки; и оружием, которое попалось под руку — к тому же тяжелым, — он собирался, с помощью Небес, нанести ему удар по мозгам.

Когда утром Стерк услышал, что удар действительно был нанесен, он вскочил с кровати и, сильно дрожа, сел на ее край. Маленькая миссис Стерк, белая от ужаса, как ночной колпак, все же была решительна в критической ситуации и вспомнила о бутылке бренди, двух рюмках, из которых доктор выпил до того, как перестали стучать зубы и на его посиневшее лицо вернулся более естественный оттенок.

‘ О! Барни, дорогой, неужели мы разорены? - запинаясь, спросила бедная маленькая миссис Стерк.

‘ Действительно разорен! ’ воскликнул Стерк с проклятием. - Иди сюда. Он думал, что его кабинет находится на одном этаже с его спальней, как это было в старые времена в их доме в Лимерике, десять или двенадцать лет назад.

- Это детская, Барни, дорогой, - сказала она, думая среди всего этого ужаса, как истинная мать, о том, что дети спят.

Потом он вспомнил, побежал в кабинет и вытащил пачку счетов и простых расписк и их продления, устроив весьма респектабельное зрелище.

‘ В самом деле, разорен! ’ хрипло воскликнул он, обращаясь к своей бедной маленькой жене таким тоном и с такой свирепостью, какие вызывал в его мозгу образ Наттера. "Послушайте, говорю я, вот один парень должен мне это ... и это ... и это ... и там ... там дюжина от другого ... там еще два комплекта скреплены вместе ... и вот счет за них всех ... две тысячи двести ... и вы можете сказать, триста ... две тысячи триста... должен мне здесь; и этот негодяй не дает мне и дня".

- Это из-за арендной платы, Барни?

‘ Арендная плата? Конечно, а что еще это может быть? ’ крикнул доктор, показывая печать.

И вот бледная маленькая миссис Стерк выскользнула из комнаты, пока ее господин с горьким ворчанием запихивал обратно в секретер свое сокровище из неоплаченных счетов; и она услышала, как он хлопнул дверью кабинета и побежал вниз по лестнице, чтобы запугивать и проклинать мужчин в холле, потому что он немного потерял голову от паники и ярости. Он был в чулках и тапочках, в старом шелковом халате в цветочек и больше ни в чем, кроме рубашки, и выглядел, по их словам, как сумасшедший. Один из парней курил, и Стерк выхватил трубку у него изо рта и растоптал ее вдребезги на полу, рыча на них, чтобы узнать, что за ... привело их сюда; и, не дожидаясь ответа, прогремел: "И я полагаю, вы не позволите мне вынести мой ящик с инструментами из дома — имейте в виду, он стоит пятьдесят фунтов; и будь я проклят, если один из наших людей умрет из-за нехватки их в больнице, я предъявлю обвинение вам обоим, и вашему работодателю вместе с вами, в убийстве!’ И так он продолжал ругаться, пока голос не изменил ему из-за какого-то удушья, и в ушах у него загудело, и голова как бы онемела, и он подумал, что с ним сейчас случится припадок; и тогда он снова поднялся по лестнице, прошел в свой кабинет и решил выставить Наттера вон — и у него мелькнула мысль, что он скажет: "Сначала заплати за квартиру", а потом — что дальше? почему он разослал его по всему Дублину, и по Чаплизоду, и по Лейкслипу, где находились лорд-лейтенант и Двор.

И он сел за лист бумаги, вцепившись левой рукой в стол и стиснув зубы, пока рылся в своем словарном запасе в поисках подходящих терминов; но, увы, его правая рука дрожала так, что он не мог писать, более того, это наполовину пугало его. ‘ Клянусь моей душой! Я думаю, со мной случилось что-то плохое, - пробормотал он, открыл окно и в полудреме выглянул на церковный двор, парк за ним и покрытый росой нависающий холм, приятно освещенный утренним солнцем.

Пока это происходило, маленькая миссис Стерк, которая в критических случаях быстро принимала решительные решения, удивительно быстро привела себя в порядок и тихонько вышла через парадную дверь. Она подумала о докторе Уолсингеме; но недавно Стерк в одном из своих властных приступов гнева забрал своих детей с занятий по катехизации у доброго доктора и, кроме того, послал ему одну из своих жестких, дерзких записок — и бедная маленькая женщина пришла к выводу, что у нее нет никаких шансов. Она мало знала о ректоре — о глубоком смирении и абсолютной покладистости этой благородной души.

Итак, она пошла в противоположную сторону и, повернувшись спиной к городу, самым быстрым шагом направилась к Медному замку. Еще не было восьми часов, но дьявол встал вовремя и, как мы уже видели, проделал большую часть своей дневной работы. Бедная маленькая женщина решила обратиться в Дэнджерфилд. Ей понравилась его беседа в Бельмонте, где она познакомилась с ним; и он расспрашивал о бедных и выслушал некоторые из ее горестных историй с большим сочувствием; и она знала, что он очень богат и что он ценит ее Барни, и поэтому она шла дальше, полная надежды, хотя я не думаю, что многие люди, лучше знающие мир, многое бы отдали за ее шанс.

Дэнджерфилд принял леди очень приветливо в своей маленькой гостиной, где, уже позавтракав, писал письма. Он пристально посмотрел на нее, когда она вошла, и еще раз, когда она села; и когда она закончила свой длинный и унылый рассказ, он открыл что-то вроде прочной шкатулки, достал тонкую кварту и прочел, быстро переворачивая страницы.

— Да, вот и он - Чаплизод — Стерк, Барнабас, хирург, R.I.A., правопреемник Джона Лоу - эй! всего один штормовой день, как вы это называете! — Сентябрь. Как так получилось? Арендная плата - 40 фунтов. Почему тогда он должен за весь год, 40 фунтов, мэм. Сентябрь, и его льготные дни истекли. Он должен был заплатить.

Тут наступила ужасная пауза, во время которой не было слышно ничего, кроме резкого тиканья его часов на столе.

‘Что ж, мэм, - сказал он, - когда передо мной что-то встает, я сразу говорю "да" или "нет". Мне нравится ваш муж, и я одолжу ему столько, сколько он заплатит за квартиру.

Бедная маленькая миссис Стерк подпрыгнула в экстазе, а потом почувствовала себя совсем больной и села, почти теряя сознание, с улыбкой, подобной улыбке смерти.

- Я ставлю только одно условие: вы должны честно сказать мне, моя дорогая мэм, обратились ли вы ко мне прямо или косвенно по его предложению.

Нет, конечно, она этого не делала; это была ее собственная мысль; она не осмеливалась упомянуть об этом ему, боясь, что он запретит ей, и теперь она почти боялась сказать ему, где была.

‘ Он не очень рассердится, будьте уверены, моя добрая мадам, вы поступили мудро, обратившись ко мне. Я уважаю ваш здравый смысл и энергию, и если вам в дальнейшем понадобится дружеский прием, прошу вас, однажды вспомните, кто расположен помочь вам.

Затем он сел и написал летящей ручкой :

‘Мой дорогой сэр, я только что узнал от миссис Стерк, что вы срочно нуждаетесь в сорока фунтах, к которым, осмелюсь предположить, будут добавлены некоторые гонорары и так далее. Поэтому я позволяю себе послать настоящим пятьдесят гиней, которых, я надеюсь, будет достаточно для этого хлопотного дела. О возврате денег мы поговорим позже. Миссис Стерк вручила мне меморандум об авансе.

"Ваш покорный слуга,

Джайлс Дэнджерфилд.

Медный замок, Шапелизод,

"2 октября 1767 года".

Тогда бедная маленькая миссис Стерк разразилась приступом благодарности. Но он ласково положил руку ей на плечо и, слегка поклонившись и подчеркнув, сказал:

- Прошу вас, ни слова, моя дорогая мадам. Просто напишите строчку. ’ и он подвинул к ней свой стол с листом бумаги. ‘ и скажите, что мистер Дэнджерфилд сегодня одолжил мне пятьдесят гиней для моего мужа, доктора Барнабаса Стерка. Теперь подпишите, пожалуйста, и поставьте дату. Очень хорошо!"

— Боюсь, вы с трудом сможете это прочесть - у меня немного дрожат пальцы, - сказала миссис Стерк, отчаянно хихикая и впервые чуть не плача.

‘ Очень хорошо, ’ вежливо сказал Дэнджерфилд и проводил даму с запиской и пятьюдесятью гинеями, написанными мелким почерком, которые она держала в руке, через свой маленький садик и, сказав: "Воистину, прекрасное утро", "Да благословит вас Бог, мадам", — а также с одной из своих особенных улыбок, выпустил ее через маленькую калитку на большую дорогу. И миссис Стерк ушла, едва чувствуя почву под ногами, а Джайлс Дэнджерфилд, высоко подняв седую голову, с одобрительной совестью и в серебряных очках, поблескивающих сквозь листву сирени и ракитника, вернулся в свою гостиную.

Миссис Стерк, которая едва могла удержаться от бега, скользила с поразительной скоростью, время от времени удивляясь, как быстро все это дело — каким бы ужасным оно ни казалось ей по масштабам — было улажено. Дэнджерфилд не торопил ни ее, ни себя, и все же он покончил с этим делом и увез ее менее чем за пять минут.

Немногим более чем через четверть часа доктор Стерк спустился по ступенькам своего дома в полном облачении и промаршировал по улице мимо артиллерийских казарм, так сказать, из своей разрушенной крепости, с развевающимися знаменами, барабанным боем и с мячом в зубах. Он заплатил деньги за столом Наттера, в маленькой комнатке отеля "Феникс", где сидел утром, получая арендную плату, глядя на агента с застывшей ухмылкой ненависти и триумфа и выкладывая каждую монету на стол с яростным звоном, в котором слышалось проклятие. Маленький Псих встретил его взгляд, полный сдерживаемой ярости, таким же твердым и злобным, а лицо его потемнело от разочарования. Не было слышно ни слова, кроме наглого тона Стерка, пересчитывающего золото при каждом звоне на столе.

Наттер сунул ему через стол квитанцию и смахнул золото в ящик стола.

- Сходи туда, Том, - сказал он управляющему суровым низким голосом, - и проследи, чтобы люди не покидали дом, пока не будут уплачены гонорары.

И Стерк, можете быть уверены, рассмеялся очень приятным смехом через плечо, обращаясь к Наттеру, когда тот выходил за дверь.

Когда он ушел, Наттер встал и повернулся лицом к пустой решетке. Раз или два я видел, как некоторые невзрачные лица выглядели такими чисто духовными, а другие временами такими инфернальными, что приобретали в своей невзрачности некое устрашающее величие; и каждая черта темного деревянного лица Наттера излучала в тот момент сверхъестественный блеск сбитой с толку ненависти, которая расширилась до чего-то почти возвышенного.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XLIV.

РАССКАЗЫВАЮЩИЙ О ТОМ, КАК СРЕДИ НОЧИ СТЕРКУ БЫЛО ВИДЕНИЕ, И У НЕГО ОТКРЫЛИСЬ ГЛАЗА.

Триумф Стерка был лишь кратковременным. За завтраком он был в самом деле в свирепом расположении духа и уминал тосты с маслом и яйца, проглатывал чашки с чаем одну за другой, почти залпом, все время бормоча с яростной словоохотливостью и время от времени постукивая ложечкой по блюдцу, отчего его ложечка звенела, а бедная маленькая миссис Стерк вздрагивала и шептала: ‘О, моя дорогая!’ Но после того, как он бросил вызов всему миру и откупился от него, показал своей жене и наполовину убедил себя, что он самый умный и изящный человек на свете, ему было вручено письмо, которое сухо и коротко напомнило ему о тех самых грозных и неотвратимых опасностях, которые встали перед ним, по-видимому, непреодолимые; и он удалился в свой кабинет, чтобы снова поразмыслить и пожевать горькую жвачку воображения, написать письма и разорвать их на клочки, и, наконец, по своему обыкновению, после больничных часов поехать верхом в Дублин, чтобы надоесть своему адвокату. с бесплодными выдумками и безнадежными схемами выхода.

Стерк вернулся домой в тот вечер с видом повесы и измученным видом, неразговорчивый и наполовину отчаявшийся. Но он потребовал виски, и выпил стакан этого сердечного напитка, и молча сварил кувшин пунша, и проглатывал стакан за стаканом, и немного встал, и осмелел, и раскраснелся, и болтал без умолку, довольно громко и хрипло, время от времени икая, и заснул раньше обычного.

Где-то среди "предрассветных часов" ночи он внезапно проснулся, кое-что вспомнив.

- Держу! - воскликнул Стерк с проклятием и непроизвольно пнул ногой подножку, отчего его дремлющий помощник подпрыгнул.

- Что случилось, Барни, дорогой? - взвизгнула она, ныряя под одеяло с бьющимся сердцем.

‘ Это как откровение! ’ воскликнул Стерк, снова выругавшись; и это было все, что миссис Стерк слышала об этом в течение некоторого времени. Но хирург был в полном сознании, и все воспринимал это живо, что бы это ни было. Он сидел прямо в постели, энергично сжав губы, сдвинув брови, и его проницательные, жесткие глаза задумчиво скользили по занавескам в темноте, и время от времени удивленное восклицание или короткое ругательство медленно поднимались и срывались с его губ, как большой пузырь от брожения.

В голове у Стерка царил полный хаос. У него было пятьдесят планов, и все они толкались и шумели вместе, как выводок непослушных бесенят: "Возьми меня" — "Нет, возьми меня" — "Нет, меня!’ Он видел безумные сны, и в его сенсориуме все еще были живы образы пятидесяти фантасмагорий, наполненных воображением и догадками, и странные, болезненно-острые воспоминания о прошлом — все кружилось в карнавале шумного, но мрачного буйства — маски и кости, смех, проклятия и барабанный бой, прекрасные дамы, подвыпившие юноши, шуты и убийцы: звенящие серенады, роковой лязг и дребезжание ящика для игры в кости и протяжные, далекие крики.

В попытках Стерка привести все это в порядок было не больше пользы, чем в чтении Акта о беспорядках на Вальпургиевом собрании. Итак, он сидел, бормоча бессознательные восклицания и глядя вниз, так сказать, со своего балкона, ожидая, когда утихнет шум; и когда воздух прояснился и немного остыл, только одно лицо оставалось бесстрастным и безмятежно подмигивало ему.

Когда все дошло до этой стадии, и он собрался с мыслями и обнаружил, что способен мыслить, будучи человеком действия, он вскочил и зажег свет, натянул бриджи, натянул чулки, втиснулся в свой камзол и со свечой в руке, в тапочках, скользнул, как призрак, вниз по лестнице в заднюю гостиную, которая, как мы знаем, была его кабинетом.

Ночь была безмятежной и захватывающей дух. Небо прояснилось, и лунный свет туманным сном ложился на мягкие склоны парка. Пейзаж действовал как жаропонижающее средство, охлаждая и успокаивая его мозг, когда он стоял перед ним у открытого окна в одинокой медитации. И только когда его медленно блуждающий взгляд остановился на церковном дворе, испытав что-то вроде легкого потрясения, он снова встрепенулся.

Вот оно лежало, окруженное белыми надгробиями и раскинувшимися под ним тенями, и, казалось, говорило: "Да, вот я; узкая цель всех твоих планов. Ни один из мерцающих мемориалов, которые вы видите, не рассказывает о том, что когда-то было живым миром далеко идущих планов, пестрых воспоминаний и хорошо хранимых секретов. Здесь лежат ваши братья-заговорщики, все связанные, всего на несколько дюймов ниже; ноги выпрямлены, руки по швам, как тогда, когда мрачный капитан Смерть выкрикнул суровое слово “смирно!”, с их незрячими лицами и бездумными лбами, обращенными к луне. Доктор Стерк, для вас есть множество мест на выбор — устраивайтесь сами — здесь — или здесь — или, может быть, здесь.

И вот Стерк закрыл окно и вспомнил свой сон, украдкой, но сурово выглянул из-за приоткрытой двери, резко захлопнул ее и, засунув руки в карманы штанов, быстро повернулся к окну; его душа снова была взята в упряжь, и он был занят размышлениями. Затем он задул свечу и еще одним быстрым движением ускорил свое изобретение, а затем открыл свой письменный стол и сел писать записку.

‘Да, - сказал он себе, остановившись на минуту с пером в руках, - это так же верно, как то, что я сижу здесь".

Ну, он написал записку. На его лице было что-то вроде улыбки, которая все это время была бледнее обычного; и он перечитал письмо, откинулся на спинку стула, а потом перечитал еще раз, и оно ему не понравилось, и он порвал его.

Затем он некоторое время напряженно размышлял, опершись на локоть; и взял пару больших щепоток табаку, и снова задул свечу, и, так сказать, набрался ума, и взялся за перо с небольшим росчерком, и черкнул еще одно, и прочел его, и оно ему понравилось, и слегка кивнул искоса, как бы говоря: "Тебе подойдет"; и, действительно, учитывая все время и мысли, которые он потратил на это, сочинение не было большим чудом, поскольку, в конце концов, не более чем это : —

"Дорогой сэр, Не окажете ли вы мне честь встретиться в

моем доме сегодня утром, когда будете проезжать через город? Я

останусь дома до полудня и надеюсь на несколько минут частной беседы

с вами.

"Ваш самый покорный слуга,

Барнабас Стерк".

Затем он запечатал его большой красной печатью, достаточно большой, чтобы можно было оформить патент, с оттиском герба Стерков — кабаньей головой вместо герба и щегольским свитком с надписью "Пещера Дентем фульминеум’. Затем он снова выглянул из окна, чтобы посмотреть, не наступило ли серое утро, потому что он оставил свои часы под подушкой и с нетерпением ждал начала действия.

Затем наверх поднялся Стерк; и вот, повесив записку, как заряженный пистолет, над камином, он бросился в постель, где лежал без сна, мучительно размышляя, полный решимости поверить, что видел в последний раз эти ужасные призраки — этих жирных судебных приставов, этого гладкого, ухмыляющегося, грозного адвоката; и — будь он проклят — этого желчного помощника судебного пристава с багровым, прыщавым оттенком на кончике носа и верхней части щек, которые окружали его кровать движущимся кольцом — этот протягивал судебный приказ и тот мнет раскрытый пергаментный документ, а другой возится с ключами и протягивает открытую ладонь за гарниром. Уходи. Он нашел заклинание, способное разгромить их всех, и теперь они и пальцем его не тронут — короткий и острый способ обелить себя; и я думаю, что так оно и было.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XLV.

ПО ПОВОДУ НЕБОЛЬШОЙ РЕПЕТИЦИИ У КАПИТАНА КЛАФФА, НОЧЛЕГА И ОПРЕДЕЛЕННОГО ДОВЕРИЯ Между ДОКТОРОМ СТЕРКОМ И МИСТЕРОМ ДЕЙНДЖЕРФИЛДОМ.

Миссис Стерк, хотя и была очень тихой, была подвижным маленьким существом с нежным, встревоженным лицом. Она встала очень рано и побежала в Королевский дом, чтобы попросить миссис полковник Стаффорд, которая была очень добра к ней и покровительствовала Стерку, выполнить для нее небольшое поручение в Дублине, поскольку, как она поняла, в тот день ей предстояло ехать в город, а лошадь доктора захромала и находилась в руках кузнеца. Итак, добрая леди взялась за это дело и предложила доктору Стерку место в своем экипаже, если его дела вызовут его в город. Экипаж будет у дверей в половине двенадцатого.

И когда она рысью возвращалась домой — приближался час завтрака у ее Барни, - кого бы она встретила на дороге, сразу за городом, как не их мрачного благодетеля в очках Дэнджерфилда, сопровождаемого Наттером, заклятым врагом, который, по правде говоря, выглядел ужасно мрачным, и она услышала, как серебряные очки сказали: ‘Это, как вы понимаете, мои собственные мысли, мистер Наттер, я говорю толькоonly Я говорю только".

Испуг и потрясение от того, что Наттер оказался так близко от нее, сделали ее приветствие немного неловким; и, кроме того, она инстинктивно поняла, что они говорят о вчерашнем ужасном происшествии. Дэнджерфилд, встретив ее, внезапно пожелал Наттеру доброго утра и повернулся к миссис Стерк, которой пришлось немного замедлить шаг, поскольку сильнодействующий агент предпочитал идти довольно медленно.

‘ Прекрасное утро после всего этого дождя, мадам. Как хорошо выглядят холмы, - и он указал тростью через Лиффи. - и вид вниз по реке. - и он повернулся, указывая на Инчикор.

Я думаю, он хотел посмотреть, насколько Наттер отстал от них. Он шел в противоположном направлении, глядя вниз на бордюрные камни пешеходной дорожки и прикасаясь к ним своей тростью, словно пересчитывая их по ходу движения. Дэнджерфилд кивнул, и в лучах утреннего солнца его очки, казалось, сверкнули двумя внезапными вспышками молний ему вслед.

‘ Я немного поделился с Наттером своим мнением, мадам, об этой его процедуре. Он очень зол на меня, но гораздо больше на вашего мужа, которому я симпатизирую; и я думаю, что могу с уверенностью сказать, что вскоре ему, вероятно, предложат работу при милорде Каслмелларде, если это его устроит.

И он пошел дальше, короткими фразами поговорив о других вещах, и расстался с миссис Стерк с мрачной любезностью у двери, и так своей жилистой походкой направился к "Медному замку", где его ждал завтрак, и исчез за углом Мартинс-Роу.

— А в какую сторону он направлялся, когда вы встретили его и этого ... этого Психа? - потребовал Стерк, который говорил в сильном возбуждении и, не будучи в состоянии подобрать эпитет, достойный Чокнутого, придумал его по своему акценту и хмурому виду. Она рассказала ему.

‘ Хм! тогда он еще не мог получить мою записку!

Она посмотрела на него таким взглядом, который ясно говорил: "Какая записка?" но Стерк больше ничего не сказал, а он научил ее сдерживать свое любопытство.

Когда Дэнджерфилд проходил мимо квартиры капитана Клаффа, он услышал веселый звон гитары и любовный дуэт, не совсем нестройно исполненный под этот аккомпанемент; и он увидел в окне спину маленького лейтенанта Паддока, перевязанную широкой ало-золотой лентой, поддерживавшую инструмент, на котором он усердно бренчал, в то время как Клафф, который издавал высокую ноту, со всей нежностью, на которую был способен, выражая свое крепкое лицо, и одним из тех непроизвольных искажений, которые у любителей иногда сопровождают вокальные партии. сделав над собой усилие, он привлек внимание циничного путника и резко остановился, смущенно кашлянув, покачав головой, мрачно, довольно красновато кивнув и сказав: "Доброе утро, мистер Дэнджерфилд". Паддок тоже отдал честь, все еще напевая при этом пару низких аккордов, потому что ему не было стыдно, как его рослому товарищу по играм, и он не видел ничего неуместного в их ранних менестрелях.

Дело в том, что эти бравые офицеры репетировали прелестное маленькое развлечение, которое они придумали для дам в Бельмонте. Короче говоря, это была серенада, и они были вынуждены отложить ее из-за плохой погоды; и хотя оба джентльмена, конечно, были романтически преданы своим целям, все же на службе его Величества не было двух офицеров, более склонных заниматься любовью с должным заботой о здоровье и комфорте, чем наши друзья Клафф и Паддок. Паддок и в самом деле был склонен провести его в истинно маскарадном духе, предоставив дамам гадать об источниках того созвучия сладостных звуков, от которых ночной любовный воздух должен был дрожать над стенами и рощами Бельмонта; а Клафф, внешне соглашавшийся, все же решил, что, если представится подходящий случай, его обнаружат и возьмут в плен, и что честные трубадуры отведают горячего жаркого и пригубят немного чудесной мадеры отсутствующего генерала у ног своих любовниц со всеми преимуществами, которые он имел. что могла бы предложить такая романтическая и уединенная ситуация.

Итак, "дзынь, дзынь, туанг, туанг, ТРЭМ!" — звучала гитара трудолюбивого и опытного Паддока; и голоса влюбленных парней сохраняли сносную мелодию и ритм; и Паддок говорил: "Вам не кажется, капитан Клафф", что, возможно, было бы лучше, если бы мы не пробовали этот коктейль на А. Давайте попробуем последние два барта без него"; и "Мне жаль беспокоить вас, но, если хотите, я хочу еще..."

“Но мое сердце тяжело болит за пертью,

В то время как Дафна, милая Дафна, все еще скрывается из виду”.

Паддок, действительно, имел строгие представления о репетициях и в подобных случаях напускал на себя вид менеджера и очень вежливо подчинялся абсолютному командованию капитана Клаффа, который пел до тех пор, пока не побагровел, а его ремни и подтяжки снова затрещали, не решаясь бунтовать, хотя и ворчал немного в стороне.

Поэтому, когда Дэнджерфилд снова проходил мимо жилища Клаффа, возвращаясь в Чаплизод, певчие все еще были там. И он снова улыбнулся своей приятной улыбкой и кивнул бедному старому Клаффу, который на этот раз был очень серьезно выведен из себя, покраснел довольно сильно и сказал почти с возмущением:

‘ Черт возьми, Паддок, я думаю, ты заставил бы парня весь день петь баллады на всю улицу. Разве ты не видел, как этот проклятый парень, Дэнджерфилд, глумился над нами — будь он проклят — я полагаю, он никогда раньше не слышал, как поет джентльмен; и, ей-богу, Паддок, ты знаешь, что заставляешь человека повторять одно и то же так часто, что этого достаточно, чтобы рассмешить собаку.

Через минуту после этого Дэнджерфилд поднялся на крыльцо дома Стерка и попросил о встрече с доктором. Его провели наверх, в заднюю гостиную, которую мы так хорошо знаем. Стерк встал, когда он вошел.

- Ваш покорнейший слуга, мистер Дейнджерфилд, - сказал доктор с озабоченным поклоном.

‘ Доброе утро, сэр, ’ поздоровался Дэнджерфилд. "Я получил вашу записку и поэтому нахожусь здесь; что я могу сделать?"

Стерк взглянул на дверь, убедился, что она закрыта, и затем сказал:

— Мистер Дейнджерфилд, я вспомнил кое-что.

- Вы получили? хо! Ну что, мой добрый сэр?

— Насколько я знаю, вы были знакомы с ... с Чарльзом Арчером?

Стерк мгновение смотрел на очки, а затем опустил глаза.

‘ Чарльз Арчер, ’ быстро ответил Дэнджерфилд, ‘ да, безусловно. Но Чарльз, знаете ли, попал в беду, и это не тот знакомый, которым вы или я можем похвастаться; и, по правде говоря, мы не должны упоминать о нем; и я давно перестал что-либо о нем знать.

‘ Но я только что вспомнил его адрес; и есть кое-что в его личной истории, что я очень хорошо знаю и что дает мне право на его добрые чувства, и теперь он в состоянии оказать мне материальную услугу; и нет на свете человека, мистер Дэнджерфилд, который имел бы на него такое сильное влияние, как вы. Воспользуешься ли ты этим ради меня и привяжешь ли меня к себе вечной благодарностью?"

Стерк посмотрел прямо на Дэнджерфилда; и Дэнджерфилд посмотрел на него насмешливо, возможно, немного пристыженно, в ответ; после короткой паузы —

- Я этосделаю, ’ решительно заявил Дэнджерфилд. -Но, ты же знаешь, Чарльз не из тех, с кем можно шутить, а? и мы не должны упоминать его имя — вы понимаете, — или намекать, где он живет, или вообще что-либо о нем, короче говоря.

- Это ясно, - ответил Стерк.

‘ Миссис Стерк сказала мне, что вы едете в город в экипаже миссис Страффорд. Что ж, когда вернешься сегодня вечером, напиши в письменном виде, что, по твоему мнению, Чарльз может для тебя сделать, и я позабочусь, чтобы он это учел.

- Благодарю вас, сэр, - торжественно произнес Стерк.

— И послушайте, вам лучше заняться своими делами в городе, понимаете, как обычно; если вы этого не сделаете, это вызовет расспросы; поэтому вы должны в этом и других вопросах поступать точно так, как я вам укажу, — сказал Дэнджерфилд.

- Совершенно верно, сэр, это зависит от вас, - ответил Стерк.

- Добрый день, - поздоровался Дэнджерфилд.

- Прощайте, - сказал доктор, и они серьезно пожали друг другу руки.

В вестибюле Дэнджерфилд столкнулся с миссис Стерк и перекинулся с ней несколькими приятными словами, потрепав детей по головкам, и спустился по лестнице, улыбаясь и кивая; а миссис Стерк тихонько заглянула в кабинет и обнаружила, что ее муж стоит, прислонившись к каминной полке, и вытирает лицо носовым платком - странно бледное — и выглядящее, как впоследствии сказала добрая леди, так, словно он увидел привидение.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XLVI.

СЦЕНА В ЧУЛАНЕ, ГДЕ РОЛЬ ПОЛОНИЯ ОПУЩЕНА.

Когда Магнолия и майор ушли, каждая по своим делам, бедная миссис Макнамара позвала Бидди, их горничную, и сообщила ей об этом неистовым, хриплым, доверительным шепотом на ухо, хотя, кроме них самих, никого не было и дверь была закрыта.

‘ Бидди, теперь обрати внимание — Видишь ли— Леди, которая приходила ко мне в конце июля ... Ты помнишь? — в черном атласе — Ты знаешь? — она будет здесь сегодня, и мы вместе поедем в ее карете к миссис Наттер; но это не имеет значения. Как только она придет, приведите ее сюда, в эту комнату — вы не возражаете? — и перенеситесь через эту мгновенную минуту — теперь вы понимаете? — прямо к доктору Тулу и попроси его прислать мне мятные леденцы, которые он мне обещал.

Затем она устроила перекрестный допрос Бидди, чтобы убедиться, что та все прекрасно поняла и отчетливо запомнила; и, наконец, пообещала ей полкроны, если она выполнит это очень простое поручение к удовлетворению своей хозяйки и будет свято придерживать язык за зубами. Накануне вечером она сообщила об этом Тулу, и теперь, как она надеялась, страдания бедной миссис Мэк вот-вот закончатся благополучно благодаря изобретательности доктора. Однако она действительно очень нервничала по мере приближения кризиса, ибо такое загнанное животное, как Мэри Мэтчвелл, представляло собой зрелище, способное вызвать легкую дрожь даже у более нервного человека, чем толстая миссис Макнамара.

И чего Мэри Мэтчвелл могла хотеть от волшебной конференции, от всех людей на свете, от бедняжки маленькой миссис Наттер? Миссис Мак поступила в этом отношении так, как ей было велено. Ей действительно не составило труда убедить миссис Наттер согласиться на интервью. Это безобидное маленькое хихикающее создание не могло удержаться от простого упоминания о гадалке. Если бы не Наттер, который решительно выступил против такого рода притворного колдовства, она, несомненно, попросила бы его дать ей возможность заглянуть в будущее в этом знаменитом доме сивиллы; и теперь, когда у нее появилась возможность побыть с чародейкой тет-а-тет в ее собственной уютной гостиной в Миллз, она погрузилась в восхитительную суматоху тайны и восторга.

Миссис Мак, действительно, по собственному печальному опыту, испытывала дурные предчувствия и острую боль, представляя грозную пророчицу. Но что она могла поделать? Она не посмела отказаться; все, на что она могла рискнуть, - это озабоченно намекнуть бедной маленькой миссис Наттер, "чтобы я не рассказывала ей ничего, хорошего, плохого или безразличного, а просто задавала ей те вопросы, которые ей нравятся, и не более’. Действительно, бедная миссис Мак была подавлена и взволнована этим свиданием, и была бы еще более подавленной, если бы не надежда, что ее Полоний за аррасом поставит эндорскую женщину на колени.

Внезапно она услышала грохот и позвякивание наемной кареты и стук лошадиных копыт, остановившихся совсем близко под ее окном; ее сердце подпрыгнуло и подлетело ко рту, а затем упало, как кусок свинца, и она услышала хорошо знакомый голос, сказавший несколько фраз кучеру, а затем в холле, как она предположила, Бидди; и вот она вошла в комнату, одетая, как обычно, в черное, высокая, худая и прямая, в черном капюшоне, скрывающем ее бледное лицо, а туман и ночной холод, казалось, проникал вместе с ней.

Для бедной миссис Мак было большим облегчением, что в этот момент она действительно увидела, как Бидди бежит через улицу к входной двери дома Тула, и она быстро отвела взгляд от горничной на легких каблуках.

- Прошу вас, присядьте на стул, мэм, - сказала миссис Мак с побледневшим лицом и сдержанной учтивостью.

Миссис Мэтчуэлл ответила слабой любезностью и, ничего не сказав, села и внимательно оглядела комнату.

- Я рад, мэм, что у вас сегодня не было пыли; дождь, мэм, красиво уложил ее.

Мрачная женщина в черном слегка откинула капюшон, обнажив свое бледное лицо, тонкие губы и выпуклые черные глаза - в общем, жуткое и пугающее выражение лица, в котором было что-то дикое и подозрительное, что отнюдь не соответствовало ее сверхъестественным и злобным притязаниям.

Миссис Мак напрягла слух, чтобы уловить звук приближающегося Тула, и последовала пауза, во время которой она встала, налила леди бокал портвейна и почтительно протянула его ей. Она взяла его, кивнув, и отпила глоток, думая, как ей показалось, с тревогой. Ее явно занимало что-то большее, чем обычно. Миссис Мак показалось — более того, она была совершенно уверена, — что услышала легкую возню за дверью спальни и пришла к выводу, что доктор залез в укрытие.

Поставив пустой бокал на стол, миссис Мэтчвелл скользнула к окну, и миссис Мак почувствовала угрызения совести, когда увидела, что та смотрит в сторону дома Тула. Однако это было только для кареты; и, убедившись, что все под рукой, она сказала:

— Если не возражаете, у нас будет несколько минут наедине - это, знаете ли, не мое дело, а ваше, - сказала странная женщина.

У нее было достаточно времени для организации засады для Тула. Настал подходящий момент. Кризис настиг ее. Но бедная миссис Мак, как раз когда она собиралась сказать свое небольшое слово по поводу окон на фасаде и соседей напротив, а также уединения задней спальни и предложить им удалиться туда, почувствовала упадок сил — смертельную слабость и инстинктивное убеждение, что ее превосходят и что она не может надеяться успешно сыграть ни в какую дьявольскую игру с этой всевидящей колдуньей. Она всегда считала себя отважной женщиной, пока не встретила госпожу Мэри. Перед ней ее дух умер внутри нее — кровь поспешно прилила обратно к сердцу, оставив тело холодным, бледным и влажным, а душу трепещущей под ее пристальным взглядом.

Она дважды прокашлялась и, запинаясь, что—то спросила, но в панике замолчала; и в этот момент в ее голове всплыла мысль о Бидди:

- За доктором, мэм, послали в Лукан, и он вернется не раньше шести часов, а для вас, мэм, он не оставил мятных леденцов, и, если позволите, я вам понадоблюсь, мэм?

- Иди вниз, Бидди, хватит, - сказала миссис Мак, сначала побледнев, а потом сильно покраснев.

Мэри Мэтчвелл издалека чуяла смерть; для нее воздух всегда был пропитан зловещими ароматами. Каждый необычный взгляд или сомнительное слово будоражили ее ощущением опасности. Подозрительность - это пагубный инстинкт самосохранения, которым дьявол одаривает своих детей; а ее инстинкт никогда не дремал.

-Какой доктор? - спросила миссис Мэтчвелл, устремив свой большой, мрачный, злой взгляд прямо на миссис Мак.

- Доктор Тул, мэм. - Она не осмелилась солгать буквально перед этой пронзительной парой черных глаз навыкате.

- А зачем вы послали за доктором О'Тулом, мэм?

‘ Я не посылала за доктором, ’ ответила полная леди, опустив глаза, потому что не могла вынести этого взгляда, который, казалось, осветил все тайники ее бедной души и заставил ее сознаться в своей лжи. ‘ Я не посылала за ним, мэм, только за каплями, которые он обещал мне. Я была очень больна ... я... я ... я так несчастна.

Нижняя губа бедной миссис Мак задрожала, и она разрыдалась.

‘ Вас достаточно, чтобы спровоцировать святую, миссис Макнамара, ’ сказала женщина в черном довольно свирепо, хотя и достаточно холодно. ‘ Как мне кажется, вы на волосок от счастья. ’ Тут невнятные причитания бедной миссис Мак стали более яростными. — Вы в это не верите — очень хорошо, - но какой смысл плакать над своими маленькими трудностями, мэм, как маленький ребенок, вместо того чтобы напрячься и поблагодарить своего лучшего друга?

И две дамы уселись, переговариваясь тет-а-тет в дальнем конце комнаты; оттуда доносилось лишь невнятное воркование, всхлипывания бедной миссис Мак и суровое:

‘ И это все? С вами у меня было больше хлопот, чем с пятьюдесятью разумными клиентами — вряд ли вы это серьезно — говорю вам прямо, вы должны лучше управлять делами, моя добрая мадам; потому что, откровенно говоря, мэм, это никуда не годится.

На этом эта часть конференции завершилась, и Мэри Мэтчвелл выглянула в окно. Карета стояла у дверей, лошади терпеливо дремали, склонив головы друг к другу, а кучер с подбитым глазом, привыкший к желтой коляске, и порезом поперек носа — и то, и другое было в порядке — маршировал от трактира через дорогу, вытирая рот рукавом пальто.

- Наденьте, пожалуйста, шапочку для верховой езды, мадам, и спуститесь со мной в экипаж, чтобы представить меня миссис Наттер, - сказала миссис Мэтчуэлл, одновременно постукивая длинными костлявыми пальцами по кучеру.

‘ В этом нет необходимости, мадам. Я сказал, что вы хотели, и вчера вечером отправил ей записку, и она ждет вас прямо сейчас; и, право, я бы предпочел не уходить, мадам, если вы не возражаете.

‘Теперь это в прошлом — просто делай, как я тебе говорю, потому что ты должна прийти", - ответила миссис Мэтчвелл.

Как старуха из Беркли повиновалась, встала и тихо ушла со своей гостьей, хотя ее мертвое тело дрожало от страха, так и бедная миссис Мак, хотя и испытывала отвращение, подчинилась молча.

‘ Вы выглядите так, словно вас собираются повесить — вы выглядите; что с вами, мадам? Говорю вам, вы не должны так выглядеть. Вот, выпейте вот этого. — и она поднесла дуло маленькой бутылочки, как пистолет, ко рту, пока говорила:

- Если позволите, мэм, на столе есть стакан, - сказала миссис Мак.

- Стакан будь...; вот, сделай глоток.

И она сунула его в рот; и миссис Мак почувствовала себя отдохнувшей, и ее дух воспрянул к ней.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XLVII.

В КОТОРОЙ БЛЕДНАЯ ГЕКАТА ПОСЕЩАЕТ ФАБРИКИ, А ЧАРЛЬЗ НАТТЕР, ЭСКВАЙР, ЗАКАЗЫВАЕТ ЧАЙ.

Бедная миссис Наттер, я искренне уважаю ее память. Если у нее и было мало мозгов, то она также была лишена лукавства — хихиканье и малиновое варенье были главными чертами ее характера. И хотя она с трудом верила злобным историям и вообще создавала ужасную путаницу, когда пыталась рассказать новости, за исключением самых элементарных; и привыкла забывать генеалогии, путать судебные процессы и другие семейные распри, и из нее получился бы самый неудовлетворительный свидетель на любую тему на земле, все же она была готовой сочувствовать и неугомонной, но подслеповатой свахой — всегда предполагала или подозревала маленькие романы и всегда удивлялась, когда получалось эклектическое украшение. Превосходная для соболезнования — а еще лучше для радости — она, услышав об удивительно удачной партии, или о неожиданном сыне и наследнике, или о приятно подобранном наследстве, звенела, как тихий звон веселых колокольчиков, и продолжала звонить вверх-вниз, зигзагообразно, и снова, и снова, во всевозможных неправильных руладах, без остановки, целый день напролет, приговаривая: "Ну, конечно". ‘ Клянусь своей совестью, теперь я с трудом могу в это поверить. ""И все же, разве это не приятно’. ‘О! твари — но этого очень хотели!’ ‘Бог его знает — Но я рад — ха, ха, ха’ и так далее. Череда размышлений и ликования, которую нелегко исчерпать, и которую легко, при простом перемещении, поддерживать в течение неопределенного периода. И люди, когда приходили хорошие новости, обычно говорили: "Салли Наттер будет рада это услышать"; и хотя у нее было не так уж много здравого смысла, и ее разговор состоял в основном из междометий, сопровождаемых мелкими жестами и чудесным выражением лица; и хотя, если проанализировать, этого было немного, все же она издавала веселый звук, и ее компания нравилась; и ее дружелюбная жестикуляция, и ее закатывание глаз, и ее улыбки, и вздохи, и ее "немного пошевеливайся", и ее "теперь вера и преданность", и ее улыбка. и "шепот", и все остальные из ее небольшого запаса идиоматических ругательств, каким-то образом заставили людей, наряду с ее безупречными качествами, любить ее больше, чем, возможно, из-за того, что она всегда была под рукой, они это прекрасно осознавали.

Итак, они оба сели в экипаж, который звенел и гремел так неумолчно и так громко, что о связном разговоре не могло быть и речи, и миссис Макнамара была рада, что это так; и она не могла не заметить, что в лице Мэри Мэтчвелл было нечто большее, чем обычный бледный дьявольский оттенок — что-то, как ей показалось, почти пугающее, и это заставило ее поверить в ее некромантические способности.

Итак, они добрались до дома Наттера на Миллс, скромного особняка с серым фасадом, затемненного высокими деревьями, и внутрь вошла миссис Мак. Маленькая миссис Наттер встретила ее с каким-то восторгом, хихиканьем и любопытством.

‘ И она действительно сейчас в карете? и, моя дорогая, она действительно рассказывает чудеса, о которых говорят? Миссис Молли рассказала мне— ну, теперь о самых удивительных вещах; и вы действительно верите, что она фокусница? Но имейте в виду, Наттер не должен знать, что она была у меня здесь. Он терпеть не может гадалку. И о чем мне ее спросить? Я думаю о жемчужном крестике — а ты? Потому что я хотел бы знать, и тогда победит ли Наттер или его враги — вы понимаете, кого я имею в виду, — разве вы не знаете? Доктор Стерк, моя дорогая, и... и ... но это главный вопрос.

Бедная миссис Мак оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что за ней никто не наблюдает, и торопливо прошептала ей:

- Ради бога, моя дорогая, послушайся моего совета, а именно: слушай все, что она тебе скажет, но ей ничего не говори.

- Конечно, моя дорогая, это всего лишь здравый смысл, - сказала миссис Наттер.

И Мэри Мэтчвелл, которые думали, что пробыли вместе достаточно долго, вышли из экипажа и оказались в холле прежде, чем миссис Наттер успела опомниться; и это безмолвное появление внушило благоговейный страх бедной маленькой леди, которая пробормотала: "Добрый вечер, мадам, не за что, пожалуйста, проходите". Так что они всей гурьбой направились в гостиную Наттера.

Как только маленькая миссис Наттер очутилась в прохладе и тени этого зловещего присутствия, ее хихиканье утихло, и она начала вспоминать услышанную ею ужасную историю о том, как она показала миссис Флемминг через стакан чистой воды видение своего мужа с лицом, наполовину залитым кровью, за день до его убийства сторожами на Джонс-лейн. Поэтому, когда эта женщина из Эндора потребовала воды и стаканов и сказала миссис Мак, что она должна оставить их наедине, бедная маленькая пустышка миссис Наттер пала духом, почувствовала себя очень странно и пожелала себе поскорее выпутаться из этого дела; и, действительно, была почти готова броситься наутек и оставить двух леди во владении домом, но у нее не было на это решения.

- А нельзя ли миссис Мак остаться с нами в комнате? - спросила она, провожая удаляющуюся фигуру этой доброй леди умоляющим взглядом.

- Ни в коем случае.

Это было сурово адресовано самой миссис Мак, которая, провожаемая взглядом бедной миссис Наттер, толстой и покорной походкой вышла из комнаты.

Она была не лишена изрядной доли любопытства, но в целом испытала облегчение и очень хотела пойти. Она только видела, как Мэри Мэтчвелл достала из кармана и открыла маленькое стальное зеркальце овальной формы, которое, казалось, обладало свойством увеличивать предметы; потому что она увидела, как в нем отразились ее мертвенно-бледные пальцы, вдвое увеличив их естественный размер, и она наполовину наполнила стакан водой и смотрела сквозь него искоса, держа его к свету.

Итак, дверь была закрыта, и прошло пять минут; и вдруг два ужасных крика, быстро последовавших друг за другом, разнеслись по дому.

Бетти, горничная и миссис Мак находились в маленькой комнате на другой стороне холла и в ужасе смотрели друг на друга. Пожилая леди, держа Бетти за запястье, прошептала благословение, и Бетти заплакала— ‘О! дорогая моя, что случилось с бедной хозяйкой?" - через секунду он пересек холл, за ним последовала миссис Мак, и, подойдя к ней, они услышали, как изнутри открылась дверь.

Они вошли, сами не зная как, и обнаружили бедную маленькую миссис Наттер распростертой на полу в обмороке, с белым лицом и подолом платья, залитыми водой.

— У вас есть флакончик с духами, миссис Макнамара - дайте ей понюхать, - сказала мрачная женщина в черном холодно, но с едва заметным торжеством, когда она взглянула на перепуганные лица женщин.

Ну, это был длительный обморок, но она все-таки вышла из него. И когда ее изумленный взгляд наконец остановился на миссис Мэтчуэлл, которая мрачно и неподвижно стояла между окнами, она издала еще один громкий и ужасный крик, обвила руками шею миссис Мак и закричала:

— О, миссис Мак, вот она... Вот она... Вот она.

И она так страшно закричала и, казалось, была в таком крайнем ужасе, что Мэри Мэтчвелл, одетая в соболиные шапки, со странной усмешкой на бледном лице выскользнула из комнаты через холл в маленькую гостиную на другой стороне, словно злой дух, миссия которого наполовину выполнена и который на время покинул ее.

— Она здесь, она здесь! - закричала бедная маленькая миссис Наттер.

— Нет, дорогая, нет ... Она не ... она ушла, моя дорогая, действительно ушла, — ответила миссис Мак, сама не на шутку потрясенная.

-О! она ушла ... она... она ушла? — воскликнула миссис Наттер, обводя взглядом комнату, как ребенок после страшного сна.

— Она ушла, мэм, дорогая ... Ее здесь нет ... клянусь этим грубияном, она ушла! — воскликнула Бетти, помогая миссис Мак, не менее испуганная и разгневанная.

‘ О! о! Бетти, куда он ушел? О! миссис Мак! нет - нет - никогда! Этого не может быть — не могло. Это не он — он никогда этого не делал.

- Уверяю вас, мэм, у нее не все в порядке с головой! - воскликнула бедняжка Бетти, окончательно выбившись из сил.

— Ну же... ну же, Салли, дорогая... Ну же, — сказала испуганная миссис Мак, похлопывая ее по спине.

‘ Там — там — там— я вижу его, ’ снова закричала она. ‘ О! Чарли, Чарли, конечно, конечно, я неправильно понял — это было ненастоящее.

- Ну вот, не волнуйтесь, мэм, дорогая, - сказала Бетти.

Но миссис Мак оглянулась через плечо в том направлении, куда смотрела миссис Наттер, и с некоторым потрясением, не зная, было ли это физическое присутствие или симулякр, вызванный заклинаниями Мэри Мэтчвелл, она увидела смуглые черты лица и белые глазные яблоки самого Наттера, пристально смотревшего на них из открытой двери.

— Салли, что с тобой, милая? - спросил он, двумя быстрыми шагами приближаясь к ней.

‘ О! Чарли— это был сон, и ничего больше, плохой сон, Чарли. О, скажи, что это сон! - воскликнула бедная, перепуганная маленькая женщина. ‘ О! она идет ... она идет! — снова закричала она с ужасающим воплем.

-Кто — Что случилось? ’ воскликнул Наттер, глядя в направлении взгляда своей бедной жены, полного черного гнева и замешательства, и увидев странную женщину, которая вошла в комнату вслед за ним. Пока он смотрел на это бледное, злое лицо и соболиную фигуру, те же чары, которые она наложила на миссис Мак и бедную миссис Наттер, казалось, за несколько секунд овладели самим Наттером и приковали его к тому месту, где он стоял. Его лицо цвета красного дерева побелело до болезненного самшитового цвета, а глаза были похожи на бледные каменные шарики, готовые выскочить из орбит.

Однако через несколько секунд, задыхаясь, как человек, пробуждающийся от страшного сна, он сказал :

‘ Бетти, отведи хозяйку в ее комнату. ’ и обратился к своей жене: ‘ Иди, милая. Миссис Макнамара, это должно быть объяснено, - добавил он и, взяв ее за руку, молча подвел к входной двери и сделал знак кучеру.

-О! спасибо, мистер Наттер, - пробормотала она, - но карета не моя, она приехала с той леди, которая с миссис Наттер.

До этого он двигался с ней как сомнамбула.

- Да, эта леди; и кто, черт возьми, она такая? - и он схватил ее за руку так резко, что она вздрогнула.

-О! эта леди! — запинаясь, пробормотала миссис Мак. — Она, я полагаю ... она миссис Мэтчвелл ... та ... та леди, которая рекламирует свои способности.

‘ Эй! Я знаю... гадалку и посредницу ... ее!

Она была рада, что он больше не задавал ей вопросов, но отпустил ее и стоял в глубокой задумчивости, забыв пожелать ей доброго вечера. Однако она не стала дожидаться его вежливого ухода и поспешила прочь по направлению к Чапелизоду. Единственное, что было связано с событиями последних получаса и что казалось перепуганной леди совершенно ясным и реальным, - это опасность быть схваченной этой ужасной женщиной и ужасное ощущение собственной причастности к несказанному злу, постигшему бедную миссис Наттер.

Несмотря на весь ее ужас и возбуждение, любопытство миссис Мак не было полностью подавлено. Шагая вперед, она смутно задавалась вопросом, каким ужасным проявлением своего адского мастерства Мэри Мэтчвелл привела в замешательство чувства бедной маленькой миссис Наттер - не призвала ли она к себе на плечо красноглазого закопченного ворона, как, по словам старой мисс Элис Ли (когда она в последний раз пила с ней чай), и не заставила ли зловещую птицу предсказать судьбу бедной миссис Наттер со своего насеста? или она вызвала мерзкого дьявола в телесном обличье или показала сквозь воду мертвое лицо своего Психа?

С этими образами, промелькнувшими перед ее мысленным взором, она поспешила дальше изо всех сил, каждую минуту воображая, что слышит грохот проклятой кареты позади себя, и страстно желая увидеть дружелюбную форму Королевской ирландской артиллерии и знакомые фасады домов на веселой маленькой улочке, а главное, надежно спрятаться среди своих домашних богов.

Когда Наттер вернулся в гостиную, его жена еще не покинула ее.

‘ Я буду здесь, провожу вас наверх, - сказал Наттер. Он странно говорил, и выглядел странно, и вообще казался взвинченным до предела.

Бетти вышла, видя, что мешкать бесполезно, потому что ее хозяин был решителен и грозен. В этой комнате, как и в других старомодных домах с толстыми стенами, была двойная дверь. Он резко захлопнул одну, потом другую; и хотя честная служанка задержалась в холле и даже приложила ухо совсем близко к двери, она не стала намного мудрее.

В гостиной слышался какой-то еле слышный разговор, крики, всхлипывания и еще какие-то разговоры. Затем, прежде чем Бетти успела опомниться, дверь внезапно открылась, и оттуда вышла Мэри Мэтчвелл с блестящими глазами и тихим смехом, полным злобы и победы, и, проходя мимо, бросила испугавший ее взгляд на горничную и скрылась в своей карете.

Наттер высвободился из объятий бедной миссис Наттер, в которых его чуть не задушили, пока она рыдала и визжала...

‘ О! Чарли, дорогой ... дорогой Чарли ... Чарли, дорогой ... разве это не ужасно?" и так далее.

- Бетти, позаботься о ней, - вот и все, что он сказал, и это было сурово, как человек в тихом отчаянии, но с мрачной яростью на лице.

Он вошел в маленькую комнатку на другой стороне уже темнеющего холла, закрыл дверь и запер ее изнутри. Отчасти это было потому, что он решил больше не разговаривать сейчас со своей рыдающей и визжащей женой. Он был по-своему очень добрым мужем, но совершенно неспособной сиделкой, особенно в случае истерики.

Он вышел со столом в руках.

- Могги, - сказал он вполголоса, увидев в сумерках свою вторую служанку, переходящую улицу у подножия лестницы, — вот, возьми этот стол, оставь его в нашей спальне - это для хозяйки; скажи ей об этом как можно скорее.

Служанка отнесла это наверх, но бедная миссис Наттер была не в состоянии что-либо понять, говорила совершенно дико, и, казалось, ей становилось скорее хуже, чем лучше.

Наттер стоял один в холле, спиной к двери, из которой только что вышел, засунув руки в карманы, и все та же мрачная и злая тень лежала на его лице.

- Значит, Стерк все-таки добьется своего, - пробормотал он.

На обшивке холла как раз напротив висели его охотничьи пистолеты; и когда он увидел их, а это было ненадолго - потому что, хотя он смотрел прямо на них, на самом деле он смотрел сквозь грязную деревянную панель совсем на другие предметы за триста миль от них, — когда он увидел их, говорю я, он зарычал тем же тоном:

- Хотел бы я, чтобы одна из этих пуль прошла через мою голову, тогда другая прошла бы через его.

И он лаконично проклял его. Затем Наттер похлопал себя по карманам, как человек, проверяющий, все ли в порядке с ключами и прочим движимым имуществом, прежде чем покинуть свой дом. Но выражение его лица было выражением человека, чьи мысли рассеяны и блуждают. И он опустил взгляд на землю, как ему показалось, в глубокой и тревожной рассеянности; и через некоторое время он снова поднял глаза и снова уставился на холодные пистолеты, которые висели перед ним, готовый ко всему. И он схватил одно из них одним рывком, взвесил в руке и снова погрузился в размышления; и, пока он это делал, продолжал открывать и закрывать кастрюлю со щелчком, и так продолжалось долгое время, и он глубоко задумался под мелодию этого кастаньета, и наконец он очнулся, кто знает, от каких снов, и снова повесил оружие рядом с другим, и огляделся.

Дверь в холл была открыта, как и оставила ее Мэри Мэтчуэлл. Наттер стоял на пороге, откуда до него слабо доносились с верхнего этажа крики и завывания бедной, бьющейся в истерике миссис Наттер. Он оставался там довольно долго, в течение которого незаметно для него мальчик-разнорабочий доктора Тула, вошедший через черный ход, занял место в холле. Он ждал пустую бутылку из-под настойки в обмен на новую фляжку того же приятного напитка, которую только что принес; ведь лекарства были одной из слабостей бедной миссис Наттер, хотя, к счастью, она не проглотила и половины того, что ей принесли домой.

Когда Наттер обернулся, мальчик — резкий, болтливый бродяга, он хорошо его знал, — читал распечатанную карточку, которую он подобрал с пола, с отпечатком кованой ноги Наттера на ней. На обороте было написано: ‘Для миссис Макнамара со смиренным долгом ее покорного слуги М.М."

- Что это, черт возьми? - заорал Наттер.

- Я думаю, для миссис Наттер, сэр, - сказал мальчишка, подпрыгивая от неожиданности.

‘ Миссис Наттер, — повторил он. - Нет, миссис Мак —Макнамара, - и он сунул его в карман сюртука. — И что привело тебя сюда, сэр? - свирепо добавил он, потому что думал, что теперь все шпионят за ним, и, как я уже сказал, знал, что это болтливый молодой пес - он подхватил заразу от своего хозяина, который его дрессировал.

- Эй, женщина, - крикнул он Могги, которая снова проходила мимо, - дай этому сутенеру его ... ответ; и смотри, если я еще раз увижу, что ты шныряешь по этому заведению, я врежу тебе кнутом по спине.

Наттер снова вошел в маленькую комнату.

И"Как ты, Джемми, как у тебя дела?" — спросила Могги мальчика, когда его волнение немного улеглось.

‘ Благодарю вас, я элегантен, - ответил он, - и какое вам всем дело? Я прошел через кухню и никого не увидел".

‘Och! разве ты не слышал? Бедная хозяйка — она так плоха, как только может быть плоха." И затем начался доверительный шепот, прерванный появлением Наттера, на котором был кожаный пояс, который он носил ночью, и короткий меч на спине, называемый кутто де шассе, и тяжелая трость в его руке.

- Принеси мне чаю, девушка, через полчаса, - сказал он, на этот раз совершенно спокойно, хотя и по-прежнему сурово, и, казалось, не замечая дрожащего мальчика, который с первого взгляда отнес эти боевые приготовления к решению немедленно казнить его. - ты найдешь меня в саду, когда все будет готово.

И он вышел, толкнул калитку в густой садовой изгороди и, закинув трость на плечо, быстрым, решительным шагом направился к прелестной аллее у реки, за густой живой изгородью из бирючины и рядом старых грушевых деревьев у нее. И это было последнее, что слышали или видели о мистере Наттере за некоторое время.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XLVIII.

ЛЕБЕДИ НА ВОДЕ.

Примерно в половине седьмого вечера того же дня Паддок прибыл в квартиру капитана Клаффа, и менестрели в последний раз отрепетировали свои любовные и страстные песенки. Они были одеты "во все лучшее", под тем внешним покровом, который эти благоразумные трубадуры носили отчасти для таинственности, а отчасти для телесного комфорта — ветер после проливных дождей прошлой недели зашел с востока.

Хотя они почти не обсуждали эту тему друг с другом, у каждого были свои восхитительные предвкушения возможности этой встречи. Паддок не придавал большого значения Дэнджерфилду, и Клафф был довольно спокоен на этот счет с того момента, как стало известно о его предложении Гертруде Чаттсворт.

Только из—за того проклятого ливня прошлой ночью, который заставил Клаффа, перенесшего два или три кратковременных приступа наследственной подагры и не помышлявшего о смерти от любви, как можно быстрее добраться до своих покоев — он не сомневался, что на последние аккорды их первого дуэта, доносящиеся с бельмонтского луга, с очаровательной руладой, изобретенной Паддоком, и на трогательное бренчание его романтического инструмента ответили бы открывшееся окно гостиной и голос тети Бекки. повелительный призыв к исполнителям серенад заявить о себе, войти и принять участие в ужине!

Единственное, что его вообще озадачило, неприятно связанное с этим неудачным маленьким помешательством на музыкальной любви, был парень, которого они видели выбирающимся из—под открытого окна, - тот самый, у которого Лилиас Уолсингем непреднамеренно застала врасплох свою подругу Гертруду. На нем был сюртук с накидкой, скроенной точно по моде Дэнджерфилда, и треуголка с сильно заостренными углами во французском стиле, и Клафф готов был поклясться, что именно эту шляпу он видел на голове Дэнджерфилда однажды ранним утром, когда случайно заметил, как тот разглядывал горошек и тюльпаны в маленьком саду Медного замка на берегу реки.

Фактически, в сознании Клаффа было зафиксировано, что Дэнджерфилд - именно тот человек; а чуме нужен был объявленный любитель любых подобных тайных маневров. Возможно ли, что старый негодяй, в конце концов, направлял свои ночные визиты по-другому и держал тетю в игре, в качестве резерва, на случай провала его ухаживаний за племянницей? Такие грубые планы, как он знал, увенчались успехом; старых женщин было так дьявольски легко завоевать, и они тоже любили деньги, иногда так сильно.

Эти хитрецы согласились, что им не следует ехать в Бельмонт по мосту Чаплизод, который провел бы их через весь город, прямо перед казармой и под самой вывеской "Феникс". Нет, они поедут по Нокмарунской дороге, переправятся через реку на пароме и незамеченными войдут на территорию Бельмонта с другой стороны.

Так ушли влюбленные музыканты, облагодетельствованные темнотой, разговаривая вполголоса и больше думая, чем разговаривая, в то время как малыш Паддок из-под своего плаща то и дело наигрывал слабенькое арпеджио и аккорд на "внутреннем инструменте".

Когда они добрались до парома, лодка была привязана у ближнего борта, но ни черта паромщика они не увидели. Итак, они начали кричать и приветствовать друг друга, поодиночке и вместе, пока Клафф, охваченный гневом и отвращением, не воскликнул:

‘Будь проклят тот пьяница в какой-нибудь лавке виски — мерзавец! Вот так такие негодяи упускают свои шансы и помогают заполнить большие дороги нищими и ворами; будь он проклят, у меня не останется записки, если мы будем продолжать так вопить. Я полагаю, нам снова пора домой.

‘ Чушь собачья! ’ воскликнул великодушный Паддок. ‘ Я перебрался через реку чуть больше года назад, и это было проще простого. Залезай и освободи ее, когда я скажу.

Управление этой лодкой осуществлялось с помощью веревки, протянутой через ручей от берега к берегу; ухватившись за нее обеими руками, лодочник, стоя в своей ялике, тащил ее, как казалось, с очень умеренным усилием через реку.

Клафф усмехнулся, представив, как обрадуется негодяй-лодочник, вернувшись, обнаружив, что его барка переправилась на другой берег.

- Не беспокойтесь за беднягу, - сказал Паддок. - мы приедем утром, сделаем ему подарок и объясним, как это произошло.

- Объяснитесь сами, бедняга, чтоб его повесили! ’ пробормотал Клафф, усаживаясь на свое место, ибо он нелегко расстался со своим серебром. - Послушай, Паддок, скажи мне, когда я должен сбросить веревку.

По поданному сигналу Клафф отпустил лодку, развлекая себя легким позвякиванием гитары Паддока, которой он заведовал, и парой куплетов из их последней песни; в то время как пухлый маленький лейтенант, выпрямившись на середине борта, оттаскивал лодку, хотя и не так ловко, как хотелось бы. Прошло около двух или трех минут, прежде чем они достигли середины ручья, который был, как впоследствии заметил Паддок, "гигантски вздут", и в этом месте они достигли чего-то очень похожего на остановку.

- Послушай, Паддок, держи ее голову еще немного выше по течению, ладно? - сказал Клафф, не имея в виду ничего дурного и просто желая продемонстрировать свои морские познания.

- Легко сказать "держи ее голову выше по течению", - выдохнул Паддок, который теперь страшно трудился, с совершенно багровым лицом, выговаривая слова отчаянным шепелявым голосом и слишком запыхавшись, чтобы сказать что-то еще.

Ночные тени и рев воды помешали Клаффу правильно разглядеть эти предзнаменования.

- Что, черт возьми, ты делаешь сейчас? — воскликнул Клафф, остановив декоративный проход посередине и впервые испытав серьезное неудобство, когда лодка медленно развернулась, понося то, что Клафф назвал ее головой — хотя голова и хвост были почти одинаковы, - к берегу, который они покинули.

‘ Будь ты проклят, Паддок, зачем— зачем ты возвращаешься? ты не можешь этого сделать.

‘Протяни руку помощи, ’ заорал Паддок в отчаянии. - Я говорю, помогите, хватайтесь за веревку; я говорю, Клафф, быстрее, сэр, у меня руки ломаются.

В этом не было преувеличения — такое редко бывает в словах Паддока; и поворот лодки скрутил его руки, как нити каната.

‘Держись, Паддок, будь ты проклят, я иду", - взревел Клафф, вполне осознавший ситуацию. - Если ты отпустишь меня, я облажаюсь, но пристрелю тебя.

- Лови веревку, я говорю, Тир, или "тит всем!"

Клафф, который знал только, что его медленно разворачивает и что Паддок собирается бросить его в волны, сделал отчаянное усилие, чтобы ухватиться за веревку, но она была вне досягаемости, а лодка так внезапно качнулась от его подъема, что он по ошибке снова сел на свое место с сильным шлепком, заставившим его заскрежетать зубами; и потрясение и тревога усилили его гнев.

— Погодите, сэр, погодите, чертенок, я говорю, одну минуту, сюда... подождите... подождите!

Пока Клафф выкрикивал эти слова и карабкался вперед, Паддок плакал —

‘ Прекрати это, Клафф, быстрее - о! черт возьми, я так не могу, черт бы побрал мою душу!

И Паддок отпустил лодку, и лодка со своим драгоценным грузом, жутко взмахивая, начала свой путь в темноте к морю.

- Беритесь за весла, сэр, повеситься вам! - крикнул Клафф.

- Здесь нет весел, - торжественно ответил Паддок.

- Или штурвал.

- Здесь нет руля.

- И какого дьявола, сэр? - и в этот момент холодная вода окатила шелковистые икры Клаффа.

‘ Хи-хи-хи! хи-хи! — и что, черт возьми, вы собираетесь делать, сэр? я полагаю, вы не хотите меня утопить? - взревел Клафф, изо всех сил держась за планшир.

-Ты справишься, Клафф, прыгай и не обращай на меня внимания, - величественно сказал малыш Паддок.

Клафф, который был немного хвастуном, однажды вечером в столовой похвастался своим плаванием, которым, по его словам, славился в школьные годы; это была ложь, но Паддок безоговорочно в это поверил.

‘ Спасибо! ’ взревел Клафф. ‘ В самом деле, поплавать! — застегнутый вот так ... и ... и подагра тоже.

- Послушай, Клафф, прибереги гитару, если сможешь, - сказал Паддок.

В ответ Клафф с явной яростью проклял этот инструмент сквозь зубы и его владельца; и, действительно, он был так взбешен этой бесчувственной просьбой, что, если бы знал, где он находится, я думаю, он был бы готов разбить его о голову Паддока или, по крайней мере, подобно ‘Мальчику Менестрелю’, разорвать его аккорды; ибо Клафф был горяч, особенно когда был напуган. Но он забыл — хотя в тот момент оно висело у него на шее на красивой ало-золотой ленте.

‘Будь проклята гитара!" — воскликнул он. "Она пропала - там, куда мы направляемся, — на дно. Какой дьявол вселился в вас, сэр, что вы решили утопить нас таким образом?

Паддок вздохнул. В этот момент они проезжали мимо тихих берегов приятного луга Бельмонт, и в эркерном окне гостиной мерцали огни. Я не знаю, видел ли их Паддок — Клафф точно не видел.

‘Hallo! hallo! — веревку! - закричал Клафф, который придумал этот отчаянный способ поднять на ноги соседей. ‘ Веревку, веревку! hallo! hallo! — ро-о-о-оп!"

А тетя Бекки, услышавшая дикий гиканье, приняла его за пьянство веселящихся парней и соответственно высказала свои чувства в гостиной.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XLIX.

ЛЕБЕДИ В ВОДЕ.

Мы приближаемся к чему—то ... К чему это? - спросил Паддок, когда на некотором расстоянии впереди в тусклом лунном свете показался длинный ряд черных кольев, наискось пересекающих ручей.

- Это лососевая плотина! - взревел Клафф с ругательством, перешедшим в нечто вроде тошнотворной молитвы.

Всего за две недели до этого был найден пьяный парень, утонувший в сети. Клафф потерял голову гораздо больше, чем Паддок, хотя Клафф дрался на дуэлях. Но тогда он действительно немного не умел плавать и был так нелепо пристегнут.

‘Садитесь справа. Выровняйте шлюпку, сэр! - сказал малыш Паддок.

‘Подрезать дьявола!" — заорал Клафф, которому этот приказ Паддока, надо признать, бесполезный образец маринетизма в их ситуации, был особенно отвратителен; и он добавил, яростно глядя вперед: "Это не та лодка, которую я бы подрезал, уверяю вас: вы ... вы нелепый убийца!"

Как раз в этот момент конец лодки Паддока задел камень, или столб, или что-то еще в течении, и то, на чем сидел Клафф, быстро перекатилось через ручей и поднесло доблестного капитана так близко к берегу, что внезапным рывком он ухватился за конец ветки, которая тянулась далеко над водой, и, несмотря на проклятую тесноту его туалета, с энергией чистого ужаса довольно далеко вскарабкался; но, достигнув места, где ветка раздваивалась, он не смог продвинуться дальше, хотя и тянул, как кирпич. Но что оставалось делать толстяку лет пятидесяти, зашнурованному, пристегнутому и застегнутому на все пуговицы, как бедняга Клафф, — его ноги торчали из листвы выше, чем голова и туловище, — а правая икра застряла в развилке ветки, так что это остановило всякое продвижение вперед, и особенно потому, что капитан явно был слишком велик для ветки, которая свисала к воде и издавала звуки, предвещающие столкновение.

С долгим скрипучим треском ветка наклонилась к воде, и, как только старая стихия познакомилась с теми частями, которые достигли ее первыми, доблестный капитан, издав что-то вроде рыдания, удвоил усилия, и неверный сук опускался все более и более перпендикулярно, пока его красиво поднятый кий и сумка, затем его напудренная голова и, наконец, красивое лицо капитана Клаффа не скрылись под водой. Когда это произошло, он мгновенно расцепил ноги со смутным ощущением, что его последняя борьба над водой окончена.

Ноги его тотчас же коснулись дна; он выпрямился, чуть выше пояса, совершенно вне основного течения, в полудюжине шагов от берега, и он очутился - сам не зная как - на твердой земле, посреди маленького цветника с сиренью, ракитником и шиповником, и в окно, находившееся совсем рядом, он мог увидеть кого угодно, только не Дэнджерфилда, который вытирал руки полотенцем; и, когда Клафф на мгновение замер, позволяя воде стекать ему на рукава, он увидел, что вода течет по нему. далее я видел, как он делал какие—то странные приготовления и в конце концов налил и проглотил рюмку бренди, и у меня возникло искушение тут же позвать его на помощь; но несколько небольших любезностей, которыми он одарил Дэнджерфилда, когда думал, что тот лелеет виды на тетю Ребекку, помешали; и в этот момент он заметил маленькую калитку, выходившую на дорогу, и Дэнджерфилд подошел вплотную к окну и строго крикнул: "Кто там?", приблизив свои мрачные очки к окну.

Мальчишеский инстинкт игры в прятки овладел Клаффом, и он выскользнул за пределы Медного замка на большую дорогу как раз в тот момент, когда дверь маленькой прихожей распахнулась и он услышал резкий голос Дэнджерфилда, бросавшего вызов кустам крыжовника и мальвы и лупившего тростью по вечнозеленым растениям.

Клафф направился прямиком к себе домой и заказал пакет с едой. Достойная миссис Мейсон в безмолвном ужасе смотрела на него, промокшего и растрепанного, дикого, с водой, стекающей со всех частей его одежды и украшений, когда он предстал без шляпы перед ее тусклой оплывшей свечой в холле.

— Я возьму это... этот сосуд, если позволите, сэр, который висит у вас на шее, - сказала кроткая и испуганная леди, имея в виду гитару Паддока, через круглое отверстие которой, под аккорды, время от времени выплескивалась вода, которой она была наполнена.

— А- а? - инструмент? — черт побери! ’ и довольно застенчиво он повязал серую красно-золотую ленту на свою мокрую голову и, вложив ее ей в руку без объяснений, сказал— ‘ Сковородку для разогрева как можно быстрее, прошу вас, миссис Мейсон, и поссет, я искренне прошу. Видите ли, я — я чуть не утонул ... и ... и я не могу отвечать за последствия, если произойдет минутная задержка.

И он поднялся, обливаясь потом, со свечой миссис Мейсон, в свою спальню, и стащил с себя прилипшую одежду, и вытер свое жирное тело, как человек, вылезающий из ванны, и взревел, требуя горячей воды для ног, и взревел, требуя набор посуды и грелку, и перекатился в свою постель, и привел в движение весь дом.

И как только он проглотил свой ликер, поджарил простыни и с помощью своего человека завернулся в большое одеяло, опустил ноги в ванну с горячей водой и снова рухнул в постель, он вспомнил о Паддоке и приказал своему человеку передать привет капитану Бергу и лейтенанту Лиллиману, жильцам ближайшей ночлежки, и попросить их немедленно явиться к нему по вопросу жизни и смерти.

Лиллиман был дома и пришел.

‘ Паддок утонул, мой дорогой Лиллиман, и мне немного лучше. Паром оторвался вместе с нами. Сходи, пожалуйста, к адъютанту — они должны поднять сети для ловли лосося — я сам очень болен, действительно очень болен, иначе я бы помогал; но ты же знаешь меня, Лиллимен. Бедный Паддок, это печальное дело, но не теряй времени.

- И он не умеет плавать? - в ужасе спросил Лиллиман.

‘ Плавать? — да, как камень, бедняга! Если бы он только выбросился из воды и держался за меня, черт возьми, я бы вытащил его на берег; но бедняга Паддок, он потерял голову. И я — вы видите меня здесь — не забудьте рассказать им, в каком состоянии вы меня нашли, и ... и ... теперь не теряйте ни минуты.

И Лиллиман отправился поднимать тревогу в казарме.

OceanofPDF.com

ГЛАВА L.

РАССКАЗЫВАЮ О НЕКОТОРОЙ ПУТАНИЦЕ, ВОЗНИКШЕЙ ВСЛЕДСТВИЕ ЭТОГО, В КЛУБНОЙ КОМНАТЕ ФЕНИКСА И В ДРУГИХ МЕСТАХ, А ТАКЖЕ О ПОДОБРАННОЙ ШЛЯПЕ.

Когда Клафф выпрыгнул из лодки, он был очень близок к тому, чтобы опрокинуть ее и прикончить Паддока сходу, но она выправилась и быстро понеслась к самому центру плотины, через которую пронеслась в облаке белой пены, и продолжила свой путь к Дублину - снизу вверх, оставив маленького Паддока, однако, целым и невредимым, цепляющимся за столб наверху и стоящим на грубой доске, которая давала очень неприятную опору, по которой время от времени попадали в сети.

‘Hallo! ты в безопасности, Клафф? ’ воскликнул маленький лейтенант, довольно твердо, хотя и с легким головокружением, стоявший на своей узкой подставке, а под ногами у него свистели клочья пены; что стало с его музыкальным товарищем, он не имел ни малейшего представления, и когда он увидел, что лодка перевернулась у шлюза и ее несет по течению вверх дном, он почти отчаялся.

Но когда военный плащ капитана, который он принял за плащ самого Клаффа, последовал за лодкой, виляя, растягиваясь и кувыркаясь в Луже, которая, по-видимому, была агонией утопающего, перелетел через плотину и исчез из виду, никто не ответил на его крики: "Бей, Клафф! справа от тебя, Клафф. Привет! справа от тебя, - он полностью уступил капитану.

"Сдавайся, ты, вороватый негодяй, или я всажу всю мощь этого ружья в твой труп", - раздался ужасный голос с правого берега, и Паддок увидел очертания гигантского стрелка, готовящегося выстрелить в соответствующий ему фланг.

- Что вы имеете в виду, сэр? - заорал Паддок в крайнем гневе и смущении.

- Грабишь сети, сопляк; если ты бросишь лосося, то спрячешься под курткой в воду, будешь таре-о—войной...

‘ Какой лосось, сэр? ’ перебил лейтенант. - Да ведь сейчас не сезон для лосося, сэр.

- Это не твоя выдумка, бессовестный негодяй; но только подойди сюда и сдайся, будь уверен, что нет, или посмей сдвинуться хоть на дюйм с этого места, я разнесу тебя в пух и прах!

- Капитан Клафф утонул, сэр, а я лейтенант Паддок, - ответил офицер.

‘Тара-а-унций, и это вы сами, капитан Паддок, участвуете в этом? ’ воскликнул мужчина. ‘ Прошу прощения, но я принимаю вас за одного из тех бродяг, которые вечно воруют рыбу. И кто бы мог подумать, капитан Джуэл, что я увижу вас там, медитирующим посреди реки в это ночное время; и я вообще не знаю, как вы туда попали, потому что доски за вами снесло со вчерашнего дня.

‘ Будьте добры, сэр, немедленно подайте сигнал тревоги, ’ настаивал Паддок. - Капитан Клафф не далее как минуту назад переплыл эту ужасную плотину и, боюсь, утонул.

‘Повержен! och! кровавые войны".

— Да, сэр, немедленно пошлите кого- нибудь вниз по течению с веревкой...

- Привет, Джемми? - крикнул мужчина и свистнул сквозь скрюченный палец.

‘ Джемми, ’ сказал он представившемуся мальчику, ‘ сбегай к Тому Гаррету на Мельничный мост и скажи ему, что капитан Клафф перебрался через плотину, и пусть возьмет багор и веревку - он к этому времени уже миновал мост — да, он в Королевском доме, — и "если он доставит домой труп живым или мертвым раньше, чем через час, капитан Паддок назначит ему награду в двадцать гиней’. И мальчик ушел.

- Боюсь, вы занимаете неподобающее положение, - заметил мужчина.

- Будьте добры сказать, сэр, каким способом, если таковой вообще имеется, я могу добраться до любого берега реки, - с достоинством прошепелявил Паддок.

- Для вас это актуально, капитан, в этом и заключается разговор — как, черт возьми, вытащить вас живым из положения, в котором вы оказались. Ты умеешь плавать?"

- Нет, Тир.

"И "как, черт возьми, ты туда попал?"

- Я бы предпочел услышать, сэр, как мне отсюда выбраться, если не возражаете, - высокомерно ответил Паддок.

- Ты что, босиком? - крикнул мужчина.

- Нет, сэр, - ответил маленький офицер, несколько шокированный.

И вот ты уже там, на ногах у тебя туфли.

- Конечно, сэр, - ответил Паддок.

-Бросьте их в воду сию же минуту! - взревел мужчина.

- Но там же ценные пряжки, сэр, - возразил Паддок.

‘ Ты хочешь сказать, что предпочел бы утонуть в своих пряжках, чем жить в своих чулках? он ответил.

Последовало несколько взаимных упреков, но в конце концов парень вышел к Паддоку. Возможно, этот подвиг был не таким уж опасным, как он представлял, но уж точно не из приятных. У Паддока были грубые и безумные перила, за которые он мог цепляться, и неровная и скользкая опора; но медленно и с трудом, от одного столба к другому, он пробирался и, наконец, спрыгнул на твердую, хотя и не сухую землю, спасая свою жизнь и пряжки.

‘ Я дам вам гинею утром, если вы зайдете ко мне в квартиру, мистер... Тир. - и, не мешкая ни секунды, он побежал по тропинке, через мост, прямо в Феникс и ворвался в клубную комнату. Там собрались старый Артур Слоув, Том Триммер из Лукана, старина Трамбл, Джек Коллоп, полковник Стаффорд и еще с полдюжины членов клуба, включая нескольких офицеров - среди них был и О'Флаэрти, слегка "перебравший спиртного", как тогда говорили.

Паддок стоял в широко распахнутой двери, держась за ручку. Он был растрепан, облит водой, забрызган грязью, его круглое лицо было очень бледным, и он устремил дикий взгляд на собравшихся. Стук нард старого Триммера, споры Слоува за чертежной доской с полковником Стаффордом, диссертация Коллопа о достоинствах той дурацкой лошади, которую он хотел продать, и общий гул разговоров - все это почти мгновенно прекратилось при появлении этого призрака, и Паддок воскликнул:

- Джентльмены, мне жаль сообщать вам, что капитан Клафф, боюсь, утонул!

‘ Клафф? ‘ Утонул? ‘ Клянусь Юпитером! ‘ Ты же так не говоришь? и за этим объявлением последовала серия подобных восклицаний.

Позвольте мне здесь упомянуть, что я разрешаю моему народу клясться всеми персонажами римской мифологии. В те дни в ругательствах была ужасная ненормативная лексика, и я обнаружил, что, не меняя форму предложений и временами не жертвуя идиомами, я не мог иначе удовлетворительно справиться с этим вопросом.

‘ Он перелез через лососевую плотину — я видел его — плотину Койла - сломя голову, бедняга! Я крикнул ему вслед, но он не мог пошевелиться, так что, прошу тебя, давай уйдем и...

Тут он узнал полковника, низко поклонился и остановился. Командир немедленно отправил лейтенанта Брейди, который был там, приказать сержанту Блейкни и его охране, а также всем шести хорошим пловцам в полку, которые могли бы вызвать добровольцев, назначить награду в двадцать гиней тому, кто доставит Клаффа живым, или десять гиней за его тело; а толстяк все это время лежал в своей постели и потягивал сак-поссет!

Итак, Брейди и еще пара молодых парней побежали во весь опор — никто не щадил себя в этом поручении, — а малыш Паддок и еще кто-то побежали к мосту. Это было нелепо.

К этому времени Лиллимен как сумасшедший бежал от Клаффа по Мартинс-Роу на выручку Паддоку, который в этот момент со своими друзьями и с помощью длинного шеста тыкал в небольшое плавающее скопление увядших листьев, дерна и мусора под ближней аркой моста, полагая, что имеет дело с бренными останками Клаффа.

Лиллимен догнал Тула на углу улицы как раз вовремя, чтобы услышать топот солдат, с удвоенной скоростью бегущих по дороге к мосту, и крики, доносившиеся с плаца на берегу реки, от солдат, находившихся на территории казарм.

Тул присоединился к бегущему Лиллиману.

-Что, черт возьми, это за шум и привет? - воскликнул он.

- Паддок утонул, - выдохнул Лиллимен.

‘ Паддок! благослови нас господь! где? - пропыхтел Тул.

‘Привет! вы, сэр ... Они слышали... он утонул?— крикнул Лиллиман часовому у ворот.

‘ Дроунтед? да, сэр, - ответил мужчина, отдавая честь.

- Помощь ушла?

- Да, сэр, лейтенант Брейди, сержант Блейкни и еще девять человек.

‘ Пошли! ’ крикнул Лиллиман Тулу, и они двинулись в путь заново. Они услышали крики на берегу реки и пошли на них по тропинке вокруг Королевского дома, мимо Феникса; и старый полковник Стаффорд, страдавший подагрой и не умевший бегать, с суровым и встревоженным видом стоял в дверях вместе со старыми Трамблом, Слоувом и Триммером, а также несколькими горничными и буфетчицами сзади, все в ужасе.

- Принесите мне новости! - крикнул полковник, когда они проходили мимо.

Лиллиман был лучшим бегуном. Тул, изрядно запыхавшийся, но полный мужества, шел сзади; Лиллиман перепрыгнул через изгородь на тропинке у реки; и Тул увидел офицера, который, как ему показалось, очень походил на "беднягу Паддока", перешел дорогу и последовал вслед за Лиллиманом. Следующим переступил через ограду доктор и пустился галопом вслед за толстым офицером, возбужденный отдаленными криками и полный жуткого любопытства и добродушия.

Почти напротив Инчикора они выловили огромную дохлую свинью; и Тул, к своему изумлению, сказал, что обнаружил Паддока плачущим над ней и называющим ее ‘мой брат’! И эта маленькая сцена добавила еще одну очень популярную новинку к запасу дружеских монологов доктора.

Тул, который любил Паддока, сердечно обнял его и, когда смог отдышаться, торжествующе крикнул вслед более продвинувшейся группе: "Он найден, он найден!"

- О, слава Богу! - воскликнул маленький Паддок, закатив глаза. - Но его действительно нашли?

Доктор почти решил, что пережитые опасности повлияли на его интеллект.

— Его нашли... вас нашли? - воскликнул доктор, возобновляя рукопожатие обеими руками, которое он на мгновение приостановил, озадаченный.

‘ Я — а -а, дорогой! — Я не совсем понимаю — он потерялся? ради всего святого, Клафф потерялся? ’ взмолился Паддок.

- Наверное, заблудился в своем постельном белье, - воскликнул присоединившийся к ним Лиллиман.

— Но он не... он не утонул?

Тьфу! действительно, утонул! если только он не утонул в кувшине с горячей водой, в который погрузил ноги.

— Где он... где Клафф? - спросил я.

‘ Черт возьми! — он в постели, в своей квартире, уже полчаса пьет горячий пунш.

- Но вы уверены?

- Да я сам его там видел, - выругался Лиллимен.

Бедный маленький Паддок даже всплеснул руками, поднял глаза и разразился искренней, почти истерической благодарностью, ибо всю вину за смерть Клаффа он возлагал на свою собственную душу, и его облегчение не поддавалось выражению.

Тем временем старые джентльмены клуба пребывали в волнующем напряжении и том не совсем приятном состоянии ужаса, в котором люди пережевывают горькую жвачку, размышляя о катастрофах других людей. Примерно через десять минут вошел молодой Спейт.

— Ну, - сказал полковник, - Клафф в безопасности или... а?

—Клафф в безопасности - только наполовину утонул, но бедняга Паддок потерялся.

-Что?! -воскликнуля.

- Боюсь, утонул.

‘ Утонул! кто это говорит? - повторил полковник.

"Клафф — всем".

- Ах, вот оно что! - ответил полковник с громким ругательством, преодолевая всю свою обычную сдержанность и чопорность и жалобно швыряя треуголку на середину стола. - Человек, который не умеет проплыть и ярда, will пойдет на то, чтобы спасти большого ... такого крупного джентльмена, как капитан Клафф, от утопления, а его самого затянуло в воду; и поэтому — благослови меня господь! что же теперь делать?"

Итак, полковник разразился стенаниями, яростью и изумлением. ‘ Клафф и Паддок, два самых стойких офицера в корпусе! У него была дьявольски хорошая идея арестовать Клаффа — идиоты — Паддок — ему было дьявольски жаль. Не было более почетного"... и так далее. На самом деле это была очень сердитая и патетическая похоронная речь, во время которой в сопровождении доктора Тула вошел лейтенант Паддок собственной персоной; полковник резко остановился с широко открытыми глазами и ртом и очень строго произнес: "Полковник".

— Я... я рад видеть, сэр, что вы в безопасности, и ... и... Полагаю, сейчас я услышу, что Клафф утонул? — и он с ударением ткнул ногой в пол.

Пока все это происходило, часть солдат действительно проникла в Дублин. Был прилив, и вода у ‘Кровавого моста’ поднялась очень высоко. Шляпа, стоявшая в углу, металась круг за кругом, всегда пытаясь пролезть под аркой, и всегда, оказавшись на острие, снова закручивалась в угол - образ "Летучего голландца’ и отложенной надежды. Посох сторожа зацепил головокружительную штуковину. Это была не военная шляпа, но они вернули ее, и пленника поместили в караульное помещение, упомянутое мной, потому что мы уже видели эту идентичную шляпу раньше.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LI.

КАК ЧАЙ, ТРУБКА И ТАБАКЕРКА ЧАРЛЬЗА НАТТЕРА БЫЛИ ПРИГОТОВЛЕНЫ ДЛЯ НЕГО В МАЛЕНЬКОЙ ГОСТИНОЙ В МИЛЛЗ; И КАК ПРОШЛА ТА НОЧЬ В ДОМЕ У ЦЕРКОВНОГО ДВОРА.

Миссис Наттер и миссис Стерк, жены двух мужчин, которые больше всего ненавидели друг друга в окрестностях Чаплизода, — естественные враги, держащиеся в стороне друг от друга и смотрящие друг на друга озадаченно, с каким—то опасением и ужасом, поскольку были близкими этого худшего и самого грозного из людей — ее мужа, - были этой ночью охвачены общим страхом и печалью.

На Мельницы и реку опустилась тьма — тьма, сгущавшаяся под кронами деревьев, сгрудившихся вокруг старого серого дома, в котором бедной миссис Наттер было так не по себе. Могги отнесла звенящий поднос с чайными принадлежностями в маленький кабинет Наттера, и зажгла его свечи, и положила серебряные табакерки на блюдо, и ей показалось, что она услышала его шаги, и снова побежала обратно, и вернулась с песней "чайная кухня", а потом снова ушла за тонкими тостами с маслом под фарфоровой крышкой, которые любили наши предки.

Потом она прислушалась — но это была ошибка — это были шаги вдовы Макан, которая каждый вторник и пятницу за шиллинг в неделю приносила десять ведер воды с реки, чтобы наполнить бочку на заднем дворе, и "выпивала чашку чая с девочками на кухне".

Тогда Могги зажгла огонь огрызком свечи, потому что ночь была немного прохладной, и поставила рядом с камином маленький круглый столик, положила на него трубку и табакерку своего хозяина, прислушалась и стала гадать, что его задержало.

Поэтому она вышла на резкий неподвижный воздух, постояла на ступеньке у двери в холл и снова прислушалась. Вскоре она услышала, как вдова Макан возвращается из сада с последним ведром на голове, которая остановилась, увидев ее, и поставила сосуд на угол неуклюжей балюстрады у крыльца. Поэтому Могги заявила о своем беспокойстве, которое усилилось, когда миссис Макан сказала ей, что "мастера, благослови его Господь, в саду не было".

Она видела, как он стоял на берегу реки, пока она проходила мимо. Он и пальцем не пошевелил, или, казалось, не заметил ее, и смотрел вниз, в воду. Когда она вернулась в третий или четвертый раз, его уже не было.

По команде Могги она вернулась в сад, хотя и торжественно заверила ее: ‘Это было не после того, как я заглянула туда", — и позвала мистера Наттера, сначала почтительно и нерешительно; но, ободренная и взволнованная тишиной, потому что она начала чувствовать себя необъяснимо странно, все громче и громче, пока не убедилась, что его нет ни в саду, ни в огороде, ни где-либо поблизости от дома. И когда она остановилась, тишина показалась ей ужасной, и темнота под деревьями сомкнулась вокруг нее сверхъестественной тьмой, а река у подножия дорожки, казалось, фырчала какой-то невнятной ужасной историей. Поэтому она быстро заперла дверь в сад, оглядываясь через плечо, сама не зная зачем, и побежала быстрее, чем обычно, по мрачной дорожке к двери в холл, и рассказала свою историю Могги, и попросила отнести ведро через дверь в холл.

Они вошли, и Могги закрыла дверь в прихожую и повернула в ней ключ. Возможно, именно состояние, в котором бедная леди лежала наверху, привело их в такое возбуждение и испуг. Бетти сидела у ее постели, и Тул был там и, я полагаю, дал ей какое-то опиатное средство, потому что она погрузилась в прерывистый храпящий сон, ужасную имитацию покоя. Но сначала у нее было два или три ужасных припадка и всякие дикие, кричащие разговоры между ними. Возможно, именно появление Мэри Мэтчуэлл, чье дурное влияние было столь ужасно подтверждено мрачным зрелищем, которое она оставила после себя, привело их в панику; но, несомненно, каждый не ожидал ничего хорошего от отсутствия учителя и имел предчувствие чего-то плохого, о чем они не говорили, а только выдавали это взглядами, слушанием и долгим молчанием. Свет, горевший в кабинете Наттера, приглашал их, и там дамы уселись, и заварили чай в кухонном чайнике, и поставили его на плиту, и прислушались к звукам из комнаты миссис Наттер, и к шагам ее мужа, пересекающего маленький дворик; и от этого они только еще больше занервничали, и время от времени раздавался легкий стук в оконное стекло. Я думаю, это была всего лишь маленькая веточка вьющейся розы, которая была прибита гвоздями к стене, кивая при каждом вздохе и постукивая, как невидимые кончики пальцев, по стеклу. Но, как и положено мелочам, с такими людьми, при таких обстоятельствах, это их ужасно напугало.

Затем внезапно из комнаты бедной миссис Наттер донесся громкий вопль, и они оба встали, очень бледные. Вдова Макан с чашкой в руке, которую она в этот момент ‘подбрасывала’, и Могги, совершенно ошеломленная, произнесли себе под нос благословение, и они услышали громкие крики, внезапные всплески разговоров и голос Бидди, успокаивающей пациентку.

Бедная миссис Наттер внезапно очнулась от наркотической дремы с ужасным криком, который напугал женщин внизу. Потом она заплакала ...

"Где я?" и "О, ведьма, ведьма!"

‘ О! нет, мэм, дорогая, - ответила Бетти. - Сейчас, эйси, мэм, дорогая.

- Я схожу с ума.

‘Нет, мэм, дорогая? — ну вот, теперь — конечно, дело в бедняжке Бетти — не пугайтесь, мэм.

— О, Бетти, обними меня ... Не уходи ... Я сошел с ума ... я сошел с ума?

Затем, посреди утешений Бетти, она разразилась потоком слез и, казалось, почувствовала некоторое облегчение; Бетти снова дала ей свои капли, и она начала что-то бормотать себе под нос и, таким образом, задремала.

По прошествии еще десяти минут она с криком снова начала подниматься.

‘Это ее шаги — Где ты, Бетти?’ - взвизгнула она, и когда Бетти подбежала к кровати, она обняла ее так крепко, что горничная была готова закричать, все время косясь через ее плечо— "Где Чарльз Наттер?" — Я видел, как он разговаривал с тобой.

Тогда бедная маленькая женщина притихла, и по ее виду, стонам, по тому, как она складывала руки и поднимала глаза, казалось, что она молится; и когда Бетти украдкой открыла шкаф, чтобы достать еще одну свечу, ее бедная хозяйка издала еще один ужасный крик, крича:

‘ Ты негодяй! у нее голова не помещается — вы не сможете ее спрятать", - и бедная женщина вскочила с кровати, крича: "Чарльз, Чарльз, Чарльз!"

Бетти так разнервничалась и испугалась, что буквально накричала на свою коллегу Могги и сказала ей, что не останется в комнате, если не просидит с ней всю ночь. Итак, они вместе несли вахту, и по мере того, как ночь тянулась, сны миссис Наттер становились более естественными и менее краткими, а ее пароксизмы ужаса наяву - менее маниакальными. И все же она просыпалась с криком, который приводил их в трепет, от какого—нибудь ужасного видения и, казалось, еще долгое время ничего толком не слышала и не видела, бормоча перепуганным служанкам:

‘ Прислушайся к стуку - о! — дыхание за дверью — запри ее, Бетти — девочки, помолись — ‘это он", или иногда "это она".

И так закончилась эта тяжелая ночь; и ветер, который начал усиливаться с течением часов, издавал звуки, полные печального непереводимого смысла, в ушах наблюдателей.

Бедная миссис Стерк тем временем сидела в Доме у церковного двора, прислушиваясь и удивляясь, и перебирала спицы в гостиной. Когда ожидаемый час возвращения ее Барни миновал, она послала в казарму, затем в клуб, а затем в Королевский дом вместе со своей служанкой миссис Стаффорд справиться о здоровье своего супруга. Но ее первый и второй запросы, отправленные в самую последнюю минуту, когда она, скорее всего, обнаружила бы, что кто-нибудь встал с постели и может ответить на них, оказались совершенно бесплодными. И гас свет в одном доме за другим, и Феникс закрывала свои двери, и ее собственные слуги на несколько часов отправлялись спать; и маленький городок Чапелизод был погружен во всеобщую дремоту. А бедная миссис Стерк все еще сидела в своей гостиной, все более и более взволнованная и напуганная.

Но ее пропавший солдат так и не нашелся, и Леонора сидела и слушала час за часом. Ни ответный звук, ни даже торжественное лязганье и яростное фырканье дьявольского коня под ее окном, ни "хо-ло, хо-ла - жизнь моя, любовь моя!" призрачного всадника не обманули ее мимолетной надеждой.

Бедная миссис Стерк! Она приоткрыла окно на несколько дюймов, чтобы лучше слышать первые отдаленные звуки, возвещающие о его приближении по дороге. Она забыла, что в ту ночь у него не было лошади, и он был всего лишь пешеходом. Но каким-то образом ночной ветерок, проникавший через отверстие, издавал волчий вой и всхлипывания, которые звучали слабо и далеко, и в них звучал ненавистный характер, в котором смешались отчаяние и насмешка.

Время от времени она повторяла вслух, чтобы подбодрить себя— ‘Конечно, какой шум поднимает ветер!’ - и через некоторое время открыла окно пошире. Но ее свеча вспыхнула, пламя бешено заметалось, и озадаченная леди испугалась, что оно может совсем погаснуть. Поэтому она совсем закрыла окно, потому что не могла больше выносить этот зловещий лай.

Итак, время перевалило за два, и она боялась, что Барни очень рассердится на нее за то, что она не спит, если он вернется.

Поэтому она отправилась в постель, где лежала в еще большей лихорадке, строила догадки и рисовала страшные картины, пока не услышала крик раннего деревенского петуха и карканье галки, пролетевшей совсем близко к карнизу и взлетевшей в серости утра, чтобы показать ей, что начался новый день; и все же Барни не вернулся.

Вскоре после семи часов доктор Тул в сопровождении Юноны, Цезаря, Дидоны и следовавшего за ним по пятам Проныры нанес свой наполовину дружеский, наполовину профессиональный визит на Мельницы.

Бедной маленькой миссис Наттер было намного лучше — тишина для нее была важнее всего, конечно, с небольшим количеством лекарств; и, утешив ее, как мог, он поговорил с Могги в холле, и все об исчезновении Наттера, и о том, как миссис Макан видела его стоящим на берегу реки, и это было последнее, что видели его в доме; и у Тула мелькнула мысль, и он был очень близок к тому, чтобы высказать ее, но сдержался и только сказал:

- Какая шляпа была на нем?

Так она ему и сказала.

- А на нем было написано его имя или как оно было помечено?

— Две большие буквы - " С" и "Н".

- Понятно; а ты помнишь какой-нибудь другой знак, по которому ты узнал бы его?

- Ну да, подкладку я сшила только в прошлом месяце красным шелком, и именно так я запомнила буквы.

- Я знаю; и вы уверены, что на нем была именно та шляпа?

— Конечно, конечно ... Ну, вот и все остальное. - и она перевернула их, пока они висели на крючках на полке перед ними.

‘ А теперь не позволяй хозяйке унывать — поддержи ее, Могги, будь добра. Я сказал ей, что хозяин со вчерашнего вечера был у лорда Каслмелларда по делу, и больше ничего не говори; постарайся, чтобы она замолчала, будь добр, и ублажай ее.

И Тул быстрым шагом направился обратно в город, вошел в казарму и попросил разрешения повидать адъютанта, а затем взглянуть на шляпу, которую капрал выудил на ‘Чертовом мосту’; и, клянусь Юпитером! его сердце пару раз сильно подпрыгнуло, и он почувствовал, что бледнеет — это были одинаковые заглавные буквы, Cn, и неуклюжая красная шелковая строчка на подкладке.

Тул немедленно отправился в путь, и не прошло и трех четвертей часа, как какой-то парень перетащил реку.

Доктор Уолсингем, возвращаясь рано утром с прогулки верхом к Островному мосту, увидел этого художника за работой с веревками и большими крюками на другом берегу реки; и, будучи человеком пытливого ума и никогда раньше не будучи свидетелем этого процесса, он крикнул ему, после нескольких мгновений теряясь в догадках:

-Добрый человек, на что вы ловите рыбу?

- Земельный агент, - ответил Айзек Уолтон.

- Земельный агент? - переспросил священник, не веря своим ушам.

Угрюмый рыболов ничего не ответил.

- А здесь утонул джентльмен? - настаивал он.

Мужчина только посмотрел на него через ручей и кивнул.

‘ Эх! а как его зовут, скажите на милость?

- Старый псих с Мельниц, - ответил он.

Священник горестно воскликнул и уставился на нерадивого оператора, у которого все это время во рту была трубка, что отвлекло его от разговора. Ему хотелось задать ему еще несколько вопросов, но он был недалеко от деревни и воздержался; на углу моста он встретил Тула, который, облокотившись на плечо лошади священника, рассказал ему всю печальную историю.

OceanofPDF.com

ГЛАВА II.

О РУЛЕТЕ ГИНЕЙ И ПИСТОЛЕТНОМ ВЫСТРЕЛЕ.

В то утро Дэнджерфилд отправился вверх по реке с удочкой и сетью, держа под локтем своего рыбака fidus Achates Айронса. Небо было приятное, серое, но клерк был необычно молчалив даже для него; а сардонический пискатор, казалось, непостижимо забавлялся, пристально глядя на бегущие воды. Раз или два очки с циничным блеском устремлялись на клерка поверх плеча Дэнджерфилда, как будто он собирался отпустить одну из своих ироничных шуток; но он снова отворачивался, слегка прищурившись, и шутка, какой бы она ни была, не была передана ряби, мухе и застенчивым серым форелям.

Наконец Дэнджерфилд бросил через плечо с тем же веселым выражением лица: "Ты помнишь Чарльза Арчера?"

Айронс побледнел, опустил, как ему показалось, смущенный взгляд и, ничего не ответив, принялся теребить запутавшийся кусок снасти.

‘ Эй? Айронс, - настаивал Дэнджерфилд, который не собирался его отпускать.

- Да, помню, - угрюмо ответил мужчина. - Я его очень хорошо помню, но мне бы не хотелось, и я не буду о нем говорить, вот и все.

- Что ж, Чарльз Арчер здесь, мы его видели, не так ли? и таким дьяволом, каким он всегда был, - сказал Дэнджерфилд с нарочитым бесконечно довольным смешком и, очевидно, наслаждаясь смущением клерка, искоса поглядывая на него сквозь очки.

"Он, по его словам, тоже видел тебя; и думает, что ты видел его, а?" и Дэнджерфилд понимающе посмеивался все больше и больше и с приятной улыбкой наблюдал за его перемещениями и надутыми лицами, поддразнивая его в своей собственной загадочной манере.

— Ну, предположим, я действительно видел его, — сказал Айронс, поднимая глаза и отвечая на комичный взгляд Дэнджерфилда смелым и опущенным взглядом. - И предположим, что он видел меня, пока у нас нет никаких дел друг с другом, и мы никогда не говорим так и, кажется, не помним ... Я думаю, что это не так, никоим образом, никого не касается - вот что я скажу.

‘ Верно, Айронс, совершенно верно; ты, я и Стерк — я имею в виду доктора — хладнокровные ребята, и им не нужны нервы; но я думаю, не так ли? несмотря на все это, мы боимся Чарльза Арчера.

- Страх или не страх, но я ни за что не хочу говорить с ним и о нем, - мрачно ответил клерк, мрачный, как грозовая туча.

- И я тоже, но вы знаете, что он здесь и что он за дьявол, и мы ничего не можем с этим поделать, - ответил Дэнджерфилд, очень обрадованный.

Клерк только посмотрел сквозь полуприкрытые веки с тем же бледным и угрюмым видом на точку, к которой подплыла леска Дэнджерфилда, и заметил:

- Вы потеряете этих мух, сэр.

- Эй? - спросил Дэнджерфилд и сделал еще один заброс дальше в ручей.

‘ Кем бы он ни казался, а я думаю, что знаю его довольно хорошо, ’ продолжал он в той же оживленной манере, ‘ Чарльз Арчер избавился бы от каждого из нас — вы понимаете — без колебаний, именно тогда и так, как ему было бы удобнее. Теперь доктор Стерк отправил ему сообщение, которое, я знаю, спровоцирует его, потому что это звучит как угроза. Если он так это прочтет, то, поверьте, он так или иначе уложит Стерка на спину, и мне жаль его, потому что я желал ему добра; но если он будет играть в хвастовство с дьяволом, я ничем не смогу ему помочь.

‘ Я человек, который придерживает язык; я никогда ничего не болтаю, даже в подпитии. Я мирный человек, не хулиган и всего лишь хочу жить тихо, - поспешно сказал Айронс.

- Ты прав, Айронс, ученик моей школы, таков уж мой путь; я никогда называю Чарльза по имени, разве что при двух-трех знакомых, да и то только тогда, когда ничего не могу с собой поделать, как это делаешь ты; парней с такими манерами я всегда принимаю спокойно, и я преуспеваю. Стерку не мешало бы пересмотреть свое послание. Будь я на его месте, я бы не съел ни яйца, ни крыжовника, ни выпил стакан чистой воды из этого ручья, пока он был в деревне, из-за боязни отравиться! будь он проклят! и подумать только, Стерк ожидал встретить его и идти с ним, после такого послания, вместе, как мы с тобой делаем здесь. Ты видишь это дерево?

Это был могучий тополь, всего в ярде от плеча Айронса; и когда Дэнджерфилд произнес слово "дерево", его рука поднялась, и резкий выстрел карманного пистолета наполовину оглушил Айронса.

"Я говорю, - сказал Дэнджерфилд с оглушительным смехом, заметив, как Айронс поморщился, и заговорил, когда облако дыма коснулось его лица, - он всадил бы пулю в сердце этому псу так же внезапно, как я выстрелил в то дерево"; пуля попала в ствол прямо посередине", и поклялся бы, что собирался ограбить его".

Айронс смерил его яростным взглядом, но ничего не ответил. Я думаю, он согласился с ужасной оценкой Дэнджерфилдом характера Чарльза Арчера.

‘ Но надо отдать дьяволу должное: Чарльз иногда способен на красивые поступки. Судить вам. Кажется, он видел вас, а вы его — здесь, в этом городе, несколько месяцев назад, и оба знали друг друга, и с тех пор вы виделись с ним и поступали так же; но вы ничего не сказали, и ему понравилась ваша философия, и он надеется, что вы примете это, которое, судя по его весомости, я воспринимаю как небольшую игру в гинеи.

Во время этой речи Айронс казался одновременно рассерженным и испуганным и довольно мрачно смотрел перед собой на воду; его губы все время шевелились, как будто он что-то комментировал.

Когда Дэнджерфилд вложил ему в руку маленький сверток, Айронс выглядел подозрительным и испуганным и взвесил его на ладони, как будто у него были мысли выбросить его, как будто это был буквально сатанинский душок. Но с деньгами трудно расставаться, и Айронс, хотя вид у него по—прежнему был испуганный и несчастный, положил деньги в карман штанов, странно поклонился и сказал:

- Вы знаете, сэр, я никогда не просил ни фартинга.

- Да, он так говорит, - ответил Дэнджерфилд.

"И, - добавил Айронс с упреком, - я никогда не ожидал, что буду хоть на шиллинг лучше его".

- Он это знает; и теперь у вас есть причина, по которой я упомянул Чарльза Арчера; и, вложив это золото в ваши руки, я покончил с ним, и я надеюсь, что у нас не будет возможности называть его имя еще долгое время, - сказал Дэнджерфилд.

Затем наступило долгое освежающее молчание, в то время как Дэнджерфилд хлестал по ручью мухами. Ему это не удалось; но он не сменил мух. Казалось, это его не беспокоило; более того, возможно, он этого и не замечал. И спустя целых двадцать минут, потраченных таким образом впустую, он вдруг сказал, как бы в продолжение своей последней фразы :

‘ И, уважая эти деньги, будьте осторожны: сотню гиней не всегда можно получить так честно. Ваша жена пьет — предположим, родственник в Англии оставил вам это золото по завещанию, и лучше всего было бы не сообщать ей об этом; но тайно передайте его доктору Уолсингему, чтобы он сохранил его для вас, объяснив ему причину. Он возьмет на себя траст и никому не скажет — это твой план, учти.

Затем наступило еще одно долгое молчание, и Дэнджерфилд всерьез занялся ловлей форели, а когда поймал с полдюжины, ему это занятие совершенно надоело, и в сопровождении Айронса он побрел домой, где его ждали поразительные новости.

OceanofPDF.com

ГЛАВА III.

РАССКАЗЫВАЮ, КАКИМ ОБРАЗОМ ДОКТОР СТЕРК ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ.

Когда Дэнджерфилд, расставшись с Айронсом на углу моста, шел через город с удочкой через плечо и корзинкой форели рядом, его внимание привлекла небольшая кучка людей, оживленно беседовавших у ворот казармы, почти напротив дома Стерка.

Он с первого взгляда различил высокую мрачную фигуру Оливера Лоу из Лукана, самого сурового и проницательного магистрата, в те дни занимавшего должность в графстве Дублин, восседавшего верхом на своем серо-стальном "хантере" и державшего в правой руке крупу, когда он наклонился к оборванному, лохматому маленькому сорванцу с голыми голенями, которого, как ему показалось, допрашивал с пристрастием. Вокруг стояло с полдюжины разинувших рты жителей деревни.

В этой группе было что-то неописуемое, свидетельствовавшее об ужасе и возбуждении. Дэнджерфилд ускорил шаг и прибыл как раз в тот момент, когда адъютант выехал.

Отдавая честь обоим на ходу, Дэнджерфилд спросил:

- Надеюсь, ничего не случилось, джентльмены?

- Здешний хирург найден убитым в парке! - ответил Лоу.

— Эй, Стерк? - спросил Дэнджерфилд.

- Да, - сказал адъютант. - Этот мальчик говорит, что нашел его в Лесу Мясника.

‘ Лес Мясника! — почему, какая чума занесла его туда? - воскликнул Дэнджерфилд.

- Ему прямая дорога из Дублина через парк, - заметил судья.

-О! — Я думал, это в лесу у лорда Маунтджоя, - сказал Дэнджерфилд. - и когда это случилось?

‘ Пух! — где-то между вчерашним днем и получасом назад, - ответил мистер Лоу.

‘ Ничего не известно? ’ спросил Дэнджерфилд. ‘Это будет печальное слушание по дороге", - и он мрачно посмотрел на дом доктора, слегка кивнув в сторону.

Затем он, как и остальные, принялся расспрашивать мальчика. Он мало что мог им рассказать — только одну и ту же историю снова и снова. Выезжая из города с чаем и табаком, парой туфель и бутылкой виски для старой миссис Трешем, в гуще леса, среди ежевики, он вдруг наткнулся на тело. Он не мог ошибиться в докторе Стерке; на нем было его полковое обмундирование; на нем была кровь; он не прикасался к нему и не подходил к нему ближе, чем на расстояние мушкетного выстрела, и, испугавшись этого зрелища в этом пустынном месте, убежал прямо в казарму, где доложил о случившемся.

Как раз в этот момент вышел сержант Блай со своими людьми — двое из них несли носилки с матрасом и плащами. Они построились и в сопровождении адъютанта быстрым шагом направились через город к парку. мистер Лоу сопровождал их, и на аллее парка они подобрали вездесущего доктора Тула, который присоединился к компании.

Дэнджерфилд некоторое время шел рядом с лошадью адъютанта и сказал, что он...

‘ Сегодня утром я гулял столько, сколько мог, а руки тебе не нужны, так что я поверну обратно, когда скажу тебе на ухо всего пару слов. Вы знаете, сэр, похороны обходятся дорого, и я случайно узнал, что бедняга Стерк испытывал сильную нехватку денег — на самом деле, я сам только позавчера одолжил ему немного. Так не могли бы вы любым способом, каким сочтете нужным, сообщить бедной миссис Стерк, что она может попросить у меня сто фунтов, если ей это потребуется?

- Благодарю вас, мистер Дейнджерфилд, я непременно приду.

И вот Дэнджерфилд приподнял шляпу перед собравшимися, отстал и остановился, провожая их взглядом, пока они не скрылись за гребнем холма.

Когда он добрался до своей маленькой гостиной в Медном замке, завтрак был уже на столе. Но у него не было особого аппетита, и он стоял у окна, засунув руки в карманы и глядя на реку со странной бледной улыбкой на лице, сливавшейся со светом серебряных очков.

"Когда Айронс услышит об этом, - сказал он, - он поймет, как я оцениваю Чарльза Арчера, и решит, что он приложил руку к этому хорошенькому делу"; это его напугает".

И почему—то Дэнджерфилд сам выглядел немного странно, и он выпил из двух маленьких стаканчиков, таких, какими тогда пользовались в Ирландии — из Нанца; и, поставив стакан, он задумчиво произнес:

Странная боевая жизнь; ха-ха! Стерк залег на дно — жалкий дурак! Вдова — да; дети - да. Чарльз! Чарльз! если после смерти будет расплата, ваш счет будет ужасным. Я устал играть свою роль в этой утомительной игре в защиту. Мы с Айронсом сохраняем тайну между нами. Гласскок выпил четвертую порцию и вкусил смерть. Потом выпили мы трое; Стерк идет следующим; а теперь я и Айронс — Айронс и я - кто пойдет первым? И он принялся медленно и уныло насвистывать, засунув руки в карманы бриджей и рассеянно глядя сквозь очки на вечно бегущую воду - символ вечных перемен и монотонности жизни.

Тем временем группа, сопровождаемая Тимом Брайаном, мальчишкой с голыми ногами, все еще покрытым бледным потом, в качестве проводника, двинулась дальше, все смотрели вперед, пребывая в напряжении и почти не разговаривая.

Они шли дальше, пока не оказались в густой тени густого старого терновника и ежевики, и там, в уединенном уголке, маленькие птички прыгали по веткам наверху, и действительно, на его спине, в его обмундировании, лежало глиняное изображение Стерка, в уголках его рта было немного крови, теперь почти черной, а под суровыми бровями виднелась полоска белого шара глаза, обращенного к небу.

Под его напомаженной, напудренной и завитой головой была лужа крови, еще больше - под правой рукой, которая была слегка вытянута, с открытой ладонью, поднятой ладонью вверх, словно взывая к небесам.

Тул осмотрел его.

‘ Пульса нет, ей-богу! Тихо там! не шевелись! Затем он похлопал Стерка по уху белой марсельской жилеткой.

‘ Тише! ’ и долгая пауза. Затем Тул выпрямился, но все еще стоял на коленях. "Ты будешь там потише? Я думаю, что еще предстоит какое—то небольшое действо; только не разговаривайте и не переминайтесь с ноги на ногу; и просто ... просто ведите себя тихо!"

Затем Тул снова поднялся на колени, бросив косой взгляд на лицо Стерка с озадаченным и встревоженным выражением. Он, очевидно, не очень хорошо знал, что с этим делать. Затем он сунул руку под жилет, между рубашкой и кожей.

‘ Если он и мертв, то ненадолго. Здесь тепло. И смотри, принеси мне щепотку-другую пуха чертополоха, видишь?

И с помощью этого импровизированного теста он проверил, дышит ли он еще. Но там было небольшое колебание воздуха, и они не смогли с этим справиться.

‘ Ну! ’ сказал Тул, стоя на этот раз совершенно прямо. — Я... я думаю, там все еще есть жизнь. А теперь, мальчики, вы видите? поднимайте его очень осторожно, не возражаете? Осторожно, очень осторожно, потому что, говорю вам, если кровотечение начнется снова, он не протянет и двадцати секунд.

Итак, они мягко и ловко положили его на плащ и укрыли его; и, получив последние наставления Тула, особенно указание миссис Стерк положить его в хорошо прогретую постель и дать ему в рот несколько ложек теплого портвейна "негус", а если он проглотит, продолжать время от времени давать ему это, сержант Блай и его люди начали свое похоронное шествие к дому Стерка.

- А теперь, мистер адъютант, - сказал Лоу, - не лучше ли нам осмотреть местность и поискать что-нибудь, что может привести к обвинительному заключению?

Итак, был найден билет, втоптанный в кровавую грязь, едва различимый, и треуголка Стерка, лист и тулья которой были прорезаны ударом какого-то тупого предмета. Его меч, который они нашли у него на боку, не был обнажен.

‘ Смотрите! здесь тоже отпечаток ноги, - сказал Лоу. - Не двигайтесь!

Это было замечательно. Они скрепили корешки двух писем, и Тул своими хирургическими ножницами вырезал рисунок, чтобы он точно соответствовал оттиску; и они с Лоу с большой осторожностью нанесли карандашом четко очерченные следы от больших струганых гвоздей и что-то вроде шва или рубца поперек пятки.


Все было примерно так же. Это было небольшое углубление в земле, где почва оставалась мягкой. Они нашли его в двух других местах, приближаясь к роковому месту со стороны Магазина. И еще ярдов на двадцать его можно было проследить более смутно; затем, опять же, очень отчетливо, где — через что—то вроде канавы - был сделан прыжок, и здесь он поворачивал вниз, к стене парка и Чаплизод-роуд, все еще, однако, наклонной в направлении Дублина.

В углублении у парковой стены она появилась снова, отчетливо; и здесь было ясно, что стена была пройдена, потому что следы грязи были достаточно заметны на ее поверхности, а раствор наверху был смещен, и в грязи виднелся небольшой пучок травы, оставленный раздавленной подошвой. Здесь этот парень перебрался через край.

Они последовали за ним и, отчаявшись найти его на дороге, свернули на узкую полоску земли у берега реки и сразу за воротами парка, в небольшой ложбинке, глина в которой все еще была непроницаемой, снова нашли тропу. Тропа вела вплотную к берегу реки, и там злодей, казалось, замер на месте; дерн ровно настолько, насколько мог покрыть лист почтовой бумаги хорошего размера, был истоптан и изломан, как будто у кромки воды он постоял некоторое время, а потом повернулся и переступил с ноги на ногу, как человек, которому не по себе, когда он стоит неподвижно.

С этого места им не удалось обнаружить никаких удаляющихся следов, но рядом с ними проходила небольшая конная тропа, покрытая галькой, по которой в те дни солдаты ездили на лошадях к водопою. Он мог наступить на это и, следуя по нему, выйти на улицу; или он мог — и это была теория Лоу — переплыть реку в этом месте и забрести в какие-нибудь из тех хулиганских притонов на задворках улиц Уотлинг и Сент-Джеймс. Итак, Лоу, который, преследуя вора или убийцу, обладал душой Нимрода, поехал верхом на противоположный берег, предварительно сказав Тулу, который не хотел без приглашения прибегать к своим услугам в доме Стерка, что он пришлет великого доктора Пелла осмотреть пациента или тело, в зависимости от обстоятельств.

К этому времени они несли доктора Стерка — этот безвкусный и унылый образ — вверх по его собственной лестнице — его бледную жену, всхлипывающую и дрожащую на лестничной площадке, среди шепчущих восклицаний горничных и безмолвного изумления пораженных благоговением детей, глядящих сквозь перила, - чтобы уложить его в кровать, где он наконец—то сможет лежать без сновидений.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

В КОТОРОЙ МИСС МАГНОЛИЯ МАКНАМАРА И ДОКТОР ТУЛ В РАЗНЫХ СЦЕНАХ ПРОЯВЛЯЮТ СЕБЯ ДОБРЫМИ САМАРИТЯНАМИ, А ВЕЛИКИЙ ДОКТОР ПЕЛЛ ПОДНИМАЕТСЯ ПО ЛЕСТНИЦЕ ДОМА У ЦЕРКОВНОГО ДВОРА.

Итак, пульсирующий или без пульса, живой или мертвый, они уложили Стерка в постель.

Бедная, запуганная, тихая маленькая миссис Стерк совсем обезумела у постели больного.

‘ О! мой Барни, мой Барни, мой благородный Барни, - продолжала она плакать. ‘ Его больше нет, он больше никогда не заговорит. Как ты думаешь, он слышит? О, Барни, мой дорогой — Барни, это твоя бедная маленькая Летти — о, Барни, дорогой, разве ты не слышишь. Это твоя бедная, глупая Летти.

Но это было то же суровое лицо и каменные уши. Не было ни ответа, ни знака.

И она обратилась с жалобной мольбой к доктору Тулу, который пришел очень добродушно - и действительно, он расхаживал у дверей своего дома в ожидании вызова. И он очень сердечно пожал ей руку, совершенно "преисполненный" ее горестной мольбы, и сказал ей, что она пока не должна отчаиваться.

И на этот раз он самым решительным образом заявил, что Стерк все еще жив.

‘ Да, моя дорогая мадам, так же уверен, как вы и я. Ошибки быть не может.

И по мере того, как тепло постели начинало сказываться, признаки жизни проявлялись все более и более недвусмысленно. Но Тул знал, что его пациент находится в состоянии комы, из которой у него не было никакой надежды выйти.

И бедная маленькая миссис Стерк, белая, как штукатурка на стене, которая не сводила умоляющих глаз с румяного лица доктора в минуты его раздумий, разразилась потоком слез, благодарностей и благословений.

‘ Он поправится, что—то подсказывает мне, что он поправится. О, мой Барни, дорогой, ты поправишься, ты поправишься.

‘Пока есть жизнь, вы знаете, моя дорогая мэм", — сказал Тул, стараясь изо всех сил. — Но тогда, видите ли, с головой его очень жестоко обошлись; а мозг, вы знаете, — это великий центр ... Но, как я уже сказал, пока есть жизнь, есть надежда.

"И он такой сильный — он так легко избавляется от болезни; у него такое мужество".

- Тем лучше, мэм.

И я не могу не думать, что он умер не сразу и проявил такую замечательную выносливость. О, моя дорогая, он справится.

- Ну-ну, мэм, выздоровление, безусловно, было замечательным.

‘ Видите ли, ему уже намного лучше, и я так хорошо знаю, как он переносит болезнь, - это замечательно, и ему определенно стало намного лучше с тех пор, как мы уложили его в постель. Ведь я вижу, как он дышит сейчас, и ты знаешь, что это, должно быть добрым знаком; и тогда над нами милосердный Бог — и над всеми бедными маленькими детьми — что бы с нами стало? А потом она быстро вытерла глаза. ‘ Обещание долгих дней — ты знаешь, это часто утешало меня раньше — тем, кто чтит отца и мать; и я верю, что никогда еще не было такого хорошего сына. О, мой благородный Барни, никогда; мне не хватает уверенности в благости Всемогущего".

И вот, держа Тула за отворот его пальто и жалобно глядя ему в лицо, когда они стояли вместе в дверях, бедная маленькая женщина спорила таким образом с неумолимой смертью.

Глупцы и слепцы; когда среди наших мук мольбы обрушивается удар, наша вера в молитву пошатывается, как будто она не достигает ушей Всеведущего и не трогает Его возвышенное сострадание. Вполне ли мы уверены, что понимаем ужасную и дальновидную игру, в которую играют для нас и других, настолько хорошо, что можем сидеть сложа руки и безопасно диктовать ее ходы?

Как поступят господа ? Морфи или Стонтон, на чьи расчеты, я полагаю, вы поставили 100 фунтов стерлингов, отвергают ваши безумные просьбы пощадить эту пешку или снять этого коня с приза на доске, которая является лишь игрушечным подобием того ужасного поля, где все силы вечного интеллекта, мудрость свыше и мудрость снизу — колоссальный интеллект, создавший, и колоссальная проницательность, которая погубит нас, - противостоят друг другу в смертельной схватке, не допускающей примирения и компромисса?

О болезни бедной миссис Наттер и ее причинах в Чаплизоде ходили разные истории. Некоторые слышали, что это была чернокожая ведьма, которая вызвала мерзкого дьявола в телесном обличье из шкафа в гостиной, и что он своей раздвоенной ногой пинал ее и Салли Наттер по квартире до тех пор, пока крики не привели Чарльза Наттера, который курил в саду; и что, войдя, ему пришлось бы так же плохо, как и остальным, если бы у него не хватило присутствия духа немедленно наброситься на большую семейную Библию, лежавшую на подоконнике, которой он бил адского злоумышленника с определенной целью. Другие сообщали, что это был призрак старого Филипа Наттера, который поднялся из-под пола и произнес не знаю какую ужасную родомонтаду. Таковы были разговоры в пивной и на кухне; но предположения и слухи, ходившие за карточным столом и бокалами с бордовым, едва ли были более логичными. На самом деле, никто толком не знал, что с этим делать. Наттер определенно исчез, и по поводу него было какое-то тревожное предчувствие. Зловещие условия, на которых они со Стерком стояли, были хорошо известны, и хотя никто не высказывался вслух, каждый довольно хорошо знал, о чем думает его сосед.

Наш цветущий друг, красивая и стойкая Магнолия, получив конфиденциальный намек от взволнованной миссис Мак, в прекрасном бешенстве поплелась на мельницы, поклявшись отомстить Мэри Мэтчуэлл, ибо бедняжка Салли Наттер ей очень нравилась. И когда, с румянцем на щеках и дерзкими черными глазами, метавшими тщетные молнии по комнате в погоне за исчезнувшей женщиной в соболином платье, черноволосая амазонка с тонкой талией утешала и жалела бедняжку Салли и проклинала своего трусливого врага, следует признать, что она выглядела невероятно красивой, порочной и добродушной.

‘ Мэри Мэтчуэлл, в самом деле! Я хорошо подойду ей, подожди немного, ты увидишь, если у меня это не получится. Я еще расплачусь с ней, не бери в голову, Салли, дорогая. Арра! Не плачь, дитя, ты слышишь меня. Что это? Чарльз? Почему же тогда ты плачешь из-за Чарльза? Чарльз Наттер? Фиат! женщина дорогая! тебе не кажется, что он уже достиг того возраста, когда может сам о себе позаботиться? Держу пари, он в Дублине с шерифом, собирается отвезти этот нефрит в Брайдуэлл. И почему, ради всего святого, вы не послали за мной, когда хотели поговорить с Мэри Мэтчвелл? Где была польза от моей бедной дорогой мамы? Да ведь она мягкая, как масло. Ты хотела такого дьявола, как я, бедняжка. Неужели ты думаешь, что я позволил бы ей так пугать тебя — этой лисице, — я бы вышвырнул ее в окно, как только взглянул на нее. Краем глаза она увидела, что может напугать вас обоих, бедняжки. О! хо! как бы я хотела, чтобы меня здесь не было. Я бы посадил ее к себе на колени и — нет — ты говоришь? Пух! ты не знаешь меня, бедное невинное маленькое создание; и, обрати внимание, тебе не следует здесь хандрить. Салли Наттер, совсем одна, ты просто спустишься к нам, выпьешь чашечку чая, поиграешь в игру и послушаешь новости; а теперь посмотри вверх и поцелуй меня, потому что ты мне нравишься, Салли, ты добрая старушка.

И она обняла ее, встряхнула и разразилась полудюжиной поцелуев в каждую щеку, и весело рассмеялась, и отругала, и снова поцеловала.

Чуть больше чем через час появляется маленькая заготовка от добродушной Магнолии, просто чтобы помочь бедняжке Салли Наттер избавиться от дурноты, и она клянется, что никакие оправдания не должны быть вескими и что она должна прийти на чай и поиграть в карты. ‘И, о! что ты думаешь?’ - продолжалось там. ‘Я собираюсь рассказать вам такую новость, так что приготовьтесь к битью", - в этой части бедняжке Салли стало совсем плохо, но она продолжила. ‘ Доктор Стерк, этот вчерашний приезд в город, такой величественный, как вам заблагорассудится, в карете миссис Страффорд, сплошные улыбки и Легкость — вот это да! Что ж, он только что вернулся с двумя огромными проломами черепа, верхом на Медведе, бесчувственный, в город — это для вас. Только подумайте о бедной миссис Стерк и о том, как она обалдела при виде Него: и как вам должно быть приятно, что Чарльз Наттер не Труппа в Бухарз-вуд и не приехал к вам Домой, как это сделал Стерк. Но в добром здравии, в чем я уверен, конечно, он и есть, воспользовался законом Мэри Мэтчвелл — благослови ее Господь — чтобы получить ее тюремное заключение и Публично стереть с лица земли палачом Коммина. ’ Все это вызвало в воображении Рапсодии смутный и несвязный сон, полный абсурдных и ужасающих образов, которые она не могла толком осознать, за исключением того, что казалось очевидным, что со Стерком случилось какое-то знаковое несчастье.

В тот вечер, в девять часов, великий доктор Пелл подъехал в своей карете, запряженной взмыленными лошадьми, к парадной двери Стерка, где лакей выбил такую дробь, которая могла бы разбудить мертвого, ибо семейное дело, если они не хотели шума, - приглушать стук в дверь. И доктор, направляемый шепчущейся в благоговейном страхе горничной, направился в спальню Стерка, засунув руки в муфту, как это делали врачи в его время, не задавая вопросов и не колеблясь в вестибюлях, ибо песчинки его минут превращались в золотую пыль. Итак, с каким-то благоговением и подавленной суетой, предшествовавшей и следовавшей за ним, он скользнул вверх по лестнице и направился прямо к постели пациента, безмятежный, мрачный и быстрый.

В мгновение ока горничная побежала по улице за Тулом, который сидел дома в парадном костюме, ожидая консультации с великим человеком, которая ему понравилась. И подошел Тул, нахмурив брови и высоко подняв подбородок, маршируя по тротуару в могучей суете, ибо он знал, что со временем и характером оракула шутки плохи.

В клубе Ларри буфетчик, поставив пинту подогретого кларета у локтя старого Артура Слоува, что-то прошептал ему на ухо и торжественно подмигнул.

-Хо! — ей-богу, джентльмены, доктор пришел - доктор Пелл. Ларри говорит, что его тренер стоит у дверей Стерка, и мы скоро услышим, как у него дела. И тут майор О'Нил воскликнул: "Эй! хо—хо! ’ и он вышел, сопровождаемый стариной Слоу, с маленькой кружкой в кулаке, к дверям гостиницы, где майор смотрел на экипаж, освещенный фонарем лакея, стоявшего под старым деревенским вязом — выше по улице, - все еще покуривая трубку, чтобы она не разгорелась, и перекидываясь со Слоу двумя словами за раз. А Слоу стоял, уставившись на тот же предмет своими маленькими выцветшими голубыми глазками, засунув свободную руку в карман бриджей, то и дело смачивая губы горячим напитком и с радостью соглашаясь с выводами майора.

‘Схватить эйса! проклятие! - воскликнул Клафф, который, к счастью, не пострадал от вчерашнего ночного обливания. - Еще один окорок, ставлю пятьдесят.

- Полагаю, Тул заглянет и расскажет нам, как поживает бедняга Стерк, - сказал Паддок, разыгрывая свой бросок.

‘ Черт возьми, Паддок, следи за своей игрой — будь уверен, он так и сделает. Чинкве эйс! что ж, будь оно проклято! снова тот же бросок! Это очень плохо. Я пропустил то, что взял тебя в прошлый раз, из—за этого дурацкого пятна, которое ты замазала, и теперь, ей-богу, это меня губит. Нет смысла играть, когда ребята каждую минуту встают, чтобы поглазеть вслед тренерам врачей, и оставляют дверь открытой — черт возьми, я из—за этого проиграл игру - уже дважды обыгранным. Это очень приятно. Я только хотел бы, чтобы, когда джентльмены прерывают игру, они были достаточно добры, чтобы оплатить ставки.

Это было немного, всего около пяти шиллингов, и маленькому Паддоку нечасто выпадала удача.

‘ Если вы хотите отыграться, капитан Клафф, я дам вам шанс, ’ сказал О'Флаэрти, который был относительно трезв. - Ставлю еще гинею, что Стерк умрет до девяти утра завтрашнего дня, и два к одному, что он умрет до этого времени завтрашней ночи.

— Благодарю вас ... Нет, сэр ... над ним работают два врача, и его голова расколота на две части ... Вы очень любезны, лейтенант, но я выберу более правдоподобное пари, — сказал Клафф.

Дэнджерфилд, наблюдавший за вечеринкой, стоя спиной к камину, казалось, был недоволен их легкомыслием — покачал головой и собирался высказать один из тех вежливых, но циничных упреков, чья ирония, холодная и неуловимая, пугала менее сильных духом в клубной комнате. Но он отмахнулся от этого, слегка пожав плечами. А минуту спустя майор О'Нил и Артур Слоуи заметили, что Дэнджерфилд скользнул за их спины и, как и они сами, безмятежно смотрит на экипаж дублинского врача и курящую команду. Свет из окна спальни Стерка и красный отблеск фонарика лакея отразились двумя маленькими дрожащими бликами в серебряных очках, когда он стоял в тени, неподвижно выглядывая из-за их плеч.

‘ Печальное дело, джентльмены, ’ сказал он строгим, приглушенным тоном. ‘ Семеро детей и вдова. Однако он еще не умер: что бы ни делал Тул, дублинский доктор не стал бы оставаться с мертвецом; время дорого. Я не могу описать, как мне жаль этого беднягу, его жену — я не знаю, что будет с ней и ее беспомощным выводком.

Слоу мрачно буркнул что-то в знак согласия, и майор с печальным видом выпустил в ночной воздух тонкую струйку табачного дыма, которая, подобно призраку вздоха, поплыла к мерцающему окну спальни Стерка. Поэтому все они замолчали. Казалось, им больше нечего было сказать и что в их сознании опустился темный занавес над драмой, героем которой был "благородный Барни", как называла его бедная миссис Стерк.

OceanofPDF.com

ГЛАВА VII.

В КОТОРОМ ДОКТОР ТУЛ, В ПОЛНОМ КОСТЮМЕ, СТОИТ НА КАМНЕ У КАМИНА КЛУБА И ОСВЕЩАЕТ КОМПАНИЮ, СТОЯ СПИНОЙ К ОГНЮ.

Две или три минуты спустя входная дверь особняка Стерка широко распахнулась, и фигура знаменитого дублинского врача, освещенная сзади свечой, а спереди - цепью, быстро соскользнула по ступенькам и исчезла в карете с резким лязгом дверцы. Лакей вскакивает и сильно крутит своей связкой вокруг головы. Горничная стоит на ступеньке, заслоняя рукой горящую свечу. - "Голова турка" на Вербург-стрит, - кричит лакей, и раздается щелчок кучерского кнута, начинается лязг и грохот.

"Это олдермен Бланкетт — он умирает", - сказал майор, чтобы приукрасить текст лакея; и карета укатила, грохоча колесами и оставляя за собой шлейф искр, как будто дикий охотник снарядил ее быструю и незаметную упряжку.

‘ У него в кармане на это десять гиней — гинея в минуту, ей-богу, чеканкой, не меньше, - сказал майор, у которого погасла трубка и он подумывал о том, чтобы зайти и набить ее. - Тул скоро будет здесь, будьте уверены.

Едва он успел произнести эти слова, как Тул в ореоле света свечей появился из холла Стерка. Поставив одну ногу на ступеньки, доктор остановился, чтобы дать напутствие насчет куриного бульона и молочной сыворотки из белого вина.

Эти последние наставления на пороге начались, возможно, с желания показать людям и даже услышать, что визит был профессиональным; и вместе с мрачным и ужасно серьезным выражением лица, с которым они были произнесены, превратились в привычку, так что, как и сейчас, он практиковал их даже в одиночестве и темноте.

Затем было видно, как Тул приближается к Фениксу во весь опор, держа трость подмышкой. В своем пышно надетом парике он всегда был величественным и эскулапским, к тому же сдержанным, ходил размеренной поступью, с печальным и важным выражением лица, отчего почему-то казался более пухлым; и он был гораздо более церемонен со своими друзьями у дверей гостиницы и брал понюшку табаку, прежде чем ответить им. Но это продолжалось всего минут восемь-десять после консультации или важного визита и незаметно таяло в полумраке клубной гостиной, иногда оживая на минуту, когда в маленьком зеркале, наклонно висевшем на стене, мелькал его портрет в великолепном парике и костюме. И было приятно наблюдать, как старики бессознательно потакали этому временному самоутверждению и называли его не Томом и не Тулом, а "доктором" или "Докторшей Тул", когда на него находил припадок.

А Деверо в свое время выиграл два или три пари, назвав доктора, с которым Тул уединялся, прочитав тайну по выражению лица и подыгрыванию их закадычного друга. Когда это было с высоким, холодным, величественным доктором Пеллом, Тул был церемонен, обдуман и угнетающе вежлив. С другой стороны, оказавшись взаперти с бесцеремонным, полудиким, энергичным доктором Роджерсоном, Том был немногословен, решителен и невыносимо невоспитан, пока, как мы уже говорили, мираж не растаял, и он постепенно не смирился со своей личностью. Затем, мало-помалу, снова зазвучали неудержимые сплетни, шутки и пение менестрелей из баллад, его маленькие глазки заплясали, а игривые улыбки снова засияли, румяные, как заходящее солнце, сквозь нектарный пар из чаши для пунша. Призраки Пелла и Роджерсона разбежались по своим холодным унылым теням, а маленький Том Тул на целый месяц снова стал самим собой.

— Ваш покорнейший слуга, джентльмены, ваш покорнейший слуга, — сказал Тул, кланяясь и грациозно пожимая им руки в холле. - Приятного вечера, джентльмены.

- А как чувствует себя ваш пациент, доктор? - поинтересовался майор О'Нил.

Доктор закрыл глаза и медленно покачал головой, слегка пожав плечами.

‘ У него тяжелый случай, майор. Тут мало что можно сказать, и это немногое, сэр, не рассказывается сразу, - ответил Тул и взял понюшку табаку.

- Как поживает Стерк, сэр? - немного сурово повторил человек в серебряных очках.

— Что ж, сэр, он не мертв; но, с вашего позволения, не лучше ли нам пройти в гостиную, а? — немного прохладно, и, как я уже сказал, "за один миг не все сказано" — хотя он и не мертв, вот и все - вы первые, прошу вас, продолжайте, джентльмены.

Дэнджерфилд мрачно поймал его на слове, но вежливый майор затеял небольшую церемонную перепалку с Тулом в холле. Однако все ограничилось полудюжиной поклонов, взмахов руки и "после вас, сэр"; Тул вошел и после общего приветствия в стиле доктора Пелла уселся на камине у очага спиной к огню, как настоящий оракул.

Тул был образованным человеком, поскольку любил в таких случаях находиться среди мирян, и не слишком торопился заканчивать свое повествование. Но суть дела заключалась в следующем — Стерк страдал от сотрясения мозга и двух ужасающих переломов черепа — таких давних и лежавших так близко друг к другу, что они с доктором Пеллом сразу поняли, что применить трепан практически невозможно, фактически это означало бы верную и мгновенную смерть. Он был абсолютно без сознания, но его горло еще не было парализовано, и он мог время от времени проглатывать ложку бульона или сыворотки в пакетиках. Но он был мертвецом во всех смыслах этого слова. Воспаление могло начаться в любой момент; в лучшем случае он вскоре начал бы тонуть, и ни он, ни доктор Пелл не думали, что у него есть хоть малейший шанс хоть на мгновение очнуться от летаргии. Он мог протянуть два-три дня или даже неделю — что это значило? — чем он уже был лучше трупа? Он никогда больше не сможет слышать, видеть, говорить или думать; и если это что-то изменит для бедняги Стерка, они могут затолкать его в могилу и засыпать этой ночью.

Затем разговор зашел о Наттере. У каждого человека была своя теория или предположение, кроме Дэнджерфилда, который сохранял благоразумную сдержанность, к большому огорчению остальных, которые не без оснований полагали, что он знает о состоянии своих дел, и особенно о своих отношениях с лордом Каслмеллардом, больше, чем, возможно, весь остальной мир.

Возможно, бедняга, он был не в том состоянии, чтобы пересматривать свои счета, а при смене агентства иногда всплывают вещи, о которых в противном случае можно было бы умолчать. Он был из тех парней, которые готовы довести дело до конца; и если бы он думал, что лучший способ уйти из агентства - это тоже уйти из мира, он бы ушел. Они всегда были решительной семьей — знаете, двоюродный дед Наттера утопился в том маленьком озере — как вы его называете? — в графстве Каван, и сделано это было очень хладнокровно и решительно.

Но в умах каждого из них таилось неотвязное подозрение. Каждый знал, о чем думает его сосед, хотя и не хотел спрашивать о его ужасных снах или рассказывать о своих. Все они знали, в каких отношениях были Стерк и Наттер. Они постарались отогнать эту мысль, потому что, хотя Наттер не был ни шутником, ни певцом, ни рассказчиком, все же он им нравился. Кроме того, Наттер, возможно, объявится через день или два, и в этом случае лучше всего подойдет тем, кто не рискнул высказать о нем ужасное предположение публично. Поэтому каждый ждал и придерживал язык за зубами, пока не заговорит его сосед.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LVI.

ДОКТОР УОЛСИНГЕМ И ХРИСТИАНЕ ЧАПЛИЗОДА ВСТРЕЧАЮТСЯ ПОД ЗВОН СВЯТОГО КОЛОКОЛА, И В ЦЕРКВИ СИДИТ ВАМПИР.

На следующий день субботний колокол с увитой плющом башни церкви Чапелизод призвал всех добропорядочных прихожан занять свои скамьи. Дом Стерка был пуст — он уже не знал его больше, — и миссис Стерк отсутствовала; но маленькая вереница детей, на которых соседи смотрели со страхом и нежным любопытством, была там. Лорд Таунсенд тоже восседал в кресле вице-короля, позади него стояли джентльмены из его окружения, великолепные в звездах и перуках, и многие любознательные христиане разглядывали их молитвенники. Маленькая скамейка Наттера под галереей была такой же пустой, как и у Стерка. Эти внезапные пробелы были красноречивы, и многие, когда время от времени унылая брешь безмолвно открывалась перед их глазами, чувствовали, что их мысли блуждают и уводят их в странном и унылом танце среди качающихся кустов боярышника в Лесу Мясника, среди ночной сырости, где Стерк лежал в своих гетрах, среди пыли и крови, а жук, не обращая внимания, гудел рядом, и никто не видел его, кроме виноватых глаз, которые блеснули в ответ, когда темная фигура быстро скрылась среди деревьев.

В проповеди доктора Уолсингема упоминались две трагедии недели: предполагаемая смерть Наттера от утопления и убийство Стерка. В своих выступлениях он иногда проявлял странную эрудицию. Например, в то время как это назидало одну часть его паствы, другую приводило в неподдельное изумление.

‘Мы можем молиться о дожде, - сказал он однажды, когда был прочитан сборник, ‘ и о другом влиянии стихий со смиренной уверенностью. Ибо, если это правда, как сообщают римские летописцы, что их авгуры могли с помощью определенных обрядов и проклятий вызывать грозы - если точно, что гром и молния были успешно вызваны царем Порсенной, и, как утверждает Луций Пизон, которого Плиний называет очень уважаемым автором, что то же самое часто проделывал до него царь Нума Помпилий, конечно, это не самонадеянность в христианском собрании", и так далее.

По этому поводу он предостерег своих прихожан от предположений, что внезапная смерть - это страшный суд. ‘ Напротив, древние считали это благословением, а Плиний утверждает, что это величайшее счастье в жизни — насколько же больше должны быть мы? Многие достойные римляне, как вам известно, умерли так внезапно: Квинтий Эмилий Лепид, выходя из дома, ударился большим пальцем ноги о порог и скончался; Цней Бабий Памфил, человек преторианского звания, умер, спросив мальчика, который час; Авл Манлий Торкват, дворянин консульского ранга, умер за обедом, съедая сырный пирог; Луций Туский Валла, врач, скончался, приняв малсум; Аппий Савей, проглотивший яйцо; и Корнелий Галл, претор, и Тит Хатерий, рыцарь, умерли, целуя руку своей жены. И я мог бы добавить еще много имен, с которыми, без сомнения, вы также знакомы.

Придворные джентльмены открыли глаза; офицеры Королевской ирландской артиллерии, которые понимали своего подопечного, приветливо подмигнули друг другу из-под треуголок; его превосходительство часто кашлял, прижимая к носу надушенный носовой платок; а мастер Дикки Стерк, серьезный мальчик, который видел его превосходительство сбоку, сказал своей няне, что лорд-лейтенант смеялся в церкви! и был осужден за этот грандиозный скандал с должным ужасом.

Тогда добрый доктор сказал им, что кровь убитого взывала к небесам. Чтобы они могли утешиться уверенностью, что человек крови предстанет перед судом. Он напомнил им о св. Ужасные слова Августа: "У Бога шерстяные ноги, но железные руки"; и он рассказал им поучительную историю о Мемприке, сыне Мадана, четвертого короля Англии, называвшегося тогда Британией, в честь Брута, который убил своего брата Манлия, и, заметьте, через двадцать лет его растерзали дикие звери; и еще о некоем Бессе — об этом рассказывает Плутарх, — который, убив своего отца, был наказан ласточками, которые, как убедила его нечистая совесть, были птицами на их щебечущем языке. они говорили друг другу, что Бесс убил своего отца, после чего раскаялся в своем ужасном преступлении и был достойно предан смерти. “Великий Мартин Лютер, - продолжал он, - сообщает еще одну историю о некоем Альмейне, который, когда воры собирались убить его, увидев стаю ворон, громко закричал: ”О вороны, я беру вас в свидетели и мстители за мою смерть“. И вот так получилось, что несколько дней спустя, когда те же самые воры пили в гостинице, прилетела стая ворон и села на крышу дома; после чего воры, шутя, сказали друг другу: ”Смотрите, вон те, кто напился". они должны отомстить за смерть того, кого мы отправили на днях", - о чем подслушавший разливщик немедленно сообщил магистрату, который вскоре арестовал их, после чего они сознались и были казнены. "И так он продолжал, подкрепляя свою позицию странными рассказами, почерпнутыми тут и там из того, что он читал.

Среди прихожан, слушавших эту проповедь, на эксцентричность которой я уже намекал, но в которой, помимо прочего, было много поразительного, просто патетического и даже ужасного, скользил - я бы сказал — призрак, от которого веяло светом смерти, тенями ада и налетом могилы, и сидел среди этих респектабельных людей из плоти и крови — непроницаемый — в безопасности, ибо он знал, что в церкви есть только двое, для которых искусная маскировка была бесполезна и прозрачна, как воздух. Хитрый клерк с синим подбородком, который читал ответы и так скромно перебирал Псалмы, и седовласый прямой человек в серебряных очках на скамье милорда Каслмэлларда, который так усердно перелистывал страницы своего молитвенника, увидели его таким, какой он есть, и узнали в нем Чарльза Арчера, и, по крайней мере, одного из них, когда этот ужасный дух шел, освещенный своим светом в полдень, преследуемый неумолимыми тенями по пустынному миру в поисках покоя, он увидел его таким, какой он есть. знал, что является рабом своей лампы.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LVII.

В КОТОРОЙ ДОКТОР ТУЛ И МИСТЕР ЛОУ ПОСЕЩАЮТ МИЛЛС И УЗНАЮТ ТАМ НЕЧТО ПРИМЕЧАТЕЛЬНОЕ.

После церкви доктор Тул, направлявшийся на Мельницы, чтобы нанести дневной визит бедной маленькой миссис Наттер, был догнан мистером Лоу, мировым судьей, который поравнялся со своим высоким серо-стальным хантером и вывел его на прогулку.

- Есть какие-нибудь новости о Наттере? - спросил он после того, как они, по старинному выражению, поздоровались друг с другом.

‘ Ни слова, - сказал доктор. - Я не знаю, что с этим делать, но вы знаете, что думают. Последним местом, где его видели, был его собственный сад. Река сильно разлилась в пятницу вечером, и могу вам сказать, что там, где он стоял, достаточно глубоко; я часто купался там, когда был мальчиком. Он был совершенно не в себе, бедняга; и, между нами говоря, он был решительным псом, храбрым и как раз тем парнем, который мог прыгнуть в царствие небесное, если личинка укусит; и вы знаете, что его шляпу выудили из реки далеко внизу. На следующее утро они потащились за ним, но — тьфу! — все это была чепуха и самогон; да ведь воды было достаточно, чтобы дотащить его до Рингсенда за час. Как я уже сказал, в последнее время он был не в духе — подлый замысел, сэр, выгнать его из агентства милорда Каслмэлларда; но это в прошлом; и, кроме того, у меня есть основания предполагать, что было какое—то волнение — ссоры это быть не могло — бедная Салли Наттер слишком мягкая и тихая для этого; но что—то — волнение — или плохие новости — или что—то в этом роде — как раз перед тем, как он ушел; и вот, бедный Наттер, видите ли, это случилось. выглядит очень похоже, как будто он совершил что—то опрометчивое.

Разговаривая таким образом, они добрались до Мельниц на берегу реки, недалеко от Нокмаруна.

Узнав, что Тул собирается нанести туда визит, Лоу отдал свою уздечку маленькому оборванцу из Чаплизода и, спешившись, последовал за доктором. Миссис Наттер была в своей постели.

- Окажите от меня услугу вашей хозяйке, - сказал Тул, - и скажите, что я загляну к ней через пять минут, если она меня впустит. И Лоу с доктором прошли в сад и так бок о бок спустились к берегу реки.

-Эй! — посмотри на это, - сказал Тул, вздрогнув, хриплым шепотом; он очень сильно сжал руку Лоу и посмотрел на него так, словно увидел змею.

Это был отпечаток в грязи того же самого странного отпечатка ноги, который они до сих пор выслеживали в парке. Последовала значительная пауза, во время которой Лоу наклонился, чтобы рассмотреть детали отпечатка ноги.

— Черт возьми ... ну, вы понимаете ... бедная миссис Наттер, а? — сказал Тул и заколебался.

— Мы должны взять это на заметку - это важно, - сказал мистер Лоу, сурово уставившись своими серыми глазами на Тула.

— Конечно, сэр, — сказал доктор, сдерживаясь. — Мне бы не хотелось быть тем человеком, который ударит его, вы знаете; но это is поразительно, и, черт побери, сэр, если потребуется, я скажу правду так же прямо, как вы, сэр, - всю до мельчайших подробностей, сэр.

Он выругался и выглядел очень красным и разгоряченным.

Судья открыл свой бумажник, достал рисунок подошвы, тщательно наложил его, привлек внимание Тула и сказал:

-Вот видишь.

Тул поспешно кивнул, и как раз в этот момент вышла горничная, чтобы пригласить его к своей госпоже.

‘ Послушайте, добрая моя женщина, ’ сказал Лоу, - только посмотрите сюда. Чей это отпечаток ноги - вы его знаете?

‘ О, почему же, конечно, знаю. Это не туфли хозяина? она ответила испуганно, сама не зная почему, по обычаю своего рода.

‘ Вы заметили это? ’ и он особо указал на поперечную линию, пересекающую пятку. - Вам это известно?

Женщина согласилась.

-Кто сшил или починил эти туфли?

- Билл Хини, сапожник, вон там, на Мартин—роу, - это он их сделал и заодно починил, сэр.

Таким образом, он провел точную идентификацию, а затем подтвердил подлинность своего бумажного образца; тогда она могла сказать, что это определенно были туфли, которые он носил в пятницу вечером — фактически, все остальные пары, которые у него были, находились тогда на подставке для обуви в вестибюле. Итак, Лоу вошел в дом, взял перо и чернила и продолжил расспрашивать горничную и делать небольшие пометки; а другая горничная постучала в дверь гостиной с сообщением для Тула.

Лоу настаивал, чтобы он ушел; и Тулу почему—то показалось, что судья заподозрил его в том, что он делает знаки своему свидетелю, и он ушел смущенный; и у подножия лестницы он сказал женщине:

— Тебе лучше пойти туда - эта глупая Линн делает все возможное, чтобы повесить твоего хозяина, ей-богу!

И женщина заплакала ...

- О боже, благослови нас!

Тул был ошеломлен и взволнован, поэтому, держась за неуклюжие перила, поднялся по темной лестнице и, завернув за угол вестибюля, подошел к двери миссис Наттер.

- О, мадам, будьте уверены, все будет хорошо, - смущенно сказал Тул, отвечая на страстную и бессвязную просьбу бедной миссис Наттер.

- И ты действительно думаешь, что так и будет? О, доктор, доктор, как вы думаете, это поможет? Последние две или три ночи и дня — сколько их? — о, моя бедная голова, кажется, прошел месяц с тех пор, как он ушел.

‘ И как ты думаешь, где он? Ты думаешь, это бизнес?

- Конечно, это бизнес, мэм.

‘ И— и— о, доктор! — вы действительно думаете, что он в безопасности?

— Конечно, мадам, он в безопасности - что с ним?

А Тул рылся среди старых пузырьков с лекарствами на каминной полке, вертя в руках этикетки, но не видя их и не думая о них, а только бормоча себе под нос, к сожалению, ругательства то тут, то там.

- Видите ли, моя дорогая мэм, вы должны вести себя как можно тише, иначе лекарства вам не помогут; вы действительно должны, - сказал Тул.

"Но, доктор, — взмолилась бедная леди, — вы не знаете ... я ... я в ужасе ... я ... я ... я уже никогда не буду прежней", — и она разразилась истерическими рыданиями.

— В самом деле, мадам ... черт возьми ... моя дорогая, добрая леди ... вы видите ... это никуда не годится... — он откупоривал бутылки и нюхал их в поисках "капель"... — и ... и ... вот они ... и разве не лучше, мэм, чтобы вы были здоровы и набрались сил ... вот выпейте это ... когда ... когда он вернется ... разве вы не понимаете ... чем... а—а...

‘ Но — ох, жаль, что я не могу тебе сказать. Она сказала ... она сказала... о, ты не знаешь...

-Она — кто? Кто said what? - воскликнул Тул, подставляя ухо, поскольку никогда не отказывался от рассказа.

‘ О! Доктор, он умер — Я никогда... никогда ... я знаю, что никогда больше его не увижу. Скажи мне, что он не ушел, скажи, что я увижу его снова.

— Черт возьми, неужели она не может сосредоточиться на чем-то одном - бедняжка наполовину выжила из ума, - раздраженно сказал Тул. - Готов поспорить на дюжину кларета, что у нее на уме гораздо больше, чем она кому-либо рассказывает.

Прежде чем он смог снова вернуть ее к этой теме, доктора вызвали к Лоу; поэтому он пока откланялся; и после разговора с магистратом ему не хотелось снова подниматься к бедной маленькой миссис Наттер; а Могги стояла рядом белая как пепел, потому что мистер Лоу только что заставил ее поклясться в правдивости ее маленькой истории о туфлях; и Тул пошла домой в деревню с тяжелым сердцем и сильно не в духе.

Тул знал, что на следующий день будет выдан ордер на арест Наттера. Дело против него было достаточно мрачным. Тем не менее, даже если предположить, что он нанес эти хлесткие удары поверх головы Стерка, из этого не следует, что это было сделано без провокации или хладнокровно. Однако все выглядело настолько бесперспективно, что он испытал бы почти облегчение, узнав, что тело Наттера было найдено утонувшим в реке.

Все же оставался шанс, что он успешно отступил. Если бы он не заплатил за проезд в пакетботе "Харон", он мог бы, по крайней мере, пересечь ла-Манш на "Треворе или Хиллсборо до Холихеда. Значит, в этом был замешан Дьюс, если он не сбежал честно и не приземлился где-нибудь поудобнее. Тогда это была более легкая работа’ чем сейчас. ‘Старая поговорка в Лондоне среди слуг, ’ пишет добродушный театральный остряк Тейт Уилкинсон, - гласила: “Хотел бы я, чтобы ты был в Йорке!”, которую обиженный повар теперь заменил на: “Хотел бы я, чтобы ты был на Ямайке”. Шотландия тогда представлялась кокни унылым местом, далеким почти как Вест-Индия; теперь(читатель, прошу заметить чудо) ‘приятная компания может с величайшей непринужденностью пообедать в начале недели на Гросвенор-сквер и без смущения сесть за стол в субботу или воскресенье в новом городе Эдинбурге!’ Из чего мы узнаем, что чудеса быстроты уже совершались и что нынешнее поколение самодовольно созерцало их триумфы. Но даже в этом мы продвинулись вперед, и в настоящее время вся наша социальная организация подвластна обнаружению. Перережьте ваши телеграфные провода, замените паровые суда парусными, а поезда и железную дорогу вашими старыми почтовыми каретами, совершающими сорок миль в день, расформируйте вашу городскую полицию и детективную организацию и сделайте пересылку письма между Лондоном и Дублином делом от пяти дней до почти стольких же недель, и подсчитайте, насколько легче было тогда, чем сейчас, предприимчивому разбойнику с большой дороги, скрывающемуся должнику или паре беглых любовников обеспечить свое бегство. Бегство, несомненно, было медленным — они не бежали, они уходили пешком; но таким же было и преследование, и вообще, без подлинных огней и официальной помощи — дело почтовых карет и замешательства, перекрестков и слухов, погружения в дикую пустошь догадок или увязания в трясине какого-нибудь деревенского постоялого двора, где ничего не было слышно и откуда никакая эстафета плакатов не вытащит вас до девяти часов следующего утра.

Когда Тул, возвращаясь с Мартинс-роу, вышел на сравнительно широкую главную улицу Чаплизода, он с любопытством взглянул на окна спальни Стерка. Там не было ни одного из белых сигналов смерти. Поэтому он поднялся на крыльцо и нанес визит — должен сказать, из любопытства — и взглянул на фыркающее изображение своего старого врага и забинтованную голову, околдованную и лишенную сновидений, которая замыслила столько деловитых пакостей против его собственного медицинского суверенитета и сельской администрации Наттера.

Когда Тул пощупал его пульс и увидел, как он проглотил ложку куриного бульона, и добрыми, хотя и осторожными уклончивыми ответами парировал страстные мольбы бедной миссис Стерк сохранить ему жизнь, он справедливо рассудил, что лежащая там фигура более чем наполовину уже находится в стране призраков - что чародей, который встретил его в Лесу Мясника и чья палочка прочертила параллельные углубления в его черепе, не только навсегда изгнал неугомонный дух интриги, но и завершил повесть о его днях. Это правда, что он никогда больше не поднимется с этой постели и что его маленькие дети нескоро будут приведены туда добрыми, любящими ужас служанками, чтобы в последний раз взглянуть на "бедного хозяина" и благоговейно поцеловать его холодные суровые губы, прежде чем крышка гроба будет завинчена и облаченный в белое образ их отца навсегда скроется от их глаз.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LVIII.

В КОТОРОЙ ОДНА Из ОВЕЧЕК МАЛЫША БОПИПА СНОВА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ, И ВЫДВИГАЮТСЯ РАЗЛИЧНЫЕ ТЕОРИИ Относительно ЧАРЛЬЗА НАТТЕРА И ЛЕЙТЕНАНТА ПАДДОКА.

И как раз в понедельник утром, в разгар этой суматохи догадок, кто из всех людей в мире должен был приехать и вновь обосноваться в своих старых апартаментах, кроме Дика Деверо. Доблестный капитан был великолепен как никогда. Но пострадали и его настроение, и привычки. Он поссорился со своей тетей, и она была его хлебом с маслом — да, намазанным маслом с обеих сторон. Как легко эти молодые люди ссорятся с глупыми старыми богомольцами, которые кладут свое золото, ладан и смирну к ногам красивых неблагодарных идолов. Они думают, что все это независимость и возвышенный дух, тогда как мы знаем, что это не что иное, как маленькая эгоистичная тирания, которая бессознательно рассчитывает даже в период расцвета своего снисхождения на своевременное возвращение раскаявшегося старого поклонника с его или ее подношениями по обету.

Возможно, цыган передумал и уже жалел, что не сохранил мир. Во всяком случае, хотя его туалет и гардероб были великолепны — ибо славные люди в его положении ни в чем себе не отказывают, — все же морально он был убог, а характер испорчен. Его приятели раскусили его и в гневе и тревоге преследовали до самой Англии, приставая к нему действительно очень серьезно. Кроме того, он был должен денег нескольким своим собратьям-офицерам, и было неприятно предстать перед ними без гинеи. Склонность к злу, на которую, как вы помните, намекал генерал Чаттсуорт, усилилась среди его невзгод, и жало самобичевания приводило его в отчаяние. Потом была его старая любовь к Лилиас Уолсингем, и острая боль отвержения, и надежда на сильную страсть, иногда вспыхивающую высоко и ярко, а иногда уходящую в жуткие тени и темноту.

В самом деле, сейчас он ни в коем случае не был таким общительным, как в более счастливые времена, а иногда бывал до смешного угрюмым и раздражительным — ибо, как вы понимаете, в последнее время дела у него шли неважно. И все же время от времени он был сносно похож на себя прежнего.

Тул, проходя мимо, увидел его в окне. Деверо улыбнулся и кивнул, и доктор резко остановился у перил, улыбнулся в ответ и развел руками, выражая удивление, а затем щелкнул пальцами и сделал небольшой трюк, как будто хотел сказать— ‘Теперь, когда ты вернулся, мы снова будем веселиться и играть на скрипке". И тотчас же он начал выкрикивать свои вопросы и приветствия. Но Деверо безапелляционно позвонил ему, потому что хотел услышать новости — особенно все об Уолсингемах. И тут подошел Тул, и они крепко пожали друг другу руки, и доктор открыл свой кошелек и загремел прочь.

О трагедии Стерка и исчезновении Наттера он уже слышал. И вот теперь он услышал кое-что из клубных сплетен, и все о предложении Дэнджерфилда Гертруде Чаттсуорт, и о том, что пожилые люди были благосклонны, а юная леди — против, и о том, что Дэнджерфилд предпочел оставить этот вопрос без внимания, и, казалось, его нисколько не волновало, что скажут или подумают горожане, — а потом он приехал к Уолсингемам, и Деверо впервые по-настоящему прислушался. Доктор был в полном порядке — как обычно; и гадал, что стало с его старым приятелем Дэном Лофтусом, от которого он не получал известий несколько месяцев; а мисс Лили была не очень здорова — деликатес здесь (и он похлопал себя по вместительной груди), как и ее бедная мать. ‘ Мы с Пеллом посоветовались насчет нее и решили, что ей следует держаться подальше от посторонних глаз. И затем он продолжил, поскольку у него были подозрения относительно реального состояния отношений между ним и Лили, и рассказал о случившемся скорее для того, чтобы собрать доказательства по своей внешности и манерам, чем из каких-либо более простых побуждений; и, сказал он, ‘Подумать только, эта проклятая девчонка, Нэн... ну, вы знаете ... Нэн Глинн", И он рассказал о визите ее и ее матери к мисс Лили и последующем визите к самому приходскому священнику — все, надо признаться, очень похоже на то, что произошло на самом деле. И Деверо сначала так побледнел, что почти напугал Тула, а затем пришел в дикую ярость - и не жалел грубых слов, клятв или проклятий. Потом, когда стало потише, Тул заговорил на какую-то другую тему, хихикая и остроумствуя, рассказывая о скандалах и всевозможных новостях, а Деверо пристально смотрел на него большими суровыми глазами, не слыша больше ни слова. В душе он проклинал старую миссис Глинн из Палмерстауна — эту мать лжи и всего, чего только нет, — и упрекал старого доктора Уолсингема — и дико протестовал против всего.

Генерал Чаттсуорт, вернувшийся две или три недели спустя, был и вполовину не рад видеть Деверо. Он много слышал о нем и его деяниях над водой, и они ему не нравились. У него всегда было опасение, что, если Деверо останется в корпусе, рано или поздно ему придется жестоко с ним расплатиться. А красивый капитан не пробыл и трех недель в Чапелизоде, когда генерал и не подозревал, что ему стало лучше. Поэтому генерал Чаттсворт не часто виделся с ним и не разговаривал с ним, а когда это случалось, был с ним довольно сдержан и высокомерен. Его назначение в штат было отложено — фактически, вакансия, на которую он рассчитывал, определенно не образовалась, — и у бедняги Дика Деверо все шло наперекосяк.

В тот вечер, как ни странно, Стерк был еще жив; и Тул сообщил, что он был точно в таком же состоянии. Но что это значило? Все было одно. Этот человек был мертв — в тот момент настолько мертв во всех отношениях, насколько он был бы мертв в тот день через двенадцать месяцев или через сто лет.

Доктор Уолсингем, который только что навестил бедную миссис Стерк — теперь у него вошло в привычку надеяться, и его поддерживала напряженная тихая суета в комнате больного, — на мгновение остановился в дверях "Феникса", чтобы ответить собравшимся там приятелям, которые видели, как он выходил из дома убитого.

‘Он в глубокой летаргии", - сказал достойный священник. ‘Это оседание — его жизнь, сэр, утекает, как жидкость из клепсидры — с каждым часом ее остается все меньше и меньше — немного времени все отмерит".

- Что, черт возьми, за клепсидра? - спросил Клафф у Тула, когда они бок о бок вошли в клубную комнату.

‘Хо! пух! знаете, одна из тех невероятных опухолей эпидермиса, о которых упоминал Плиний, взорвалась десять веков назад — ха-ха-ха! - и он подмигнул, иронично рассмеялся, и сказал: "Уверен, вы знаете доктора Уолсингема".

И джентльмены принялись бессвязно излагать свои теории об убийстве и Наттере, поскольку все они знали, что ордер на его арест был выдан.

‘ Мое мнение, — сказал Тул, выбивая пепел из трубки на конфорку, потому что он придерживал язык, пока курил, и очень редко в любое другое время, - и я ставлю гинею, что все получится так, как я сказал, - бедняга утопился. Мало кто знал Наттера — сомневаюсь, что кто-нибудь знал его так, как знал я. Почему он, казалось, ничего не чувствовал, и вы могли бы поклясться, что ничто не тронуло его сильнее, чем этот хоб, сэр; и все это время во всей Ирландии не было более тонкокожего, более трудолюбивого бедного пса — но честного, сэр, настоящей стали, сэр. Все, что я говорю, это то, что если бы он приложил палец к этому уродливому пирогу, как некоторые будут настаивать, я бы поставил свою голову на китайский апельсин, это была честная битва лицом к лицу. Клянусь Юпитером, сэр, в бедняге Наттере не было ни капли собачьей крови. Нет, бедняга, ни подхалима, ни убийцы там...

— Они думали, что он утопился в собственном саду - бедняга Псих, - сказал майор О'Нил.

- Ну, этого он несделал, - сказал Тул. ‘ Знаете, этот злополучный башмак рассказывает целую историю, но, несмотря на все это, я не придерживаюсь мнения, что он утонул. Мы с Лоу выследили ступеньку до берега, рядом с ипподромом, на Баррак-стрит, как раз там, где вода становится глубже — обычно там пять футов воды, а в ту ночь было немногим меньше десяти. Теперь, представьте себе, что Наттер и Стерк подрались — и это случилось, вы знаете — и Стерку досталось больше всех, и он был, по сути, отправлен на тот свет, ну, вы знаете, какая паника — и — и - паника — вы знаете — бедный пес, оказавшись в таком положении, оказался бы в — из-за горькой, старой ссоры между ними — понимаете? И это из-за его пафоса и синих чертей, потому что раньше он был достаточно унылым и мог подтолкнуть такого человека, как Наттер, к решению покончить с собой; и вы можете смело поклясться, что именно так это и произошло.

- А что вы думаете, мистер Дейнджерфилд? - спросил майор.

‘ Клянусь жизнью, ’ отрывисто сказал Дэнджерфилд, с резким шорохом опуская газету на колено, ‘ я не люблю вмешиваться в эти вопросы. Конечно, у него были серьезные основания для провокации, как я случайно знаю; и потерянной любви не было — это я тоже знаю. Но я вполне согласен с доктором Тулом — если это был тот самый мужчина, я осмелюсь сказать, что это был честный бой. Предположим, сначала ссора, затем поспешный удар — у Стерка была трость, и чертовски тяжелая — он был не из тех, кто падает, не зная причины; и если они найдут Наттера, живого или мертвого, я осмелюсь сказать, что на нем будут какие-то следы этого.

Клафф пожелал, чтобы вся компания, кроме него самого, оказалась на дне Красного моря, ибо он мстил Паддоку и уже потерял окорок и двух хитов. Маленький Паддок выиграл благодаря силе игры в кости. Он был неважным игроком, и вид Дэнджерфилда — этого отталкивающего, непроницаемого, богатого человека, который "окутывал его, как летнее облако", когда небо над его судьбой казалось самым ясным и солнечным, - всегда приводил его в Бельмонт и на сторону его возлюбленной.

Если мысли Клаффа блуждали в этом направлении, его грезы были довольно приятными. У него было свое мнение о своих успехах в отношениях с тетей Ребеккой, которой понравилась его беседа, и она много говорила с ним о Паддоке, и всегда с язвительностью; Клафф, который был своего рода покровителем Паддока, всегда, надо отдать ему справедливость, уважительно защищал его. И тетя Ребекка слушала очень внимательно, а потом качала головой и говорила: "Вы слишком добродушны, капитан; и он никогда не поблагодарит вас за ваши старания, никогда - I могу вам это сказать"....................

Что ж, Клафф знал, что высшие силы благоволят Дэнджерфилду; и что, помимо его абсурдных чувств, если не сказать страсти, которая не могла не вызывать раздражения, соучастие Паддока в неудавшейся вражде бедняги Наттера и галантного О'Флаэрти терзало сердце тети Бекки. Действительно, обычно она была достаточно покладистой и всепрощающей; но в данном случае ее неприязнь казалась закоренелой и мстительной; и она говорила:

- Ладно, не будем больше о нем; легко найти более приятную тему; но вы не можете отрицать, капитан, что это было недостойным лицемерием - притворяться, что он настроен против дуэли со мной, а затем участвовать в ней в качестве секунданта при первой же представившейся возможности.

Затем Клафф приводил доводы в свою пользу, приводил свои оправдания и долго размышлял над этим; не то чтобы он сильно плакал, если бы Паддока повесили; но, боюсь, главным образом потому, что, будучи человеком скорее веселым и образованным, чем сообразительным, ему было удобнее, чем иначе, найти тему, неважно какую, и такую, которая поставила бы его в дружелюбное положение и в своего рода изящное, ходатайственное отношение к объекту его в высшей степени благоразумной страсти. И Клафф подумал, как терпеливо она выслушала его, хотя и сознавал, что это было довольно утомительно и что один раз очень похож на другой. Но, с другой стороны, дело было не в разговоре, а в говорящем; и он был рад, несмотря ни на что, помочь бедняге Паддоку избавиться от позора, как человек великодушный, каким он и был.

OceanofPDF.com

ГЛАВА I.

РАССКАЗЫВАЛ, КАК У "ВЯЗОВ" ОСТАНОВИЛАСЬ КАРЕТА И В НЕЕ ВОШЛИ ДВЕ ПРЕКРАСНЫЕ ЛЕДИ, ОДЕТЫЕ ДЛЯ БАЛА.

Прошло уже больше двух недель после несчастного случая со Стерком в Мясницком лесу, а он все еще был жив, но все еще находился в состоянии комы. Он тонул, но очень медленно; и все же этого было достаточно, чтобы указать на окончательность этой "жизни в смерти".

Дэнджерфилд раз или два довольно резко критиковал Тула по поводу дела Стерка.

‘ Неужели ничего нельзя сделать, чтобы заставить его заговорить? Пятиминутное пребывание в сознании разгадало бы тайну.

Тогда Тул пожимал плечами и говорил: ‘Фу —фу! мой дорогой сэр, вы ничего не знаете".

- Да ведь есть же жизнь!

- Да, механические функции жизни, но мозг перегружен, - ответил Тул, мудро нахмурившись.

- Что ж, облегчи это.

‘ Клянусь Юпитером, сэр, вы меня смешите! ’ воскликнул Тул с ухмылкой, вскинув брови. - Я так понимаю, вы считаете, что мы, врачи, способны творить чудеса.

‘ Как раз наоборот, сэр, ’ возразил Дэнджерфилд с холодной насмешкой. — Но вы говорите, что он, возможно, проживет еще шесть недель; и все это время фитиль тлеет, хотя свеча короткая - неужели вы не можете задуть ее и дать нам хотя бы минутку света?

- Да, тлеющий фитиль и свечу, если вам угодно; но, заключенный в стеклянную бутылку, как, черт возьми, вытакой, чтобы задуть ее? - спросил я., не понимая, что происходит., - Что?

- Тьфу! - сказали серебряные очки, и его стекла сверкнули ледяным блеском.

‘ Ну, сэр, вы уж извините меня, но вы не понимаете, - немного высокомерно сказал Тул. ‘ На коже головы две ушибленные раны длиной с этот карандаш — вся линия каждой частично вдавлена, вдавление на всем протяжении достаточно глубокое, чтобы в него можно было засунуть палец. Можешь спросить Айронса, кто их одевает, когда я не мешаю.

- Я бы предпочел спросить вас, сэр, - ответил Дэнджерфилд, в свою очередь немного взвинченный.

‘ Ну, вы не можете наносить трепан, поверхность слишком растянута, и все нездорово, и не выдержит этого — это просто убило бы его на месте — разве вы не понимаете? и нет другого способа освободить его.

Генерал Чаттсуорт еще не вернулся. По дороге домой он забрел в сторону и посетил фешенебельный отель wells в Бакстоне, намереваясь пробыть там три дня, чтобы окончательно подготовиться к зиме. Но Силоамский бассейн не принес приятных результатов в случае с крепким генералом, на которого после второго купания напал острый приступ подагры в большом пальце левой ноги, где он очаровательно протекал, без каких-либо всплесков, совершенно неподвижно и естественно в течение трех недель.

Примерно в конце этого времени наступил период ежегодного бала, который давали офицеры Королевской ирландской артиллерии. Это было большое событие в городе. Бедной миссис Стерк, наблюдавшей за происходящим рядом со своим благородным Барни, это, конечно, показалось поразительной бесчувственностью и оскорблением. Но мир должен следовать своему инстинкту и призванию, заниматься своим делом и развлекаться, хотя благородные Барни умирают то тут, то там.

Тетя Бекки и Гертруда подъехали к "Вязам", дому священника, в окружении двух лакеев в кружевах и с фламинго, и зашли проведать маленькую Лили по пути на бал, показать свои платья, которые действительно были очень хороши, и пообещать прийти на следующий день и рассказать ей все новости; потому что Лили, как я уже упоминала, была инвалидкой, и балы и флешмобы были не для нее.

Маленькая Лили улыбнулась своей яркой девичьей улыбкой и обвила обеими ручками шею бабушки Бекки.

‘Добрая, дорогая тетя Бекки", было так мило, что вы пришли — ты и Герти. И, о, Близнецы! какая великолепная пара леди!’ - и она изобразила простоватую любезность, как Нелл в фарсе. ‘И я никогда не видела этого раньше (мельком взглянула на ожерелье Гертруды), и тетя Бекки, какие красивые кружева. И разве она не красавица, Герти? Я никогда видел ее такой красивой. У нее там будет самая прекрасная фигура. Нигде нет такой тонкой талии. И она сложила два тонких маленьких указательных и больших пальца вместе, как бы охватывая ее. - Рядом с ней у тебя нет шансов, Герти; она заставит всех молодых людей вздыхать и жеманничать.

‘ Ах ты, злобный маленький плут! Я изобью тебя до синяков за то, что ты смеешься над старой тетей Бекки! - воскликнула мисс Ребекка и побежала наперегонки с ней, отставая дюйма на два; ее веер был поднят большим и указательным пальцами, а на лице сияла веселая улыбка, потому что она знала, что это правда насчет ее талии, и ей нравилось, когда дерзкая маленькая девочка подшучивала над ней. На ней тоже были бриллианты, и ее последний взгляд в зеркало придал ей достаточной уверенности, и она всегда играла с маленькой Лили, когда они встречались; рядом с ней все становились веселыми и девичьими.

Так они просидели добрых четверть часа, и лакей, надрывно кашлявший за окном, наконец напомнил тете Ребекке, как летит время; и Лили была за то, чтобы сесть и сыграть менуэт и деревенский танец, и заставить их отрепетировать свои па, и позвать старую Салли посмотреть представление перед уходом; и так у них с тетей Бекки было еще одно маленькое спортивное сражение — они никогда не встречались и редко расставались без него. Как же так получалось, что, когда веселая маленькая Лили провоцировала эти маленькие мимические стычки, тетя Бекки на секунду-другую бросала на нее невыразимо мягкий и любящий взгляд и становилась совсем девичьей и нежной? Я думаю, что к каждому сердцу есть путь, и лишь немногие обладают даром достигать его бессознательно и всегда.

Так ушли знатные дамы, оставив взволнованную Лили, а она стояла у окна с раскрасневшимися щеками, вцепившись пальцами в раму, глядя им вслед, и вернулась с легкой улыбкой и слезами на глазах. Она села с ярким румянцем на щеках и действительно сыграла на клавесине деревенский танец, а затем веселую старинную ирландскую мелодию, полную игривости и задора; и при этих непривычных звуках на лице доброй старой Салли появилась задумчивая улыбка.

‘ Пойдем, старая рассудительная Салли, моя милая! Мне пришла в голову одна прихоть, и ты должна одеть меня, потому что я пойду на бал.

‘ Ну, ну, мисс Лили, дорогая, ’ сказала старая Салли с улыбкой и покачала головой. - А что сказали бы врачи?

- Все, что им заблагорассудится, моя дорогая.

И тут появилась маленькая Лили, с ее ярким румянцем и блестящими глазами.

— Светлый ангел! — сказала пожилая женщина, глядя в это любимое и прелестное юное лицо и совершенно "преисполняясь", как говорится, "тебе нет равных на земле ... нет ... ни одна из них не сравнится с нашей мисс Лилиас", и она помолчала, улыбаясь, а потом сказала: "Но, моя дорогая, ты же знаешь, что все эти пять недель тебя не было за дверью".

‘ И разве этого недостаточно, слишком долго, чтобы заставить меня замолчать, ты, жестокая старуха? Давай, давай, Салли, девочка, я полон решимости и пойду на бал; не бойся. Я накрою голову и пошлю за тетей Бекки, и только загляну, закутавшись, на десять минут; и я буду ходить и кончать в кресле, и какой мне от этого будет вред?

Это был дух? Хотела ли она показать людям, что не чурается встречи с кем-нибудь; или что, хотя она действительно больна, она отважилась заглянуть к ним, просто из любви к скрипке и веселью, чтобы показать им, что, по крайней мере, у нее не болит сердце? Или это было таинственное влечение, желание увидеть его еще раз, просто сквозь капюшон, далеко, невидящим взглядом сбоку, и строить бесконечные предположения, и плести тонкую паутину надежды, кто знает, как долго, из этих воздушных оттенков, странной, печальной улыбки или глубокого, дикого взгляда, только что увиденного и навсегда запечатленного в памяти? Она отказалась от него на словах, но ее сердце не отказалось от него. Бедная маленькая Лили! Она надеялась, что все плохое в нем когда-нибудь исправится. Он все еще был героем — и, о! она надеялась, что будет верен ей. Итак, любовь Лили, сама не зная как, жила этой надеждой — самой безумной из всех безумных надежд — ожидая исправления повесы.

- Но, дорогая мисс Лили, разве вы не знаете, что у бедного хозяина разбилось бы сердце, если бы он подумал, что вы способны совершить такой дикий поступок, как снова выйти по предписанию врачей в это время ночи в такое жаркое место и снова оказаться на холодных сквозняках.

Маленькая Лили помолчала.

- Это всего лишь шаг, Салли; ты действительно думаешь, что это его разозлит?

‘ Досадить ему, дорогая? нет, но разбить ему сердце. Да ведь он так и не перестал спрашивать о тебе, и— о! это просто шутка, моя дорогая, вот и все.

- Нет, Салли, дорогая, я не шутила, - печально сказала маленькая Лили. - Но, наверное, это была дикая мысль, и мне лучше дома.

И она сыграла марш, в котором была какая-то патетика, в какой-то задумчивости, и сказала:

- Салли, ты это знаешь?

Нежное лицо Салли стало задумчивым, и она сказала:

— Конечно, мисс Лили, именно эту мелодию играет артиллерия, когда она марширует по парку, не так ли?

Лили кивнула и улыбнулась, и мелодия заиграла дальше, навевая задумчивость. Эти дни смотра были грандиозными событиями, когда маленькая Лили была ребенком — там было великодушное расходование волос и пороха. Там сидел генерал Чаттсворт за своими орудиями, которые теперь весело стреляли, одетый в парадный мундир, галстук с острым краем и оборками, с тем величественным и несколько суровым видом, который он придавал остальному своему костюму для смотра, верхом на своем кремовом коне бомбардира, с плюмажем и напудренными голубиными перьями, едва различимый на фоне дыма, который окутывал его, как облако окутывает полубога на аллегорической картине.

Аккорд за аккордом все это трогательное зрелище, невидимое тусклым старческим взором Салли, предстало перед опечаленным взором маленькой Лили, чья жизнь превращалась в ретроспективу. Она стояла на солнечной улице, снова маленькая девочка, держа старушку Салли за руку, в погожий летний день. Часовые предъявили оружие, и отряд в великолепии промаршировал к выходу. Старый генерал Чаттсуорт, гордый, как Люцифер, на Бомбардире, который кивает и чавкает, гарцует и изгибается, вызывая восхищение женщин; но в душе кротчайший из четвероногих, хотя и выдает себя, как самозванец, за воплощение дьявола; оркестр мелодично гремит этот лихой жалобный марш, возбуждая и воспламеняя души всего Чаплизода. Окна по всей улице взлетели на воздух, толпа мальчишек орала и улюлюкала как сумасшедшая. Служанки высунули с чердаков свои чепчики, хихикали и высовывались, рискуя свернуть себе шею. На ступеньки, ведущие в холл, выбежали слуги. Деревенские бродяги поспешно выходили из своих трактиров. Вся сцена вокруг, сверху донизу, представляла собой ухмылки и разинутые рты. Природа, казалось, просветлела при виде их; и само солнце выглянуло во всей своей красе, с небывалым сиянием.

Да, город гордился своим корпусом, и вполне мог гордиться. По мере того, как орудие за орудием, в сопровождении солдат и младших фейерверкеров, "правым рулем" выкатывались из ворот на широкую улицу, ни одна душа не могла смотреть на удлиняющееся сине-алое шествие с симметричными диагоналями белоснежных поясов и белых картушей с длинными рукавами, движущееся с размеренным покачиванием; на расшитые шнуровкой треуголки, гетры, белые шорты, жилеты и оборки, и все его пуговицы и латунные пуговицы, сверкающие на солнце, без того, чтобы это не было прекрасным зрелищем.

И Лили, провожая призрачный полк скорбными глазами, гордо заиграла свой величественный печальный марш, когда они проходили мимо.

Они выглядели такими лихими и величественными; они были самыми высокими и стройными парнями. Честное слово, я могу вам сказать, что это был не такой уж пустяк - тащить все эти шесть и четыре фунта; и они должны были быть атлетически сложенными парнями; и офицеры были, едва ли за исключением, воинственными, высокородными джентльменами с аристократической осанкой, а некоторые из них, без сомнения, потрясающе красивы.

И всегда перед ее мысленным взором стояла одна легкая, высокая фигура; одно смуглое красивое лицо с еще более темными, незнакомыми глазами, с безымянной грацией и интересом, двигавшееся в такт веселому шествию под эту гармоничную и печальную музыку, которая по мере того, как она играла и ее грезы углублялись, становилась все медленнее и печальнее, пока голос старой Салли не разбудил мечтательницу. Аккорды смолкли, видение растаяло, и бедная маленькая Лили грустно и ласково улыбнулась старой Салли, взяла ее свечу и пошла с ней наверх, в ее постель.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LX.

БЫТЬ ОРДЕНОМ ОБРУЧЕЙ, ПЕРЬЕВ, БРИЛЛИАНТОВ, БАКСОВ И СКРИПАЧЕЙ.

Это было грандиозное мероприятие, этот бал Королевской ирландской артиллерии. Генерал Чаттсворт прибыл в то утро как раз вовремя, чтобы возглавить прием гостей — он не мог внести большого вклада в танцы, — и его появление, все еще немного хромавший, но выглядевший, как говорили ему друзья, на десять лет моложе из-за небольшого приступа подагры в Бакстоне, восстановило тетю Бекки на ее посту, к тайному разочарованию мадам Страффорд, которая всей душой стремилась оказать честь и неделями репетировала над своим туалетом и даже в постели свои маленькие речи, манеры держаться и грацию.

Лорд Каслмэллард, конечно, был там - и веселая и великолепная леди Мойра, которую я упоминаю потому, что генерал Чаттсуорт открыл бал менуэтом с ее светлостью, ковыляя с удивительной грацией и сияя широкими церемонными улыбками во время своего благородного мученичества. Но рядом было больше десятка пэров со своими несравненными дамами в высоких перьях, бриллиантах и чудовищных обручах. И лорд—лейтенант был очень близок к назначению - а лорд-лейтенант в те дни, когда предстояло открыть парламент и при нем были все регалии его должности, был гораздо более важной персоной, чем в наш демократический век суверен собственной персоной.

Капитан Клафф отправился в кресле на квартиру Паддока, чтобы одолжить пару великолепных наколенников. У Паддока была вторая пара, а собственная пара Клаффа, как ему показалось, еще не совсем восстановила свою привлекательность после того проклятого ныряния в ночь серенады. Доблестный капитан, узнав, что Паддок и Деверо намереваются прогуляться пешком — до казарменного двора оставалось всего несколько шагов, — и обнаружив, что Паддок не может в данный момент взяться за пряжки, и не желая дольше оставаться в кресле, поскольку он знал, что промедление приведет к росту платы за проезд, а ему не хотелось раздавать свои шиллинги, —

‘Эй! идти пешком? Мне нравится это зрелище, ’ воскликнул веселый капитан, посылая полкроны вниз по лестнице своим "двуногим пони‘, как их ласково называли люди. "Я бы предпочел прогуляться с вами, чем бегать трусцой в одиночестве на стуле, мои веселые друзья, в любой день".

У большинства юных собратьев по духу накануне бала голова изрядно забита. Всегда есть какая-то конкретная яркая звезда, которой воздается должное, даже когда они смотрят на свои красивые черты в зеркале.

Пряжки на ботинках Паддока блеснули перед Гертрудой Чаттсворт, когда он вывернул пальцы ног. Ради нее его галстук получил последний небрежный штрих — его оборки встряхнулись и с богатой элегантностью ниспадали на пухлые маленькие ручки. Для нее его бриллиантовое кольцо сияло, как горящая звезда, на его белом мизинце; и для нее последний аромат был брошен на его носовой платок, и последний взгляд был брошен на его зеркало. Весь интерес его тщательно продуманного туалета - весь торжественный процесс и детали - был всего лишь поклонением его божественности, которое он исполнял. Примерно таким же образом Клафф был взволнован своим поведением в постели по отношению к своей возлюбленной, но в более спокойной и рассудительной манере. Туалет Деверо большинство молодых людей считали совершенством; и все же это, казалось, беспокоило его меньше, чем все остальное. Я думаю, что это была элегантная и стройная фигура, которая оттеняла бы все, что угодно, и которая придавала его красивому костюму и ‘имуществу’ неописуемую грацию, не присущую им самим. В самом деле, когда он оперся локтем на оконную раму, беззаботно глядя на реку, его, казалось, не слишком заботило, что сталось с трудами по его туалету.

‘ Я не видел ее с тех пор, как приехал, а теперь иду на этот дурацкий бал в надежде встретить ее там. И она не придет — она избегает меня — возможности встретиться с ней — и она не придет. Что ж! если она не будет добра ко мне, какое мне дело до того, кем она будет? И какое большое значение, в конце концов, имело бы, если бы она была там. Я полагаю, она была бы на высоте положения — и ... и для меня это не пустяк. Пусть идет своим путем. Какое мне дело? Если она счастлива, почему я не должен... почему я не должен?

Через пять минут после этого: —

‘Кто, черт возьми, эти парни в Фениксе? Как эти скоты воют от выпивки! - сказал Деверо, когда они с Паддоком стояли на крыльце, ожидая Клаффа, который чинил пряжки в гостиной.

- Корпорация портных, - ответил Паддок несколько высокомерно, поскольку в глубине души ему не нравилось, что окрестности "Феникса" оскверняются их механическими оргиями.

Через открытое эркерное окно большой дубовой гостиной гостиницы доносился могучий голос президента, который сейчас произносил свои политические тосты.

- Приятель Форса! - прошепелявил малыш Паддок. - какой зычный голос!

- Учитывая, что это исходит от портного! - согласился Деверо, который думал, что узнает акцент, и ненавидел портных, которые изводили его длинными счетами и опасными угрозами.

‘ Пусть друзья маркиза Килдэра будут навеки благословлены портновским наперстком, ’ провозгласил ведущий торжественных тостов. "Пусть игла бедствия всегда будет направлена на всех мнимых патриотов, а раскаленная игла и горящая нить - во все клоаки подстрекательства к мятежу!" а затем раздался одобрительный рев.

- И пусть ты въедешь в город на своем собственном гусаке, с раскаленной иглой за спиной, ты, ревущий пигмей! - добавил Деверо.

- Ирландские повара, которые не умеют наслаждаться французским соусом! - провозгласил тот же величественный голос, который разнесся над полем.

‘ В самом деле, соус! ’ сказал Паддок, возмущенно шепелявя, когда Клафф присоединился к ним, и они вместе двинулись вперед. ‘ Я видел, как некоторые из них входили в ресторан, сэр, и, глядя на их вульгарные, бездумные лица, можно было бы сказать, что они не способны отличить вкус перепела от гуся; но, ей-богу! Сэр, у них обед. Вы политик, Клафф, и читаете газеты. Ты ведь помнишь меню — не так ли? — на приеме у лорд-мэра в Лондоне.

Клафф, мысли которого были заняты другим, с ворчанием кивнул головой.

‘ Что ж, готов поклясться, - продолжал Паддок, ‘ лучшего обеда за столом принца Травендаля вы и представить себе не могли. Оливковое масло по-испански, если вам угодно, — королевское рагу, кардуны, сухожилия, моллюски в маринаде, ерши и рис, пшеничные колосья, зеленые сморчки, жирная печень, гребешки и нотты. — Сэр, нам, нанимающим их, довольно странно, узнавать, что наши портные, пока мы едим те обеды, которые мы готовим, — наши портные, сэр, - буквально объедаются подобными вещами - на наши деньги, ей-богу!

-Твой, Паддок, не мой, - сказал Деверо. ‘ Я не платил портному эти шесть лет. Но, черт возьми, давайте продолжим.

Итак, они прошли мимо казарменного двора, освещенного теперь великолепным красным пламенем факелов, и с разными эмоциями вошли в уже переполненный бальный зал.

Деверо обвел взглядом зал, окруженный колышущимися перьями и сверкающими бриллиантами, ухмыляющимися стариками и жеманной молодежью, среди гула двух или трех сотен голосов, грома и рева оркестра. Там было множество хорошеньких лиц — блондинок и брюнеток, голубоглазых и карих, — и больше духа и одушевления, и, я думаю, больше грации в танце и разговоре, чем позволяет современная флегматичная жеманность; и были несколько ярких глаз, которые, казалось, не смотрели, но узнавали с легким трепетом в сердце и ярким румянцем блестящего, гордого Деверо — такого красивого, такого импульсивного, такого непостижимого — с его цыганским оттенком, большими восторженными глазами и странной меланхоличной, кисловатой улыбкой. Но для него комната была безжизненной, и час был скучным, и музыка - всего лишь шумом и звоном.

‘ Я прекрасно знал, что ее здесь нет, и она никогда не заботилась обо мне, и я — почему я должен беспокоиться о ней? Она оправдывает свою холодность. Что ж, может быть, она все же захочет увидеть Дика Деверо, а меня подальше. Неважно. Они слышали клевету на меня и верят ей. Аминь, говорю я. Если они настолько легки верой и фальшивы в дружбе, что отвергают меня из-за нецензурного слова или досужей истории — будь оно проклято - я избавился от этой фальшивой и глупой дружбы и могу отплатить им за холодность и неприязнь легким сердцем, поклоном и улыбкой. Одна клевета, я буду опровергать — да — а что поделаешь, я закрою этот простой эпизод в моей проклятой эпос, и никогда, никогда не думать о ней снова.’

Но воображение не подчиняется решениям, хотя оно и не такое мудрое и сильное, и именно так, как капитан поклялся ‘никогда’, эта дикая, печальная фея скользнула через залитую лунным светом реку, среди старых черных вязов, и непрошеной встала рядом с Лилиас. Маленькая Лили, как они называли ее пять лет назад; и Деверо, который, казалось, так пристально и так странно вглядывался в мелькание и кружение танцующих, видел лишь старомодную гостиную с розами, увитыми у окон, и слышал нежный сочный голос, для него музыку Ариэль, похожую на далекую панихиду - прощание, иногда прощение, а иногда на прежнюю приятную беседу и веселый смешок, все это теперь старые воспоминания или тщетные мечты.

Но в тот вечер у Деверо были неотложные дела, и около одиннадцати часов он исчез. Было легко уходить и приходить в такой толпе, и никто этого не замечал.

Но Паддок был очень счастлив и взволнован. Мервин, которого он когда-то боялся, был там, однако, простым зрителем, который стал свидетелем сигнального триумфа той ночи. Он никогда раньше так много не танцевал с мисс Гертрудой, то есть на таком грандиозном балу, как этот, на котором было много людей хорошей крови и много денег; и действительно, казалось, его успеху способствовало то, что тетя Ребекка приветствовала его лишь с молчаливой и отнюдь не любезной учтивостью.

Она разговаривала с Тулом о Лилиас и говорила, насколько лучше та выглядела в тот вечер.

— Ей не лучше, мэм; Я бы предпочел, чтобы у нее не было такого яркого румянца, о котором вы говорите, видите ли, что—то не в порядке с левым легким, и этот яркий оттенок, мадам, говорит о беспокойстве — ей не лучше, мадам, не то чтобы мы не надеялись увидеть ее такой - Боже упаси - но это тревожный случай. - и Тул серьезно покачал головой.

Когда тетя Бекки надевала капюшон и накидку, она неизменно заводила разговор с каким-нибудь закадычным другом, которому было что рассказать или что обсудить. Итак, пока она стояла, слушая тяжелую, пронзительную болтовню старого полковника Блая и время от времени вставляя свое решающее слово, Гертруда, экипированная для ночного воздуха и сопровождаемая маленьким Паддоком в качестве эскорта, выскользнула и заняла свое место в большой парадной карете Чаттсуортов, а когда дверь закрылась, она слегка кивнула и улыбнулась своему истинному рыцарю и сказала, едва заметно пожав плечами:

- Как холодно сегодня ночью; думаю, моя тетя будет вам очень признательна за помощь, лейтенант Паддок; что касается меня, я должен закрыть окно и пожелать вам спокойной ночи.

И, еще раз улыбнувшись, она соответственно закрыла окно, а когда он отвесил лучший поклон, откинулась назад с бледным и пораженным лицом и испустила глубокий вздох — такой, который давным-давно заставил врача леди Макбет прошептать: ‘Какой это вздох! сердце сильно заряжено.’ Лакеи стояли у открытой двери, через которую должна была выйти тетя Бекки, и там было с полдюжины экипажей, теснившихся бок о бок, лакеи с зажженными упряжками толпились примерно в том же месте выхода; и вот, когда раздался негромкий резкий стук в дальнее окно экипажа, и, вздрогнув, Гертруда увидела идентичную накидку и треуголку с необычными уголками, которые вызвали у некоторых наблюдателей столько размышлений в другой вечер, и, подойдя поближе к окну, где появилось это видение, она впустила его в себя. это вниз.

— Я знаю, любимая Гертруда, что бы ты сказала, - мягко произнес он, - но безумие это или нет, я не могу удержаться; я неизменен - будь ты такой же.

Белая, тонкая рука скользнула внутрь и схватила ее, не сопротивляясь.

‘ Да, Мордонт, тот самый; но, о! какое несчастье! - воскликнула Гертруда, и пальцы ее маленькой ручки едва заметно шевельнулись, но все же какая нежная ласка!

‘Я подобен человеку, который заблудился в катакомбах - среди мертвых, — прошептала эта закутанная фигура, стоявшая у окна, все еще горячо держа ее за руку, - и наконец видит далекий отблеск, который показывает ему, что его странствиям пришел конец. Да, Гертруда, моя возлюбленная — да, Гертруда, кумир моей одинокой любви - тайна вот—вот закончится - я положу этому конец. Кем бы я ни был, ты знаешь худшее и подарила мне свою любовь и верность — ты моя нареченная невеста; я бы скорее умер, чем потерял тебя; и я думаю, или я бреду во сне, мне стоит только указать пальцем на двух мужчин, и все станет мирно — светло и упокоено — для меня, давно чужих!

В этот момент за дверью послышался голос тети Бекки, и в окне блеснул свет факела. Он торопливо поцеловал руку бледной девушки, и французская треуголка и мантия исчезли.

В комнату вошла тетя Ребекка в суете и, надо сказать, не в самом благодушном настроении, скорее неразговорчивая и саркастичная; и так они с грохотом покатили по старому мосту в сторону Бельмонта.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXI.

В КОТОРОМ ВСТРЕЧАЮТСЯ ПРИЗРАКИ ДАВНО УШЕДШЕГО ГРЕХА.

Деверо, закутавшись в плащ, вошел в парк, прошел через Парсонс-гейт, поднялся на крутой холм и повернул к Каслноку, зарослям дрока и боярышника, которые росли между ними. Широкая равнина расстилалась перед ним в одиночестве, с тонкими ночными испарениями, лежащими над ней, как пленка в лунном свете.

Два или три колючих дерева выделялись на фоне остальных бледной и одинокой группой, склоняющейся к востоку из-за преобладающих западных ветров, дувших сто или более лет. На это цыганский капитан заскользил прямой военной линией, его взгляд устремился вдаль; и через некоторое время из-за опушки леса ему навстречу двинулась одинокая женская фигура в развевающейся на холодном воздухе легкой одежде. Сначала она шла поспешно, но по мере того, как они приближались, она двигалась все медленнее.

Деверо был разгневан, и, как разгневанный человек, он первым заговорил с ...

‘ Итак, ваш покорный слуга, госпожа Нэн! Хорошенькую ложь вы наговорили обо мне — вы и ваша сварливая мамаша. Ты думал, что можешь пойти к ректору и сказать все, что тебе заблагорассудится, а я ничего не слышу.

Нэн Глинн смутно понимала, что он очень рассержен, и замялась, прежде чем он начал, а теперь умоляюще сказала:

- Конечно, мастер Ричард, это был не я.

‘ Перестаньте, миледи, не говорите мне. Вы и ваша мать — будь она проклята! — пошли в "Вязы" в мое отсутствие — ты и она — и сказали, что я обещал жениться на тебе! Вот так — да или нет. Не так ли? И могли ли вы или она произнести более отвратительную ложь?

- Это была она, мастер Ричард - трот и фейт. Я никогда не думал, что она скажет что—то подобное - больше я этого не делал.

- В самом деле, правдоподобная история, мисс Нэн! - с горечью сказал молодой повеса.

‘ О! Мастер Ричард! клянусь этим крестом! — ты мне не поверишь — это так же верно, как то, что ты стоишь здесь, — пока она не сказала это мисс Лили...

‘ Придержите язык! ’ крикнул Деверо с такой яростью, что она подумала, что он наполовину обезумел. ‘ Неужели вы думаете, что для меня безразлично, кто из вас первым придумал или произнес ложь? Послушайте меня; я человек отчаянный, и я пройду с вами курс, который вам обоим не понравится, если только вы сами не пойдете завтра к доктору Уолсингему и не расскажете ему всю правду — да, правду, — какое мне, черт возьми, до этого дело? — говори так и извлеки из этого максимум пользы. Но скажи ему прямо, что твоя история о том, что я обещал жениться на тебе, — слышишь? — была ложью, от начала до конца ... ложью ... ложью, в которой не было ни крупицы правды. Все это изобретение проклятой дьявольской женщины. А теперь имейте в виду, мисс Нэн, если вы этого не сделаете, я подам на вас и вашу мать в суд или добьюсь от вас правды.

‘ Но нет необходимости угрожать, конечно, вы знаете, мастер Ричард, я бы сделал для вас все — я бы сделал. Я бы просил милостыню, или я бы ограбил, или я бы умер за тебя, мастер Ричард; и что бы ты мне ни приказал, твоя бедная дикая бабушка "я сделаю".

Деверо была тронута, слезы текли по ее бледным щекам, и она дрожала.

- Тебе холодно, Нэн, где твой плащ и шапочка для верховой езды? - мягко спросил он.

- Мне пришлось разлучить их, мастер Ричард.

- Тебе нужны деньги, Нэн, - сказал он, и сердце его упало.

‘ Мне не холодно, когда я рядом с тобой, мастер Ричард. Я бы ждала всю ночь, чтобы увидеть тебя, но... О! хо — (она плакала так, словно у нее вот—вот разорвется сердце, глядя ему в лицо и слегка протягивая к нему руки), о, мастер Ричард, я теперь для тебя никто - твоя бедная дикая бабушка!

Бедняжка! Ее мать дала ей не самое лучшее образование. Я думаю, что она была немного воровкой и могла бегло и точно рассказать неправду. Эта женщина была грешницей, но ее необузданная, сильная привязанность была искренней, и сердце ее не лежало к беде.

— Ну, не плачь — что толку плакать - послушай меня, - сказал Деверо.

— Конечно, я слышала, что вы были больны на прошлой неделе, мастер Ричард, — продолжала она, не обращая внимания на его слова, и ее холодные пальцы робко коснулись его руки, и луна блеснула на слезах, которые текли по ее бедным, умоляющим щекам, - и я хотела бы ухаживать за вами; но, по-моему, вы плохо выглядите, мастер Ричард.

— Нет, Нэн, говорю тебе, нет, я очень здоров, только беден, прямо сейчас, Нэн, иначе ты не должна была бы нуждаться.

‘ Конечно, я знаю, мастер Ричард: дело не в этом. Я знаю, ты был бы добр ко мне, если бы он был у тебя, и это меня не беспокоит".

— Но послушай, Нэн, ты должна поговорить со своими друзьями и сказать...

"Жаль, что у меня есть друг — жаль, что у меня есть друг, мастер Ричард; и я не разговаривала со священником этот год или больше, и я, черт возьми, и близко к нему не подхожу", - сказала бедная девушка из Палмерстауна, которая когда-то была такой веселой.

‘ Почему ты не слушаешь меня, дитя? Я не хочу, чтобы ты так поступала. Тебе нужны плащ и капюшон. Здесь очень холодно, и, клянусь Небом, Нэн, ты никогда не будешь нуждаться, пока у меня есть гинея. Но, видишь ли, я теперь беден, черт возьми ... Я беден ... Прости, Нэн, и у меня есть только это.

— О нет, мастер Ричард, оставьте себе - может быть, вы сами захотите.

‘ Нет, дитя мое, не серди меня — Вот — Через неделю или две у меня будут деньги, и я пришлю тебе еще, Нэн — Я тебя не забуду. ’ Он сказал это более печальным тоном. - И, Нэн, я изменился. Ты же знаешь, что все кончено, и мы больше не увидимся. Ты будешь счастлива, Нэн, при расставании, так что здесь и сейчас, Нэн, мы попрощаемся.

‘ О! нет —нет — нет, не прощайся; ты не могла ... не могла ... не могла ... твоя бедная дикая Нэн.

И она вцепилась в его плащ, рыдая в дикой мольбе.

- Да, Нэн, прощай, должно быть... другого слова нет.

И ’О, мастер Ричард, это в эйрнесте? Вы бы не стали, о! конечно, не стали бы".

‘ Ну, Нэн, будь хорошей девочкой, мне пора. Помни о своем обещании, и я не забуду тебя, Нэн, клянусь душой, не забуду.

‘ Ну, ну, может быть, мне удастся повидаться с вами? разве я не могу посмотреть на вас, мастер Ричард, только на расстоянии? Думаю, мне было бы все равно, если бы я мог иногда тебя видеть.

‘ Ну-ну, Нэн, ты не должна плакать; ты же знаешь, что все это в прошлом, прошло больше года назад. Это было все чертово безумие — все по моей вине; Прости меня, Нэн, прости; и я изменился, и у меня будет лучшая жизнь, и у тебя тоже, моя бедная девочка.

‘ Но разве я не могу вас видеть? Не для того, чтобы разговаривать с вами, мастер Ричард. Только иногда, чтобы видеть тебя, может быть, издалека. Бедная Нэн плакала все время, пока говорила. — Хорошо, хорошо, я уйду, я действительно уйду, мастер Ричард; только позволь мне поцеловать твою руку ... и ... О, нет, нет, не прощайся, и я уйду ... Я уже ухожу, и, может быть ... только, может быть, ты когда—нибудь захочешь снова увидеть свою бедную, дикую Нэн ... только увидеть ее, и я подумаю об этом.

Прежнее чувство — если что—то столь грубое заслуживало такого названия — ушло; но он жалел ее всем сердцем; и это сердце, каким бы оно ни было, хотя она и не знала этого, обливалось кровью за нее.

Он видел, как она, бедняжка, спешит прочь в своей легкой одежде сквозь резкий лунный холод, который он достаточно остро ощущал, даже закутавшись в свой толстый плащ. Она оглянулась через плечо — и остановилась; возможно, бедняжка, она подумала, что он смягчился, и снова заторопилась назад. Они так отчаянно цепляются за последний шанс. Но так, ты знаешь, не годится. Еще одна просьба — еще одно расставание, Поэтому он резко повернулся и зашагал в густые заросли кустарника, среди которых висел белый ночной туман. Решительно и быстро шагая вперед с суровым лицом и тяжелым сердцем, он подумал, что услышал вдалеке дикий рыдающий крик, и это было прощание с бедняжкой Нэн.

Итак, Деверо скользил, как призрак, сквозь бесшумную чащу и, почти не сознавая и не заботясь о том, куда идет, выбрался на широкое открытое плато и, обогнув Пятнадцать акров, остановился, наконец, на возвышенности, возвышающейся над рекой, которая текла частично в длинных полосах серебряных искр, а частично в глубокой тени под ним. Здесь он остановился; и посмотрел в сторону деревни, где провел много приятных часов, — с глубоким и полным раскаяния предчувствием, что для него больше не будет таких приятных часов; и его взгляд блуждал среди рассеянных огней, которые все еще мерцали в далеких окнах; и ему показалось, что среди них всех он узнал ту, что бледно и тускло мерцала за дальними вязами — звезду его судьбы; и он посмотрел на нее через воду — их разделяла большая пропасть — такую близкую, и все же звезду на расстоянии — со странной смесью грусти и вызова, потому что она была звездой на расстоянии. нежность и ярость.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXII.

О ТОРЖЕСТВЕННОМ РЕШЕНИИ, КОТОРОЕ КАПИТАН ДЕВЕРО ВНЕС ВОЗЛИЯНИЕМ В СПИСОК СВОИХ ДОМАШНИХ БОГОВ.

Когда Деверо вошел в свою гостиную и зажег свечи, он был в мрачном и озлобленном настроении. Некоторое время он стоял у окна и барабанил по стеклу, глядя в сторону барака, где кипело все веселье, но хаотично думая совсем о другом, и все это было пронизано тем странным чувством самобичевания и дурного предчувствия, которое в последнее время стало для него привычным - и не без причины.

‘ Этот будет последним. Это было ужасно — видеть бедняжку Нэн; и я хочу этого - я могу поклясться, я действительно и искренне хочу этого — только одного бокала, чтобы успокоить свое сердце. Каждый может пить в умеренных количествах, особенно если у него больное сердце и у него нет другого утешения — один бокал и не больше, будь оно проклято.

Итак, один бокал бренди — к сожалению, не смешанного с водой — симпатичный мизантроп выпил маленькими глотками, до последней капли; а потом сел перед камином и стал помешивать, и тыкать, и колоть в нем в какой-то горькой, личной манере, пока то тут, то там не вспыхнули языки пламени, придав его глазам мечтательное выражение; и он откинулся на спинку стула, засунув руки в карманы и положив ноги на решетку, вглядываясь в плутонические пики и пещеры между прутьями.

‘На сегодняшний вечер у меня было положено; на завтрашний - вообще ничего. Это проклятая привычка, и я не позволю ей овладеть мной. Нет, я никогда не боролся с этим честно, как собираюсь сделать сейчас — это довольно легко, если у человека есть только желание это сделать.

Итак, он сидел у камина, жуя жвачку из горьких фантазий; и он вспомнил, что не до конца наполнил свой стакан, и поднялся с важным видом, и сказал, что он ...

— С вашего позволения, мы выпьем по—честному — один бокал, только один, но это, черт возьми, целый бокал.

Итак, он произвел приблизительный расчет.

‘ Мы будем так много говорить — здесь или там, это неважно. Полный наперсток меня не утопит. Тьфу! это уж слишком. Что мне с этим делать? — черт возьми. Что ж, ничего не поделаешь — это последнее.

Итак, в каком бы количестве это ни было, он тоже выпил и стал еще более угрюмым; и внезапно его поднял из черной бездны приход маленького Паддока, розового и торжествующего, с бала.

‘Ha! Паддок! Тогда веселье окончено. Я рад тебя видеть. Я был тет-а-тет со своей проклятой тенью плохой компанией, Паддок. Где Клафф?"

- Полагаю, уехал домой.

‘ Тем лучше. Ты знаешь Клаффа лучше, чем я, и у него есть секрет, который я так и не смог раскрыть. У тебя, наверное, есть?

- Что это? - прошепелявил Паддок.

- На что годится этот чертов Клафф.

‘ О! тут! Мы все знаем, что Клафф очень хороший парень.

Деверо с грустной улыбкой посмотрел из-под своих тонко подведенных бровей на славного маленького Паддока.

- Паддок, - говорит он, - я бы хотел, чтобы ты написал мне эпитафию.

Паддок посмотрел на него своими круглыми глазами, немного озадаченный, а потом сказал:

- Ты думаешь, может быть, у меня склонность сочинять стихи; и ты думаешь также, что ты мне нравишься, и в этом ты совершенно прав.

Деверо рассмеялся, но добродушно, и пожал пухлую ручонку, которую тот протянул.

‘ Хотел бы я быть таким, как ты, Паддок. Между нами есть знание добра и зла. Знание добра полностью принадлежит вам: вы не видите ничего, кроме того добра, которое есть у людей; вы видите его — и, осмелюсь сказать, искренне — там, где я не могу. Самое темное знание принадлежит мне.

Паддок, который думал, что досконально понимает короля Иоанна, Шейлока и Ричарда III., был немало озадачен оценкой Деверо его проницательности.

‘ Ну, мне кажется, вы меня не знаете, Деверо, ’ продолжал он, задумчиво шепелявя. - Я сильно ошибаюсь, иначе я мог бы проникнуть в глубины души злодея не хуже большинства мужчин.

‘ А если бы и читали, то сочли бы ее полной благородных качеств, ’ сказал Дик Деверо. - Что это за книга?

‘ Трагическая история доктора Фауста, - ответил Паддок. ‘ Я оставил ее здесь больше недели назад. Ты читал это?"

‘ Черт возьми, Паддок, я и забыл об этом! Давай посмотрим, на что это похоже, - сказал Деверо. - Привет, Дэй! И он прочитал :

"Теперь, Фауст, пусть твои глаза с ужасом уставятся

На этот огромный вечный дом пыток;

Там фурии бросают проклятые души

На раскаленные вилы; их тела варятся в свинце;

Там на углях жарятся живые существа,

которые никогда не смогут умереть; этот вечно горящий стул

Предназначен для упокоения замученных душ;

Те, кого кормят соками из пылающего огня,

Были обжорами и любили только деликатесы,

И смеялись, видя, как они терзаются. бедняки умирают с голоду у своих ворот.

‘ Портные! клянусь Юпитером! Так им и надо, негодяям. Портные набрасываются на королевское рагу, испанскую оливку, жирную печень и зеленых сморчков в Фениксе, негодяи, и смеются, видя, как бедные джентльмены из Королевской ирландской артиллерии умирают с голоду у своих ворот — повесьте их.

‘ Ну! ну! Послушайте Доброго Ангела, — сказал Паддок, беря книгу и декламируя свое лучшее ...

"О, ты утратил небесное счастье,

невыразимые наслаждения, блаженство без конца.

Если бы ты прикинулся милым божеством,

Ад или дьявол не имели бы над тобой власти —

Если бы ты продолжал в том же духе. Фауст, узри,

В какой ослепительной славе ты восседал

На том троне, подобно тем ярким сияющим духам,

И восторжествовал над адом! Это ты потеряла;

И теперь, бедная душа, твой добрый ангел должен покинуть тебя;

Пасть ада открыта, чтобы принять тебя".

‘ Прекрати, это все проклятая тирада, ’ сказал Деверо. - То есть сама вещь; ты извлекаешь из нее максимум пользы.

‘ Право же, ’ сказал Паддок, ‘ в нем есть речи и получше. Но уже очень поздно; и парад, вы знаете— Я пойду спать. А ты ...

‘ Нет. Я останусь там, где я есть.

- Что ж, желаю вам спокойной ночи, дорогой Деверо.

"Спокойной ночи, Паддок"

Было слышно, как пухлый малыш вприпрыжку спустился по лестнице, и дверь в холл захлопнулась за ним. Деверо взял пьесу, которую только что положил Паддок, и некоторое время читал с мрачным интересом. Затем он встал и, к сожалению, должен сказать, выпил еще один стакан той же крепкой воды.

- Завтра я начинаю с чистого листа. - и он поймал себя на том, что повторяет отрывок Паддока из "Макбета": "Завтра, и еще раз, и еще раз".

Деверо выглянул наружу, облокотившись на оконную раму. Теперь все было тихо, как будто грохот экипажа никогда не нарушал безмятежную холодную ночь. Город погрузился в сон, и было слышно, как вздыхает река за полем. Более печального лица луна не освещала.

‘ Прекрасная пьеса, Фаустус — Марлоу, - сказал он. Некоторые из прочитанных им строк похоронным звоном отдавались у него в ушах, как далекий колокол. ‘Интересно, может быть, Марлоу пустился в авантюру, как некоторые из нас здесь — я сам — и не смог вернуться. Этот честный маленький шарлатан Паддок ни слова из этого не понимает. Хотел бы я быть таким, как Паддок. Бедный малыш!"

Итак, через некоторое время Деверо вернулся в свое кресло перед камином, а по дороге снова выпил воды Леты и сел у огня, не забывшись, но раскаиваясь.

- Я больше не буду пить сегодня...там ... будь я проклят, если выпью.

Огонь в камине догорал. ‘ Завтра новый день. Да что ты, я никогда раньше не принимала такого решения. Я могу его выполнить. Это легко сохранить. Завтра я начинаю.

И, засунув кулаки в карманы, он произнес свою клятву, бросив клятву в огонь; и не прошло и десяти минут, как его взгляд снова жадно скользнул по фляжке, стоявшей посреди стола, и с сардонической, раскрасневшейся улыбкой он процитировал слова "Доброго Ангела":

- О, Фауст, отложи эту проклятую книгу в сторону,

И не смотри на нее, чтобы она не искушала твою душу.

А затем, налив себе глоток, он посмотрел на него и сказал: вместе со "Злым Ангелом" —

"Вперед, Фауст, в этом знаменитом искусстве,

В котором заключены все сокровища Природы:

Будь ты на земле, как Юпитер на небе,

Повелителем и повелительницей стихий".

А затем, одиноко усмехнувшись, он пригубил его. И через некоторое время он выпил еще один бокал — тогда в моде были маленькие стаканчики — и отставил его обратно с ...

- Ну вот, это последнее.

И затем, возможно, было еще одно "последнее", а после этого "самое последнее’. Черт возьми! я полагаю, это должно быть последним, и так далее. А Деверо был бледен и выглядел диким и угрюмым на параде на следующее утро.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXIII.

В КОТОРОЙ ПОЗВОЛЯЕТСЯ ВОЛЬНОСТЬ С ИМЕНЕМ МИСТЕРА НАТТЕРА, А МИСТЕР ДЕЙНДЖЕРФИЛД СТОИТ У АЛТАРЯ.

Бедная миссис Наттер продолжала пребывать в состоянии растерянности и непостоянного горя, не зная, что и думать об этом, как, впрочем, и о самом худшем; ибо соседи не сказали ей и половины того, что могли бы, и даже намеком не обмолвились об ужасных подозрениях, которые преследовали ее отсутствующую помощницу.

Иногда она не спала, рылась в ящиках комода и суетилась по дому без какой-либо ясной цели, но чаще лежала на кровати в одежде и плакала. Когда она находила друга, она раскрывала свою душу и обращалась к нему или к ней за бесконечными утешениями и заверениями, которые, по большей части, предписывала сама. Были, конечно, приступы отчаяния, а также зарождения надежды; и светлые идеи, объясняющие все, а затем облака тьмы и торнадо скорби.

Отец Роуч, добродушный апостол, у которого страдало пищеварение, когда кто-нибудь, кто ему нравился, попадал в беду, нанес ей визит; и, будучи каким-то образом перепутан с доктором Тулом, был препровожден в ее спальню, где бедная маленькая женщина лежала и плакала под одеялом. Узнав, где он находится, добрый отец был склонен вздрогнуть и спуститься по лестнице, испытывая нежность к своему ‘персонажу" и думая о том, какую историю "эти злодеи со всего мира" сочинили в тамошнем клубе". Но, поразмыслив, поскольку бедняжка Салли не была ни молода, ни привлекательна, он отважился и сел у кровати, укрывшись полоской занавески, и излил свои сладкозвучные утешения в ее раскрытые уши.

И бедняжка Салли в ответ стала красноречивой. И отец Роуч вытер глаза, хотя она не могла видеть его за занавеской, и назвал ее ‘моя дочь" и ‘дорогая леди", и предложил все удобства, какие позволяло его домашнее хозяйство. ‘У нее дома был бекон?’ или ‘может быть, она хотела бы жирную птицу?’ ‘Она не могла есть?’ - Ну, тогда она могла бы приготовить из него изысканный бульон и запивать его, и он бы откармливался еще раз, пока не вернулся сам Наттер.

А потом, моя милая, ты и он сам спуститесь вниз и поужинаете со старым отцом Остином; и мы устроим грандиозный вечер, смеясь над воспоминаниями об этих неприятностях с мерзавцами, акуишла! Или, может быть, вы согласитесь выпить пару бутылок кларета или канареек? Я вижу, вы не хотите вина.

Итак, честному парню оставалось сделать еще одно предложение, и он начал с заверений, что "это касается только их с ней отношений — и "ни одной свиньи в мире", о которой я никогда ни слова не услышу, — и он попросил у нее прощения, но подумал, что она, возможно, захочет гинею-другую, пока не вернется Наттер, а он принесет парочку в жилетном кармане".

Бедный отец Роуч как раз тогда был в тяжелом положении. Действительно, тяжелое положение было его постоянной привязанностью. Двух лошадей нельзя было держать даром. Также для такой же умеренной фигуры было невозможно содержать приют для несчастных и преступников — достаточно приятных людей, но наделенных большим аппетитом и неутолимым вкусом к утешению в изменчивых формах.

Церковное положение во времена отца Роуча и в церкви ни в коем случае не было таким, каким мы видели его с тех пор. Во всяком случае, его не часто беспокоило наличие денег, и когда полдюжины удачных свадеб принесли ему пятьдесят или сто фунтов, святой человек был вынужден немедленно распределить свое имущество между десятком сварливых, а иногда и опасных торговцев. Я упоминаю об этом ни в коем случае не в ущерб отцу Роучу, скорее наоборот. Предлагая свои две гинеи, от которых, однако, Салли отказалась, достойный священник предлагал вдове свою лепту; не так, как некоторые счастливчики, которые могут выбросить тысячу—другую и не стать хуже; и вы можете быть уверены, что бедняга был очень рад, обнаружив, что она в этом не нуждается.

"Мне кажется, это довольно жесткая мера, - сказал Дэнджерфилд в клубе, - выставлять его на Всеобщее обозрение".

Но вот он, действительно, "Чарльз Наттер, эсквайр, раньше жил в Миллз, недалеко от Нокмаруна, в графстве Дублин"; и полное описание одежды, которую он носил, а также его роста, цвета лица, черт лица — и все это его бедная маленькая жена, все еще живущая в Миллз и совершенно не подозревающая, что любой мужчина, женщина или ребенок, которые могут привлечь его к ответственности за жестокое нападение на доктора Стерка, должны получить вознаграждение в размере 50 фунтов стерлингов.

‘ Сегодняшние новости, ей-богу, - сказал Тул, торжественно вваливаясь в клуб. - судя по почтовому ящику, прибывшему в час дня, задержан человек, в точности соответствующий описанию Наттера, который только что поднялся на борт брига "Ямайка" в Грейвсенде и ничего о себе не сообщил. Его должны отправить в Дублин для опознания.

И когда это было тщательно обсуждено два или три раза, они перешли к разговору на другие темы, причем среди остальных Деверо, и поинтересовались, каковы его планы; и, поскольку поблизости не было братьев-офицеров, намеревался ли он сохранить свой чин, и различными предположениями относительно точной причины холодности, проявленной к нему генералом Чаттсуортом. Дик Спейт подумал, что, возможно, дело в том, что он не сделал мисс Гертруде предложения руки и сердца.

Но это было напрасно. - Кроме того, в Бельмонте знали, - сказал Тул, который был авторитетом во внутренней политике этой семьи и весьма гордился этим, - не хуже меня, что цыган Дик влюблен в мисс Лилиас; и ставлю пятьдесят, что он женился бы на ней хоть завтра, если бы она согласилась.

Тул всегда был немного более близок с людьми за их спинами, поэтому он называл Деверо "Цыганским Придурком".

- Я слышал, она заболела, - сказал старый Слоув.

- Это действительно так, сэр, - ответил доктор, серьезно покачав головой.

- Надеюсь, ничего срочного? - спросил он.

‘ Видите ли, может быть, так оно и есть; прошлой зимой у нее был сильный кашель, а в этом году она подхватила его раньше, и он очень сильно сказался на ее легких; и, видите ли, мы не можем сказать, сэр, какой оборот это может принять, и мне очень жаль, что она так больна — она прелестнейшее создание и добрейшая маленькая душа; и я, по совести говоря, не знаю, что бы делала бедная старая пасторша, если бы с ней что-нибудь случилось, понимаете. Но я надеюсь, сэр, что при должной осторожности, вы знаете, все получится хорошо.

Сезон ловли форели давно миновал, и для Дэнджерфилда и Айронса больше не было приятных прогулок по цветущим берегам извилистой реки Лиффи. Их удочки и сети были развешаны в ожидании возвращения ласковой весны, а суровый ручей, отданный своему зимнему настроению, темнел и свирепо ревел под окнами Медного замка.

Одним унылым утром, когда энергичный шаг Дэнджерфилда быстро нес его через город, железные ворота церковного двора и дверь самой церкви были открыты, он обернулся, проходя мимо окон спальни Стерка, как это делали все соседи, чтобы посмотреть, развеваются ли там белые знамена генерала Смерти, и его утомительная осада закончилась - так, как и должна закончиться, - и гарнизон под его охраной молча увели в тюрьму.

По проходу шел Дэнджерфилд, не сбавляя шага, но быстрым и бодрящим топотом, как человек, совершающий морозную физическую прогулку.

Айронс тихо прохаживался по соседству с читальным столом, собираясь отметить места псалмов и глав в большой церковной Библии и молитвеннике, и краем глаза заметил, как его закадычный друг из the angle с мрачной уверенностью и быстротой шагает по проходу.

- Слушай, а где Мартин? - весело спросил Дэнджерфилд.

- Он уехал, сэр.

‘ Эй! значит, с тобой никого нет?

- Нет, сэр.

Дэнджерфилд прошел прямо, поднялся на ступеньку стола для причастия и, распахнув маленькую дверь с перилами, сделал пару веселых шагов по священной территории и, быстро повернув лицо вправо, остановился; белое, насмешливое лицо, потому что физические упражнения никогда не краснели, а холодный, широкий блеск очков странно смотрелся в глазах клерка, обращенного к церковным дверям, из-за стола для причастия, выставленного, так сказать, на самом переднем плане в раме, фон и все такое, на чем он привык видеть задумчивое, простое, святое лицо настоятеля.

- Один среди мертвых и не боишься? - приятно прохрипело белое лицо.

Клерк, казалось, всегда молча корчился и потел под подколки своего товарища по посадочной сети, и он ответил, не поднимая головы, сдержанно и упрямо, как человек, ожидающий чего-то неприятного:

‘ Одни? да, сэр, здесь никого нет, кроме нас.

И его лицо покраснело, а вены на лбу выступили, как бывает с человеком, который тащит непосильный для него груз.

‘ Я видел, как вы украдкой взглянули на Чарльза, когда он входил сюда, в церковь, и мне пришло в голову, что в тот момент я думал о том же, о чем и вы, а именно, потребуется ли ему от нас какая-нибудь особая услуга? Что ж, он делает! и вы или я должны это сделать. Имейте в виду, он даст тысячу фунтов, а это в обычае у таких парней, как вы и я; и что бы еще он ни делал, Чарльз никогда не нарушал своего слова в денежных вопросах. Послушай, ты не мог бы пролистать Библию и молитвенник, которые лежат здесь на столе, так же хорошо, как там? Сделай так. Что ж ... "

И он продолжал тише, по-прежнему глядя прямо на церковную дверь и время от времени бросая быстрый взгляд на Айронса, сидевшего через стол для причастия.

‘ Это вообще ничего не значит ... Разве ты не видишь — Чего ты боишься? Это не может изменить события — это всего лишь вопрос сегодняшнего или завтрашнего дня — прихоть - личинка - эй? Запомни, ты можешь справиться с этим таким образом.

Носовой платок он держал перед собой за два угла, как фартук, и аккуратно и быстро сложил его вчетверо.

‘ Разве ты не видишь— И немного воды. Ты, знаешь ли, ловкий стрелок; и если тебя прерывают, то только для того, чтобы высморкаться — ха, ха, ха! — и засунуть нос в карман; и ты можешь с таким же успехом забрать деньги, а? Доброеутро".

Пройдя половину пути по проходу, он обернулся к Айронсу громким, откровенным голосом:

— А Мартина здесь нет - не могли бы вы сказать, где он?

Но он не стал дожидаться ответа и быстрыми шагами сошел с крыльца, искоса поглядывая на волнистые зеленые холмики и надгробия. Не пробыл он в церкви и трех минут, как перешел улицу, зашел в лавку напротив и быстро спросил, где Мартин, пономарь. Ну, они же не знали.

‘Эй! Мартин! ’ крикнул он через улицу, увидев, что чиновник как раз собирается завернуть за угол у крыльца дома Стерка. - На пару слов. Я так долго искал тебя. Смотри, ты должен взять линейку и снять все мерки с этой скамьи, ты знаешь; не ошибись ни на волосок, потому что ты должен быть готов поклясться в этом; и принеси мне домой записку об этом сегодня, в час дня, и ты получишь монету в виде кроны.

Из чего читатель поймет — как мог бы понять весь мир, если бы они случайно увидели, как он только что вошел в церковь, — что целью его визита было увидеть Мартина и поговорить с ним; и что небольшая перепалка с Айронсом, клерком, была побочной, в скобках, помимо основного дела, и, конечно, не имела никакого значения.

Мистер Айронс, как и большинство людей его положения в жизни, не имел привычки к точному мышлению. Таким образом, его размышления были довольно путаными, но, возможно, по существу их можно было бы перевести примерно так:

‘ Почему... неужели он не может оставить в покое тех, кто хочет оставить его в покое? Я бы хотел, чтобы он был в своем собственном огненном доме, а лучшие люди покоились в покое. Я не могу отметить эти места — я не знаю, на голове я или на пятках.

И он со звонким стуком опустил молитвенник в кварто на Библию-фолиант и выскользнул, разъяренный, испуганный и молчаливый, в "Дом лосося".

Он снова наткнулся на Дэнджерфилда всего в полудюжине шагов от поворота на улицу. Он только что отпустил Мартина и просматривал записку в своей записной книжке, но либо не заметил клерка, либо сделал вид, что не заметил. Но кто-то еще увидел и узнал мистера Айронса; и, когда он проходил мимо, бросил на него быстрый, испытующий взгляд. Это был мистер Мервин, который случайно проходил тем путем. Айронс, Дэнджерфилд и церковный двор — в этой группе и на общем фоне мелькнула некая ассоциация, которая соответствовала давним подозрениям. Дэнджерфилд, как я уже говорил, действительно невинно читал листок в своем записной книжке из красной с позолотой кожи. Но глаза Айронса встретились с взглядом Мервина и странно сузились, и в целом в его взгляде промелькнуло что-то неопределенное. Это длилось всего секунду — взгляд и интуиция; и с этого момента Мервин был твердо убежден, что мистеру Дэнджерфилду что-то известно о секрете Айронса. Раньше это было своего рода прерывистое подозрение — теперь это была чудовищная, но непоколебимая вера.

Итак, мистер Айронс быстро проскользнул в "Дом Лосося", где в темном углу выпил чего-нибудь вкусненького; и снова зашагал к "святой куче", чувствуя головную боль, а мир вокруг напоминал дикий и зловещий сон.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXIV.

ЭТО НОЧНАЯ СЦЕНА, В КОТОРОЙ МИСС ГЕРТРУДА ЧАТТСВОРТ, БУДУЧИ ЗАКЛИНАЕМОЙ ТЕТЕЙ БЕККИ, ДАЕТ ОТВЕТ.

По мнению тети Бекки, недалек тот момент, когда странные отношения, существующие между семейством Бельмонт и мистером Дэнджерфилдом, должны были получить определение. Сам Крез, действительно, был очень снисходителен. Он был усерден и почтителен; но он мудро воздержался от немедленного принятия решения и доверился размышлениям и добрым услугам тети Бекки; и знал, что его золото будет действовать под действием собственного медленного, но надежного притяжения.

Одно время он решил быть безапелляционным и вежливо требовать недвусмысленного ‘да" или "нет". Но из Лондона пришло письмо; оно было от известного тамошнего врача. Что бы ни было в нем, оно избавило его от беспокойства. На самом деле он никогда не выглядел встревоженным или хандрил, как обычный человек в "блю девилз". Но его слуги знали, когда что-то угнетало его настроение, по его свирепому, вспыльчивому, маниакальному характеру. Но с печатью этого письма чары рассеялись, злой дух ненадолго отступил, и прежняя шутливая, лаконичная ирония вернулась, и поблескивала белизной в высоком кресле у камина, и потягивала кларет после обеда, и иногда курила свою длинную трубку и ухмылялась, глядя на тлеющие в камине угли. В Бельмонте за ужином произошла стычка из-за жареных барабанных палочек, и дамы в порыве страсти удалились на свои ночные богослужения и отдых.

В последнее время Гертруда стала больше похожа на саму себя, но была решительно настроена против союза с Дэнджерфилдами, за который боролась тетя Бекки, тем более отчаянно, что в их приватных беседах под тополями она дала богатому цинику в серебряных очках хорошую гарантию успеха.

В тот вечер Паддок пил чай в "Бельмонте" — "нектаре Олимпа". Лейтенант когда-нибудь был таким истово романтичным? Он стал более фанатичным и ничтожным в своем поклонении. Он говорил меньше и шепелявил очень тихо. Он часто вздыхал, а иногда и сильно; и грустно поглядывал, и вяло улыбался. Прекрасная девица была по-своему высокомерна и холодна с гостем, она давала ему небольшие поручения по комнате, слушала его речи, не слыша их, и время от времени награждала его сияющей улыбкой, от которой его галантное сердечко трепетало, когда он раскладывал пасьянс, а его честная напудренная голова кружилась.

‘ Я поражаюсь, брат, ’ внезапно воскликнула тетя Бекки, появляясь в гостиной, где генерал удобно устроился над своим романом, и распечатывая свой адрес с изящной печатью на полу. Сердце ветерана слегка подпрыгнуло, и он поднял глаза поверх своих золотых очков.

- Я удивляюсь, брат, что ты можешь иметь в виду, желать или намереваться, когда на тебя глазеют, вздыхают и занимаются любовью; это, конечно, странный способ раскрыть дело мистера Дейнджерфилда.

Он, возможно, немного вспылил, что с ним иногда случалось, потому что она напугала его, и ее поведение раздражало; но она застала его во время сентиментального пассажа между Лавлейсом и мисс Харлоу, который всегда трогал его — и он вообще не сопротивлялся; но его маленькие невинные светло-голубые глазки смотрели на нее удивленно и довольно нежно.

‘ Кто — я? На что пялишься, сестра Бекки?

‘ Ты! тут! Этот глупый, неблагодарный человек, лейтенант Паддок; что ты можешь предложить себе, брат, приводя сюда лейтенанта Паддока? Я ненавижу его.

— А как же Паддок - что он натворил? - спросил генерал, все еще с круглыми глазами, и закрыл книгу, зажав ее пальцем.

‘Что он наделал! Да ведь он у ног вашей дочери! — воскликнула тетя Бекки с пунцовыми щеками и сверкающими глазами. - а она, хитрая цыганка, привела его туда, просто занимаясь с ним любовью.

"Влюблен в Туди (старое ласкательное имя генерала Гертруды); да ведь половина молодых людей ... ну, вы знаете ... пух—пух", — и генерал встал, повернувшись спиной к камину, выглядя встревоженным; ибо, как и многие другие мужчины, он думал, что в таких случаях женские глаза видят дальше, чем его.

‘ Вы хотите, чтобы юная потаскушка — да, хотите ли вы — вышла замуж за лейтенанта Паддока? Я бы не удивился! Конечно, вы с ней можете раздать свое состояние кому захотите; но помни, она молода, и ею восхищаются, брат; и она может составить отличную партию; а в наши дни юные леди находились под руководством и не выходили замуж, не поставив в известность своих родителей или законных опекунов. Вот мистер Дэнджерфилд, который предлагает выгодное соглашение. Почему она не хочет его принять? Что касается меня, то я думаю, что мы немногим лучше мошенников; и я намереваюсь написать завтра утром и сообщить бедному джентльмену, что мы с вами заманивали его в ловушку и с самого начала намеревались выдать эту мегеру замуж за бедного лейтенанта вашего корпуса. Говори правду и пристыди дьявола, брат; что касается меня, то я сыт по горло этим делом; я сыт по горло обманом, неблагодарностью и отвратительными дураками.

Тетя Бекки исчезла в небольшом вихре, оставив генерала стоять спиной к огню с растерянным видом. И из своей маленькой серебряной кружки он, не задумываясь, налил полный бокал подогретого кларета и неторопливо понюхал его, как обычно делал, пробуя молодое вино, посмотрел сквозь него и поставил бокал, забыв, что должен его выпить, потому что мысли его были далеко.

Добравшись до своей спальни, что она сделала с необычайной поспешностью, тетя Бекки с грохотом захлопнула дверь и произнесла, задыхаясь и всхлипывая: "На свете нет ничего, кроме неблагодарности - отвратительный, человек!" — И сказала: "Омерзительный, омерзительный!"

И когда через десять минут вошла ее горничная, она обнаружила, что тетя Ребекка почти не продвинулась в приготовлениях ко сну; на ее зов в дверь ответили яростным и пронзительным трублением в нос и суровым ‘Входи, потаскушка — ты что, глухая, дитя мое?’ А когда она вошла, тетя Бекки была мрачной и суетливой, с красными глазами.

В ту ночь мисс Гертруда как раз вступила на это тусклое и восхитительное плато — ту спорную землю, на которой последние грезы наяву и первые грезы дремоты сливаются воедино в воздушном танце и меняющихся красках, — когда внезапно голос ее тети напомнил ей о серьезных столбиках кровати и дамастных занавесках.

Выпрямившись, она несколько секунд озадаченно и недоверчиво смотрела на грозную тетю Бекки сквозь кружева своей черной шляпки.

Миссис Ребекка Чаттсворт, напротив, задернула шторы и стояла со свечой в руке, одетая в ночную рубашку, как привидение, только поверх нее был свободно накинут розово-зеленый стеганый халат.

Она, конечно, была высокой и прямой, но выглядела смягченной и странной; и когда она говорила, это было довольно мягко и смиренно, что было совершенно непривычно для ее племянницы.

‘ Не бойся, милая, ’ сказала она, наклонилась и, обняв ее за шею, поцеловала. ‘ Я пришел сказать пару слов и просто задать вам вопрос. Я хочу, на самом деле хочу, видит Бог, исполнить свой долг; и, мое дорогое дитя, скажешь ли ты мне всю правду — скажешь ли ты мне по-настоящему? — Ты сделаешь это, когда я попрошу тебя об этом по доброте душевной.

Последовала небольшая пауза, и Гертруда посмотрела на тетю бледным взглядом.

— А тебе, — спросила тетя Бекки, - тебе, Гертруда... тебе нравится лейтенант Паддок?

- Лейтенант Паддок! - повторила девушка с видом человека, у которого в ухе загудело что-то странное.

— Потому что, если ты действительно влюблена в него, Герти; и что ты нравишься ему; и что, короче говоря... - тетя Бекки говорила очень быстро, но внезапно остановилась.

- Влюблена в лейтенанта Паддока! - вот и все, что сказала мисс Гертруда.

— А теперь, пожалуйста, скажи мне, Гертруда, если это так, скажи мне, любимая. Я знаю, это трудно сказать, ’ и тетя Бекки заботливо принялась теребить ленточку на затылке ночного чепца своей племянницы, чтобы не смотреть ей в лицо. — Но, Герти, скажи мне честно, он тебе нравится; и ... и ... почему, если это так, я больше не буду упоминать о костюме мистера Дэнджерфилда? Вот и все, что я хотел сказать.

- Лейтенант Паддок! - повторила юная мадам в ночном чепце; и к этому времени пелена дремоты рассеялась; и подозрение поразило ее каким-то совершенно комичным образом, что она не смогла удержаться от смеха, глядя в печальное, серьезное лицо своей тети.

‘ Толстый, забавный маленький лейтенант Паддок! — был ли когда-нибудь такой забавный позор? О, дорогая тетя, что я такого сделала, чтобы заслужить такое чудовищное подозрение?

По тому, как она покраснела, было ясно, что тетя не хотела, чтобы над ней смеялись.

‘ Что ты наделала? ’ спросила она довольно оживленно. ‘ Почему— что ты наделала? ’ и тете Бекки пришлось призадуматься всего на секунду или две, глядя прямо на молодую леди сквозь алые дамастовые занавески. — Ты... ты... ты ... Почему, что ты сделал? и она скрыла свое замешательство, наклонившись, чтобы поправить каблук своей туфельки.

-О! это восхитительно — пухленький маленький лейтенант Паддок!" - и чем серьезнее становился вид ее тети, тем неудержимее она смеялась; пока эта леди, очевидно, сильно оскорбленная, не сделала молодой леди довольно резкий выговор.

‘ Хорошо! Я скажу тебе, что ты натворил, - сказала она почти свирепо. ‘ Каким бы абсурдным он ни был, вы были к нему вдвое мил, чем он к вам; и вы приложили все усилия, чтобы внушить ему мысль, что вы влюблены в него, юная леди; а если это не так, то вы сыграли, уверяю вас, самую беспринципную и непростительную роль для самого благородного и хорошо воспитанного джентльмена - ибо я верю, что он обладает таким характером. Да, вы можете смеяться, мадам, как вам угодно, но я говорю, что ему позволено быть таким же честным, правдивым, таким же прекрасным джентльменом, как... как...

‘Как всегда удивляет ткачиха", - сказала юная леди, смеясь чуть не до слез. На самом деле, она предстала в новом свете и стала довольно забавным персонажем на эту тему. И действительно, этот приступ смеха показался тете Ребекке настолько необъяснимым по естественным причинам, что ее раздражение сменилось недоумением, и она начала подозревать, что ее экстравагантное веселье могло означать что-то, чего она не совсем понимала.

‘ Что ж, племянница, когда ты совсем перестанешь смеяться по пустякам, возможно, ты будешь так добра выслушать меня. Я обращаюсь к вам, юная леди, как к вашей родственнице и другу, раз и навсегда, клянусь вашей священной честью — помните, что вы Чаттсворт — честью Чаттсворта (любимая семейная форма обращения в серьезных случаях к тете Ребекке): "Вам нравится лейтенант Паддок?"

Теперь настала очередь мисс Гертруды рассердиться и напомнить своей гостье внезапным румянцем на щеках и блеском в глазах, что она действительно Чаттсуорт; и с большим презрением, чем, возможно, требовалось, она отвергла это мягкое подозрение.

- Я протестую, мадам, - сказала мисс Гертруда, - это слишком плохо. Право, мадам, мне чрезвычайно неприятно отвечать на столь странный и оскорбительный вопрос. Если бы вы когда—нибудь дали себе труд, тетя, послушать или посмотреть на лейтенанта Паддока, вы могли бы...

- Ну, племянница, - перебила ее тетя Бекки, слегка тряхнув головой, - в мое время молодым леди было не так уж трудно угодить, и я не вижу и не слышу, чтобы он был намного хуже других.

- Я скорее умру, чем получу его, - безапелляционно заявила мисс Герти.

- Тогда, я полагаю, если когда-нибудь он сам задаст тебе этот вопрос, ты без колебаний скажешь ему об этом? - спросила тетя Бекки с подобающей торжественностью.

‘Смехотворный, нелепый, комичный и абсурдный, каким я всегда считал лейтенанта Паддока, я все же считаю, что задавать мне такой вопрос - это полнейшая нелепость, от которой его удержит воспитание, поскольку он джентльмен. Кроме того, мадам, вы вряд ли осведомлены о предметах, на которые он неизменно заводил беседы всякий раз, когда ему случалось сидеть рядом со мной, — пьесы, актеры и засахаренные фрукты. Право, мадам, это слишком абсурдно - вступать в свою защиту от столь невероятного воображения.

Тетя Ребекка несколько секунд пристально смотрела в лицо своей племяннице, затем глубоко вздохнула, наклонилась, снова поцеловала ее в лоб и, серьезно кивнув, еще немного посмотрела на нее, не сказав больше ни слова, резко повернулась и вышла из комнаты.

Досада мисс Гертруды снова сменилась весельем, и ее тетя, печально и величаво поднимаясь по лестнице, услышала, как в спальне ее племянницы один за другим раздаются взрывы веселого смеха. Так много она не смеялась три года назад, и я уверен, что этот короткий визит стоил ей по меньшей мере двух часов крепкого сна.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXV.

РАССКАЗЫВАЮ Об УЖАСНЫХ НОВОСТЯХ, КОТОРЫЕ ДОСТИГЛИ ДЕРЕВНИ, И О ТОМ, КАК ДОКТОР УОЛСИНГЕМ ПОСЕТИЛ КАПИТАНА РИЧАРДА ДЕВЕРО В ЕГО КВАРТИРЕ.

И теперь новость разнеслась по всему городу, чтобы держать языки за зубами.

Новости — новости — отличные новости! — ужасные новости! Питер Фогарти, сын мистера Трешема, узнал об этом в то утро от своего двоюродного брата Джима Редмонда, чья тетя жила в Рингсенде и держала магазинчик напротив "Перьевого пера", где можно было приобрести на любой вкус всевозможные приятные и полезные вещи — бекон, медные табакерки, баллады за пенни, яйца, свечи, сыр, трубки, пряжки для колен и подъема, мыло, сосиски и бог знает что еще.

Никто до конца в это не поверил — это была традиция из третьих рук, и двоюродной сестре Питера Фогарти, тете Джима Редмонда, было легко поверить; предполагалось, что Джим не очень точен в изложении, а Питер ненамного лучше. Хотя, однако, на самом деле это был не ‘интеллект’, это был поразительный тезис. И хотя некоторые приподнимали брови, мрачно улыбались и качали головами, весь город, несомненно, навострил уши, услышав это. И ни один мужчина, встретив другого, не воскликнул: "Ну! что-нибудь еще?" Вы слышали отчет, сэр, не так ли?

Только после того, как доктор Тул рано утром в тот день уехал из города, сенсация разгорелась по-настоящему.

‘ В этом не могло быть никаких сомнений — это, безусловно, была удивительная странная вещь. После стольких лет — и к тому же так хорошо сохранившаяся.

—Что это было... что такое это?

- Да ведь найден труп Чарльза Наттера, сэр!

— Труп, привет! - крикнуля.

‘ Так говорит Тул. Привет! Тул - доктор Тул, — говорю я. Мистер Слоуи ничего не слышал о бедняге Наттере.

‘ Хо! сосед Слоув — желаю вам доброго дня, сэр — не слышали? Клянусь Юпитером, сэр, бедняга Наттер! — это правда, его тело нашли — подобрали сегодня утром, на рассвете, два рыбака из Данлири, недалеко от Баллока. Судья Лоу видел это — и Спейт тоже это видел. Я только что разговаривал с ним, меньше часа назад, на Томас-стрит. Дело находится в Рингсэнде, а утром состоится дознание.

И так далее в манере доктора Тула, пока он не увидел доктора Уолсингема, доброго священника, остановившегося на своей неторопливой прогулке у ряда домов, выходивших фасадом на магистраль, в одном из которых жил Дик Деверо.

Добрый доктор Тул недоумевал, что привело сюда его преподобие, поскольку у него было предчувствие, что что-то происходит. Поэтому он поспешил к нему и рассказал свою историю с суровой торжественностью, подобающей такой теме, и той бледной, полускрытой улыбкой, с которой иногда рассказывают о захватывающих ужасах. И у доброго священника было много восклицаний ужаса и сочувствия, а также немало вопросов, которые он мог задать. И наконец, когда тема была совершенно исчерпана, он сказал Тулу, который все еще медлил, что собирается засвидетельствовать свое почтение капитану Деверо.

- О! - воскликнул маленький хитрец Тул. - В этом нет необходимости, потому что я все ему рассказал.

- Очень похоже, сэр, - ответил доктор, - но я хотел бы его видеть по другому поводу.

- О! — хо! — конечно! — очень хорошо, сэр. Прошу прощения ... и ... и — он только что позавтракал ... поздний пес, сэр ... ха! ha! Ваш слуга, доктор Уолсингем.

Деверо озадачил своего товарища Паддока больше, чем когда-либо. Иногда он спускался со своими синими дьяволами в бездну и сидел там весь вечер в мрачном унынии. Иногда он был даже веселее, чем раньше; а иногда в горьком тоне, говоря загадочными ироническими фразами со своей странной улыбкой; а иногда он был опасен и разъярен, точно так же, как меняется погода, без всякой рифмы или причины. Может быть, он злился на себя и думал, что злился на других; и был горд, сожалел и вел себя вызывающе, и позволял своим настроениям одно за другим овладевать им по мере того, как они приходили.

Это были дни его юности — прекрасные и порочные — дни ясных, насыщенных красок, жизнерадостной пульсации и gloria mundi — когда мы воображаем дух совершенным, а тело не нуждается в искуплении, — когда, только что из источников жизни, смерть становится всего лишь сном, и мы ходим по земле, как языческие боги и богини, в неземном эгоизме и красоте. О, прекрасная юность! — ушедшая навсегда. Расставание с тобой было печальным и жестоким — печальнее, я думаю, чем сама смерть. Мы оглядываемся назад и вздыхаем вслед тебе, как при задумчивом великолепии заката, и наш марш направлен во тьму. Сейчас у нас сумерки, и скоро наступит звездный свет, время и место для сна, пока не прозвучит сигнал к пробуждению и не наступит день чудес. О, даруй нам добрый час и отдай нас на Твою милость! Но до конца те юные дни будут вспоминаться, и их стоит помнить; ибо, что бы мы ни делали, юными смертными мы больше никогда не будем.

Конечно, Дик Деверо теперь не был гостем в "Вязах". Все это на данный момент закончилось. Не видел он и Лилиас, потому что маленькая Лили теперь была тесной пленницей врачей в полной униформе, с тростями на плечах, стоявших на страже у дверей. Это была суровая зима, и она нуждалась в уходе. А Деверо злился и раздражался; и, по правде говоря, было трудно выносить эту напасть судьбы — быть так близко и в то же время так далеко — совершенно вне поля зрения и слуха.

Несколько слов, сказанных генералом Чаттсуортом на ухо доктору Уолсингему, пока они прогуливались взад-вперед перед белым фасадом Бельмонта, заставили ректора решиться на этот небольшой визит; ибо он уже поднялся по лестнице квартиры Деверо и, стоя на ковровой дорожке снаружи, с серьезным, печальным лицом постучал в дверную панель, рассеянно поглядывая в окно вестибюля и при этом неслышно насвистывая.

Доктор был мягким, скромным и исключительно доброжелательным человеком. Он придерживался доктрины доброго мастера Фелтхэма о доказательствах. ‘Человеку, - говорит он, - лучше быть убежденным наедине, чем быть обвиненным прокламацией. Открытые упреки предназначены для магистратов и судов справедливости! в Украшенных Звездами Покоях и в Алых Одеждах, в переполненном Зале Уединение предназначено для друзей; где все свидетели смущения преступника слепы, глухи и немы. Мы должны поступить с ними так, как, по мнению Иосифа, поступила Мария, - постараться скрыть недостатки в тайне. Публичное порицание подобно побоям Оленя в Стаде; оно не только ранит его до потери крови, но и выдает его Собаке, его Врагу, и заставляет товарищей выгонять его из компании".

Итак, по надлежащему приглашению изнутри вошел добрый пастор, и красивый капитан во всем своем великолепии — когда вы видели его после недолгого отсутствия, это всегда было своего рода восхищенным удивлением — вы забыли, каким очень красивым он был — этот красивый стройный парень со смуглым лицом и большими, бездонными фиалковыми глазами, такими дикими и порочными, и в то же время такими мягкими, встал удивленный, с выражением радушия, быстро омраченным и перечеркнутым блеском вызова.

Однако они поклонились, пожали друг другу руки и поклонились снова, и каждый был "слугой" другого; и, усевшись, они заговорили об общих делах; ибо добрый пастор пришел бы не как палач и не схватил бы своего пленника за горло, но вполне в духе пастыря, который довольствуется тем, что долго ходит по кругу и ждет, пока не поравняется с прогульщиком, и ласково просит его, не таща и не избивая обратно к стаду, а ведет и неся по очереди, и так ждет удобного случая. Но Деверо был в одном из своих настроений. Он не считал доктора своим другом и был резок, формален и вспыльчив.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXVI.

О НЕКОЙ БУРЕ, КОТОРАЯ ПОДНЯЛАСЬ И ПОТРЯСЛА КАПИТАНСКИЕ ЛОЖКИ И ЧАЙНЫЕ ЧАШКИ; И О ТОМ, КАК ВНЕЗАПНО СТИХ ВЕТЕР.

Я очень рад, сэр, провести с вами несколько спокойных минут, - сказал доктор, сделав небольшую паузу; и Деверо подумал, что он собирается возобновить рассмотрение своего иска. "Потому что я не получил ответа на свое последнее письмо, и я хочу знать все, что вы можете рассказать мне об этом многообещающем молодом человеке, Дэниеле Лофтусе, и его самых интересных работах".

— Дэн Лофтус Мертв и... (С сожалением должен сказать, что он добавил кое-что еще); "И его дела последовали за ним, сэр", - свирепо сказал незнакомый капитан, ибо он не мог понять, какое дело доктору думать о нем, когда должным образом обсуждаются проблемы капитана Деверо. Поэтому, хотя у него были основания полагать, что он вполне здоров и находится в Малаге со своим "достопочтенным" и болезненным кузеном, он убил его на месте и без промедления избавился от его работ.

На несколько секунд после этого скандального взрыва воцарилась абсолютная тишина, и Деверо сказал— ‘По правде говоря, сэр, я не знаю. Они считают его способным взять на себя заботу о моем мудром кузене — повесьте его! — так что, осмелюсь сказать, он может сам о себе позаботиться; и я не вижу, какая чума с ним может случиться.

Честные глаза доктора открылись, и его лицо слегка покраснело. Но чтение делает человека полноценным, а не быстрым; и пока он обдумывал свой ответ, железо остыло. Действительно, он никогда не говорил в гневе. Когда, поддавшись внезапной провокации, он поднял голову выше и слегка покраснел, они предположили, что он рассердился; но если так, то это было все, что он показал от ветхого Адама, и он промолчал.

Итак, доктор опустил взгляд на скатерть, потому что фарфор и серебро для завтрака Деверо все еще стояли на столе, и он с грустью разложил найденные там крошки пальцем сначала в ряд, потом по кругу, а потом, бог знает как; и он глубоко вздохнул над своей работой.

Деверо был в хорошем настроении. Он был горд — у него и в мыслях не было извиняться. Но, глядя в другую сторону и довольно высоко подняв голову, он надеялся, что мисс Лилиас стало лучше.

Ну что ж, приближалась весна, и пастор Уолсингем знал, что весна восстановила маленькую Лили. "Она как птица, она как цветок, и зима почти миновала" (и прекрасные слова "Песни песней", которые так любила читать маленькая Лили, вплелись в его речь, как грезы, и он сказал). "Скоро на земле появятся цветы, придет время певчих птиц, и голос черепахи будет услышан в нашей стране".

‘ Сэр, ’ сказал Дик Деверо голосом, который прозвучал странно, ‘ у меня есть просьба; могу я обратиться к вам? — прошу об одолжении. ’ Нет, все это запомнилось, очень сильно. Если я напишу письмо и вложу его вам в руки открытым — письмо, сэр, — мисс Лили, — вы прочтете его ей или дадите прочесть ей самой? Или даже послание — устное послание — ты передашь?

‘ Капитан Деверо, - сказал доктор сдержанно, но очень печально, - я должен сказать вам, что мое дорогое дитя отнюдь не хорошо. У нее была простуда, и она прошла не так скоро, как обычно, — я думаю о деликатности ее дорогой матери, — и поэтому она нуждается в уходе, моя маленькая Лили, в большом уходе. Но, слава Богу, весна впереди. Да, да, мягкий воздух и солнце, и тогда она снова выйдет на улицу. Ты знаешь сад, и ее визиты, и ее маленькие прогулки. Так что я не волнуюсь и не отчаиваюсь. О нет. ’ Он говорил очень мягко, задумчиво, по своему обыкновению, и тяжело вздохнул. ‘ Вы знаете, что я взрослею, капитан Деверо, ’ продолжал он, ‘ и я был бы рад увидеть ее в союзе с добрым и нежным партнером, потому что я думаю, что она хрупкий маленький цветок. Бедная маленькая Лили! Я часто думаю, что в ней есть что-то от деликатности ее дорогой матери, а я всегда ухаживала за ней, ты знаешь. Она была замечательной питомицей. ’ И он внезапно замолчал и подошел к окну. ‘ Замечательной питомицей. Действительно, если бы ее можно было избаловать, я бы давно ее избаловал, но она не могла. О, нет! Милая маленькая Лили!"

Затем довольно твердо, но мягко пастор Уолсингем продолжил: —

‘ Врачи говорят, что ей нельзя волноваться, а я не могу этого допустить, капитан Деверо. Я передал ей твое послание — дай—ка вспомнить, - почему это было четыре, да, пять месяцев назад. Я передал его по доброй воле, потому что был о тебе хорошего мнения.

— И вы больше не... Ну вот, все кончено, - яростно перебил Деверо.

- Ну, вы знаете ее ответ; он был дан нелегко и не в спешке, и первое и последнее было совершенно решено, и я отправил его вам собственноручно.

- Я думал, вы мне друг, доктор Уолсингем, а теперь я уверен, что вы им не являетесь, - сказал молодой человек тем же горьким тоном.

‘ Ах, капитан Деверо, тот не может быть вам другом, кто знает о ваших недостатках; и вы сами себе не друг, если вы враг тому, кто говорит вам о них. Будешь ли ты любить его тем сильнее, что тебе от этого станет лучше?"

- У нас есть все недостатки, сэр; мои не самые худшие, и я не потерплю ни порицания, ни отпущения грехов. Здесь есть какая-то причина, которую вы не хотите раскрывать.

Он был гордым, свирепым, бледным и выглядел чертовски красивым и порочным.

- Она не объяснила причину, сэр, ’ ответил доктор Уолсингем. Нет, она ничего не сказала; но, как я понял, она не любила тебя и умоляла меня больше не упоминать об этом.

- Она не назвала причины, но вы знаете причину, - сердито бросил Деверо.

- Право, сэр, я не знаю причины, - ответил священник.

— Но вы знаете... вы должны... вы имели, что вы, по крайней мере, слышали обо мне что—то плохое и больше не желаете успеха моему делу.

- В самом деле, в последнее время я слышал о вас много плохого, капитан Деверо, - ответил доктор Уолсингем очень сдержанно, но меланхолично, - достаточно, чтобы считать вас неподходящим мужем для любой жены, которой нужен верный партнер или почтенный и тихий дом.

— Вы имеете в виду — я знаю, что имеете, - ту девчонку из Палмерстауна, которая солгала мне? - воскликнул Деверо.

- Эта несчастная молодая женщина, капитан Деверо, ее зовут Глинн, которую вы предали, пообещав жениться.

В этот момент Деверо вскочил на ноги. Это был призрак Деверо; в его глазах горел голубой огонь, с побелевших губ не слетало ни слова, в то время как миссис Старые прозаические часы Айронса на верхней площадке лестницы; его тонкая рука была протянута в призыве и вызове, и что-то наполовину небесное, наполовину инфернальное - падший ангел - было во всем его лице и осанке.

‘Пусть мой милосердный Создатель поразит меня смертью здесь, у ваших ног, доктор Уолсингем, но это ложь! - воскликнул он. ‘ Я никогда не обещал, что она тебе расскажет. Я думал, она сказала тебе давным-давно. Это было воплощение дьявола, ее мать, которая подделала ложь, почему и где, за исключением ее дьявольской любви к озорству, я не знаю.

- Я не могу ничего сказать, сэр, о вашем обещании, - серьезно сказал доктор. - с ним или без него, преступление чудовищно, жестокость неизмерима.

‘ Доктор Уолсингем, - воскликнул Дик Деверо со странным презрением в голосе, -при всей вашей учености вы не знаете мира; вы не знаете человеческой природы; вы не видите, что происходит в этой самой деревне перед вашими глазами каждый день, когда вы живете. Я не хуже других; я и вполовину не так плох, как пятьдесят парней постарше, которым следовало бы знать лучше; но мне жаль, и нелегко сказать это, потому что я горд, горд, как дьявол, горд, как вы; и если бы это касалось моего Создателя, что еще я могу сказать? Мне жаль, и если Небеса простят нас, когда мы раскаемся, я думаю, что и наши несчастные собратья-смертные тоже могут.

- Капитан Деверо, мне не за что прощать, - добродушно сказал священник.

‘ Но я говорю вам, сэр, эта жестокая, ничего не значащая разлука навеки погубит меня! - воскликнул Деверо. — Послушайте меня, клянусь Небом, вы это сделаете. Я вел тяжелую борьбу, сэр! Я пытался забыть ее, возненавидеть ее — ничего не получается. Говорю вам, доктор Уолсингем, не в вашем характере понимать силу моей любви — вы не можете. Я не виню вас. Но я думаю, сэр... Я думаю, что мог бы понравиться ей, сэр. Иногда они, наконец, начинают любить тех, кто любит их так — так отчаянно: это может быть не для меня, это правда. Я прошу только о том, чтобы оправдать мое собственное печальное дело. Я только хочу увидеть ее — милостивые Небеса, — но увидеть ее ... показать ей, как со мной поступили несправедливо ... сказать ей, что она может сделать из меня кого пожелает — благородного, чистого, самоотверженного, преданного человека или оставить меня в темноте, одного, которому ничего не остается, как накинуть на голову плащ и прыгнуть в пропасть.

‘ Капитан Деверо, почему вы сомневаетесь во мне? Я сказал правду. Я уже сказал, что не должен передавать ваше послание, и вы не должны думать, что вы мне не нравитесь, потому что я хотел бы исправить ваши недостатки.

‘ Недостатки! А у меня есть? Безусловно, есть. У вас тоже, больше, сэр, и, может быть, хуже, чем у меня, - воскликнул Деверо, снова выходя из себя. - и вы приходите сюда в своей духовной гордыне, чтобы увещевать, читать лекции и оскорблять несчастного человека, который, возможно, лучше вас. Вы плохо обо мне слышали? вы слышали, что я иногда выпиваю, может быть, на стакан больше положенного — кто этого не делает? вы сами можете выпить стаканчик, сэр; пейте больше и показывайте это меньше, чем я, может быть; и вы слушаете каждую проклятую клевету, которую измышляет какой-нибудь негодяй, чьим порокам и праздности вы потворствуете тем, что вы называете своей милостыней, и вы считаете себя милосердным; избавьте нас от такой милостыни! Милосердный, и ты отказываешься передать мое жалкое послание: жестокосердный фарисей!"

Очевидно, бедный капитан Деверо был не совсем в себе — ожесточенный, свирепый, наполовину безумный и отнюдь не такой вежливый, каким ему следовало бы быть. Увы! как говорит Иов, "вы воображаете, что обличаете слова; и речи того, кто в отчаянии, подобны ветру".

‘ Да, жестокосердный, безжалостный Фарисей. Поток бушевал, поднялся ветер; для бедняги Деверо была ночь и шторм. "Вы, кто молитесь каждый день — о, проклятое лицемерие! — не вводите нас в искушение! — вас не волнует и не интересует, на какой путь ваша гордость и упрямство толкают меня, вашего ближнего".

‘ Ах, капитан Деверо, вы сердитесь на меня, и все же это не моих рук дело; человек, который не в ладах с самим собой, вряд ли будет в ладах с другими. Вы наговорили мне много несправедливого и, возможно, неприличного; но я не стану вас упрекать; ваш гнев и беспокойство придают вашим словам дикий характер. Когда кто-то из моих людей впадает в грех, я всегда обнаруживаю, что это происходит из-за недостатка молитвы. Ах! Капитан Деверо, не пренебрегали ли вы в последнее время обязанностью помолиться наедине?

Капитан невесело рассмеялся, глядя на золу в камине. Но доктор не возражал и только сказал, глядя вверх: .

-Господи, если бы ты был здесь, мой брат не умер бы.

В тоне, которым простодушный доктор Уолсингем произнес обращение "брат", была доброта и даже нежность; и теперь это поразило Деверо, как иногда случается со своенравными парнями, и его лучшая натура внезапно тронулась.

— Мне жаль, сэр... Мне очень жаль. Вы слишком терпеливы — мне очень жаль; это как у ангела — вы благородны, сэр, а я такой изгой. Я — я бы хотел, чтобы вы ударили меня, сэр— Вы слишком добры и терпеливы, сэр, и так чисты — и как я с вами разговаривал? Испытание, сэр, если вы сможете простить меня — одно испытание - мой порок — вы увидите, как я изменюсь, стану другим человеком. О, сэр, позвольте мне поклясться в этом. Я исправился, сэр, я исправился; не верьте мне, пока не увидите это. О, добрый самаритянин, не оставляй меня — я вся в одной ране".

Ну что ж! они поговорили еще немного и расстались по-доброму.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXVII.

В КОТОРОМ БРОДИТ НЕКИЙ БЕСПОКОЙНЫЙ ДУХ.

Мистер Дэнджерфилд был в тот вечер в клубе и пребывал скорее в приподнятом настроении, чем в остальном, за исключением, конечно, тех случаев, когда речь заходила о бедном Чарльзе Наттере. Затем он принял серьезный вид, пожал плечами, покачал головой и сказал:

- Скверное дело, сэр, а где его бедная жена?

- Проводит ночь с нами, бедняжка, - мягко сказал майор О'Нил, - и у нее нет ни единого шанса, бедняжка; и я действительно надеюсь, что она этого не услышит.

‘ Пух! Сэр, она должна это услышать; но вы же понимаете, что она могла услышать и похуже, сэр, а? - возразил Дэнджерфилд.

- Это верно для вас, сэр, - сказал майор, прекращая набивать трубку, чтобы бросить спокойный многозначительный взгляд на Дэнджерфилда, а затем, кивнув, закрыл глаза.

И как раз в этот момент вошел Спейт.

- Ну, Спэйт! - сказал я.

- Хорошо, сэр.

- Вы видели тело, а? — и последовала дюжина других допросов, когда замерзший и мокрый от тающего снега, растрепанный и побитый бурей — ночь выдалась ненастная - молодой человек, поприветствовав всех присутствующих, направился к костру.

‘Это потрясающая ночь, джентльмены, так что, с вашего позволения, я разожгу огонь — и, да, я видел его, беднягу Наттера — и, пофиг, отвратительное зрелище, я могу вам сказать; вот, Ларри, принеси мне стакан пунша - у него пропало правое ухо и почти вся правая рука — и ужасно горячий, вы не против — и, фу—фу — в общем, тошнотворный — эти рыбы, вы знаете — я очень сожалею, что зашел — вы помните магазин виски Догерти в Рингсенд — он лежит в задней гостиной и удивительно мало изменился внешне.

И вот мистер Спейт, усевшись за маленький круглый столик у камина и облокотившись на него пятками, потягивал дымящийся пунш и оттаивал внутренне и внешне, отвечая на их вопросы и вмешиваясь в их рассуждения.

В Миллс, где узнали ужасную новость сначала от вдовы Макан, а затем от Пэт Моран, служанки сидели за чаем на кухне в сильном волнении и волнующей болтовне— ‘Бедный хозяин!’ ‘О, бедняга!’ ‘О, Лос-Анджелес, что это?’, вздрагивая и оглядываясь через плечо. ‘И, о боже, и как вообще бедная маленькая хозяйка сможет пережить эти новости?’ И тому подобное составляло основную часть их разговора. Снаружи дул приятный аккомпанемент ветра и мягко барабанил снег по оконным стеклам. ‘И, о, моя дорогая жизнь, но разве там не было темно!"

Поднялась Могги со своей толстой кухонной свечой в поисках покоя; и Бетти, решив не задерживаться надолго, подождала только, чтобы "помыть тарелки" и убавить огонь, решив, поскольку в одиночестве она нервничала все больше, разделить с Могги постель на эту ночь.

Могги не пробыла и двадцати минут, и ее задание было почти закончено, когда... "О, благословенные святые!" — пробормотала Бетти, вытаращив глаза, и, уронив щетку на плиты пола, она услышала, или ей показалось, что услышала, странные шаги своего хозяина, пересекающие пол над головой.

Она слушала, бледная, как труп, и почти так же затаив дыхание; но теперь не было слышно ничего, кроме приглушенных порывов бури и близкого мягкого шороха снега, поэтому она слушала и слушала, но ничего не получалось.

‘Это всего лишь испарения", - сказала Бетти, глубоко вздохнув и изо всех сил стараясь казаться веселой; и вот она закончила свои труды, время от времени останавливаясь, чтобы послушать, и очень громко, урывками, напевала мелодии. Затем настала ее очередь взять свечу и подняться наверх; она пришла на добрых полчаса позже Могги - в доме было тихо, слышались только звуки бури — скрип и дребезжание от ее натуги и шум порывов ветра над крышей и трубами.

Через плечо она ревниво оглядывалась по сторонам, поднимаясь по лестнице с зажженной свечой. Каким черным выглядело окно вестибюля с белыми узорами из снежинок, которые бесконечной чередой стекали по стеклам. Кто мог сказать, какое ужасное лицо может оказаться рядом с ней, когда она пройдет мимо, в безопасности в темноте и под плывущей белой кружевной пеленой снега? Так проворно и легко вверх по лестнице взобралась Бетти, кухарка.

Если слушатели редко слышат о себе хорошее, верно и то, что подглядывающие иногда видят больше, чем им хотелось бы; и повариха Бетти, выйдя на лестничную площадку и искоса взглянув со зловещим любопытством, стала свидетельницей зрелища, от которого чуть не лишилась чувств.

Присев на корточки в глубоком дверном проеме справа от вестибюля, повар, как я говорю, что—то увидел — фигуру — или глубокую тень — только глубокую тень - или, может быть, собаку. Она подняла свечу — она заглянула под подсвечник: "Это была не тень, как я живу", это была четко очерченная фигура!

Он был закутан в черное, низко съежившись, с поднятым лицом. Это было лицо Чарльза Наттера, неподвижное и скрытное. И только пока длилось это очарование — пока вы могли намеренно сосчитать раз, два, три, — эти ужасные взгляды встретились. Но ошибки здесь не было. Она видела суровую темную картину так же ясно, как и всегда. Свет мерцал в его белых глазницах.

Вскочив, он сбил шляпой свечу. Она издала громкий крик и, швырнув палку и все остальное в фигуру, с громким лязгом захлопнула дверь позади, все мгновенно погрузилось во тьму; она метнулась в спальню напротив, сама не зная как, заперла дверь изнутри и нырнула с головой под одеяло, наполовину обезумев от ужаса.

Шквал, конечно, был слышен. Могги слышала его, но не придала значения, потому что было известно, что Бетти кричит на мышей и даже на мотыльков. И поскольку было слышно, как хлопнула ее дверь, как это обычно бывает в панике подобного рода, и поскольку она ничего не ответила, Могги была совершенно уверена, что в этом ничего не было.

Но настала очередь Могги. Я слышал, что когда духи "гуляют", они проводят большую часть своего времени и иногда наносят небольшой круг визитов в один и тот же вечер.

Это несомненно; Могги ни в коем случае не была такой большой дурой, как Бетти, в отношении домовых, ведьм, баньши, поки и мира духов в целом. Она с аппетитом ела, крепко спала и до сих пор никогда не видела дьявола. Следовательно, те ужасы, которые она пережила той ночью, были для нее в новинку, и я не могу обоснованно сомневаться в правдивости ее рассказа. Внезапно проснувшись ночью, она увидела свет в комнате и услышала тихий шорох в углу, где из стены торчал старый, выкрашенный в белый цвет пресс. Тогда Могги просунула голову сквозь свои тонкие занавески сбоку, и — благословенный час! там она увидела фигуру мужчины, заглядывающего в прессу, двери были широко открыты, и в замке торчал ключ.

Фигура была очень похожа на ее хозяина. Святые между нами и злом! Свечение отразилось от внутренней части пресса и четкой линией света выделило переднюю часть фигуры в профиль. Она сказала, что на нем были какие-то толстые тапочки поверх ботинок, темное пальто с застегнутым плащом и шляпа, закрывающая лицо; пальто, шляпа и все остальное было присыпано снегом.

Словно услышав шелест занавески, он повернулся к кровати, и она с ужасным восклицанием воскликнула: ‘Это вы, сэр!"

- Не шевелись, и тебе не причинят вреда, - сказал он, подошел к кровати и положил свою холодную руку ей на запястье и снова сказал ей вести себя тихо и, ради своей жизни, никому не рассказывать о том, что она видела, и с этими словами она, наверное, потеряла сознание; потому что следующее, что она помнила, это как в смертельном страхе прислушивалась, в комнате было совсем темно, и она снова услышала звук открывающегося шкафа, а затем шаги по полу, и она подумала, что пропала; но он больше не подошел к кровати, и шаги затихли. потеряла сознание у двери и так, как она думала, спустилась по лестнице.

Утром шкаф был заперт, и дверь на замке, и дверь в прихожую, и дверь черного хода заперты, а ключи лежали на столике в прихожей, где они оставили их накануне вечером.

Вы можете быть уверены, что эти две леди были рады увидеть серый свет и услышать веселые звуки возвращающегося дня; и было бы нелегко описать, кто из них двоих выглядел наиболее бледным, испуганным и измученным в то утро, когда они в истерике выпили по чашке чая на кухне, вплотную к окну и при закрытой двери, беседуя, плача и молясь над своим чайником в жалком товариществе.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXVIII.

КАК ПРОХОДИТ ВЕЧЕР В "ВЯЗАХ", И ДОКТОР ТУЛ СОВЕРШАЕТ НЕБОЛЬШУЮ ЭКСКУРСИЮ; И БЕСЕДУЮТ ДВА ИЗБРАННЫХ ДУХА, И ВХОДИТ ХИБИ С НЕКТАРОМ.

Наверху, в "Вязах", маленькая Лили в тот вечер сидела в уютной старомодной комнате с добрым старым священником. Ей было не лучше; она все еще находилась в руках врачей и была слаба, но всегда счастлива с ним, и он был более чем когда-либо нежен с ней; ибо, хотя он никогда не поддавался унынию и от природы был доверчивым, жизнерадостным человеком, он не мог не вспомнить свою молодую жену, потерянную так рано; и раз или два в прекрасном девичьем лице маленькой Лили промелькнуло что—то — контур, свет — что-то такое, что со странной минутной мукой вызвало воспоминание о пораженной красоте ее матери и жалобной улыбке. Но тогда веселый разговор и приятные манеры его любимой успокаивали его, и она улыбкой прогоняла мимолетную тень.

И он рассказывал ей о всевозможных чудесах, забавах старого света задолго до ее рождения; и о том, как прекрасно великий мистер Гендель играл на клавесине в Мюзик-холле, и как он говорил на немецком, латыни, французском, английском, итальянском и еще полудюжине языков, и как он помнил платье своей дорогой матери, когда она отправилась на большой бал к лорду Уортону в замок — боже мой! дорогая, как давно это было! А потом он рассказывал истории о баньши, и грабежах, и призраках, и побегах с глазу на глаз, и "раппари", и приключениях в войнах короля Якова, которые, как он слышал, в молодости рассказывали старики, давно исчезнувшие, которые помнили те беды.

- А теперь, дорогой, - сказала маленькая Лили, с улыбкой прижимаясь к нему, - ты должен рассказать мне все об этом странном, красивом мистере Мервине; кто он такой и какова его история.

‘Tut, tut! маленький плут ... —

- Да, конечно, ты должен, и ты это сделаешь; ты заставил свою маленькую Лили ждать этого достаточно долго, и она пообещает никому не рассказывать.

‘ Он красив и, без сомнения, странен — странная была фантазия на тех похоронах. Действительно, странная, - сказал священник.

- На какие похороны, дорогая?

‘ Ну да, похороны — когда привезут тело его отца, чтобы оно было положено здесь, в склепе, в моей церкви; это их семейный склеп. "Это было безумием; но на какие только глупости не пойдут молодые люди?"

И добрый пастор немного нетерпеливо помешал в камине.

Мистер Мервин — не Мервин — так звали его мать; но — видишь ли, ты не должна упоминать об этом, Лили, если я скажу тебе — не мистер Мервин, говорю я, а милорд Дюноран, единственный сын того опозоренного и запятнанного кровью дворянина, который, находясь в тюрьме, приговоренный к смертной казни за подлое убийство, проглотил яд и таким образом завершил свою преступную жизнь ужасным преступлением, по своей природе непоправимым. Вот и все, и даже слишком, дорогая.

- И это было очень давно?

- Ну, это было еще до рождения маленькой Лили; и задолго до этого я знала его — совсем немного. Он использовал Черепичный дом как охотничий домик и держал там своих собак и лошадей — прекрасный джентльмен, но, боюсь, всегда порочный, и игрок; властный человек с опасным оттенком гордости во взгляде. Ты не помнишь леди Дюноран? — пух, пух, о чем я думаю? Нет, конечно! ты не мог. В основном это от нее, бедняжки, у него такая привлекательная внешность. Глаза у нее были большие и очень своеобразные, как у него — у него, знаете ли, очень красивые. Она, бедняжка, недолго прожила после публичного разорения семьи.

‘ А здесь его узнали? Горожане такие любопытные.

‘ Ну, дорогое дитя, никто из них никогда не видел его раньше. Его потеряли из виду все, кроме немногих, очень немногих друзей. Милорд Каслмэллард, который был его опекуном, конечно, знает; и мне он открылся в письме; и мы храним его тайну; хотя не имеет большого значения, кто это знает, потому что мне кажется, что он настолько несчастен, насколько вообще что-либо могло его сделать. Горожане принимают его за его двоюродного брата, который промотал свое состояние в Париже; и чем он выиграл от их ошибки и чем был бы хуже, если бы они знали, кто он такой? Это несчастливая семья — ее преследует проклятие. Молодой годами, старый пороком, жалкий аристократ, который лежит в склепе у гроба своей старой тетушки, едва ли лучше его самого, чьи гинеи обеспечили его раннее распутство, — увы! он погубил свою злополучную, прекрасную кузину, и она умерла с разбитым сердцем, как и ее маленький ребенок, оба там - в том унылом и зараженном грязью доме.

Так он болтал без умолку, от одной сказки к другой, пока маленькой Лили не пришло время рано ложиться спать.

Я не знаю, был ли утренний визит доктора Уолсингема и возможность что-нибудь услышать об этом побудили неугомонного Тома Тула завернуться в плащ и пробираться сквозь бурю и снег к квартире Деверо. До него было всего рукой подать, но даже это в такую ночь не было пустяком.

Однако, поднявшись наверх, он прошел в гостиную Деверо и застал ее красивого хозяина в полном смятении. Маленький доктор сбросил свой промокший плащ и шляпу в вестибюле и предстал перед офицером свежим, отдувающимся, немного взволнованным и ослепленным после своей игры с ветром.

Деверо встал и приветствовал его легким поклоном, без улыбки: "Прошу вас, присаживайтесь, доктор Тул".

- Что ж, это -то, что нужно. - Можно мне присесть поближе к огню?

- Зависит от этого, - печально сказал Деверо.

‘ Спасибо, ’ сказал Тул, с ухмылкой закидывая ноги на решетку и устраиваясь поудобнее. - Можно мне потрогать его?

— Ешь это ... делай, что тебе заблагорассудится ... что угодно ... абсолютно все; сыграй на этой скрипке (указывая на обломки гитары Паддока, которые лейтенант оставил на столе), или раздевайся и ложись спать, или встань и станцуй менуэт, или возьми этот пистолет и от всего сердца выстрели мне в голову.

‘ Еще раз спасибо. Отличный выбор развлечений, клянусь! ’ воскликнул веселый доктор.

‘ Ну вот, не обращай внимания ни на меня, ни на все, что я говорю, Тул. Я, наверное, не в себе; но, право, я рад вас видеть и сердечно благодарю за ваш любезный визит; это очень по-соседски. Но, черт возьми, я устал от времени — мир - скучное место. Я устал от этой планеты и был бы не прочь перерезать себе горло и попробовать себя на новой звезде. Предположим, мы отправимся в путешествие вместе, Тул; над камином висит пара пистолетов, и для некоторых из них попутный ветер.

- На мой вкус, шторм чересчур сильный, еще раз благодарю вас, - ответил Тул с уютным смешком. - Но, если вы настроены на путешествие и не можете дождаться, давайте, по крайней мере, выпьем по бокалу перед расставанием.

‘ От всего сердца, как пожелаете. Это будет пунш?

‘ Пусть будет пунш. Ну-ка, похмеляйся, принеси нам порцию виски, - весело сказал малыш Тул.

Здравствуйте, миссис Айронс, мадам, не окажете ли вы нам любезность приготовить чашу пунша как можно скорее? - крикнул Деверо, перегнувшись через перила.

‘ Ну же, Тул, ’ сказал Деверо, ‘ я очень подавлен. Проигрыши, кроссы и черт знает что еще. Свисти или говори, что тебе заблагорассудится, я послушаю; расскажи мне что угодно; истории о лошадях, собаках, игральных костях, нюхательном табаке, женщинах, петухах, священниках, вине — о чем пожелаешь. Ну, как поживает Стерк? Он победил беднягу Наттера и выиграл скачки, хотя ставки, в конце концов, едва ли того стоили — а что за жизнь без гинеи? — мне сказали, что он вырос в такой ужасной бедности“, - сказал он. avarus.” Достойным человеком был Стерк, и в некоторых отношениях он напоминал пророка Шейлока; но ты ничего о нем не знаешь — почему, черт возьми, ты не читаешь свою Библию, Тул?

‘ Ну, ’ откровенно сказал Тул, - я знаю Ветхий Завет не так хорошо, как Новый; но, безусловно, кем бы он ни был, он прекрасно держался. Прошло девять недель с тех пор, как с ним произошел тот несчастный случай, а он все еще там, над землей; но это все - просто над землей, понимаете.

-А как Клафф? - спросил я.

‘Фу, действительно Клафф! С ним всегда все в порядке, только иногда он переедает. Сэр, вы бы посмеялись сегодня, если бы увидели его. Я дал ему болюс, вдвое больше крыжовника. “Что это?” - спросил он. “Болюс”, - говорю я. “Дьявол”, - говорит он. “Тогда диа-болюс”, - говорю я. “Эй?” - спросил я. “Ну?” ха! ha! и, ей-богу, сэр, она действительно наполовину застряла у него в пищеводе, и я протолкнул ее вниз, как пулю, с пробегом; вы бы умерли со смеху, но она была ни капельки не великовата. Клянусь честью, только на днях чернокожий сын миссис Ребекки Чаттсворт проглотил мушкетную пулю вдвое большего размера, ха! ha! — он так и сделал, и я в мгновение ока привел его в порядок с помощью небольшого количества порошка.

‘ Порох? ’ переспросил Деверо. ‘ А что с О'Флаэрти? Мне сказали, что он собирался застрелить беднягу Майлза О'Мора.

‘Ha, ha! эй? - Ну, я не думаю, что утром кто-то из них вспомнил, из-за чего они поссорились, - ответил Тул. - Так что все закончилось дымом, сэр.

- Ну, а как поживает Майлз?

‘ Ха-ха-ха! он вернулся, как обычно, со счетом и лошадью на продажу — хорошей, вороной, разве ты не помнишь? Он хочет тридцать пять гиней; это не стоит двух фунтов десяти центов. “Ты знаешь кого-нибудь, кто хочет его? Я был бы не прочь взять вексель с парой хороших имен, - говорит он. К моей чести, я полагаю, он думал, что я куплю его сам. “Что ж, ” говорю я, - мне кажется, я действительно знаю человека, который оценил бы вас по достоинству и, кроме того, заплатил бы вам наличными”, - говорю я. Видеть его лицо было все равно что играть. “Кто это?” - спрашивает он, беря меня под руку. “Живодер”, - отвечаю я. ’Это был укус на много миль вокруг; эй? ha, ha, ha!’

- А это правда, что старина Трешем наконец-то присоединится к нашему клубу?

‘ Он! повесьте его! он как дикое животное и пьет только тогда, когда напьется, и то маленькое пиво. Но, я забыл вам сказать, клянусь всем, что прекрасно, говорят, что очаровательная Магнолия — прекрасная прыгающая девушка, которая — почти помолвлена с лейтенантом О'Флаэрти.

Деверо рассмеялся, и, ободренный этим, Тул продолжил, подмигнув и прошептав:

— Ну, знаете, в ночь бала он провожал ее домой и, говорят, поцеловал ее — клянусь Бахусом, в обе щеки, - там, у двери, под крыльцом; и знаете, если бы у него не было права, она бы сбила его с ног.

‘ Тьфу ты! девушка - христианка, и когда ее чмокают в одну щеку, она подставляет другую. И что на это скажет майор?

Случилось так, что он открыл дверь именно в тот момент, когда все произошло, пожелал лейтенанту О'Флаэрти спокойной ночи и нанес ему визит утром. И они говорят, что все это удовлетворительно; и — ей-богу! ’ хороший пунш. И миссис Айронс вошла с фарфоровой чашей на подносе.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXIX.

О ВТОРОМ УРАГАНЕ, БУШЕВАВШЕМ В ГОСТИНОЙ КАПИТАНА ДЕВЕРО, И О ТОМ, КАК МИССИС На АЙРОНС НАПАЛО ЧТО-ТО ВРОДЕ УДУШЬЯ В ЕЕ ПОСТЕЛИ.

И прекрасная миссис Айронс поставила на стол фарфоровую чашу с серебряным ковшиком, с тонким ароматом лимона и выдержанного солодового виски и пару бокалов для общения; и Деверо наполнил свой бокал, и Тул сделал то же самое; и маленький доктор продолжал тараторить; и Деверо вставил свое слово и, наконец, спел песню. Это была баллада, в которой почти не было слов, но воздух был сладким и жалобным, как и голос певца:

"Звезда так высоко,

На моем печальном небе,

которую я любил рано и поздно:

Ясная одинокая звезда,

Безмятежная и далекая,

Правит моей своенравной судьбой.

Хотя темная и холодная

ночь тиха,

Для меня восходит свет:

В восточных небесах

восходит моя звезда,

И мне улыбается удача.

И горд и смел,

мой путь я держу;

для Сверх Я вижу,

в ночи темно-синий,

сияй моя звезда,Правда,

и состояние балки на меня.

Теперь все еще вперед,

Сквозь тьму и холод,

Должен быть мой одинокий путь;

В напрасных сожалениях,

Моя звезда сядет,

И удача отвернется от меня.

"И рад ли я,

Или горд, или печален,

Или как мне плохо;

На рассвете или в полдень,

Или скоро на закате,

Моя звезда, Я последую за тобой".

И так наступили пауза и молчание. В серебристых нотах певца звучало пророчество; и Тул наполовину понял его значение. И сам любя песню и нежно относясь к ее музыке, он несколько секунд оставался неподвижным, а затем вздохнул, улыбнулся и украдкой вытер свои светло-голубые глаза; и он оживленно похвалил песню и певца; и снова вздохнул, положив пальцы на ножку бокала. И к этому времени Деверо задернул занавеску на окне и смотрел через реку, в темноту, на Вязы, возможно, в поисках того одинокого далекого огонька - его звезды, — который теперь был размыт и затерян в буре. Каковы бы ни были его размышления, когда он обернулся, стало ясно, что темный дух снова напал на него.

‘ Будь проклят этот удар, ’ сказал он еще более выразительно. ‘ Ты как Мефистофель в пьесе — ты врываешься в мою тишину, чтобы привести меня к гибели. Это дьявол послал тебя сюда, чтобы убить мою душу, я полагаю; но ты этого не сделаешь. Выпей, ладно? — да, я дам тебе глотнуть — глоток воздуха охладит тебя. Пей, сколько душе угодно.

И, к ужасу Тула, окно распахнулось, и в комнату ворвался отвратительный вихрь бури и снега. Погасли свечи, занавески взметнулись высоко в воздух и хлестнули по потолку, дверь хлопнула с отвратительным грохотом, и кто знает, что еще за ней закружилось по комнате; парик Тула был очень близок к тому, чтобы слететь с его головы.

‘Эй — эй - эй! ого! - воскликнул доктор, запыхавшись, и его искусственные локоны разметались по подбородку и глазам.

"Прочь, колдун — искушение, прочь — прочь, котел Мефистофеля, прочь!" — прогремел капитан; и действительно, из открытого окна, сквозь ледяной дождь со снегом, закружилась чаша веселья; и сквозь шум бури слабо донесся звон фарфора.

Тул ругался в вихре и темноте, как солдат.

‘Слава Богу! — все кончено, — продолжал Деверо. — Я в безопасности, хотя и не благодаря вам; и, послушайте, доктор, мне лучше побыть одному; оставьте меня ... оставьте меня, умоляю ... и, умоляю, простите меня.

Доктор ощупью и, спотыкаясь, вышел из комнаты, не переставая рычать, и дверь захлопнулась за ним с грохотом, похожим на пушечный выстрел.

"У парня помутился рассудок — белая горячка, и я бы не удивился, если бы он выпрыгнул из этого проклятого окна", - пробормотал доктор, поправляя парик в вестибюле, а затем, довольно мягко позвав через перила, позвал миссис Айронс зажег свечу, нашел свой плащ, шляпу и трость; таинственным взглядом поманил надзирательницу следовать за ним и в холле, подмигнув потолку в том месте, где, как можно было предположить, в данный момент стоял Деверо...

‘ Я спрашиваю, у него была лихорадка, или странности, или — э? — что-нибудь забавное или необычное? А потом— ‘Видишь ли, ты вполне можешь присматривать за ним, и если заметишь что-нибудь странное, не преминь сообщить мне, понимаешь? а пока тебе лучше попросить его закрыть окно и зажечь свечи.

И вот доктор, закутавшись в мантию, нырнул в ураган и темноту; и с приступом гневного сожаления почувствовал запах пунша, поднимающийся с тропинки, когда он повернул за угол лестницы.

Час спустя, оставшись один, Деверо позвал миссис Айронс и, приняв ее с учтивой серьезностью, сказал:

- Мадам, не будете ли вы так добры одолжить мне вашу Библию?

Деверо проводил свою реформацию, которая, как видит читатель, началась довольно бурно, но теперь установилась в безмятежности и спокойствии.

Миссис Айронс только сказала ...

- Моя?.. - и замолчала, не веря своим ушам.

- Вашу Библию, пожалуйста, мадам.

-О? — о! моя Библия? Я — конечно, капитан, джуэл, - и она заглянула ему в лицо и некоторое время помедлила у двери, потому что у нее были неприятные опасения на его счет, и она не знала, что делать с его просьбой, столь совершенно не имеющей аналогов. Она бы еще немного повозилась у двери, размышляя о его вменяемости, но этот Деверо повернулся к ней с гордым взглядом и, встав, отвесил ей легкий поклон и сказал: "Я благодарю вас, мадам", - с подчеркнутой вежливостью, которая гласила: ‘Уходите и исчезните с моих глаз!" - так строго, хотя и вежливо, что она тут же исчезла; и, спускаясь по лестнице, она вместе с Джагги Бирн удивлялась: "Какого черта капитану понадобилась Библия!" По совести говоря, звучит неплохо. Я боюсь, что у него не все в порядке с головой. Библия!’ — и воздушный голос, казалось, произнес: "пистолет", а другой: "гроб", — И "Я уверен, что хотел бы, чтобы этот маленький лейтенант Паддок поднялся и составил ему компанию. Я не знаю, "что на него нашло".

И они повозились с колымагами под шкафом и порылись в ящиках в поисках священного тома. Ибо, хотя Джагги сказала, что ничего подобного не было и никогда не было в ее время, миссис Айронс резко осудила ее. Однако его нигде не было видно, и надзирательнице показалось, что она вспомнила, что кухарка старой миссис Легг одолжила его некоторое время назад для талисмана. Поэтому она объяснила несчастный случай капитану Деверо, который сказал...

‘ Благодарю вас, мадам; это не имеет значения. Желаю вам спокойной ночи, мадам. - и дверь закрылась.

- Никакой Библии! - воскликнул Деверо. - старая ведьма!

Миссис Айронс, как вы помните, никогда не жалела своей риторики, которая была яростной, пронзительной и беглой, когда требовалось проявить этот дар. Приходской священник перенес это с циничным и молчаливым терпением, возможно, не столь обычным для представителей его пола; и этой ночью, когда она проснулась и ее взгляд остановился на фигуре мужа у ее постели, с зажженной свечой, застегивающего пряжки на ботинках, поставив ногу на стул, она выпрямилась в своей постели, мгновенно проснувшись, потому что было удивительно, как вид этого кроткого человека пробудил в груди жены трепет, особенно после долгого отсутствия, а она не видела его с четырех часов вечера того дня. так что вы можете предположить, что его прием был теплым, а выражения ее лица во всех отношениях достойными ее чувств.

Мик Айронс закончил застегивать пряжку на этом ботинке, затем поставил другой на край стула и продолжил делать то же самое с ним, спокойно, по своему обыкновению, и, казалось, ничего не слыша. Итак, миссис Айронс продолжила, как это было у нее в обычае, когда этот терпеливый человек отказывался просыпаться — она схватила его за воротник возле щеки, намереваясь встряхнуть, чтобы привлечь внимание.

Но сразу же, как только началась операция, клерк схватил ее своими длинными мозолистыми пальцами за горло, щелкнув так уверенно и энергично, что ни крик, ни даже вздох, ни хрипение не могли вырваться через "трахею", как выражаются медики; и ее лицо и лоб побагровели, а глаза выпучились и засверкали; и ее муж выглядел таким безумно злым, что, когда бледная картина перед ней потемнела, и она услышала проклятие за проклятием, и одно нецензурное слово за другим срывалось с его языка, она поняла, что это не так. как вода с раскаленного утюга, в ее поющих ушах звучало, что она считала себя потерянной. Он завершил это упражнение, яростно ударив ее головой о бортик кровати с полдюжины раз, и после этого оставил ее в гораздо большем замешательстве, чем в тот богатый событиями вечер, когда он впервые признался ей в любви.

Как только она немного пришла в себя и увидела, что он хладнокровно застегивает у кровати свои гетры, его пряжки к этому времени были застегнуты, ее страх утих, или, скорее, ее справедливое негодование поднялось над ним и заглушило его; и она была готова вспыхнуть снова, только соразмерно своим обидам и пропорционально более грозно; когда при первых симптомах приступа он прижал ее, если это было возможно, крепче, зияющий, выпученный, багровый, затемняющий зрение и шум в ушах, все повторилось; точно так же ее били по голове с большей доброжелательностью, и, несмотря на ее борьбу и царапанье, сбитая с толку леди, непривычная даже к показному бунту, подверглась той же серии ужасных ощущений от рук своего непокорного господина.

Когда им обоим это надоело, мистер Айронс продолжил застегивать пуговицы, и его дама постепенно пришла в себя. Однако на этот раз она была по—настоящему напугана - настолько, что даже не впала в истерику, поскольку не была вполне уверена, что, застегнув последнюю пуговицу на левой штанине, он не возобновит операции и не прекратит их супружеские отношения.

Поэтому, вся дрожа, со сжатыми руками и слишком напуганная, чтобы плакать, она умоляла Айронса, чья телесная сила удивляла ее, сохранить ей жизнь, и его бледный, злобный взгляд, брошенный искоса через плечо, околдовал ее чем—то совершенно новым для нее - на самом деле, она никогда раньше так не уважала Айронса.

Поправив леггинсы, он встал, гибкий и прямой, у кровати и, ткнув кулаком ей в лицо, произнес короткое обвинение, смысл которого сводился к тому, что, если она не будет лежать, как мышка, до утра, он заберет ее жизнь, хотя его за это повесят. И с этими словами он задернул занавеску и на некоторое время скрылся из виду.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXX.

В КОТОРОМ ЗАМЕЧЕН НЕОЖИДАННЫЙ ПОСЕТИТЕЛЬ. В ГОСТИНОЙ, ОТДЕЛАННОЙ КЕДРОМ, В ДОМЕ, ОТДЕЛАННОМ ПЛИТКОЙ, НАЧИНАЕТ РАЗВОРАЧИВАТЬСЯ ИСТОРИЯ МИСТЕРА БОКЛЕРКА И "ЦВЕТКА ДЕ ЛЮС".

Действительно, это была ужасная ночь, когда все это произошло, и то привидение явилось на Мельницы. И действительно, казалось, что у дьявола были свои дела, потому что в отделанной кедром гостиной Изразцового дома примерно в тот же час произошло еще одно неожиданное явление.

Какой же джентльмен с разбитым состоянием, неопределенными правами находится в поисках доказательств без какого-либо юридического консультанта? У мистера Мервина, конечно, был свой советник, и он заплатил за роскошь в соответствии с обычаем. И время от времени из Изразцового дома отправлялись депеши известному лондонскому адвокату; иногда это была подборка доказательств, а иногда всего лишь цепочка запросов. Сегодня вечером, в самый разгар грозы, он писал одну из них - плод утомительного изучения множества бумаг и писем, связанных в пачки у его письменного стола, и все они вызывали зловещие или пугающие ассоциации.

Я не знаю, почему часы летят с такой странной быстротой в монотонности и одиночестве такой ночной работы. Но Мервин, как и многие люди, занятые подобным образом, был удивлен, взглянув на часы и обнаружив, что уже далеко за полночь; поэтому он со вздохом откинулся на спинку стула и подумал, как напрасно утекает его жизнь, и с некоторым удивлением услышал, каким безумным был рев бури снаружи, в то время как он спокойно, никем не потревоженный, писал свой длинный рескрипт.

Дикие вспышки сверхъестественной ярости и агонии, которые разрастаются и смешиваются в ураган, осмелюсь сказать, нарисовали в его воображении странное воздушное путешествие во тьме. Теперь это был лай адских псов и протяжный вопль духа, летящего перед ними. Вскоре это был ревущий гром океана и мириады голосов потерпевших кораблекрушение. И старый дом дрожал от основания до карниза под натиском; а потом наступала пауза, похожая на вздох, и буря снова накатывала, и тот же безумный гвалт сотрясал и грохотал в окнах.

Поэтому он позволил своему Пегасу расправить крылья навстречу порывам ветра и смешался с дикой толпой, населявшей темноту; или, проще говоря, он отдался своим фантазиям о призрачных ассоциациях этого часа, бури и дома, испытывая не такой уж неприятный ужас. В одно из таких кратковременных затиший ветра раздался резкий, отчетливый стук в оконное стекло. Он с трепетом вспомнил старую историю о сверхъестественной руке, которая потревожила этот дом и начала свои шалости у этого самого окна.

Да, да, несомненно, это был нетерпеливый стук костяшками пальцев по стеклу.

Все это очень хорошо напоминает сон или поэму, которые наполовину забавляли и наполовину внушали благоговейный трепет самого Мервина, но ощущения совсем иные, когда сомнительный звук или зрелище приходят без приглашения, чтобы вывести дело из-под контроля нашего воображения и нашей воли. Мервин обнаружил, что стоит на ногах и прислушивается в менее приятном состоянии ужаса, устремив взгляд в направлении этого негромкого резкого стука. Но буря разыгралась снова, заглушая в своей ярости все остальные звуки.

Если бы мистер Мервин был достаточно напуган, он немедленно ретировался бы в свою спальню или, если бы он совсем не был напуган, остался бы на месте и позволил своим фантазиям вернуться в прежнее русло. Но на самом деле он взял в руку фонарь и приоткрыл оконную ставню. Снег, однако, покрывал стекла белой скользящей завесой, которая возвращала свет его свечи и скрывала все снаружи. Бесполезно было пытаться заглянуть сквозь него, но когда он это сделал, чья-то ладонь внезапно приложилась к стеклу снаружи и начала быстро счищать снег, как будто открывая глазок для тщательного осмотра.

На этот раз это должно было быть нечто большее, чем появление руки — рядом со стеклом немедленно появилось человеческое лицо — и не Наттера, нет, это было лицо Айронса — бледное, со сверкающими глазами, синим подбородком и мокрыми волосами, трепетавшими на стекле во время шторма.

Он бешено закивал Мервину, стряхивая снег, махнул рукой в сторону задней двери, оперся одним коленом на подоконник и, прижавшись губами к стеклу, крикнул: "Впусти меня!" - но в реве бури Мервин понял смысл его жестов, хотя они были видны не так отчетливо, как его слова.

Мистер Мервин, ни минуты не колеблясь, спустился вниз, оставив свечу стоять на столике в прихожей, отодвинул засовы, распахнул дверь и в бешеном порыве ветра ворвался в Кандалы, его плащ развевался вокруг головы, а по всему дому кружился сильный снежный вихрь и слышалось отдаленное хлопанье дверей.

Когда дверь снова закрылась, мистер Айронс стоял в своей промокшей мантии, взъерошенный штормом и снова один в укрытии Крытого Черепицей Дома, чтобы объяснить причину своего визита.

‘Айронс! Я с трудом мог в это поверить, - и Мервин сделал паузу, а затем, охваченный единственной идеей, яростно потребовал: - Во имя Всего Святого, вы пришли рассказать мне все, что знаете?

‘ Ну, может быть ... Нет, - ответил клерк. - Я не знаю; я вам кое-что скажу. Видите ли, я ухожу и по пути зашел сюда; и я расскажу вам больше, чем в прошлый раз, но не все — пока не все.

‘ Собираешься? и куда? — какие у тебя планы?

Планы? — У меня нет планов. Куда я иду! — никуда — никуда. Я ухожу, вот и все.

— Ты покидаешь это место, чтобы больше не возвращаться?

‘ Я оставляю это на ночь; у меня разрешение доктора, пастора Уолсингема. На что вы смотрите, сэр? вы думаете, я кого-нибудь из-за этого убил? нет, но если бы я остался здесь, то мог бы, - и мистер Айронс рассмеялся испуганным, наполовину маниакальным смехом. "Я уезжаю ненадолго, недели на две или около того, может быть, пока все не уляжется — (не вводи нас в искушение!) — в Маллингар или куда угодно; только я больше не останусь у дверей ада, на расстоянии вытянутой длинной руки этого дьявола".

- Пойдемте в гостиную, - сказал Мервин, заметив, что Айронс продрог и дрожит.

Там, при закрытых двери и ставнях, с парой свечей на столе и парой вязанок того приятного болотного дерева, которое так легко и ароматно разгорается в очаге, Айронс сбросил плащ и встал, худой и мрачный, и, как показалось Мервину, ужасно напуганный, но на виду, и угрюмо пытался собраться с мыслями.

- Говорю вам, я уезжаю ненадолго, но я пришел повидаться с вами, сэр, подумать, что я могу сказать вам сейчас, и, прежде всего, еще раз предупредить вас, - сказав хоть одной живой душе хоть слово о том, что произошло между нами, когда я был здесь в последний раз; вы пока честно сдержали свое слово; если вы нарушите его, я не вернусь, - и он скрепил его клятвой, - я не смею вернуться.

‘ Я расскажу вам, как это произошло, ’ продолжил он. ‘ Прошло уже немало времени, целых двадцать два года; твой благородный отец мертв уже двадцать два года и больше. Это был плохой убийца, сэр: они оба были плохими убийцами. Я смотрю на это так, что он убитый человек.

— Он... кто? - спросил молодой человек.

- Ваш отец, сэр.

- Моего отца убили? - переспросил Мервин.

‘ Ну, я не вижу большой разницы; я вообще ничего не вижу. Я расскажу вам, как это было.

И он снова оглянулся через плечо на углы комнаты, и тогда мистер Айронс начал:

‘ Я полагаю, сэр, что нет дьявола лучше порочного молодого человека с жестоким сердцем и хладнокровной отвагой, нуждающегося в деньгах. Из всех мужчин, с которыми я когда-либо встречалась или о которых слышала рассказы, Чарльз Арчер был самым ужасным. Раньше я иногда думал, что он был дьяволом. Он не был дальновидным или хитрым, но он знал ваши мысли еще до того, как вы сами наполовину осознали их. Он знал, о чем думает каждый. Он принял решение с первого взгляда и поразил, как молния. Что же касается жалости или страха, то он не знал, что это такое, и его хитрость была настолько глубокой и уверенной, что его было не поймать.

- Он дважды приходил в гостиницу "Пестрая лошадь" в Ньюмаркете, где я работал портье.

Мервин быстро взглянул ему в лицо, вздрогнув от ужаса.

‘ Да, сэр, ав курс, вы знаете это; вы читали судебный процесс; ав курс, вы читали. Ну, он приезжал туда дважды. Это был хороший старый дом, сэр, много места и хорошо обставленная гостиница. И я думаю, что среди всей прислуги в доме было только два плохих человека — я и Гласкок. Он был младшим конюхом и плохим парнем. Он выбрал нас двоих из всей компании одним взглядом. Он никогда не ошибался. Он знал нас, как ворона знает падаль, и ловко использовал.

И Айронс проклял его.

‘ Он такой же суровый хозяин, как и его собственный, ’ сказал Айронс. ‘ Его жалованье ничтожно мало, а услуги - сущий ад. Он умел петь, и говорить, и пить, и поддерживать настроение, и джентльменам он нравился; и, как говорили, он был замечательным игроком в вист, пикет, омбре и все виды карточной игры. Так что, как видите, он мог позволить себе играть честно. В первый раз, когда он сошел с дистанции, он дрался на трех дуэлях из-за пьяной ссоры из-за бассейна с папой Джоаном. Однако его заслуги не были запятнаны; это была просто вспыльчивость. Он ранил всех троих; двоих, но пустяковых; но один из них — Чапли, или Кэпли, кажется, так его звали, — попал в легкие, и он умер, как я слышал, за границей. Я видел, как его убили — это был не последний; это было сделано, пока вы считали до десяти. Мистер Арчер подошел с чем—то вроде усмешки, бледный и злой, и это был лязг маленьких мечей - раз, два, три, и прыжок, как у тигра, — и все кончено. Он был ужасно силен; в десять раз сильнее, чем казался, — и все это обман.

‘ Ну, сэр, пришел какой-то еврей и предложил пари, видите ли, не джентльменам, сэр, а беднягам. И мистер Арчер посадил меня и Гласкока, чтобы они укусили его, как он сказал; и он велел нам поддержать Строберри, что мы и сделали. У нас было такое мнение о его рассудительности и знаниях — видите ли, мы думали, что у него есть способы выяснять подобные вещи, — что мы не сомневались в выигрыше, поэтому заключили пари в двенадцать фунтов. Но у нас не было денег — ни кроны на двоих, — и мы должны были поставить золото на кон у хозяина “Плюмажа из перьев"; и, короче говоря, я так и не смог понять, как он вбил нам это в голову, заложить несколько серебряных ложек и золотую цепочку хозяина, намереваясь забрать их, когда мы выиграем деньги. Что ж, Строберри проиграла, и мы оказались в затруднительном положении. Итак, мы рассказали мистеру Арчеру, как все было, потому что он был бесцеремонным человеком, когда что-то имел в виду, и он сказал нам, что, как мы и думали, поможет нам, если мы проиграем. “Помогите вам”, - говорит он со свойственным ему подобием смеха, - “Я сам хочу помочь; у меня нет гинеи, и я боюсь, что вас повесят; а потом, - говорит он, - останьтесь немного, и я что-нибудь придумаю”.

Я думаю, что в то время он сам был в тяжелом положении; он ужасно дорого обходился с лошадьми и — и — другими вещами; и я думаю, что против него был судебный приказ, а может, и больше, из других мест, и он хотел, чтобы у него в руках была куча денег, чтобы отправиться в левант и уехать за границу. Что ж, слушайте, и не начинайте и не устраивайте скандал, сэр, - и угрюмая, опущенная тень висельника надвинулась на Айронса. ‘ Ваш отец, лорд Дюноран, играл в карты; его партнером был мистер Чарльз Арчер. Это был вист — с джентльменом по фамилии Боклерк, я забыл другого — на нем был шоколадный костюм и черный парик. Это я носил им вино. Итак, мистер Боклерк выиграл, и мистер Арчер перестал играть, потому что проиграл достаточно; а джентльмен в шоколаде — как же его звали? — Эдвардс, я думаю ... да, это было... да, Эдвардс, это было— устал, повернулся к огню и взял трубку с табаком; а милорд, ваш отец, играл в пикет с мистером Боклерком; и он проиграл ему кучу денег, сэр; и, к несчастью, он заплатил большую их часть, пока они играли, золотыми рулями, потому что выиграл в кости внизу, на лестнице. Что ж, мистер Боклерк был немного бодр, но он устал и собирался лечь спать. Но милорд был разгневан и, замаскированный к тому же алкоголем, не отпускал его, пока они не сыграли еще; и они сыграли, и удача по-прежнему сопутствовала им; и милорд пришел в ярость из-за этого, выругался и выпил, и это не улучшило его судьбу, можете быть уверены; и, наконец, мистер Боклерк поклялся, что больше не будет играть; и оба продолжали разговаривать, и ни один из них не расслышал толком, что сказал другой; но поговаривали о том, чтобы уладить спор утром.

— Итак, сэр, входит, пошатываясь, мистер Боклерк — его комната была "Флауэр де люс" - и бросается в одежде на кровать; и тогда милорд набрасывается на мистера Эдвардса, я уверен, что так его звали, и уговаривает его сыграть в пикет; и они пошли.

‘Когда я входил с новой порцией вина, я встретил выходящего мистера Арчера: “Отдай им вино, “ сказал он шепотом, - и следуй за мной”. Так я и сделал. “Ты кое-что знаешь о Гласкоке, и держи его крепко, - говорит он, - и скажи ему потихоньку, чтобы принес ботинки мистера Боклерка, и возвращайся вместе с ним; и принеси мне стаканчик рома”. И он возвращается в комнату, где эти двое играли в карты, ни о чем другом не разговаривая и не думая“.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXI.

В КОТОРОМ ПОВЕСТВОВАНИЕ МИСТЕРА АЙРОНСА ДОХОДИТ До МЕРТОНА МУРА.

Ну, я сделал, как он мне сказал, и поставил перед ним стакан рома, и вместо того, чтобы выпить его, он последовал за мной к выходу. “Я же говорил вам, - говорит он, - что найду способ и дам вам по пятьдесят гиней за штуку. Стань на верхней площадке лестницы, - говорит он Гласкоку, - и слушай; и если услышишь, что кто-то идет, войди в комнату мистера Боклерка в его ботинках, понимаешь, потому что я собираюсь его ограбить.” Я думал, что упаду в обморок, и Гласкок, парень покрепче меня, был потрясен; но мистер Арчер умел застать тебя врасплох и втянуть в дело прежде, чем ты соображал, куда идешь. “Понятно, сэр”, - говорит Гласкок. “Заходите, и я это сделаю”, - сказал мистер Арчер, и мы вошли, а мистер Боклерк крепко спал.

- Мне не нравится говорить об этом, - внезапно и свирепо заявил Айронс, встал и, слегка передернув плечами, прошелся туда-сюда с полдюжины раз, как человек, у которого простуда, и он пытается заставить кровь циркулировать.

Приказал себе Мервин, ибо знал, что этот человек вернется к своему рассказу, и, вероятно, тем скорее, что ему предоставлено справляться со своим мимолетным ужасом, как он может.

- Ну, он действительно ограбил его, и я часто думал, как хитро, потому что он взял не больше половины его золота, прекрасно зная, теперь я уверен, что ни он, ни милорд, твой отец, не вели никакого счета; и в его записной книжке была пачка банкнот, которые мистер Арчер быстро уменьшал, когда внезапно, словно призрак, встал мистер Боклерк, ему не повезло, что он встал, и схватил его за воротник — он был сильным мужчиной: “Ты ограбил меня, Арчер”. говорит он. Я был позади мистера Арчера и не мог видеть, что произошло, но мистер Боклерк как бы вздрогнул и пнул его ногой, и, казалось, его охватила дрожь во всем теле, потому что, пока вы сосчитаете до трех, он откинулся на кровать с открытыми глазами, а мистер Арчер вытащил тонкий длинный кинжал из груди мертвеца, потому что тот был мертв.

“Чего ты боишься, ты ... дурак?” - говорит он, встряхивая меня. - “Я знаю, что делаю; я доведу тебя до конца; твоя жизнь в моих руках, моя в твоих, только будь спокоен”. Он сам был таким, если вообще был человек, и быстро, как молния, он закрыл покойнику глаза, сказав: “За пенни, за фунт”, - и набросил кусок одеяла ему на грудь, рот и подбородок, точно так, как человек мог бы натянуть его, перекатываясь по кровати, потому что, я полагаю, он подумал, что лучше всего скрыть открытый рот, и рассказал свою историю слишком откровенно, и в следующее мгновение он оказался в вестибюле. “ Не рассказывай Гласкоку о случившемся, это вызовет у него странный вид; пусть надевает ботинки, и, если его спросят, скажи, что мистер Боклерк ворочался в постели и что-то ворчал, как человек, переворачивающийся во сне, когда он это делал, вот видишь, и подели это, это, знаешь ли, уладит твою маленькую неприятность. Это был маленький бумажный сверток с сотней гиней. И вот каким образом мистер Боклерк пережил свою смерть.

Для Мервина это было таким потрясением, которое могло бы убить пожилого человека. Ужасное бедствие, которое заклеймило и разорило его семью, — ужас и позор, которые он хорошо помнил, когда впервые узнал об этом, держали его дрожащим и лишенным дара речи более часа, прежде чем к нему пришли слезы облегчения, и которые с тех пор омрачали его небо монотонными грохотом бури и раскатов грома, - в одно мгновение оказались химерой. Неудивительно, что он некоторое время молчал, ошеломленный и сбитый с толку. Наконец он смог — бледный и холодный — поднять свои сцепленные руки, глаза и свое сердце в безмерной благодарности Творцу Милосердия, Открывателю Тайн, Господу Жизни и Истины.

— И где же этот Чарльз Арчер - жив он или мертв? - настаивал Мервин со страшной мольбой.

‘ Да, где его поймать и как — Мертвого? Что ж, видите ли, для одних он мертв, а для других жив; живой или мертвый, в один прекрасный день я наведу вас на его след, если вы будете верны мне; но не сейчас, и если вы превратитесь в оленя или назовете мое имя живой душе (и тут мистер Айронс произнес клятву, какую, я надеюсь, не часто произносят приходские клерки, и которая открыла бы глаза доброго доктора Уолсингема от удивления и ужаса), вы никогда больше не услышите от меня ни слова, и я думаю, сэр, что вы потеряете свою жизнь.

- Ваши угрозы насилия меня не касаются, я могу сам о себе позаботиться, - надменно сказал Мервин.

Клерк улыбнулся какой-то странной улыбкой.

- Но я уже поклялся своей священной честью не упоминать вашего имени и не выдавать вашу тайну.

- Что ж, наберитесь терпения, и, может быть, я не задержу вас надолго; но, может быть, мужчине нелегко решиться на то, что ждет менявпереди.

После паузы Айронс продолжил:

— Ну, сэр, видите ли, мистер Арчер сел у камина и выкурил трубку, и смотреть на него было, можно сказать, легко и приятно, как и подобает мужчине; и он заказывал карты, когда милорду это было нужно, и все остальное, что ему было нужно, был занят и суетился - как я впоследствии подумал, чтобы они оба хорошенько запомнили, что он был с ними в комнате.

Я входил в комнату и выходил из нее с тем или иным предметом, и каждый раз, проходя мимо комнаты мистера Боклерка, я пугался все больше и больше; и, по правде говоря, я был напуган и не знаю, как справлялся со своими делами; каждую минуту ожидал услышать крик из комнаты покойника.

‘ У мистера Эдвардса была назначена встреча, он сказал — ничего хорошего, можете быть уверены, — они были чертовски распутными людьми, - которые спасали вас от присутствия. Ни он, ни милорд не проиграли, я полагаю, ничего, что могло бы значить друг для друга; и милорд, ваш отец, не затруднился с отъездом, но снова начал звать мистера Боклерка и проклинать его — как это делает полупьяный человек, производя сильный шум; и: “Куда он пошел?” и: “Где его комната?” и: “... он, он сыграет или сразится со мной”. Видите ли, сэр, в тот раз он проигрывал направо и налево, и был сердитым человеком, а выпивка сделала его наполовину безумным. и я не думаю, что он правильно понимал, что делает. И вышел в вестибюль вместе с ним, клянясь, что должен отомстить ему, иначе он узнал бы причину.

“Где комната мистера Боклерка?” — кричит он мне, как будто хочет ударить; мне было наплевать на это, но я побоялась сказать — у меня словно комок застрял в горле - и я уставилась на мистера Арчера; и он окликает горничную, которая поднималась по лестнице: “Где лежит мистер Боклерк?” и она, узнав его, сразу говорит: “Цветок де люс”, — и указывает на комнату; и с этими словами милорд, пошатываясь, подошел к двери с опущенной рукой. с мечом в руке, крича ему, чтобы он выходил, и возясь со шпилькой; он не мог открыть ее; поэтому он вышиб ее пинком и вошел вместе с ним, а мистер Арчер стоял у него под локтем, как бы успокаивая его; и я, не знаю как - позади него.

К этому времени он довел себя до безумного азарта и говорит: “Будь проклято твое лисье чутье — если ты не будешь играть как мужчина, ты можешь умереть как собака”. Я думаю, что эти слова погубили его; горничная услышала их снаружи; и он нанес мистеру Боклерку с полдюжины ударов рукояткой маленькой шпаги по телу, тут и там, совершенно нетвердо; и “Подождите, милорд, вы причинили ему боль”, - кричит мистер Арчер так громко, как только может кричать. “Убери свой меч, ради всего Святого”, — и он по—дружески затевает что-то вроде потасовки с милордом, чтобы обезоружить его, и отталкивает его, и “Сбрось покрывало и посмотри, куда он ранен”, - говорит он мне; я так и сделал, и там была большая лужа крови - мы все об этом знали - и милорд выглядел потрясенным, когда увидел это. “Я не это имел в виду, - говорит милорд, - но, - говорит он с угрюмым проклятием, - ему хорошо послужили”.

‘ Я не знаю, был ли Гласкок в комнате все это время или нет, возможно, был; во всяком случае, впоследствии он поклялся в этом; но я гарантирую, что вы читали протокол судебного разбирательства. Вскоре комната наполнилась людьми. Мертвец был еще теплым — для нас это было хорошо. Итак, они подняли его; и один был за то, что пытался сделать то одно, то другое; а милорд все это время сидел, как дурак, у стены; и вот он встает и говорит: “Я надеюсь, что он не умер, но если это так, клянусь честью, это несчастный случай - не более. Я призываю в свидетели Небеса и людей, которые сейчас присутствуют; и клянусь своей священной честью, как пэра, я имел в виду не более пары ударов ”.

“Вы слышите, джентльмены, что говорит милорд, он имел в виду всего лишь пару ударов, а не лишение себя жизни”, - кричит мистер Арчер.

И мой господин повторяет это снова, чертыхаясь, как святой Петр в зале суда.

‘ Итак, поскольку никто не вмешивался в дела милорда, он уходит, намереваясь, я полагаю, вообще сбежать, если сможет. Но мистер Андервуд скучал по нему и говорит: “Джентльмены, где милорд Дюноран? мы не должны допустить, чтобы он ушел”; и он последовал за ним — двое или трое других шли вместе с ним, и они встретили его в шляпе и плаще в вестибюле, и он сказал, встав между ним и лестницей:

- Милорд, вы не должны уходить, пока мы не увидим, чем закончится это дело.

“Все кончится вполне благополучно”, - говорит он и без лишних слов уходит обратно.

— Итак, вы знаете остальное - чем закончилось это дело, по крайней мере для него.

- И вы тот самый Зекиэль Айронс, который был свидетелем на процессе? - спросил Мервин, устремив на него странный взгляд, полный страха и отвращения.

‘ То же самое, - упрямо повторил Айронс и, помолчав, добавил: - но я поклялся очень немногому; и все, что я сказал, было правдой, хотя и не всей правдой. Посмотрите на процесс, сэр, и вы увидите, что именно мистер Арчер и Гласкок поклялись выступить против милорда, а не я. И я сам не думаю, что Гласкок вообще был в комнате, когда это произошло, поэтому я так не думаю.

- А где этот негодяй Глэскок и этот двойной убийца Арчер; где он?’

- Ну, Гласкок лепит глину.

- Что вы имеете в виду?

‘ Под землей столько-то дней. Послушайте: мистер Арчер уехал в Лондон, остановился в "Хаммам“, и Гласкок согласился со мной покинуть ”Пеструю лошадь". Мы оба были встревожены и планировали вместе поехать в Лондон; и что же он делает — меньшее ему не помогло бы, — но он пишет что-то вроде письма, прося денег у мистера Арчера под угрозой. Это, как вы знаете, было после суда. Итак, ответа не последовало; но через некоторое время — совершенно неожиданно — мистер Арчер сам приходит в “Пеструю лошадь”; тогда я не знал, что Гласкок написал ему письмо, потому что он намеревался оставить все, что мог бы получить, при себе. “Итак, - говорит мне мистер Арчер, встречая меня у насоса на конюшенном дворе, - это было умное письмо, которое вы с Гласкоком написали мне в город”.

- И я сказал ему, что впервые слышу об этом.

“Почему, - говорит он, - ты хочешь сказать, что тебе не нужны деньги?”

Не знаю, почему, но на меня нашло что-то вроде поворота, и я сказал: “Нет”.

“Ну, - говорит он, — я собираюсь продать лошадь и рассчитываю получить деньги завтра; вы с Гласкоком должны подождать меня снаружи” — Кажется, деревня называлась Мертон, я не уверен, потому что никогда не видел ее ни до, ни после, — “и тогда я дам вам немного денег”.

“Я ничего не возьму”, - говорю я.

“Что, денег нет?” - спрашивает он. “Идем, идем”.

“Говорю вам, сэр, я ничего не потерплю”, - говорю я. Что-то, видите ли, нашло на меня, и я был настроен более решительно, чем когда-либо. Я всегда боялся его, но теперь я боялся его, как Вельзевула. - Я сыт по горло вашими деньгами, сэр; и вот что я вам скажу, мистер Арчер, я думаю, что лучше всего прекратить наши отношения, и я бы предпочел, с вашего позволения, сэр, никогда вас больше не беспокоить.

“Ты странный пес”, - говорит он, пристально глядя на меня и некоторое время размышляя, как будто мог заглянуть в мои мысли и был отвлечен тем, что там обнаружил. — “Ты странный пес, айронс. Гласкок, видите ли, лучше знает мир; и поскольку вы с ним вместе едете в Лондон, а я должен подвезти беднягу, я встречу вас на другой стороне Мертона, за карьером — вы знаете болото — в пятницу вечером, после наступления темноты, скажем, в семь часов, — нам нужно вести себя тихо, вы знаете, а то люди будут болтать.

- Что ж, сэр, мы, конечно, встретились с ним в нужное время и в нужном месте.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXII.

В КОТОРОЙ ПОЯВЛЕНИЕ МИСТЕРА АЙРОНСА ПОГЛОЩАЕТСЯ ТЬМОЙ.

Ночь была довольно темная — очень мало луны, — и он заставил нас свернуть с дороги на вересковую пустошь — она казалась черной и уродливой, простираясь на четыре или пять миль, сплошь вереск и черный торф, участки небольших неровных холмов и время от времени лужи или озерца. А он все время оглядывался на дорогу, и из него не вырвалось ни слова. Что ж, мне совсем не хотелось встречаться с ним, если я могла этого избежать, но я боялась его; и я подумала, что он может подумать, что я замышляю что-то недоброе, если я откажусь. Поэтому я решил сделать так, как он мне велел, на этот раз, а потом покончить с ним.

К этому времени мы были уже в миле от дороги, перевалили через невысокий холм, и ни взад, ни вперед, ни в какую другую сторону мы не могли видеть ничего, кроме вересковой пустоши; и я внезапно остановился и сказал: “Мы уже достаточно далеко, дальше я не пойду”.

“Хорошо, — говорит мистер Арчер, — но давайте пойдем вон туда, где камни, - мы можем посидеть и поговорить, потому что я устал”.

‘ Там было с полдюжины белых камней рядом с одним из этих черных озер. Во время прогулки по вересковой пустоши мы почти не разговаривали. Осмелюсь сказать, каждому из нас было о чем подумать.

“Этого хватит”, - говорит мистер Арчер, останавливаясь у бассейна; но он не сел, хотя камни были там. - Итак, Гласкок, я здесь, и цена моей лошади у меня в кармане; чего ты хочешь?

- Ну, когда дело дошло до сути так внезапно, Гласкок выглядел немного застенчивым, опустил голову, повел плечами и немного переступил с ноги на ногу, думая, что бы такое сказать.

“Черт возьми, парень, чего ты боишься? мы друзья”, - весело говорит мистер Арчер.

“Разумеется, сэр, - говорит Гласкок, - я не имел в виду ничего другого”.

— И при этих словах мистер Арчер рассмеялся и сказал, что он ...

“Ну же — ты ходишь вокруг да около — давай послушаем, что у тебя на уме”.

“Ну, сэр, это есть в моем письме”, - говорит он.

‘Ах, Гласкок, - говорит он, - это письмо с угрозами. Я не думал, что ты так сослужишь мне службу. Что ж, нужда обязывает, когда за рулем дьявол ”. И он снова засмеялся, пожал плечами и сказал, засовывая руку в карман: “Там осталось шестьдесят фунтов; это все, что у меня есть; ну же, будь скромным — что ты скажешь?”

“Вы получили много золота от мистера Боклерка”, - говорит Гласкок.

“Ничуть не больше, чем я хотел”, - говорит он, снова смеясь. — А у кого, скажите на милость, было больше прав - разве я не убил его?

Его разговоры и смех пугали меня все больше и больше.

“Ну, тогда я был вам верен, сэр, не так ли?” - говорит Гласкок.

“Дубовое сердце, сэр, верное, как сталь; а теперь, сколько вы хотите? Не забывай, это все, что у меня есть, — и я на локтях; а вот и мой друг Айронс тоже, а?

“Мне ничего не нужно, и я ничего не возьму, - говорю я. - ни шиллинга— ни полпенни”. Видите ли, что-то подсказывало мне, что ничего хорошего из этого не выйдет, и, кроме того, я был напуган.

“Что? ты не хочешь принять участие, айронс?” - спрашивает он.

“Нет, это ваши деньги, сэр, я не имею права на шесть пенсов и не потерплю их, — говорю я. — И точка”.

‘Ну, Гласкок, что скажешь? — ты слышишь Айронса”.

“Пусть айронс говорит сам за себя — он для меня никто. Вам следовало подумать обо мне, когда у мистера Боклерка забрали все эти деньги — один сделал столько же, сколько другой, — и если это было всего лишь попридержанием языка, все равно для вас это дорогого стоит.

“Я не отрицаю — сделку — всего. Послушай ... Здесь шестьдесят фунтов ... Но, Марк, это все, что у меня есть ... Сколько?

“Мне тридцать, и я не возьму меньше”, - довольно угрюмо заявляет Гласкок.

“Тридцать! ”это много, но, учитывая все обстоятельства, возможно, не слишком много", — говорит мистер Арчер.

И с этими словами он вынул правую руку из кармана бриджей и выстрелил ему в сердце из пистолета.

Ни слова, ни движения, ни стона Гласкок не издал; но, как бы дернувшись, он упал навзничь, ударившись головой о край озера.

— Кажется, я что—то сказал ... Не знаю ... я был почти так же мертв, как и он ... Потому что я вообще не думал, что что—то такое плохое может быть поблизости.

— Ну же, айронс... Что с тобой ... успокойся, сэр... Помоги мне, и с тобой ничего не случится.

К этому времени пистолет, из которого он стрелял, был у него в левой руке, а заряженный - в правой.

“Это его собственный поступок, айронс. Я не хотел этого; но я защищу себя и не стану рисковать своей жизнью ради выкупа от рук еврея или Иуды, - сказал он, улыбаясь сквозь свои черные волосы, белые, как могильная плита.

“Я ни то, ни другое”, - отвечаю я.

“Я знаю это, - говорит он. - и поэтому ты здесь, а он там”.

“Ну, теперь, я полагаю, все кончено”, - говорю я. Я подумывал о том, чтобы сбежать.

“Не уходи пока, - говорит он, как человек, просящий об одолжении; но он приподнял пистолет на дюйм или два, резко дернув запястьем. - Ты должен помочь мне спрятать этого мертвого дурака”.

‘ Ну, сэр, у нас было три или четыре часа холодной работы — мы привязали камни к его одежде, погрузили его поближе к берегу и замуровали еще. Это была нелегкая работа, могу вам сказать, глубина воды была около четырех футов, хотя сезон был засушливый; а потом мы отвалили ему приличный кусок берега; и, сделав его совсем гладким, мы оставили его на произвол судьбы; и я никогда не слышал никаких разговоров о том, что там нашли тело; и я полагаю, что сейчас он там, где мы его оставили.

И Айронс застонал.

Итак, мы вернулись молчаливые и достаточно усталые, и я смертельно боялась его. Но он не хотел причинить мне вреда. К счастью, есть некоторый риск в том, чтобы разделаться с парнем, и это может сделать только дурак без веской причины; и когда мы снова тронулись в путь, я свернул на лондонскую дорогу, а он повернулся ко мне спиной, и я не знаю, куда он направился; но, без сомнения, его планы были хорошо продуманы.

‘ Могу вам сказать, что для меня это была ужасная прогулка в полном одиночестве по этой пустоши. Было смертельно темно; и были места на дороге, где мои шаги отдавались эхом, и я не мог сказать, но это мистер Арчер следовал за мной, может быть, передумав, или что-то столь же плохое, если такое вообще возможно; и много раз я резко оборачивался, ожидая увидеть его, или, может быть, того другого парня, позади, потому что, видите ли, я вздрагивал, как тогда, когда он застрелил Гласкока; и еще долго потом меня била дрожь.

‘ Теперь, видите ли, Гласкок мертв и больше не может рассказывать сказки, как и мистер Боклерк, и доктор Стерк, можно сказать, тоже мертв; и я думаю, он знал — то есть— кое-что вспомнил. Видите ли, в ту ночь, когда мистер Боклерк расстался с жизнью, он лежал в чем-то вроде гардеробной рядом с его комнатой, и дверь была открыта; но ему было плохо после падения, на руке у него были шины, и он принимал настойку опия — что-то вроде транса, — и на дознании он ничего не мог сказать; но я думаю, что после он более или менее вспомнил кое-что об этом. И мистер Айронс повернулся, снова подошел очень близко к Мервину и очень мягко сказал: "И я думаю, что его убил Чарльз Арчер".

- Значит, Чарльз Арчер был в Дублине, возможно, в Чаплизоде, в течение последних нескольких месяцев? - воскликнул Мервин, испытывая нечто вроде агонии.

‘Я этого не говорил, ’ ответил Айронс. ‘Я сказал тебе правду — это правда, — но призрака не поймаешь, — и кто поверит моей истории? и все это было так давно. И предположим, я скажу правду и смогу свести тебя с ним лицом к лицу, мир не поверит моему рассказу, и тогда я был бы пропащим человеком, так или иначе — возможно, никто не смог бы сказать как — я расстался бы с жизнью раньше, чем через год, и весь мир не смог бы меня спасти.

— Возможно... возможно, Чарльз Наттер и есть тот самый человек, и мистер Дейнджерфилд что-то о нем знает, - воскликнул Мервин.

Айронс ничего не ответил, но несколько секунд сидел молча у огня, являя собой живое воплощение апатии.

‘ Если ты назовешь меня по имени или проболтаешься хоть об одном слове, которое я тебе сказал, я навсегда замолчу, ’ медленно произнес он с тихим ругательством, но при этом очень побледнел, и каким синим казался его подбородок, какой мрачной была его улыбка на сияющем лице и с закрытыми веками. Вы должны предположить, сэр, что мистер Дэнджерфилд, возможно, догадывается о нем. Что ж, он умный человек и знает, как соединить то и это вместе; и был добр к доктору Стерку и его семье. Вы знаете, он хороший человек; и, говорят, он длинноголовый джентльмен; и если он возьмет дело в свои руки, то не хуже других сумеет это осуществить. Но тонуть или плыть - мое решение принято. Чарльзу Арчеру, где бы он ни был, не понравится, что я ухожу — он почует опасность в ветре, сэр. Я не могла остаться — он бы заполучил меня — понимаете, тело и душу. Мне пора было уходить — и уходи или оставайся, я не вижу перед собой ничего, кроме плохого. Это был ужасный день, когда я когда-либо видел его лицо; и, во всяком случае, для меня было бы лучше наложить гипс на свою жизнь, а на это я почти решился; только, видите ли, мое сердце предчувствует меня — и так оно и есть. Я никак не могу принять решение.

Некоторое время Мервин стоял в агонии нерешительности. Я уверен, что не могу понять всего, что он чувствовал, поскольку никогда не был, слава Богу! в подобной ситуации. Я только знаю, как много зависело от этого, и я не удивляюсь, что на несколько секунд у него мелькнула мысль арестовать эту худую, бледную, зловещую фигуру у камина и объявить его, по его собственному признанию, соучастником убийства Боклерка. Мысль о том, что он ускользнет от него и ключ к оправданию, богатству и счастью будет навсегда потерян, была настолько ужасной, что мы должны извинить его за то, что он на мгновение забыл о своем обещании и выбросил из головы терпение и даже политику.

Но это было всего лишь преходящее искушение, и здравый смысл поддержал честь. Ибо он был убежден, что какая бы вероятность ни существовала привести Айронса к критической точке, ничто не могло привести его туда; и что Айронс, когда-то упрямый и невыполнимый, все его надежды рухнут.

‘ Я ухожу, ’ сказал Айронс со спокойной отрывистостью. ‘ и очень рад, что буря все еще бушует, ’ добавил он в измученном раздумье и со странной страдальческой улыбкой. ‘В темноте и в бурю — будь он проклят! — Я повсюду вижу его лицо. Я не знаю, как ему удается так меня контролировать", - и он снова выругался и мрачно застонал. "Такая ночь, как эта, — мой шанс, и вот он настал".

- Вспомни, ради Бога, вспомни, - сказал Мервин с мучительной настойчивостью, следуя за ним по коридору к задней двери.

Айронс ничего не ответил; он шел прямо, не поворачивая головы, только поднял руку движением назад, как человек, который молча предостерегает другого от опасности.

Итак, Айронс вышел в ночь и ревущую бурю, темный и одинокий, словно злой дух в пустынных местах; и Мервин запер за ним дверь, вернулся в кедровую гостиную и долго оставался там один в глубоком и неестественном волнении.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXIII.

ОБ ОДНОМ ДЖЕНТЛЬМЕНЕ С ЧЕРНОЙ ПОВЯЗКОЙ НА ГЛАЗУ, КОТОРЫЙ НАНЕС НЕСКОЛЬКО ВИЗИТОВ ДАМЕ В ЧАПЕЛИЗОДЕ И ЕГО ОКРЕСТНОСТЯХ.

Утром, хотя ветер несколько стих, было по-прежнему уныло и дико; и, к ужасу бедной миссис Макнамара, когда она после завтрака в одиночестве сидела у окна, поскольку мисс Мэг и майор были за границей, к дверям, которые были открыты, подъехала наемная карета. Горничная стояла на ступеньке, продавая рыбу по дешевке с ядовитой дамой, у которой было полное сито, от которого нужно было избавиться.

Джентльмен с крупным нездоровым лицом и повязкой на одном глазу высунул из окна свою неприятную физиономию, черный парик и треуголку и крикнул кучеру, чтобы тот его выпустил.

Он вышел, несколько неряшливый, в не слишком хорошо вычищенном пальто, держа в руке небольшой сундучок, обтянутый позолоченной малиновой кожей, очень потрепанный, и несколько церемонно помог выйти даме. Эта дама, ступив на землю длинной ногой в черном шелковом чулке, окинула окна дома из-под своего бархатного капюшона острым и злобным взглядом; и на самом деле она была миссис Мэри Мэтчвелл.

При виде нее сердце бедной миссис Мак подскочило ко рту, а затем с ужасным стуком упало куда-то в низ живота. Грязный, унылый джентльмен, размахивая красным чемоданом в руке, лениво прохаживался взад-вперед, чтобы вытянуть ноги на тротуаре, проветрить свое большое мертвенно-бледное лицо и вдохнуть деревенский ветерок.

Тем временем миссис Мэтчуэлл, обменявшись мимолетным словом со служанкой, которая помрачнела и отпрянула, словно перед ней промелькнуло привидение, запахнула шуршащие шелка, несколькими длинными шагами бесшумно поднялась по узкой лестнице и предстала перед бедной леди, желтоватая и страшная в своих соболях.

Сделав два усилия, миссис Мак встала, сделала небольшой, потом очень вежливый жест, потом снова маленький, попыталась заговорить и почувствовала, что вот-вот упадет в обморок.

‘ Видишь ли, - говорит Мэри Мэтчвелл, - мне нужно двадцать фунтов, но не набирайся. Ты должна сделать усилие, моя дорогая, — это последнее. Приди, не унывай. Я заплачу вам, когда вернусь в свою собственность, через три недели; но судебные издержки должны быть оплачены, и деньги у меня должны быть.

После этого миссис Мак в агонии стиснула руки и "настроила трубки".

М.М. была склонна терять терпение, и когда она это делала, вид у нее был самый преступный, и так, что бедная мягкая миссис Мак трепетала.

‘ Это всего лишь двадцать фунтов, женщина, ’ строго сказала она. ‘ Хаб-буб-буб-бу-ху-ху, - всхлипывала толстая и несчастная миссис Макнамара. ‘ Это будет все о — Я могу с таким же успехом рассказать это сама. Я разорен! Мои венецианские кружева, мои часы, незакрашенная парча. Так не пойдет. Я должна сказать своему брату; я бы предпочла наняться уборщицей и уморить себя голодом до скелета, чем пытаться занять еще денег.

Миссис Мэтчуэлл приблизила лицо к заплаканному лицу вдовы и околдовала ее своим ужасным взглядом, как кошка околдовывает птицу.

‘ Будь ты проклята, женщина, неужели ты думаешь, что я хочу тебя ограбить? — Это даже не подарок, а всего лишь ссуда. Прекрати реветь, ты, старый болтун! или я разнесу о тебе по всему городу в течение пяти минут. Ссуда, мадам; и вам не нужно будет платить ее в течение трех месяцев — целых трех месяцев — вот!

Что ж, на этот раз все закончилось так же, как и прежде — бедная миссис Мак уступила. На самом деле у нее не было ни одной монеты в кроне, которую она могла бы назвать своей; но М. М. был любезен и отпустил ее по переводному векселю, природу которого несчастная вдова так и не смогла постичь до конца своих дней, хотя вскоре это причинило ей немало огорчений.

Мэри Мэтчвелл ушла со своей добычей, оставив после себя запах бренди. Ее грязный и зловещий оруженосец неуклюже оказал ей любезность и, не глядя ни направо, ни налево, забрался в карету вслед за ней со своим красным чемоданом в руке; и экипаж снова тронулся и, позвякивая колесами, помчался по направлению к дому Наттера, Миллс, где ее последний визит закончился так трагически.

Так вот, случилось так, что как раз в тот момент, когда эта карета с ее мрачными пассажирами остановилась у Миллс, доктор Тул стоял на ступеньках и, по своему обыкновению, давал Могги напутствие на прощание, ибо бедная маленькая миссис Наттер была повергнута в новый пароксизм ужасным известием о смерти своего Чарли и теперь лежала на кровати, заливая слезами подушку.

— Это многоквартирный дом под названием "Миллс", в котором раньше жил покойный Чарльз Наттер, а? - спросил джентльмен, высовываясь из окна, прежде чем кучер успел подойти к двери.

‘ Так и есть, сэр, ’ ответил Тул, отставляя Могги в сторону и подозревая, но не мог понять, в чем дело, и решил показать себя с лучшей стороны, не прочь послушать, по какому поводу был нанесен визит. - Но миссис Наттер очень плохо себя чувствует, сэр; фактически, она в своей спальне, сэр, и лежит на своей кровати.

‘ Миссис Наттер здесь, сэр, ’ флегматично ответил мужчина. Он только что вышел на площадку перед дверью и протянул руку Мэри Мэтчуэлл, которой помог выйти.

-Это миссис Наттер, родственница покойного Чарльза Наттера из Миллс, Нокмарун, приход Чаплизод.

- К вашим услугам, сэр, - сказала Мэри Мэтчвелл, отбросив сдержанную вежливость и готовясь проплыть мимо него.

‘ Не так быстро, мэм, пожалуйста, ’ сказал Тул удивленно, но все же достаточно сурово и быстро. - Иди к себе, Могги, и запри кухонную дверь.

И, оттолкнув горничную, он с грохотом захлопнул дверь. Он едва успел, и Мэри Мэтчвелл, сбитая с толку и бледная, предстала перед доктором, с дьявольским блеском на лице.

- Кто ты такой, человек, что осмеливаешься захлопнуть мою собственную дверь у меня перед носом? - спросил бельдаме.

‘ Меня зовут Тул, мадам, ’ сказал маленький доктор с надменным видом и поклоном. "Я имею честь присутствовать здесь в профессиональном качестве".

‘ Хо! деревенский прокурор! - воскликнула гадалка, явно не сверившись ни с картами, ни с планетами. - Что ж, сэр, вам лучше отойти в сторону, потому что я вдова Наттер, и это мой дом; и чтоб мне сгореть, но так или иначе, я войду.

‘ Вам лучше избегать вторжения на чужую территорию, мэм, и лучше воздержаться от взлома; и вы можете колотить в дверной молоток, пока не устанете, но вас не впустят, ’ возразил Тул. - А что касается того, что вы вдова Наттер, мэм, то есть вдова бедного Чарльза Наттера, которого недавно нашли утонувшим, я был бы рад узнать, мэм, как вы это выясняете.

‘ С вашего позволения, мадам, останьтесь, - вмешался похожий на мертвеца мужчина с большим лицом. "Мы здесь, сэр, для того, чтобы заявить о вступлении во владение этим многоквартирным домом и его принадлежностью, а также всеми деньгами, мебелью и прочим имуществом покойного Чарльза Наттера; и, поскольку нам отказано во въезде, мы направим определенные предостережения и другие уведомления таким образом, как того пожелает суд при данных обстоятельствах и в вашем присутствии, поскольку, по вашему признанию, мы являемся адвокатом Сары Харти, называющей себя Наттер... "

- Я этого и не говорил, - сказал Тул, слегка вздернув подбородок.

При этом крупное лицо джентльмена приняло хитрое выражение.

‘ Что ж, у нас есть свои соображения по этому поводу, сэр, ’ сказал он. - Но, с вашего позволения, мы постучим в дверь холла.

‘ Вот что я вам скажу, сэр, ’ сказал Тул, который не полагался на мудрость женского гарнизона и серьезно опасался, что по первому же настойчивому зову горничные откроют дверь и неприглядная пара займет жилище бедной миссис Наттер. - Я не буду возражать против получения уведомлений. Вон там, наверху, у окна стоит служанка, но вы не должны шуметь; миссис Наттер, бедняжка, больна и страдает ипохондрией и не выносит шума; но я разрешаю разносить объявления, потому что, видите ли, мы можем позволить себе щелкнуть перед вами пальцами. Послушай, Могги, приоткрой приоткрытое окно и достань бумаги, которые тебе вручит этот джентльмен. Вот, сэр, на кончике вашей трости, пожалуйста, — очень хорошо.

‘ Сойдет, они у нее есть. Спасибо, мисс, ’ с усмешкой сказал практикующий юрист. - А теперь, мэм, нам лучше всего обратиться в Суд по Прерогативам.

Мэри Мэтчвелл рассмеялась одним из своих бледных злорадных смешков, глядя на горничную в окне, которая стояла там с бумагами в руке в каком-то ужасе.

"Неважно", - сказала себе Мэри Мэтчвелл и, быстро забравшись в экипаж, снова сверкнула мерзкой улыбкой в окно "Миллс", поправляя свой черный наряд.

- В Верховный суд, - сказал адвокат кучеру.

- В этом доме я проведу ночь, - сказала Мэри Мэтчуэлл с ужасающей кротостью, когда они отъезжали, все еще оглядываясь на него со своей особенной улыбкой; а затем она откинулась назад с насмешкой превосходства на бледном лице, и мрачная усталость духа, который не знает покоя, свирепо глянула из глубоких, измученных стекол ее глаз.

Когда Тул проводил машину взглядом, вы можете быть уверены, что он, не теряя времени, зашел в дом и там занялся бумагами, что несказанно озадачило его.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXIV.

В КОТОРОЙ ДОКТОР ТУЛ В СВОИХ САПОГАХ НАВЕЩАЕТ МИСТЕРА ГЭМБЛА И ВИДИТ УРОДЛИВОГО КЛИЕНТА ЭТОГО ДЖЕНТЛЬМЕНА; И ЧТО-ТО ПЕРЕСЕКАЕТ ПУСТУЮ КОМНАТУ.

Вот заговор с целью отомстить! ’ пробормотал Тул. ‘ Если бы кто-нибудь мог разобраться в этом. Вдова! — Посмотрим: ведь она не похожа ни на одну женщину, которую я когда—либо видел. Миссис Наттер, конечно!’ - и он не смог удержаться от смеха над этим тщеславием. ‘Бедный Чарльз! Это смешно, хотя, клянусь жизнью, мне это не нравится. Просто возможно, что все это так же верно, как Евангелие — это самая дьявольски выглядящая пара, которую я видел вне скамьи подсудимых — будь они прокляты — за многие дни. Я бы не удивился, если бы они были грабителями. Вдова выглядит как мужчина в нижних юбках — эй! — дьявольски похоже. Думаю, я отправлю Морана и Брайена ночевать в дом. Но, черт возьми! если бы это было так, они бы не вышли днем, чтобы поднять тревогу. Привет! Могги, брось мне одну из этих газет, пока я не пойму, о чем там речь.

Поэтому он проигнорировал замечание, которое его спровоцировало, потому что наполовину не мог его понять, а ему было очень любопытно.

‘ Ладно, береги это, Могги, ’ сказал он. — Хм... в конце концов, это действительно похоже на юридический бизнес, и я верю, что это таки есть. Нет, они не взломщики, а грабители другого сорта — и похуже, я заберу своего дэви.

‘ Послушай, ’ сказал он, когда его осенила какая-то мысль, - брось мне снова обе эти бумаги — будь хорошей девочкой. Полагаю, о них следует позаботиться, и я сегодня же увижусь с адвокатом бедного хозяина, вы не возражаете? и мы объединим наши усилия — и это верно — реликт действительно!"

И, торжественно приказав себе крепко запирать двери и окна, кивнув и помахав рукой госпоже Могги, пробормотав половину предложения или ругательства про себя и напрягая свое воображение в поисках разгадки этого нового затруднения, он застегнул карман поверх юридических документов и с важным видом направился в деревню, где его ждала оседланная кляча, а Джимми прогуливал ее взад-вперед перед дверью в приемную доктора.

В то утро Тулу предстояла печальная миссия. Но, хотя врач по праву является защитником жизни, он также знаком со смертью и привык видеть знакомые лица в этой замечательной маске. Поэтому он уехал с большим хладнокровием, хотя и с не меньшим сожалением, чем любой другой человек, чтобы пролить как можно больше света на предмет расследования, которое должно было состояться на теле бедного Чарльза Наттера.

Маленький доктор, направляясь в Рингсенд, без необходимости сворачивать направо или налево, натянул поводья у дверей мистера Люка Гэмбла на Слепой набережной, поверенного покойного Чарльза Наттера, и, спрыгнув на землю, дребезжащим голосом вызвал его.

Это был пыльный, унылый, обшитый деревянными панелями старый дом — действительно, два старых дома соседствовали — с дверями, пробитыми в перегородках, с неровными этажами— соединенными ступенями вверх и вниз, и с тремя огромными лестницами, что сбивало с толку. Сквозь окна это было нелегко разглядеть, такое фантастическое отображение толстым слоем пыли и грязи покрывало стекла.

Люк Гэмбл, как и весь дом, знавал лучшие времена. Это была не его вина, но сбежавший партнер едва не разорил его, и, хотя он оплатил их обязательства, это далось ему с трудом, оставив его бедняком, разрушив его связи и сделав дом слишком большим для его бизнеса.

Доктор Тул вошел в комнату клерка, и один из этих джентльменов провел его через пустую комнату в кабинет адвоката. Врач, спотыкаясь, поднялся на две ступеньки, проклиная этот дом за то, что джентльмен с гораздо большей вероятностью сломает себе шею, чем голодает, и обнаружил старину Гэмбла в бархатной шапочке и халате, беседовавшего с суровым, бледным и рябым пожилым человеком, неприятно щурившимся из-под черного парика, который что-то рассказывал медленно и с усилием, как человек, чья память пытается вернуть своих умерших, в то время как адвокат в очках на носу делал пометки. Говоривший резко замолчал и обратил свое бледное лицо и ревнивые, раскосые глаза на незваного гостя.

Люк Гэмбл выглядел смущенным и бросил дьявольски сердитый взгляд на своего клерка, а затем радушно принял доктора Тула.

Когда Тул закончил свое повествование и адвокат дочитал уведомления до конца, лицо мистера Гэмбла просветлело, затем потемнело и снова просветлело, и с очень многозначительным видом он сказал бледному, неприятному лицу, изрытому оспой:

- М.М., - и кивнул.

Его спутник протянул руку к бумагам.

"Не берите в голову, - сказал адвокат, - здесь есть то, что зажмет М. М. в крепкие тиски".

- А кто такой М.М., скажите на милость? - поинтересовался Тул.

- Когда были вручены эти уведомления, доктор? - спросил мистер Гэмбл.

- Меньше часа назад; но, я спрашиваю, кто, черт возьми, этот М. М.? - ответил Тул.

— М.М., - повторил адвокат, мрачно улыбаясь на обороте объявлений, лежавших на столе. - о М. М. можно услышать много странного; и город, да и вся страна, если уж на то пошло, хотят вскоре узнать о ней гораздо больше; и кто их обслуживал - судебный исполнитель или кто еще?

- Ну, толстый, широкоплечий негодяй с бычьей шеей, с двойным подбородком и большим круглым лицом цвета испорченных клецек с салом и черной повязкой на глазу, - ответил Тул.

— Очень похоже ... Он был один? - спросил Гэмбл.

— Нет - длинная, хитрая дьяволица в черном, которая выглядела так, словно могла перерезать тебе трахею, похожая в темноте на кошку, бледная, как бумага, и с огромными, черными, ввалившимися глазами.

— Да, именно так, - сказал Гэмбл, который во время этого диалога перебросил свой утренний халат через спинку стула, надел пальто и открыл небольшой шкафчик в стене, откуда достал парик и таким образом завершил свой туалет.

‘ И это все? ’ переспросил Тул. ‘ Что это? — что такое что?’

‘ Да ведь это Дэвид О'Риган — Грязный Дэви, как мы его называем. Я еще ни разу не встречал его по честному делу, а эта женщина - М.М.

‘ Эй! конечно — женщина — Я знаю — я помню; и он был готов выболтать тайну бедной миссис Макнамара, но вовремя опомнился. ‘ Это та самая гадалка, ведьма, М.М., Мэри Мэтчвелл; как вы знаете, одна из ее отпечатанных открыток была найдена в крови Стерка. Доктор Стерк, вы помните, что они выдали ордер на арест нашего бедного друга, вы знаете.

— Да, да, бедный Чарльз, бедный Псих. Вы идете на дознание? ’ спросил Гэмбл и внезапно остановился с выражением сильного страха на лице, слегка поманив рукой вперед, как будто что-то увидел.

В изменении выражения лица Гэмбла было что-то такое, что поразило Тула, который, увидев, что его взгляд направлен в открытую дверь в другом конце комнаты, вскочил со стула и заглянул в нее. Однако там не было видно ничего, кроме сумрачного и пустого прохода.

‘ Что ты видел, а? Что тебя напугало? ’ спросил Тул. — Можно подумать, ты видел Чокнутого, подобного ... подобному.

Гэмбл выглядел ужасно встревоженным при этих словах.

‘ Закрой ее, ’ сказал он, приближаясь к двери, на которую опиралась рука Тула. Тул взглянул еще раз и так и сделал.

— Да ведь там нет ничего похожего на... на женщин там, на Заводах, — продолжал доктор.

— А как насчет женщин? - спросил Гэмбл, казалось, не очень хорошо понимая, что говорит, все еще взволнованный - возможно, намереваясь поддержать разговор Тула.

‘ Ну, женщины... горничные, вы знаете ... слуги бедняги Наттера, там, на Мельницах. Они клянутся, что он разгуливает по дому, и они уверены, что видели его прошлой ночью.

‘ Тьфу! Сэр, это все тщеславие и вздор, женские фантазии , чума на них всех. А где бедная миссис Наттер? - спросил Гэмбл, нахлобучивая треуголку, беря трость и засовывая две или три пачки юридических бумаг в карманы пальто.

‘ Дома, на Мельницах. Она ночевала в деревне и поэтому пропустила привидение. Макнамары были очень добры. Но когда сегодня утром ей сообщили эту новость, бедняжка, она не захотела оставаться и отправилась домой; и вот она здесь, бедняжка, и это разбивает ей сердце.

Мистер Гэмбл не церемонился, поэтому он просто окинул комнату беглым и встревоженным взглядом, похлопал руками по карманам пальто, так что где-то глубоко в них зазвенела связка ключей. И все будет в порядке —

- Пойдемте, джентльмены, - сказал он, - я запру дверь. - и, не оглядываясь, он рассеянно бросился в свою пыльную прихожую.

— Закутайтесь в плащ, сэр, помните о своем кашле— воздух на улицах резкий, - сказал он, лукаво подмигнув своему уродливому клиенту, который поспешно понял намек.

- Это что, карета у дверей? - крикнул Гэмбл своим клеркам в соседней комнате, запирая за собой дверь своего уютного жилища; и, убедившись, что это так, он вывел компанию через боковую дверь, минуя комнату клерков, и так вниз по лестнице.

‘ Поезжайте в суд, ’ сказал адвокат кучеру ; и это было все, что Тул узнал об этом в тот день. Поэтому он вскочил на свою клячу и бодрой рысью продолжил свой путь в Рингсенд.

Я полагаю, когда он повернул ключ в своей двери и опустил его в карман бриджей, джентльмен-адвокат предположил, что в его личных покоях все в полной безопасности, хотя Тулу показалось, что он выглядел не совсем так, как раньше, после той внезапной перемены в выражении лица, которую он заметил.

День был пасмурный, и окна комнаты мистера Гэмбла были так затянуты паутиной, пылью и слякотью, что даже в солнечный день в них горел не более чем тусклый религиозный свет. Но в этот день жизнерадостный человек попросил бы пару свечей, чтобы рассеять полумрак и поддержать свое настроение.

Он еще не ушел, и комната была пуста минут десять, когда дверь, через которую он, казалось, смотрел на то неведомое нечто, приводившее его в ужас, тихо приоткрылась — сначала чуть—чуть, потом чуть сильнее, — затем в нее постучали, потом она приоткрылась сильнее, и темная фигура Чарльза Наттера с жесткими чертами лица и белыми глазницами, крадучись, скользнула в комнату, остановилась у стола и, казалось, прочитала одобрение лежавших там объявлений.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXV.

КАК ДЖЕНТЛЬМЕН НАНЕС ВИЗИТ В БРАСС-КАСЛ И ПРОЧИТАЛ ТАМ ЗАМЕТКУ В СТАРОЙ ГАЗЕТЕ.

После раннего завтрака Дэнджерфилд, по своему обыкновению, сидел за письменным столом и писал письма, держа под рукой аккуратно подписанные счета. Приятное морозное солнце пробивалось сквозь ветки голых кустарников и играло на ряби и неровностях Лиффи, а красногрудые птицы и воробьи подбирали крошки, которые экономка бросала им на улице. Он только что запечатал последнее из полудюжины писем, когда горничная открыла дверь в гостиную и сообщила ему, что на пороге находится джентльмен, который желает его видеть.

Дэнджерфилд поднял быстрый взгляд —

- А? — на всякий случай. Пригласи его войти.

И еще через несколько секунд в комнату вошел мистер Мервин с более чем обычно бледным и печальным выражением лица. Он низко и серьезно поклонился, когда слуга доложил о нем.

Дэнджерфилд встал с быстрой улыбкой, также поклонившись, и направился к нему с протянутой рукой, которую его посетитель, скорее для проформы, чем из сердечности, довольно холодно пожал.

— Рад видеть вас здесь, мистер Мервин, прошу вас, присаживайтесь — чудесное утро для прогулки у реки, сэр.

— Я взял на себя смелость навестить вас, мистер Дейнджерфилд...

- Ваш визит, сэр, я почитаю за честь, - вмешался хозяин Медного замка.

Легкий и церемонный поклон от Мервина, который продолжил: "С целью прямой и недвусмысленной просьбы пролить некоторый свет на вопрос, который в высшей степени важен, я должен быть проинформирован".

- Вы можете приказывать мне, мистер Мервин, - сказал Дэнджерфилд, скрестив ноги, откидываясь назад и вытягиваясь по стойке "смирно".

Мервин пристально посмотрел своими темными глазами на это белое и загадочное лицо с круглыми стеклянными глазами в серебряной оправе и теми тонкими морщинками презрения, которых он никогда раньше не замечал, прорисовавшимися вокруг рта и ноздрей.

- Тогда, сэр, я осмелюсь попросить вас рассказать все, что вы можете, о некоем Чарльзе Арчере.

Дэнджерфилд насмешливо склонил голову набок и улыбнулся самой слабой циничной улыбкой, какую только можно вообразить.

- Я ничего не могу раскрыть, потому что джентльмен никогда не посвящал меня в свои секреты, но все, что я могу рассказать, сердечно к вашим услугам.

- Вы можете указать на него, сэр? - спросил Мервин чуть менее сурово, поскольку не увидел следов осознания вины в суровом выражении лица и быстрых, непринужденных манерах джентльмена, который откинулся на спинку стула, освещенный ярким светом, и так небрежно скрестил ноги.

Дэнджерфилд улыбнулся, мягко покачал головой и пожал плечами - самое малое на свете.

- Вы что, не знаете его, сэр? - спросил Мервин.

— Что ж, — сказал Дэнджерфилд, слегка вздернув подбородок, сведя вместе кончики пальцев и непринужденно положив локти на подлокотники кресла, и вообще напустив на себя непроизвольный высокомерный вид, - Чарльз Арчер, возможно, вы не осознаете, был не самым уважаемым знакомым в мире; и мое знакомство с ним было действительно очень поверхностным - совершенно случайным - и длилось очень недолго.

- Могу я спросить вас, можете ли вы, не покидая этого города, дотронуться до него пальцем, сэр?

‘ Ну, не совсем удобно, ’ ответил Дэнджерфилд с тем же выражением циничного веселья. ‘В таком случае мы добрались бы до самой Флоренции, и даже тогда мы мало что выиграли бы от этого открытия".

- Но вы его знаете? - настаивал Мервин.

-Я это сделал, сэр, хотя и очень слабо, - ответил Дэнджерфилд.

- Насколько я понимаю, сэр, его время от времени можно встретить в этом городе? - продолжал его посетитель.

Есть только один человек, который его видит, и это приходской клерк — как его зовут? — Зекиэль Айронс — он его видит. Что, если мы пошлем к нему домой, приведем его сюда и все узнаем? - спросил Дэнджерфилд, которого, казалось, все это очень позабавило.

‘ Он покинул город, сэр, прошлой ночью; и у меня есть основания подозревать, что он решил больше не возвращаться. И я должен говорить прямо, мистер Дэнджерфилд, это не тема для шуток — слава и богатство благородной семьи зависят от поиска истины; и я либо лишусь жизни, сэр, либо открою ее.

Все та же циничная, насмешливая улыбка появилась на бледном лице Дэнджерфилда, который ободряюще сказал:

- Благородное решение, сэр, клянусь честью!

И мистер Дэнджерфилд, если вы только согласитесь помочь мне с вашими великими знаниями и тонкостью, раскрыв все, что вам известно или о чем вы догадываетесь, и обучите меня выяснению остального, чтобы я мог полностью прояснить эту ужасную тайну, я с радостью пожертвую состоянием, чтобы вознаградить вас за такие огромные услуги, и вы можете с уверенностью назвать свои условия и не сочтете их чрезмерными.

Впервые лицо Дэнджерфилда по-настоящему потемнело и стало суровым, но Мервин не мог понять, было ли это от гнева или глубокой задумчивости, а круглые очки вернули его пристальному взгляду белый отблеск, незрячий, как смерть.

Но суровый рот открылся, и Дэнджерфилд своим резким, отрывистым тоном сказал:

‘ Вы говорите необдуманно, сэр, и чуть не вывели меня из себя; но я вас прощаю; вы молоды, сэр, и, кроме того, вероятно, мало или вообще ничего обо мне не знаете. Кто вы такой, сэр, если считаете нужным так обращаться ко мне, который по крови и образованию такой же порядочный джентльмен, как любой другой на свете? Стимулы, которые вы рады предложить — вы можете обратиться к другому месту — они не для меня. Я забуду о вашей неосторожности и откровенно отвечу на любые вопросы, которые, насколько мне известно, вы соблаговолите задать.

Мервин извиняющимся тоном поклонился, и воцарилось молчание; после чего он воспользовался разрешением хозяина задать ему вопрос:

‘ Вы упомянули Айронса, клерка, мистера Дэнджерфилда, и сказали, что он встречается с Чарльзом Арчером. Вы серьезно?

‘ Ну, именно это я и имею в виду. Он думает, что видит его; но, если это так, клянусь честью, он видит привидение, - и Дэнджерфилд весело рассмеялся.

- Прошу вас, мистер Дэнджерфилд, подумайте обо мне, будьте серьезны и, ради всего святого, объясните, - сказал Мервин, явно сдерживая боль.

‘ Ну, ты же знаешь, не так ли? у бедняги здесь не совсем в порядке, ’ и он постучал по центру своего собственного высокого лба изящным кончиком белого среднего пальца. ‘ Я его немного видел; он рыболов, как и я; и прошлым летом он показывал мне, как ловят рыбу здесь, на реке, и часто очень забавлял меня. У него такие странные личинки! Я не говорю, заметьте, что он сумасшедший, у него много степеней, и он вполне компетентный приходской священник. Он ошибается всего в одном-двух пунктах, и один из них - Чарльз Арчер. Я полагаю, какое-то время он думал, что вы - это он; и Дэнджерфилд рассмеялся своим сухим, жестким смешком.

- Как вы думаете, сэр, где сейчас находится Чарльз Арчер? - настаивал Мервин.

- Ну, то, что от него осталось во Флоренции, - ответил Дэнджерфилд.

- Вы говорите, сэр, так, словно считаете его мертвым.

‘ Думаешь? Я знаю, что он мертв. Я знал его всего три недели и навещал во время болезни — был в его комнате за полчаса до его смерти и присутствовал на его похоронах", - сказал Дэнджерфилд.

- Умоляю вас, сэр, поскольку вы надеетесь на милосердие, не шутите в этом вопросе! - воскликнул Мервин, чье лицо было белым, как у человека, готового упасть в обморок после операции.

‘ Мелочь! Что вы имеете в виду, сэр? - яростно рявкнул Дэнджерфилд.

— Я имею в виду, сэр, это ... у меня есть информация, что он определенно жив, и я могу освободить память моего отца от ужасного обвинения, которое на ней лежит. Ты знаешь, кто я!"

- Да, сэр, лорд Каслмэллард рассказал мне.

- И я с радостью посвящаю свою жизнь тому, чтобы найти чертову зацепку в лабиринте, в котором я заблудился.

‘ Хорошо— это благочестивое и благоразумное решение, ’ сказал Дэнджерфилд с тихой усмешкой. ‘ А теперь, сэр, разрешите мне сказать пару слов. Ваша информация о том, что Чарльз Арчер жив, не стоит и вздоха сумасшедшего, который ее произнес, как я вам сейчас покажу. По странной случайности, сэр, мне понадобилась эта подшивка газет на прошлой неделе, чтобы помочь мне установить дату женитьбы сэра Гарри Уайатта. Ну, только вчера вечером, на что я мог наткнуться, кроме этого. Не будете ли вы так добры прочитать?"

Он быстро пролистал страницы, а затем остановился на этой маленькой новости, заключенной в небольшой абзац в самом низу колонки, и, указав на нее пальцем, подвинул том газет к Мервину, который прочел:

‘Скончался 4 августа от затяжной болезни в своей квартире во Флоренции, куда он приехал для поправления здоровья, Чарльз Арчер, эсквайр, джентльмен, который около трех лет назад дал чрезвычайно убедительные показания против лорда Дюнорана по обвинению в убийстве мистера Боклерка и был хорошо известен в Ньюмаркете. На его похоронах, которые были частными, присутствовали несколько английских джентльменов, находившихся тогда во Флоренции.

Мервин, смертельно бледный, с блестящими глазами, приложив руку ко лбу, словно для того, чтобы заслониться от невыносимого света и сосредоточить взгляд на словах, читал и перечитывал эти предложения с таким мучительным вниманием, с каким ни один критик еще не обращался к спорному отрывку из своего любимого классика. Но не было никакой возможности дать этому абзацу какое-либо утешительное толкование. Все было слишком просто и откровенно.

Возможно, это может быть правдой — настолько много. A Чарльз Арчер мертв, а еще один Чарльз Арчер, объект моих поисков, все еще жив, - сказал Мервин.

‘Эй! это меня не поразило, - сказал Дэнджерфилд, настолько удивленный, насколько это соответствовало умеренно хорошему воспитанию. ‘ Но я вполне могу объяснить, мистер Мервин, - продолжал он, внезапно сменив тон и манеры почти на любезность, - вашу готовность принять любую теорию, не совсем разрушающую надежды, которые, тем не менее, боюсь, зиждутся просто на видениях этого бедного ипохондрика Айронса. Но, несмотря на все это, вполне возможно, что что-то может показаться вам или мне в этом вопросе не совсем романтичным — эй? Но все же что-то. — Ты так и не рассказал мне, как чума Чарльз Арчер мог послужить тебе. Но об этом, возможно, мы поговорим в другой раз. Я просто хочу сказать, что любой опыт или способности, которыми я могу обладать, всегда к вашим услугам, когда вам заблагорассудится воспользоваться ими, как я уже пожелал.

Итак, ошеломленный, словно человек, бредущий во сне — все его надежды трепетали у него под ногами, — Мервин вошел в дверь маленькой гостиной в Медном замке, и Дэнджерфилд, проводив его до маленькой калитки, которая вела с большой дороги в этот многоквартирный дом, отпустил его там с поклоном и приятной улыбкой; и, постояв некоторое время, жилистый и прямой, засунув руки в карманы, он последовал за ним, когда тот удрученно удалялся, с той же странной улыбкой.

Когда он скрылся из виду, Дэнджерфилд вернулся в свою гостиную, всю дорогу улыбаясь, и встал на коврик у камина спиной к огню. Когда он остался один, на его лицо набежала тень, и он с задумчивым видом опустил взгляд на челку, заложив руки за спину, и начал поправлять и разглаживать ее носком ботинка.

Придурок, дурак и трус — тройная квалификация для озорства — я не знаю, почему он все еще жив. Айронс — открывается новая перспектива, и этот чертов молодой человек!’ Все это было не "мысленно извергнуто", как мы иногда читаем, а буквально произнесено бормотанием, как, я полагаю, время от времени бормочет себе под нос каждый. ‘Чарльз Арчер живой — Чарльз Арчер мертвый - или, как я иногда думаю, ни тот, ни другой не совсем — наполовину человек, наполовину труп - вампир — нет тебе покоя: нет субботы в дни твоей недели. Кровь, кровь— кровь — это утомительно. Почему я должен быть рабом этих проклятых секретов. Я не думаю, что меня удерживает здесь не столько мое суждение, сколько дьявол. У Айронса больше мозгов, чем у меня — инстинкт — расчет - что чаще оказывается верным? Мисс Гертруда Чаттсворт, простая прихоть, я думаю, тоже поняла свою игру. Я разберусь с этим завтра. Я отправлю Даксону счет, ваучеры и чек для лорда Каслмэлларда, скажу Смиту, чтобы он продал моих лошадей, и следующей посылкой ... Эй? — и он поцеловал ему руку со странной ухмылкой, как джентльмен, прощающийся. — и поэтому предоставьте тем, кто водит знакомство с Чарльзом Арчером, разыскивать его и ловить своего татарина, как они могут.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXVI.

РАССКАЗЫВАЮЩИЙ О ТОМ, КАК БЫЛ ВЗЯТ ЗАМОК И КАК ГОСПОЖА МОГГИ ПРИНЯЛА СЕРДЦЕ ГРЕЙС.

В тот вечер к дверям "Миллс" подошла девушка с широкой корзиной в руке, крышка которой была снята, и из окна кабинета, подобно цветочному цветнику, высыпало великолепное зрелище из кружев, чепцов, вееров, шариков для стирки, пряжек и других прелестей, от которых у Могги зарябило в глазах.

- Не желаете ли чего-нибудь, миледи? - осведомился разносчик.

Могги подумала, что они, пожалуй, немного чересчур хороши для ее кошелька, но она не могла удержаться, чтобы не приглядываться и не спрашивать цены на то или иное украшение на витрине; она позвала Бетти, и две служанки выудили все содержимое корзины.

Наконец она предложила купить неотразимый крючок из пинчбека, украшенный полудюжиной великолепных драгоценных камней из граненого стекла, и после долгих препирательств и острого состязания умов они наконец пришли к соглашению, и Могги побежала на кухню за своими деньгами, которые лежали в медной табакерке в оловянном кубке на комоде.

Пока она пересчитывала свои монеты и клала обратно то, что ей не хотелось, снаружи кто-то поднял щеколду на кухонной двери, а саму дверь толкнул и потряс. Хотя последние красные отблески штормового заката мерцали среди листьев плюща вокруг кухонного окна, ужасы вчерашнего видения мгновенно ожили, и она с побледневшим лицом уставилась на дверь, затаив дыхание, ожидая, что за этим последует.

Дверь была заперта на засов изнутри, в соответствии с торжественным предписанием доктора Тула; и не было никаких попыток применить насилие. Но тут раздался резкий стук, и Могги, ободренная голосами Бетти и продавца великолепий у окна маленькой гостиной, а также янтарным солнечным светом, играющим на шелестящих листьях плюща, и громкими вечерними пересудами воробьев, воспрянула духом и пронзительно потребовала:

-Кто там? - спросил я.

Скулящий голос нищего попросил разрешения войти.

- Но вы не можете войти, потому что дом заперт на ночь, - ответила кухарка.

- Вы запираете свои двери ровно в четверть часа, - сказал осаждающий.

- Как ни странно, но это так, - ответила она.

- Но это послание для моей любовницы, - ответил проситель.

- От кого? - спросила привратница.

- Это подарок с вином, акушла.

- От кого? - повторила она, все больше смущаясь.

‘Auch! женщина, ты собираешься принять это или нет?"

"Приходи утром, добрый человек, - сказала она, - не то ты сегодня ночью переступишь порог дома".

И именно это я должен сказать тем, кто меня послал.

- Ни больше, ни меньше, - ответила она.

И вот она услышала стук тяжелых ног по тротуару и попыталась разглядеть возвращающуюся фигуру, но не смогла, хотя и прижалась щекой к оконному стеклу. Однако она услышала, как он насвистывал, уходя, что дало ей лучшее мнение о нем, и ей показалось, что она слышала, как за ним закрылись ворота.

Почувствовав облегчение и глубоко вздохнув, она пересчитала свои деньги; и, ответив на пронзительный призыв Бетти пройти в кабинет, поскольку женщина спешила, со словами "Иду, иду сию минуту’, она вернула свое сокровище на место и быстро прошла в маленькую комнату бедного Чарльза Наттера. Над камином висела его трубка, на маленьком ореховом столике у камина был сложен зеленый с золотым шитьем воскресный жилет, и его небольшой фолиант ‘Сельский дом в стиле рустик’, а в нем лежала его старая зеленая шерстяная сумочка, которую он оставил читать вечером накануне того, как начались все их неприятности; и его шелковый халат висел у оконной рамы, и его бархатная утренняя кепка на том же крючке — теперь на них осела пыль. И после пережитого на кухне страха все эти воспоминания наполнили ее мрачным упреком и угрозой, и ей захотелось, чтобы окно было зарешечено, а дверь зловещей маленькой комнаты заперта на ночь.

‘Становится поздно, ’ сказал торговец снаружи, ‘ и я не осмеливаюсь выходить на дорогу после наступления темноты. Дай мне мои деньги, хорошая девочка; и вот, возьми свой страховочный крюк.

Сказав это, она немного озадаченно оглядела себя с ног до головы, поскольку не очень хорошо понимала, как они должны были произвести обмен.

‘Вот, ’ говорит Могги, ‘ давай сюда’. И, сняв защелку, она немного приоткрыла окно. ‘ Заткнись, Бетти, заткнись, ’ сказала она. И жесткая смуглая рука женщины протянулась раскрытой ладонью за деньгами, а в другой руке лежал драгоценный камень, которого жаждала тщеславная душа Могги.

‘ Хватит, - сказала она и, пронзительно крикнув: ‘Подвези нас, милый’, - в мгновение ока распахнула окно, одновременно пружинисто опустившись коленями на подоконник и просунув свою длинную ногу в комнату, просунула плечо под оконную раму, ступня твердо стояла на полу, а лицо и голова были в квартире. Почти в то же мгновение за ней последовал неприятного вида мужчина, застегнутый на все пуговицы сюртука, казавшийся огромного роста, при виде которого обе женщины вскрикнули так, словно душа расставалась с телом.

Леди уже была в комнате и, выпрямившись, демонстрировала высокую фигуру и строгие черты Мэри Мэтчвелл. И, встав, она рассмеялась каким-то дрожащим смехом, как человек, который только что окунулся в холодную воду.

‘ Прекратите этот шум, ’ сказала она, узнав Бетти, которая смотрела на нее с невыразимым ужасом. - Я та леди, которая приезжала сюда, как вы знаете, несколько месяцев назад, с миссис Макнамарой; и я миссис Наттер, которой женщина наверху не является. Я миссис Наттер, а вы мои слуги, вы не возражаете? и я буду вести себя с вами как порядочная хозяйка, если вы окажете мне честную услугу. Откройте дверь в прихожую, ’ сказала она мужчине, который к этому времени тоже был в комнате. И он отправился выполнять ее просьбу, а в комнату вошел джентльмен, оказавшийся тем самым респектабельным столпом закона, которого мистер Гэмбл утром назвал ‘Грязный Дэви’. За ним следовала горничная миссис Мэри Мэтчуэлл, хихикающая, похожая на кошку цыганка, в пестрых нарядах и с увядшей дьявольской ухмылкой на лице; а к дверям подъехала наемная карета, которая доставила компанию из города; и кучер, громко ругаясь, как это было принято в его роду в старые времена, на все подряд, пропахший виски и несвежим табаком, и не сквернословя, погрузил один за другим несколько сундуков; и, в самом деле, стало совершенно ясно, что это не так. что М. М. вступает во владение. Бетти и Могги, терявшие рассудок от ужаса и растерянности, были совершенно бессильны сопротивляться и могли только хныкать в знак протеста против чудовищного вторжения, в то время как бедная маленькая Салли Наттер, поднявшаяся по лестнице, разбуженная диким хором незнакомых голосов из летаргии своего горя и даже встревоженная, заперла дверь, а затем забарабанила стулом по полу, находясь в маниакальной галлюцинации, что она зовет не знаю что или кого на помощь.

Затем Грязный Дэви зачитал вслух, с должным акцентом, служанкам копии, как он заявил, письменных показаний под присягой, данных в тот день госпожой Мэри Мэтчвелл, или, как он ее называл, миссис Наттер, родственницей покойного Чарльза Наттера, джентльмена из Миллс, прихода Чейплизод, баронства Каслнокнок и графства Дублин, подтверждающих, что ее брак с упомянутым Чарльзом Наттером был заключен в церкви Святого Клемента Дейнса в Лондоне 7 апреля 1750 года. А затем пришла копия свидетельства о браке, а затем заявление о том, что, полагая, что покойный не оставил "завещания", в котором говорилось бы о каком-либо распоряжении своим имуществом или указывался исполнитель, она обратилась в Прерогативный суд за административными письмами к покойному, которые будут выданы через несколько дней; а тем временем скорбящая леди останется во владении домом и имуществом своего покойного мужа.

Все это, конечно, было в высшей степени "иврито-греческим", как говаривал честный отец Роуч, для перепуганных женщин. Но М. М. — νυκτι εοικως, — устремив на них обоих свой холодный и страшный взгляд, сказала вполне внятно: —

-Как тебя зовут? - спросил я.

- Могги Салливан, если можно, мэм.

-А у тебя какой?

— Лизабет... Бетти, они зовут меня мадам; Лизабет Берк, если вам угодно, мадам.

‘ Ну, тогда, Могги Салливан и Элизабет Берк, слушайте обе, пока я вам кое-что скажу. По закону, как вы только что слышали, я здесь хозяйка, а вы мои слуги; и если вы хотя бы заведете домкрат или сдвинете чайную чашку, кроме того, что я вам скажу, я найду способ наказать вас; и если я промахнусь меньше булавочной головки, я предъявлю вам обвинение в уголовном преступлении и прикажу высечь вас кнутом и прижечь руку — вы знаете, что это значит. А теперь, где госпожа Сара Харти? ей пора собирать вещи и уезжать.

‘ О! Мэм, джуэл, бедная хозяйка.

-Я любовница, шлюха.

- Мэм, дорогая, ей очень плохо.

-Где она? - спросил я.

- В своей комнате, мэм, - ответила Бетти с зареванными щеками.

- Куда ты идешь, шалунья? - крикнула М. М. ужасным голосом и взглядом и направилась к двери, из которой собиралась выбежать Могги.

Итак, Могги была своего рода героиней, и не в том, что касалось суетной красоты, потому что у нее были высокие скулы, курносый нос, а в ее фигуре было не больше талии или других женственных изгибов, чем у часов в холле; но, подобно тому полезному предмету мебели, она представляла собой продолговатый параллелограмм, без помощи искусства; ибо, за исключением торжественных дней, эти невзрачные девушки никогда не щеголяли обручами. Но, тем не менее, она была героиней амазонского вида. Она подставила подножку Пэту Моргану и внезапно опрокинула этого спортсмена на спину, на лужайку перед дверью в холл, к его вечному позору, когда он ‘предложил’ поцеловать ее, пока играли скрипач и тамбуринист. Она обычно трепала больших мальчиков за уши; приводила в благоговейный ужас торговок рыбой своими многословными ругательствами; прогоняла опасных собак палками и камнями и во всех чрезвычайных ситуациях проявляла дух авантюризма и рвение в бой.

Для нее, действительно, как и для других, чары дурного глаза и колдовского присутствия "М. М." поначалу были слишком сильны; но Могги взяла себя в руки и, получив такой вызов, развернулась у двери и решительно встретила незваную гостью.

- Сама ты шалунья, черная сволочь; я пойду туда, куда мне больше всего захочется, и хотел бы я знать, кто меня остановит; и сначала, мэм, будь по—вашему, я скажу хозяйке, чтобы она заперла дверь и не пускала вас и вашу команду распутников ни с какой стороны, а потом, мэм, куда бы мне ни взбрело в голову - вот так-то, и мой поклон вашей светлости.

Могги сорвалась с места, вызывающе ухмыльнувшись и щелкнув пальцами, проделав неуклюжий трюк, и помчалась вверх по лестнице, как бешеная корова, всю дорогу крича: "Заприте дверь, мэм, заприте дверь".

Побелев на два-три градуса, М. М., как только пришла в себя, бросилась в погоню, словно воплощение злого духа, каковой, возможно, она и была, и с блеском безумия или убийства в глазах, который всегда появлялся, когда она приходила в себя от гнева.

Угрюмое лицо судебного пристава наполовину озарилось циничной усмешкой ожидания, ибо он увидел, что обе дамы затеяли игру, и предвкушал пылкую встречу. Но Грязный Дэви все испортил, вмешавшись собственной персоной, прекратив преследование своей клиентки и произнеся хриплую речь прямо ей в ухо.

‘Странно, если я не могу делать то, что хочу, со своими собственными — прекрасными законами, честное слово!"

- Я только говорю вам, мадам, и если вы это сделаете, это может со временем сильно смутить нас.

- Я бы свернула ей шею о перила, - пробормотала М.М.

А теперь, прошу вашу светлость, не могу ли я представить ваше платье леди и джентльменам в городе, потому что именно туда я направляюсь в следующий раз, - сказала Могги, появляясь в дверях с наигранной вежливостью, с задиристым петушиным блеском в глазах и таким вызывающим и воинственным выражением лица, что стоявший у двери бейлиф едва не соблазнился хлопнуть ее по спине и крикнуть, если бы он говорил по-латыни, macte virtute puer!

‘ Поймайте шлюху. Не двигайтесь с места, ни ногой, держите ее! ’ крикнул М. М. судебному исполнителю.

- Бью! - был его ответ.

— Вот видите, - сказал Дэви, - мадам Наттер это несерьезно... Вы несерьезно, мэм? Имейте в виду, мы вас не задерживаем. Дверь открыта. Никакого незаконного заключения или принуждения, заметьте, все равно благодарю вас, мисс, за ваше предложение. Мы вас не задерживаем, ах, ах. Нет, благодарю вас. Подскажите дорогу молодой леди, мистер Редмонд.

И Дэви снова принялся энергично шептать на ухо М.М.:

И Могги исчезла. Она отправилась прямо в город, в дом дружелюбного доктора Тула, но его не ждали домой из Дублина до утра. Затем у нее возникла мысль пойти в казарму и подать заявление о наборе роты солдат с пушкой, если потребуется, чтобы отвоевать Мельницы. Потом она вспомнила о добром докторе Уолсингеме, но он был слишком прост, чтобы справиться с такими опытными негодяями. Генерал Чаттсуорт был слишком далек от меня, да и не совсем тот человек, не больше, чем полковник Стаффорд; а молодые щеголи, "эти капитаны и им подобные", могли бы только подшутить надо мной и ничего не смыслят в юридическом бизнесе’. Поэтому она набросилась на отца Роуча.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXVII.

В КОТОРОМ ПРЕОБЛАДАЕТ ИРЛАНДСКАЯ МЕЛОДИЯ.

Итак, резиденцией отца Роуча был первый дом на Чапел-лейн, который состоял всего из двух и был не очень длинным. На ней была изображена дверь в холл, выкрашенная в зеленый цвет — национальный оттенок, — который заключал в себе, я рад сообщить, немало национальных добродетелей, главной из которых было гостеприимство. Когда Могги завернула за угол и укрылась от холодного ветра под его дружелюбным укрытием, она услышала зычный голос, сопровождаемый сладкозвучными переливами волынки, завершающий в в высшей степени декоративном стиле последний куплет "Колин Ру".

Уважение к этой неземной мелодии и желание еще немного послушать, что за ней последует, удерживали Могги на ступеньках, держа дверной молоток между большим и указательным пальцами, не желая нарушать несвоевременным звонком гармонию, от которой ее, собственно, отделяли только толщина окна и ставня. И когда вокальная и инструментальная музыка подошла к концу вместе с протяжным и неописуемым стоном и мычанием певца и инструмента, раздался пронзительный хор женского кудахтанья, кто-то восхищенно, а кто-то смеясь; и послышался голос отца Роуча, громко и мелодично восклицающий: "Больше силы тебе, Пэт Махони!"

Поскольку вся эта приятная компания разговаривала хором, а Могги не могла разобрать ни единой фразы, она решила больше не ждать и под прикрытием всеобщего шума постучала изо всех сил.

Горничная, которая, очевидно, была в холле, почти мгновенно открыла дверь; и с поспешным приветствием, полным хихиканья и возбуждения, втащила Могги за руку, закрывая за ней дверь; и каждая девица спросила другую: ’Как поживаете, элегантны ли вы?’ - и пожала соседке обе руки. Служанка—священнослужительница торопливым шепотом сообщила Могги на ухо: "Это была свадебная вечеринка, и такого веселья она никогда не видела - столько танцев и песен, смеха и острот; и она должна немного подождать и оценить качество", часть которого, действительно, была не только хорошо видна, но и отчетливо слышна через полуоткрытую дверь парадной гостиной; "и там должен был быть потрясающий ужин - говяжий рулет и два гуся , и полную баночку устриц", и т.д., и т.п.

Теперь я должен упомянуть, что этот праздник был по-своему более романтически прекрасен, чем знаменитая свадьба Богача Камачо, и является одним из многих сотен доказательств того, что честная проза повседневной жизни часто в десять раз удивительнее, чем необоснованные вымыслы даже лучших эпических поэтов.

Правда, доблестный сэр Джофри был заключен в темницу прекрасной Бруниссендой, которая, едва увидев его, тем не менее влюбилась в рыцаря и в конце концов отдала ему свою руку. Но если бы прекрасной Бруниссенде было сорок пять, а молодой леди - пятьдесят, она была бы вдовой портного, сама удивительно жадной до денег и была бы близка к безумию из-за нелепого баланса, подлежащего выплате (согласно бухгалтерской книге), и неистощимых и изобретательных уловок, выполняемых неплатежеспособным сэром Джофри, автор этого рыцарского романа, возможно, отказался бы от счастливого завершения, как от слишком близкого к невероятному.

Однако добрый отец Роуч лучше понимал человеческую природу. Мужчина и женщина имеют тенденцию сливаться воедино. И взять симпатичного парня и женщину, неважно какого возраста, которые но заслуживают этого имени, и свести их вместе, и пусть у героя но будут соответствующие возможности, и черт с ними, если из этого ничего не выйдет. Враждебность не помеха. Напротив, это более выгодный выход, чем безразличие. Полицейский начал свое ухаживание с того, что застрелил голубей своей возлюбленной и довел ее до исступления. Полицейский полицейский знал, что делал. Разжигайте во что бы то ни стало какие страсти, при условии, что это будут страсти, и хорошо запечатлейте свой образ в голове вашей дамы, и вы сможете повторить с таким же успехом ухаживание (которое поверхностные люди считают таким неестественным) горбатого Ричарда и леди Анны. Конечно, есть свои пределы. Я бы не советовал, например, толстому пожилому джентльмену, лысому, покрытому карбункулами, туповатому умом и медлительному в речи, рисковать этим конкретным методом, чтобы он не оказался хуже от своего эксперимента. Мой совет адресован молодым, сносно симпатичным людям, красноречивым ораторам из семейства красноречивых и романтичным спортсменам, умеющим уговаривать.

Достойный отец Роуч стал интернунцием между Махони, которого мы помним первым, кто на своем почетном месте оказывал почести на марсовом празднике, когда его "друг" Наттер должен был поделить великого О'Флаэрти на Пятнадцати Акрах, и следующим, quantum, mutatus ab illo! беспомощный, но мужественный пленник в руках дублинских судебных приставов и той самой миссис Элизабет Вулли, родственницы и единственной душеприказчицы покойного Тимоти Вулли с Хай-стрит, портной и проч., и проч., Которая была жестокой причиной его заключения.

Добрый отец Роуч, хотя и был образцом безбрачия, обладал галантным темпераментом и льстивым язычком и развернул перед оскорбленным взором оскорбленного и мстительного душеприказчика столь интересную картину "своего благородного юного друга, жертвы обстоятельств, разбивающей его мужественное сердце из-за своих безумств и несчастий"; и смотрел на нее, миссис Вулли, издалека глазами, полными меланхолии и благоговения, смягченными, возможно, некоторой романтической галантностью, как сэр Уолтер. Рейли из окна Башни на королеву Елизавету, что он, наконец, убедил огромную "реликвию" навестить ее пленницу в его темнице. Это она сделала в суровом настроении со своим адвокатом и добрым отцом Роучем; и хотя заявление Махони было скорее декламационным, чем точным, и касалось скорее его чувств, чем его возможностей, и было сделано скорее в виде апелляции к "лиди", чем в качестве объяснения человеку закона, оставляя дело в конце, безусловно, не в более ясном состоянии, чем до того, как он начал, все же душеприказчица согласилась еще раз повидаться с заключенным юношей, на этот раз обойдясь без присутствия своего адвоката и удовлетворившись защитой священника, и даже после этого, в некоторых последующих случаях. визиты, она не настаивала.

И вот роман, похожий на одно из тех попурри из наших ирландских мелодий, переложенных бедным мсье Жюльеном, начавшееся с воинственного настроя, дышащее землей и громом, огнем и мечом, незаметно перешло в патетический и любовный подтекст. Отец Роуч, все еще исполнявший обязанности интернунция, находил вдовствующую герцогиню все менее и менее непрактичной, и в конце концов мирный договор был благополучно заключен. Пленник вышел, чтобы носить отныне только те более легкие цепи, которые выкованы Гименеем и увиты розами; а дама приложила к его старым долговым распискам факел любви, который в одно мгновение превратил их в пепел. И здесь, в обители нашего веселого священника из Чаплизода — ибо жених и невеста одинаково исповедовали "древнюю веру" — договор был ратифицирован, и волынка и жених в потрясающем унисоне раскололи стропила со словами "Гименей, Гименей, о Гименей!"

В разгар этого праздничного торжества его преподобие был приглашен в зал, уже благоухавший благовониями от гусей, лука, бекона, подрумяниваемого на кухонном огне, и различных других деликатесов, ароматизированных и обогащенных парами, исходившими из маленькой бутылочки пунша, которая, учитывая его усталость, стояла рядом с волынщиком.

Когда святой человек выслушал рассказ Могги, он почесал свою тонзуру и, должен сказать, выглядел ужасно скучающим.

— Ну, Могги, дитя мое, разве ты не видишь, акушла, что тебе следовало приходить не ко мне; я здесь, моя дорогая, занят, - и он вытер свое влажное румяное лицо, - в одном из священных обрядов Церкви, на причастии, моя дорогая, - тут Махони и волынщик снова заиграли в гостиной так громко, что, как впоследствии заметила Могги, "они не слышали собственных ушей", а завершение фразы было заглушено словами: "Многие из них были убиты". это бутылка, которую я в свое время откупорил. Поэтому его преподобие нетерпеливо указал ей на дверь в холл, которую он открыл, и на ступеньках, где его можно было расслышать, объяснил суть своего нынешнего задания и направил ее к доктору Тулу. Однако, убедившись, что он в Дублине, он еще раз почесал свою тонзуру.

‘ Черт бы их побрал, моя дорогая, и прекрасный вечер, который они выбрали для своих капризов, — и юридические бумаги тоже, как ты говоришь, и адвокат в придачу, — ты никак не можешь повлиять на этих парней. Если бы это был другой мужчина и еще пара человек за его спиной, я и Пэт Моран, я бы вышвырнул их из дома и сбросил в реку, были бы они кроликами, так просто, как только можно, и аве.

Ему пришло в голову, что эта иллюстрация, возможно, покажется Могги непочтительной, и достопочтенный отец остановился и, закатив глаза, пробормотал латинское восклицание, перекрестившись; и, подтвердив таким образом свой духовный статус, он продолжил демонстрировать бесполезность своего ухода.

Но отец Роуч, хотя иногда бывал немного вспыльчив и, в целом, не лишен недостатков, был таким же добродушным отшельником, как всегда, когда служил мессу или в задумчивости готовил чашу пунша. Если бы он отказался спуститься на Мельницы, ему снова было бы неуютно не только в ту ночь, но и в течение следующей недели. Итак, вздохнув, он принял решение, спокойно надел сюртук и шарфы, которые висели на крючке за входной дверью, нахлобучил шляпу, взял свою крепкую дубовую трость и, сказав экономке, чтобы она сообщила им, на случай, если гости хватятся его, что он вынужден отлучиться минут на десять по приходским делам, отправился в вылазку дородный священник, не испытывающий особого желания заниматься странствующими рыцарями, но все же стремящийся спасти, если это возможно, попавшую в беду принцессу, окруженную великанами и чудовищами. чародеи на Мельницах.

В "Сэлмон Хаусе" он нанял стойлуорта Пэдди Морана, сообщив этому удивленному гуляке, что тот будет ночевать у "миссис Моран". Дом Наттера" в ту ночь; и вот быстрым шагом рыцарь-священник, его оруженосец и странствующая мадемуазель направились к Мельницам.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXVIII.

В КОТОРОМ, ПОКА В ГОСТИНОЙ ОТЦА РОУЧА ЦАРИТ ГАРМОНИЯ, В ДРУГИХ МЕСТАХ ВНОСЯТСЯ НЕКОТОРЫЕ ДИССОНАНСЫ; И УТРОМ ПРИБЫВАЕТ ДОКТОР ТУЛ С ПОТРЯСАЮЩИМ ЗАПАСОМ НОВОСТЕЙ.

Добрые люди, обосновавшиеся в доме бедняги Наттера, казалось, нисколько не были смущены вызовом священника. На его стук в дверь холла горничная М.М. отреагировала с величайшей уверенностью, как будто это помещение принадлежало ее хозяйке до конца ее дней.

Между этой потаскушкой и его преподобием, который был не в настроении шутить, в холле произошла очень милая перепалка, закончившаяся тем, что его провели в гостиную, где сидели миссис Мэтчвелл и Грязнуля Дэви, на столе стояли "чайные принадлежности", а по комнате приятно циркулировал запах, более сильный, чем китайский.

Мне нет нужды описывать диалог сторон, показывающий, как честный священник сохранял, несмотря на жестокие испытания, свойственную ему вежливость, обращаясь к даме, и как он компенсировал это тем, что "вывел из равновесия" адвоката; как его язык колебался между убедительно религиозным и ужасно нечестивым; и как в один из переломных моментов разговора, хотя у него хватило самообладания поклониться надзирательнице, он был готов треснуть адвоката по макушке прекрасным образцом ирландского дуба, который он держал в руке, и, фактически, ударил его по голове. ничто, кроме благоразумного уважения к одежде этого джентльмена, не помешало ему сделать это.

- Но предположим, мэм, - сказал его преподобие, имея в виду ошеломляющее утверждение о ее браке с Наттером, - что, если все так и окажется, вам не захочется выставить бедную женщину за дверь без единого пенни в кармане и просить милостыню на пропитание?

‘ Ваша подруга сверху, сэр, намеревалась играть роль леди до конца своих дней, ’ ответила М. М. с кошачьей скромностью, хитрой и жестокой, ‘ за мой счет и к моему огорчению. Двадцать долгих лет, или почти двадцать, она жила с моим мужем, потребляя мое имущество и держа меня в нужде. Что она позволяла мне все это время? — не так сильно, как эта корочка — ха! ha! — нет, даже не разрешила моему мужу написать мне ни строчки или прислать шиллинг. Я полагаю, она должна мне за свое содержание здесь — в моем доме, вне моей собственности — целых две тысячи фунтов. Заработайте на этом деньги, сэр, и мой адвокат советует мне заставить ее заплатить.

- Или, скорее, чтобы заставить ее отчитаться, мэм; или вы, если она настроена действовать честно, примете все, что вам посоветуют, чтобы быть разумной и беспристрастной, мэм, - вмешался Грязный Дэви.

‘ Вот и все, ’ подытожила мадам Мэри. ‘ Мне не нужны ее четыре кости. Позвольте ей возместить одну тысячу фунтов — это причина, сэр, — и я прощу ей остальное. Но если она этого не сделает, я отправлю ее в тюрьму, и там она может сгнить за меня.

— Вы упорствуете, сэр, — продолжал адвокат. — ваша клиентка — я думаю, ваша подруга — закрепила за собой статус агента — видите ли, все деньги покойного гинтлмана проходили через ее руки - агента или управляющего Чарльза Наттера, в отставке - и, видите ли, по закону coort iv equity она будет привлечена к ответственности; и мы достаточно хорошо знаем, какие деньги ежегодно проходят через ее руки - и все, что она сможет доказать, было честно потрачено, мы охотно допустим; но, видите ли, у нас должен быть баланс!"

- Балансируй! - сказал священник, вне себя от ярости. - Если ты останешься балансировать здесь, мой шутник, еще немного, ты рискуешь ухватиться за шею на одном из деревьев перед дверью.

- Итак, вы угрожаете моей жизни, сэр! - сказал адвокат с лукавым вызовом.

‘ Вы лжете как дьявол, сэр, стараясь сохранить ваше присутствие, мэм. Разве вы не понимаете разницы, сэр, между угрозой и предупреждением, вы, бостун? - прогремел его преподобие.

- Вы пытаетесь спровоцировать меня на скачок в темпе, и компания может засвидетельствовать это, - сказал Грязный Дэви.

— Ты опять лжешь, ты, жирная тварь, я пытаюсь спровоцировать тебя на то, чтобы поддерживать тот же темп, что и я. Послушайте меня, вас обоих — лиди с верхней лестницы, хозяйку этого дома и вдову бедного Чарльза Наттера — миссис Салли Наттер, говорю я, — очень любят в приходе; и если до них дойдет слух, все, что я скажу, так это то, что, если вы окажетесь здесь с незаконным завладением ее домом и имуществом, парни из Палмерстауна, Каслнока и Чаплизода нанесут вам визит, который вам не понравится, и утопят вас в реке или повесят на виселице. вы вместе, как пара обычных грабителей, каковыми вы, несомненно, неявляетесь, — добавил он с внезапным чувством юридической ответственности.

- Кто это? - требовательно спросила дама с рысиными глазами, увидев, как Пэт Моран пересекает дверь в полумраке вестибюля.

- Это мистер Моран, очень респектабельный и мускулистый мужчина, он пришел сюда, чтобы оставить вещи, мадам, для миссис Салли Наттер, нашей хорошей подруги и соседки, мэм, - ответил священник.

‘ Как вам будет угодно, сэр, ’ ответил адвокат, ‘ вы ставите себя и своего друга в весьма затруднительное положение — настолько хорошее конструктивное решение, vi et armis, какого только мог пожелать мой клиент. Извините, сэр, мы будем добиваться компенсации обычным способом за этот жестокий переход порога; и вы будете обвинены нами в уголовном преступлении не меньше, чем в гражданском.

— Послушайте, поймите меня правильно, не притворяйтесь, что я ошибаюсь, пожалуйста, — сказал священник не очень внятно и неуверенно, потому что у него и раньше были пару столкновений с законом, и воспоминание было неприятным. — Я ... мистер Моран ... мы здесь, сэр ... как видите, мы оба здесь ... мирно ... и — и — и — все это ... и по просьбе миссис Салли Наттер ... учтите и это тоже ... по ее особому желанию ... и вот что я вам скажу ... если вы устроите какой—нибудь скандал ... вот — вы не возражаете — я приеду с магистратом и солдатами и предоставлю им действовать вместе с вами в соответствии — заметьте — с законом и равенством, гражданским, человеческим, уголовным и божественным — и зарабатывать на этом деньги, да — да, горы на работе — без вашего присутствия, мэм.

— Благодарю вас, этого достаточно, сэр, - сказал адвокат с ленивым смешком.

— А теперь я почту за честь засвидетельствовать свое почтение миссис Салли Наттер, - сказал отец Роуч, отвешивая торжественный поклон миссис Мэтчуэлл, которая с пронзительной усмешкой погналась за ним, когда он исчез с...

- Леди в спальне, ваше преподобие?

На что Грязный Дэви возобновил свой хриплый смешок.

Ничуть не обескураженный, возмущенный священнослужитель решительно заковылял вверх по лестнице и нашел бедную Салли Наттер, в комнату которой его с радостью впустила честная Бетти, узнавшая его мягкий честный акцент в панике, ярость которой почти вытеснила ее горе. Поэтому он утешал и подкреплял бедную леди, как мог, и когда она уговорила его остаться в доме на всю ночь.

"Моя дорогая мэм, - говорит он, поднимая руку и качая головой, с закрытыми глазами, - вы забываете о моейпросьбе. Да ведь дом полон файмалесов. Моя дорогая миссис Наттер, я — я не мог задержать вас ни на минуту; и, кроме того, — сказал он с внезапной энергией, вспомнив, что гусь, возможно, пережарен, — есть религиозный долг, моя дорогая мэм, меня ждет святое причастие, пара должна обвенчаться; но Пэт Моран успокоит их до утра, - и тогда я сам спущусь к вам. Так что мое почтение вам, миссис Наттер, и да благословит вас Бог, моя дорогая мэм.

И с этим прощальным словом священник удалился, а с дороги оглянулся на знакомые очертания мельниц, густые заросли дымовых труб и два мерцающих огонька и подумал об ужасной и внезапной перемене, произошедшей с этим местом и обитателями, и о том, как ужасное проклятие поразило их: до недавнего времени это место, где царили уют и безмятежность, превратилось в пристанище всякого нечистого духа и клетку для каждой нечистой и ненавистной птицы.

Доктор Тул прибыл в десять часов утра следующего дня с новостями, которые потрясли деревню. Дознание было перенесено на вечер, чтобы обеспечить присутствие некоторых свидетелей, которые, как считалось, могли пролить свет на расследование. Затем был осмотрен доктор Тул, который поначалу уверенно опознал тело.

‘Но, ’ сказал он в большой гостиной "Феникса", где выступил с речью, - хотя черты лица были похожи, как два яйца, мне показалось, что лоб был немного шире. Итак, сказал я, я могу покончить с этим делом за пять минут. Левое предплечье Чарльза Наттера было сломано посередине, и я вправил его; там, где кость срослась, как обычно, остался налет, а в правое плечо ему вонзили меч, рубец был очень четким; и он потерял два нижних зуба. Ну, зубов were не было, но их было три вместо двух, и когда обнажили кость руки, стало ясно, что она никогда не была сломана, и точно так же ничего не случилось с правым плечом, и там не было такого количества дельтовидных мышц и бицепсов, как у Наттера. Так что я сразу говорю, чье бы это ни было тело, оно не принадлежит Чарльзу Наттеру, и в этом я клянусь, джентльмены; и едва я закончил, как его опознали как труп французского парикмахера, недавно прибывшего из Парижа, который, как вы помните, во вторник вечером переправлялся через Лиффи у старого паромного причала, упал в воду и утонул. Итак, эта часть истории закончилась.

- Но, джентльмены, - продолжал Тул с важным и решительным видом человека, которому предстоит сделать ошеломляющее заявление, - с сожалением вынужден сообщить вам, что бедняга Чарльз Наттер в тюрьме.

В тюрьме! из его аудиторий донеслось разнообразнейшее эхо с обилием непристойных восклицаний, полных изумления, озабоченности и ужаса.

- Да, джентльмены, в теле тюремщика.

Затем выяснилось, что Наттера арестовали тем же утром в паланкине в конце Кук-стрит и теперь он находится в окружной тюрьме в ожидании суда; и что, без сомнения, в освобождении под залог будет отказано, что, собственно, и произошло.

Итак, когда все эти удивительные события были тщательно обсуждены, небольшое сборище разошлось, чтобы распространить их по всему миру, и Тул написал мистеру Гэмблу, чтобы сообщить ему, что особа, Мэри Мэтчвелл, называющая себя женой Чарльза Наттера, обосновалась на Заводах и склонна доставлять неприятности и наводит ужас на бедную миссис Салли Наттер, которая больна; было бы милосердием выступить и принять меры. Я не знаю, что следует делать, хотя уверен, что ее заявление - это мешок самогона и ложь, и, если ее не остановить, она заберет вещи и мебель, что очень тяжело для этой несчастной леди", и т.д., и т.п.

- Эта Мэри Мэтчвелл, как я думаю, должна сидеть в тюрьме за нападение на Стерка; ее визитную карточку, как вы знаете, нашли в грязи рядом с ним, а она годится для любой дьявольской работы.

Это было адресовано Тулом своей доброй жене.

-Эта карточка? Джимми, который как раз растирал порошок в углу для маленького Мастера Барни Стерка, прервал работу и заговорил, держа в пальцах пестик, с очень хитрой ухмылкой на острых чертах лица: ‘Я все знаю об этой карточке".

‘ Ты— ты это делаешь? и почему ты давным-давно не сказал об этом, бродяга? ’ спросил Тул. ‘ Ну что ж! давай же! — что у тебя в копилке знаний? - выкладывай.

- Да ведь эта карточка была у меня в руках в ту ночь, когда мистер Наттер сбежал.

-Ну? — продолжай.

- Это было в зале на Мельницах, сэр; я понял это снова в Казармах, как только увидел.

— Да ведь это печатная карточка — их сотни - как ты отличаешь одну от другой, умник?

- Да вот так, сэр, по этому письму прошлись, и буква М. в "Мэри" была разорвана поперек, а на обороте красными чернилами было написано "миссис Макнамара", и в казармах ее не смогли прочитать, потому что на нее попала влага, и конец почти стерся, и они подумали, что это Макнелли или МакИнтайр; но я узнал это в ту же минуту, как увидел.

- Ну, мой тугодум, и какое, черт возьми, это имеет отношение к делу? - спросил Тул, начиная беспокоиться.

— По—моему, Диккенс какой-то, сэр; только когда мистер Наттер выходил, он выхватил его у меня из рук - там, в холле, - и сунул к себе в карман.

‘ Ты ведь не рассказывал эту лживую историю о городе, ты, озорной юный шпаненок? - потребовал доктор, довольно грубо тряся своего ученика за руку.

— Нет ... я ... я не ... я не говорил, сэр ... Какое мне дело? — испуганно ответил мальчик.

‘ Ты не сказал — не ты, правда. Ставлю вам десятипенсовик, что во всем городе нет ни одного сплетника, который знал бы историю наизусть — хорошенький котелок из вас получится, с вашим вмешательством и ложью. Если бы это было правдой, это было бы другое дело, но — придержи язык; — как, черт возьми, ты отличаешь одну карточку от другой, когда все они похожи, а миссис Макнамара, миссис Макфиддл. Полагаю, ты умеешь читать лучше, чем адъютант, ха-ха-ха! Что ж, запомните мои слова, вы попали в довольно затруднительное положение; я бы дважды прошел пешком от этого места до здания окружного суда и обратно, только чтобы взглянуть на него; адвокаты устроят вам приятную взбучку, а если вы будете увиливать - вы знаете, что это такое, мой мальчик, - судья быстро разберется с вами, и вы сможете прохлаждаться в тюрьме столько, сколько ему заблагорассудится, ради меня.

‘ Послушайте, - сказал Тул, возвращаясь, потому что он, как обычно, уходил, когда бывал сильно раздражен, - вы помните человека, дававшего показания под присягой, которого на этот раз высекли и пригвоздили к позорному столбу на два года за лжесвидетельство, а? Позаботься об этом, мой славный друг. Никто лучше меня не знает, как мистер Наттер угрожал тебе тростью в ту ночь — и это был бы хороший поворот — и не потребовалось бы много усилий, чтобы убедить честных присяжных, что ты хотел отплатить ему за это, забив гвоздь в его крышку гроба, юный негодяй! Продолжай — делай — и я обещаю, что ты получишь проветривание, хотя тебе и не понравится — тебе понравится.

И вот Тул, покачивая головой и ухмыляясь через плечо, важно вышел на деревенскую улицу, где его видели с поджатым ртом и раскрасневшимся лицом, когда он на ходу наносил пару яростных ударов тростью по воздуху. И надо признать, что размышления мастера Джимми были немного сбивчивыми и неуютными, когда он размышлял о прошлом и будущем с пестиком в пальцах и ужасными словами доктора, звенящими у него в ушах.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXIX.

ОГЛЯДЫВАЯСЬ НАЗАД, МОЖНО УВИДЕТЬ, КАК МАЛО ИЗМЕНИЛАСЬ ЖИЗНЬ ЛИЛИ; И КАК ВНЕЗАПНО ОНА НАЧАЛА ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ЛУЧШЕ.

Время шло, а маленькой Лилиас лучше не становилось. Прочитав Библию и закрыв ее, она долго сидела молча, с печальным видом, задумавшись; и часто она задавала старой Салли вопросы о ее матери и слушала ее, все время глядя странным и серьезным взглядом через стеклянную дверь на вечнозеленые растения и ранние подснежники. И старая Салли была почему-то встревожена и опечалена тем, что так много размышляла на эту тему.

И однажды вечером, когда они сидели вдвоем в гостиной - она и добрый старый священник, — она тоже мягко спросила его о ней; потому что он никогда не стеснялся говорить о любимой умершей, но часто говорил о ней с простой нежностью, как будто она все еще была жива.

В этом он был прав. Почему мы должны бояться говорить о тех, о ком мы постоянно так думаем? Она не умерла, но спит! Я встречал нескольких, и это были очень хорошие люди, которые говорили о своих любимых усопших с такой радостной привязанностью и примешивали свои приятные и любящие воспоминания о них в свои общие разговоры; и часто я желал, чтобы, когда я буду похоронен на лоне нашей общей матери-земли, те, кто любил меня, сохранили бы память обо мне такой социальной живостью и позволили моему имени, когда я больше не буду отзываться на него, по-прежнему звучать в их нежном и веселом общении.

‘За день до отъезда у моей любимой были некоторые конфликты, - сказал он, ‘ но такие, которые по милости Божьей длились недолго и закончились утешением, которое продолжалось до самой ее кончины, которое было таким тихим и умиротворяющим, что мы, самые близкие к ней, не знали момента ее ухода. А маленькая Лили была тогда всего лишь младенцем — крошечным созданием. Ах, если бы моей дорогой было дано увидеть ее взрослой, такой красивой и так похожей на нее!"

И так он продолжал бессвязно болтать; и когда он посмотрел на нее, маленькая Лили плакала; и когда он посмотрел, она сказала, пытаясь улыбнуться:

‘ В самом деле, я не знаю, почему я плачу, дорогая. С твоей маленькой Лили все в порядке, только я не могу удержаться от слез, а я, знаешь ли, твоя глупая маленькая Лили.

И это часто случалось, когда он внезапно смотрел на нее, обнаруживая, что она плачет, и она обычно пыталась улыбнуться, а потом оба плакали вместе, и ни один из них не говорил того, чего они боялись, только каждый становился невыразимо нежнее и любвеобильнее. Ах, да! к их любви примешивалось теперь что-то от тоски прощания, в которой ни один из них не хотел признаваться.

‘И вот, пока они лежали здесь, - говорит милый Джон Баньян в своем "Путешествии пилигрима", - и ждали подходящего часа, в городе поднялся шум, что из небесного города прибыла почта с делом огромной важности для некоей христианки. Итак, для нее был наведен справки, и дом был выяснен, где она находилась; итак, почта вручила ей письмо, содержание которого было таким: “Приветствую тебя, добрая! Я приношу тебе весть, что Учитель призывает тебя и ожидает, что ты предстанешь перед ним в одеждах бессмертия в течение этих десяти дней”.

Прочитав ей это письмо, он дал ей вместе с ним верный знак того, что он настоящий посланник и пришел попросить ее поторопиться с отъездом. Знаком была стрела с заточенным любовью концом, легко пущенная в ее сердце, которая постепенно произвела на нее такое сильное действие, что в назначенное время она должна была уйти.

Когда Кристиана увидела, что пришло ее время и что она была первой из этой компании, кому предстояло отправиться туда, она позвала мистера Грейтхарта, своего гида, и рассказала ему, как обстоят дела.

И вот маленькая Лили поговорила с мистером Грейтхартом по-своему; и, услышав о своей матери, прислушалась к этой истории как к милой и торжественной притче, которая осветила ее мрачные шаги. А старик продолжал: —

Именно святой Иоанн говорит: “И поднялось море из-за сильного ветра, который дул. Итак, когда они проплыли около двадцати пяти или тридцати фарлонгов, они увидели Господа, идущего по морю и приближающегося к кораблю; и они испугались. Но он говорит им: ”Это Я, не бойтесь". Так же обстоит дело и с хрупкой корой смертности и трепетным духом, который она несет. Когда “уже темно”, и море поднимается, и дует “сильный ветер”, судно терпит крушение, и бедное сердце замирает в нем; и когда они видят смутную форму, которую принимают за ангела смерти, идущего по бушующим водам, они кричат в ужасе, но слышен голос сладостного Искупителя, Господа Жизни: “Это Я; не бойся”, и поэтому верующие “охотно принимают его на корабль", и он немедленно оказывается на земле, куда они плывут; да, на земле, куда они плывут. Но, о! одинокие, оставшиеся на другом берегу.

Однажды утром старая Салли, которая в своей тихой манере рассказывала все деревенские новости, которые слышала, думая заставить свою молодую хозяйку улыбнуться или хотя бы выслушать, сказала :

‘ А этот необузданный молодой джентльмен, капитан Деверо, говорят, становится благочестивым; миссис Айронс рассказывает мне, как он просит Библию на ночь, и как он не играет в карты, и не ужинает в "Фениксе", и не водится с дурной компанией, и не ездит в Дублин, но ходит в церковь; а она говорит, что не знает, что о нем думать.

Маленькая Лили не заговорила и не подняла головы; она продолжала шевелить кончиком пальца маленький медальон, лежавший на столе, молча глядя на него. Казалось, она не возражала против болтовни старой Салли, почти слушала ее, но когда она закончилась, она ждала, по-прежнему молча, как ребенок, когда музыка заканчивается, прислушивается к продолжению.

Спустившись вниз, она поставила свой стул у окна, чтобы видеть подснежники и крокусы.

"Наконец-то весна, Салли, моя дорогая, и я чувствую себя намного лучше", - и Лили улыбнулась цветам за окнами, и я представила, как цветы раскрылись в этом прекрасном свете.

И она время от времени говорила, что чувствует себя ‘намного лучше, намного сильнее’, и заставляла старушку Салли сидеть рядом с ней, и разговаривать с ней, и так счастливо улыбалась, и снова были все ее забавные, обаятельные манеры. И когда в тот вечер пришел добрый пастор, она приветствовала его по-старому приветливо: хотя и не могла выбежать, как в другие разы, когда слышала его шаги на ступеньках, чтобы встретить его у двери, и на ее чистых худых щеках был такой прекрасный румянец, и она спела для него его любимую песенку, всего один куплет, чистым, сочным голосом, который он так любил, а потом устала. Голос еще долго звучал в его ушах и часто возвращался снова, и эта маленькая песенка звучала в одиноких грезах, пока он сидел и слушал в долгой тишине и сумерках лебединую песню.

- Вот видишь, твоя маленькая Лили снова хорошо растет. Я чувствую себя намного лучше.

В ее улыбке было такое детское сияние, что его трепещущее сердце поверило в это.

‘ О! маленькая Лили, моя дорогая! ’ он остановился — он плакал и все же был в восторге. Все время улыбался, и плакал, и сквозь это пробивался легкий смешок, как будто он очнулся от сна о том, что потерял ее, и нашел ее там — свое сокровище - в безопасности. ‘Если что-нибудь случится с маленькой Лили, я думаю, бедный старик’, — и фраза не была закончена; и после небольшой паузы он сказал довольно весело: ‘Но я знал, что весна вернет ее обратно. Я знал это, и вот она здесь, свет в доме, маленькая Лили, мое сокровище".

И поэтому он благословил и поцеловал ее, и благословил снова, от всей своей пылкой души, легонько положив свою старую руку на ее белокурую юную головку; и когда она ушла спать с кроткой старой Салли, и он услышал, как закрылась дверь ее комнаты, он закрыл свою и, опустившись на колени, со сложенными руками и слезящимися глазами, в порыве благодарности излил свою благодарность перед Престолом всего Милосердия.

Все эти преждевременные излияния благодарности за благословения, не настоящие, а воображаемые, не напрасны. Они не растрачиваются на этого славного и чудесного Бога, который приближается ко всем, кто приблизится к Нему, отвечает взаимностью на каждое проявление нашей любви с нежностью, буквально родительской, и радуется тому, что его создания ценят его привязанность и его надежность; который знает, из чего мы созданы, и помнит, что мы всего лишь прах, и является нашим верным Создателем. Поэтому, друг, хотя ты и боишься тени, твоя молитва не напрасна; хотя ты радуешься иллюзии, твоя благодарность не напрасна. Это выражения твоей веры, записанные на Небесах и засчитанные — о! чудесная любовь и сострадание! — тебе за праведность.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXX.

В КОТОРОЙ ДВОЕ ЗНАКОМЫХ ВНЕЗАПНО СТАНОВЯТСЯ УДИВИТЕЛЬНО ДРУЖЕЛЮБНЫМИ НА ЦЕРКОВНОМ ДВОРЕ; А МИСТЕР ДЭНДЖЕРФИЛД КУРИТ ТРУБКУ В МЕДНОМ ЗАМКЕ И РЕШАЕТ, ЧТО НЕМЫЕ ДОЛЖНЫ ГОВОРИТЬ.

В воскресенье Мервин, после проповеди и благословения доброго доктора, желая расспросить настоятеля о передвижениях его клерка, чье место временно занял тучный и елейный наемник из Дублина, чей тучный вид и запыхавшаяся речь резко контрастировали с худощавой фигурой и глубоким, как пещера, голосом отсутствующего чиновника, задержался во дворе церкви, чтобы дать время прихожанам разойтись, а священнику раздеться и выйти.

Он читал эпитафию на обширной черной плите в дальнем углу церковного двора - она все еще там - нескольким предкам семейства Лоу, которые спали под ней "в надежде", как сообщил высшему свету камнерез; и размышлял, как это свойственно печальным людям, о датах и тщеславии летописи, когда тонкая белая рука легонько коснулась его рукава сзади; и оглянувшись, ожидая увидеть серьезное, простое, доброе лицо священника, он вместо этого увидел с каким—то удивлением лицо священника. от странного трепета бледное сияющее лицо мистера Пола Дэнджерфилда.

‘ Гамлет на церковном дворе! ’ сказал белый джентльмен с двусмысленной игривостью, очень похожей на насмешку. - Я слишком стар, чтобы играть Горацио, но, стоя рядом с ним, если принц позволит, я могу сказать пару дружеских слов в своей суховатой манере.

В натуре Мервина было что-то такое, что инстинктивно вызывало отвращение к странному человеку, стоявшему у него за плечом. Я полагаю, что их организации и аппетиты были разными и отталкивающими. Холодным и сверкающим был "gelidus anguis in herb" — трава с церковного двора, — который поднял свой зловещий гребень близко к уху.

На лбу "Гамлета’ появился легкий румянец, а в глазах промелькнуло что-то опасное, когда он взглянул на своего абсолютного знакомого. Но это чувство было преходящим и неразумным, и он приветствовал его с холодной и печальной вежливостью.

- Я думал, мистер Мервин, - вежливо сказал мистер Дейнджерфилд, - не прогуляться ли после церкви в "Черепичный дом", чтобы засвидетельствовать свое почтение и попросить об одолжении побеседовать с вами пять минут; и, увидев вас здесь, я осмелился представиться.

- Если я могу чем-нибудь услужить мистеру Дейнджерфилду... - начал Мервин.

Дэнджерфилд улыбнулся и поклонился. Он был очень вежлив, но в его улыбке сквозило превосходство, которое Мервин воспринял почти как оскорбление.

‘ Вы меня неправильно поняли, сэр. Я вам очень признателен, но не хотел бы беспокоить вас дальше, чем попросить уделить мне две-три минуты внимания. Я должен вам кое-что сказать, сэр. Я очень хочу служить вам. Хотел бы я это сделать. И это единственное, что я вспомнил с тех пор, как увидел вас, обстоятельство, которым, возможно, вы сможете как-то воспользоваться.

— Я глубоко признателен, сэр, - горячо сказал Мервин.

‘ Я просто, сэр, слишком счастлив. Это касается Чарльза Арчера. С тех пор как я увидел вас, я вспомнил документ, касающийся его смерти. Оно имело какое-то юридическое значение и было подписано по меньшей мере тремя джентльменами. Одним из них был сэр Филип Дрейтон из Дрейтон-Холла, который был с ним во Флоренции во время его последней болезни. Возможно, я сам подписал его, но не помню. Насколько я помню, это было вызвано его явным желанием утихомирить некоторые разбирательства, которые могли наделать шуму и скомпрометировать его семью.

- Вы можете припомнить содержание документа?

‘ Да ведь так много. Я совершенно уверен, что все началось со свидетельства о его смерти; а затем, я думаю, было добавлено заявление по его последней просьбе, которое удивило или, возможно, шокировало нас. Я только говорю, что думаю, поскольку, хотя я помню, что такое заявление было сделано торжественно, я не могу вспомнить, было ли оно изложено в письме, о котором я говорю. Только я уверен, что это касалось какого-то преступления — признания в чем-то; но, хоть убей, я не могу вспомнить, в чем именно. Если бы вы могли сообщить мне о предмете вашего подозрения, это могло бы мне помочь. Я бы, например, никогда не вспомнил об этом происшествии, если бы не наша встреча на днях. Я не могу точно — на самом деле, вообще — вспомнить, в чем заключалось преступление: в подлоге или лжесвидетельстве, а?

‘ Ну, сэр, дело было вот в чем, ’ сказал Мервин и резко остановился, не зная, насколько даже эта невинная уверенность может скомпрометировать Айронса. Дэнджерфилд, слегка наклонив голову, был обескураживающе молчалив и внимателен.

— Я... я подозреваю, - продолжил Мервин, - я подозреваю, сэр, что это было лжесвидетельство, - сказал Мервин.

‘ О! лжесвидетельство? Понятно — по поводу его показаний в ходе этого печального судебного разбирательства. Милорд Дюноран, привет?

Мервин поклонился, а Дэнджерфилд минуту или две оставался молчаливым и задумчивым, а затем сказал: —

— Понимаю, сэр... я думаю что понимаю; но кто же тогда был виновным человеком, убившим мистера... пуха, как-там-его —звали — покойного, вы знаете?

‘ Ну, по этому поводу, сэр, я бы несколько поколебался говорить. Я могу только сейчас сказать, что я удовлетворен тем, что он, Чарльз Арчер, дав такую клятву, совершил умышленное лжесвидетельство".

‘ Это ты? — ого! — о! Это удовлетворительно. Вы, конечно, не имеете в виду простое предположение, а?

- Не знаю, сэр, как бы вы это назвали, но это определенно запечатлелось в моем сознании.

‘ Что ж, сэр, я надеюсь, что это может оказаться вполне обоснованным. Жаль, что у меня самого нет копии этого документа; но, хотя у меня его нет, я думаю, что смогу подсказать вам способ раздобыть его. Оно было адресовано, я прекрасно помню, господам Дж. Элрингтон, господа адвокаты, на Чансери-лейн, Лондон. Я помню это, потому что милорд Каслмэллард нанял их восемь или девять лет спустя в каком-то юридическом бизнесе, который напомнил мне все это дело до того, как оно совсем поблекло. Без сомнения, у них это есть. Это было примерно через неделю после его смерти. Дату вы можете узнать из газет. Вы не будете упоминать мое имя в письме, потому что им могут не понравиться хлопоты по поиску, а милорд Каслмеллард не одобрил бы моего вмешательства в дела других людей — даже в ваши.

‘ Я не забуду. Но что, если они откажутся искать газету?

- Сделайте так, чтобы это стоило их усилий, сэр; и, хотя они могут ворчать по этому поводу, я гарантирую, что они найдут это.

‘ Сэр, ’ внезапно сказал Мервин, - я не знаю, как вас отблагодарить. Это заявление, если оно окажется приложенным, как вы предполагаете, к свидетельству, возможно, наведет меня на след пропавшего свидетеля, который, тем не менее, может восстановить мое загубленное имя и состояние. Благодарю вас, сэр. От всего сердца я do благодарю вас".

И он сжал белую тонкую руку Дэнджерфилда в своей с пылом, столь непохожим на его холодное приветствие всего несколько минут назад, и пожал ее с пылкой сердечностью.

Таким образом, над могилой этих старых Лоузов они пожали друг другу руки, чего никогда раньше не делали; и Дэнджерфилд, белый и сверкающий, похожий на игривого человека, принявшегося шутить, преувеличенно демонстративно пожал свою, а затем резким рывком бросил ее вниз, как будто бросал перчатку. В этом жесте, улыбке и подозрительном хмуром взгляде была странная смесь сердечности, подшучивания и вызова, и он тихо рассмеялся: "ха—ха-ха", - и, покачав головой, сказал:

- Что ж, я подумал, вам будет приятно это услышать; и все, что я еще могу сделать или о чем подумаю, в равной степени к вашим услугам.

Так, бок о бок, они вернулись, ступая среди могил и надгробий, к старой церковной паперти.

В течение дня или двух после шторма настроение нашего циничного друга в серебряных очках ухудшалось. Возможно, ему не понравились новости, которые дошли до него с тех пор, и он предпочел бы, чтобы Чарльз Наттер благополучно избежал тисков правосудия.

Управление ирландскими поместьями лорда Каслмэлларда временно перешло к мистеру Дэнджерфилду на время отсутствия Наттера и комы его соперника; и прямой белый джентльмен, сидя в кресле перед своим письменным столом и собираясь после завтрака открыть письма и книги, относящиеся к этой части его обязанностей, иногда ухмылялся над своей работой и бормотал себе под нос свои грубые насмешки над грехами и безумствами человека, а также над переменами в этой смертной жизни.

Но с ночи снежной бури и после нее у него появилось отвращение к этой части своей работы, и он обычно проклинал Наттера с поразительной интенсивностью и повторениями, которые для слушателя, считающего, что даже самое лучшее можно говорить слишком часто, были бы утомительными.

Возможно, небольшое происшествие, которое сам мистер Дэнджерфилд крайне презирал, имело какое-то отношение к его вспыльчивому характеру и придало неудовлетворительный оборот его мыслям. Это произошло в богатую событиями ночь бури.

Если некоторым людям в ту ночь были видения, то другим снились сны. В такую полночную бурю, как эта, было время, когда торжественный звон святых колоколов привел бы в замешательство крылатое воинство ‘князя воздушных сил’ с высоты башни аббатства. Каждый имеет право на свое собственное мнение по этому вопросу. Возможно, принца и его армию в такую ночь видно в эфире не больше, чем в любую другую; или, если это так, они не больше ускорили свой отъезд из-за звона колоколов, чем затмение - из-за удара гонгов императора Китая. Но я утверждаю, что, какова бы ни была причина, в такие грозовые ночи сенсорику некоторых людей пересекает такое дикое разнообразие и последовательность образов, что это очень похоже на Вальпургиеву лихорадку. Дело не в простом шуме — другие звуки этого не сделают. Воздух, конечно, разрежен, кровеносные сосуды расширяются, и, возможно, на мозг оказывается чрезмерная нагрузка. Ну, я не знаю. Возможно, это объясняется материальными законами. Я могу только с уверенностью говорить об этом явлении. Я испытал это на себе; и некоторые из тех моих друзей, которые достигли того безмятежного периода жизни, в который мы размышляем о своих недугах, регистрируем свои ощущения и придерживаемся определенного режима, рассказывают мне ту же историю о себе. И еще я знаю, что в ту ночь, о которой идет речь, мистеру Полу Дэнджерфилду, которого не беспокоили ни испарения, ни суеверия, когда он лежал в своей кровати с зеленым занавесом в Медном Замке, снилось столько снов, что в его мозгу промелькнуло столько снов, а в ушах зазвучали голоса, словно он был поэтом или прорицательницей.

Он не стал, как бедняга Стерк перед катастрофой, обычным мечтателем. Полагаю, он действительно видел сны. Звери видят. Но видения никогда не беспокоили его; и я не думаю, что было хоть одно утро в году, когда он мог вспомнить свой вчерашний сон за завтраком.

Однако именно в эту ночь ему приснился сон. Vidit somnium. Он думал, что Стерк мертв и лежит в каком-то подобии открытого гроба, с огромным букетом на груди, что-то в континентальной манере, как он помнил это в случае с великим, суровым, дородным священнослужителем во Флоренции. Гроб стоял на подпорках в проходе церкви Чейплизод; и из всех людей на свете он и Чарльз Наттер стояли бок о бок как главные скорбящие, каждый с большой горящей восковой свечой в одной руке и белым носовым платком в другой.

Итак, во сне иногда случается, что люди испытывают ощущения благоговения и даже ужаса, которые они никогда не испытывают наяву и которые, по-видимому, совершенно не соответствуют обстановке и ситуации самого сна. Мистер Пол Дэнджерфилд, если бы ему пришлось это сделать, нес бы одиночную вахту в комнате покойника и курил бы свою трубку так же безмятежно, как в клубной комнате "Феникса". Но здесь все было по-другому. Все присутствующие были в капюшонах и молчали, сидя рядами; и послышался зловещий шум далеких вод, и в воздухе повисли необъяснимая тьма и ужас; и внезапно труп Стерка поднялся и прогремел с пронзительным воплем ужасный донос, и Дэнджерфилд в ужасе вскочил в своей постели и закричал: "Чарльз Арчер!"

Снаружи ревела и завывала буря, и некоторое время этот мрачный белый джентльмен, выпрямившийся в одной рубашке, не знал отчетливо, в какой части света он находится.

‘ Итак, ’ произнес мистер Дэнджерфилд, ведя монолог, - Чарльз Наттер жив и находится в тюрьме, и что будет дальше? Этого достаточно, чтобы почти поверить в дьявола! Почему он не утонул, черт бы его побрал? Как его снова схватили, черт бы его побрал? С того момента, как я появился в этой несчастной деревне, я почуял опасность. Этот проклятый зверь, труп, призрак и, наконец, пленник — что ж, он был моим злым гением. Если бы он утонул или был повешен; я надеюсь, что рожден быть повешенным: все, чего я хочу, это тишины — просто тишины; но у меня такое чувство, что пьеса еще не разыграна. Он ускользнет от палача, не так ли? Хотя, если я смогу удержаться; но осторожно, сэр, осторожно; на карту поставлена моя жизнь. Клерк - мудрый пес, раз убрался с дороги. Смерть гуляет. Каким же проклятым дураком я был, когда пришел сюда и увидел этих зверей, и узнал их, чтобы снова не повернуть назад и не оставить их владеть их раем! Я думаю, что потерял осторожность и здравый смысл из-за какого-то проклятого увлечения. Эта красивая, дерзкая девчонка, мисс Гертруда, было бы здорово заполучить ее и к тому же унизить; но ... но это не стоит недели в таком районе.

Этот монолог, который то тут, то там переходил в настоящее бормотание, произошел около одиннадцати часов утра в маленькой низкой гостиной Медного замка, выходившей окнами на зимнюю реку.

Мистер Дэнджерфилд знал о достоинствах табака, поэтому набил трубку и сидел у огня мрачный, бледный и прямой. Не каждый способен ‘мыслить счастливо’, и рыцарь в серебряных очках продолжал свою уединенную беседу с трубкой во рту и видел всевозможные вещи сквозь белый наркотический дым.

‘ Не годится уходить и бросать дела вот так; послание может последовать за мной, а? Нет, я останусь и прослежу, совсем незаметно. Стерк — Барнабас Стерк. Если он выступит со своей речью пять минут — хм — посмотрим. Я поговорю об этом с миссис Стерк — мы должны помочь ему произнести речь — болтун; ему трудно держать язык за зубами; да, мы поможем ему произнести речь; это в интересах правосудия — вечного правосудия — ха-ха-ха, правда, только правда и ничего, кроме правды. Пусть доктор Стерк поклянется — ха, ха - великая истина - нет ничего тайного, что не должно быть раскрыто; ха, ха. Пусть вызовут доктора Стерка.

Итак, белый, тонкий призрак очков и табачной трубки, выпрямившись у огня, развлекал себя одиноким подшучиванием. Затем он выбил белую золу на плиту, постоял около минуты, повернувшись спиной к огню, в мрачных раздумьях, в конце концов отпер свой письменный стол и достал письмо с большой красной печатью. К этому времени ему было уже больше двух месяцев, и это было, по сути, то самое письмо от лондонского врача, которого он ожидал с некоторым нетерпением.

Письмо было не очень длинным, и он прочитал его стоя, и его белое лицо сморщилось, потемнело и при этом стало странно напряженным и суровым.

‘Это дьявольски сильно - ха, ха, ха - действительно убедительно’. Он снова развеселился. — Я хранил это достаточно долго - igni reservata.

И, взяв ее щипцами, он поджег угол, и когда последний черный кусочек, покрытый ползущими искрами, улетел в трубу, он услышал голос джентльмена, кричавшего во дворе.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXXI.

В КОТОРОЙ МИСТЕР ДЭНДЖЕРФИЛД ПРИНИМАЕТ ПОСЕТИТЕЛЯ И НАНОСИТ ВИЗИТ.

Дэнджерфилд вышел и вежливо поприветствовал посетителя, которым оказался мистер судья Лоу.

‘ Приветствую вас, сэр; прошу вас, выходите и заходите. Привет, Дулан, возьми лошадь мистера судьи Лоу.

Итак, мистер Лоу поблагодарил его в своей холодной манере и, поклонившись, вошел в Медный замок; и после обычной вежливости сел и сказал, что он ...

- Я был в королевской канцелярии, сэр, по поводу этого, можно сказать, убийстваСтерка, и я сказал им, что вы, как мне кажется, могли бы пролить свет на это дело.

- Каким образом, сэр?

- Ну, относительно того чувства, которое существовало между заключенным Наттером и доктором Стерком.

- Это неприятно, сэр, но я не могу возражать.

‘ Насколько я понимаю, в агентстве были недовольные? Агентство лорда Каслмэлларда, да? - продолжил Лоу.

— Ну, я полагаю, что это было так; конечно, было неприятное чувство - очень неприятное.

-Вы слышали, как он это высказывал?

‘ Да; я думаю, что большинство джентльменов, которые его знают, так и сделали. Да он и не скрывал этого; он не был большим любителем поговорить, но мы слышали его на эту тему.

- Но вы точно знаете, что было между ними в отношении агентства?

-Да.

- Очень хорошо, сэр, - сказал Лоу.

- И у меня есть идея, что необходимо предпринять что-то решительное для полного открытия, и я подумаю о методе, - ответил Дэнджерфилд.

- Что вы имеете в виду? - спросил Лоу, глядя вверх взглядом ястреба.

‘ Как? почему? Я поговорю об этом с миссис Стерк сегодня вечером.

- Ну, что она может рассказать?

- Ничего, как я полагаю; я увижусь с ней сегодня; рассказывать нечего; но, я думаю, нужно что—то предпринять; за дело взялись неправильно; до сих пор все шло наперекосяк - это на мой взгляд.

- И все же это довольно веский довод, - высокомерно возразил мистер Лоу.

- Это довольно веский довод, но я возьмусь за него, сэр; в нем должна быть уверенность.

- Итак, сэр? - спросил Лоу, который ожидал услышать больше.

- Да, - отрывисто сказал Дэнджерфилд, - это будет зависеть от нее; я предложу, она решит.

- А почему она, сэр? - резко спросил Лоу.

- Потому что это ее дело и ее право, и никто другой не может, - так же резко ответил Дэнджерфилд, засунув руки в карманы бриджей и чуть склонив голову набок, а затем с поклоном добавил: - Не хотите ли выпить бокал вина, сэр? - что означало: "Больше вы от меня ничего не получите".

- Благодарю вас, сэр, нет; для меня еще немного рановато. И так, с обычными церемониями, мистер Лоу удалился, губернатор Медного замка шел рядом с его лошадью до железных ворот, оказывая ему честь; и когда он поехал в сторону Лукана, мистер Дейнджерфилд последовал за ним с ослепительной ухмылкой.

Затем быстро, по своему обыкновению, рыцарь сверкающих очков привел себя в порядок; и через несколько минут было видно, как его треуголка скользит вдоль изгороди по направлению к Чаплизоду.

Он взглянул на окно Стерка — теперь это вошло у него в привычку — как только тот появился в поле зрения, но все выглядело как обычно. Поэтому он поднялся по ступенькам и попросил о встрече с миссис Стерк.

‘ Моя дорогая мадам, ’ сказал он после обмена подобающими любезностями, ‘ у меня всего несколько минут; моя лошадь ждет вон там, в Фениксе, а я уезжаю в город. Как поживает сегодня ваш пациент?

‘ О, очень хорошо — замечательно, это учитывая, какая холодная погода. Доктор говорит, что он действительно стал ниже, но я не возражаю против этого, потому что он должен быть ниже, пока продолжается простуда; я всегда так говорю; и я во многом сужу по глазам; не так ли, мистер Дэнджерфилд? судя по его внешности, вы знаете; они не могут обмануть меня, и я уверяю вас...

- В вашем доме тихо; детей нет дома, мэм?

- Ах да, с Мэг в парке.

- Может быть, мэм, вы позволите мне с ним повидаться?

-Видишь его?

- Да, посмотрите на него, мэм, только на мгновение, вы понимаете.

Она выглядела очень удивленной и, возможно, немного любопытной и напуганной.

‘ Надеюсь, вы не слышали, что ему хуже, мистер Дейнджерфилд. О, сэр, вы уверены, что нет?

- Нет, сударыня, клянусь честью, кроме как от вас, я ничего о нем сегодня не слышал, но я хотел бы повидаться с ним и, с вашего разрешения, перекинуться с вами парой слов.

Итак, миссис Стерк повела его наверх, что-то шепча на ходу, потому что ей всегда казалось, что ее Барни погрузился в сладкий чуткий сон, от которого его ни в коем случае нельзя будить, забыв или не отдавая себе ясного отчета в том, что все орудия на казарменном дворе напротив не обладают достаточным голосом, чтобы пробудить его от этого ужасного сна.

‘ Вы можете спуститься вниз, моя дорогая, ’ сказал мистер Дэнджерфилд маленькой девочке, которая молча поднялась со стула, когда они вошли. — С вашего разрешения, миссис Стерк... Я говорю, дитя, вы можете спуститься вниз, - и он улыбнулся игривой, зловещей улыбкой, слегка махнув пальцем в сторону двери. Поэтому она проявила любезность и послушно исчезла.

Затем он задернул занавеску и посмотрел на доктора Стерка. Там лежал герой трагедии, его разбитая голова была перевязана лейкопластырем, а большая белая складка тонкого полотна, похожая на фантастический тюрбан, венчала его мрачные желтые черты.

Затем он просунул пальцы под одеяло и взял его за руку - странное приветствие! Но ему нужен был его пульс, и когда он немного пощупал его ...

— Пша! — сказал он шепотом, ибо видимость сна действовала на всех одинаково. - У него только что пропал пульс. Теперь, мадам, послушайте меня. В Чейплизоде нет ни души, кроме вас, кто не знал бы, что его раны смертельны — он умирает, мэм.

— О—о—о—о—о, мистер Дейнджерфилд, вы же ... вы же так не думаете! - дико закричала бедная маленькая леди, побелев от ужаса и агонии.

- А теперь, прошу вас, моя дорогая миссис Стерк, успокойтесь и выслушайте меня: я верю, что у него есть шанс; но никакого, абсолютно никакого шанса, мадам, если вы не последуете моему совету. Не проходит и вечера, мэм, чтобы я не встречался с доктором Тулом в клубе, но я слышу один и тот же звук — чуть ниже — всегда одно и то же — опускание ниже — и никакой надежды.

Тут миссис Стерк снова вспылила.

‘ Послушайте, мадам, - протестую я, - вы заставите меня пожалеть о своем визите, если только не соблаговолите взять себя в руки. Пока врачи, которые находятся рядом с ним, держат его в руках, нет никакой надежды ни на его жизнь, ни на выздоровление, ни на то, что он сможет говорить. Прошу, мадам, услышьте меня. Они сами об этом заявляют. Теперь, мадам, я говорю, у нас должен быть шанс сохранить ему жизнь, а если это не удастся, то шанс произнести речь. Последнее, мадам, имеет большее значение, чем, возможно, вы осознаете.

Бедная маленькая миссис Стерк была очень бледна и тяжело дышала, прижав руку к сердцу.

- Вы знаете, я сделал все, что мог, чтобы разобраться в его делах, и мне удалось успокоить его кредиторов.

В этот момент у бедной миссис Стерк вырвалось :

-О! пусть Отец сирот, если таковым им суждено быть, благословит и вознаградит ... о — о — хо — хо, мистер Дэнджерфилд ... о — о —о —о, сэр.

‘ А теперь, прошу вас, мадам, сделайте мне одолжение и успокойтесь. Послушайте, мадам, я подозреваю, что его дела отнюдь не в таком плохом состоянии, как мы сначала предположили, и он вывел, или я ошибаюсь, крупные суммы, но где, ни я, ни вы не можем сказать. Произнесите ему пятиминутную речь, и, возможно, она обойдется вам в тысячу фунтов — ну, не вам, если хотите, а его детям. И еще, мадам, крайне важно, чтобы он смог указать, кто был негодяем, который его ударил — Чарльз —а —Чарльз — мистер Наттер — вы знаете, мадам.

‘ О! этот ужасный — ужасный человек — да простит его Небо. О, мой Барни! посмотри на него — он простил бы его, если бы мог говорить. Ты бы простил, мой благословенный Барни, ты бы простил.

‘ Не сомневаюсь, что он бы так и сделал. Но понимаете, мэм, как важно иметь его показания для установления факта. Что ж, я знаю, что он не хотел бы никого вешать. Но предположим, мэм, Чарльз Наттер невиновен, вы не думаете, что он хотел бы оправдать его? да, вы хотите. Что ж, мэм, видите ли, это заслуга общественности и его детей в том, что у него должен быть шанс вернуть себе речь, и всего человечества в том, что у него должен быть шанс на свою жизнь, а? и ни врачи, которые держат его на руках, не позволят ему этого. Итак, мадам, есть простая операция, называемая трепанацией, вы слышали о ней, которая дала бы ему такой шанс, но, опасаясь ее провала, они не будут ее проводить, хотя и утверждают, что без нее он должен умереть, понимаете? — да, умереть он должен, без права на жизнь, если ты не попробуешь.

И вот, рассуждая об альтернативах и демонстрируя благоразумие, человечность и чувство долга, а также неизбежно фатальные последствия другого пути, он в конце концов заставил ее написать записку хирургу Диллону с просьбой приехать следующим вечером и провести операцию. Ужасное слово ‘сегодня’ бедная маленькая женщина вынести не могла. Она умоляла об отсрочке и поэтому, наполовину рассеянная, решила заняться завтрашним днем.

‘Я надеюсь, моя дорогая мадам, вы хоть немного доверяете мне. Я думаю, что проявил интерес и постарался быть полезным.

‘ О, сэр, мистер Дэнджерфилд, вы были слишком добры, наш ангел-хранитель; если бы не вы, сэр, у нас не было бы ни крыши над головой, ни кровати, на которой мы могли бы лечь; о! май... "

‘ Что ж, мэм, вам угодно слишком высоко отзываться о моих небольших услугах; но я расцениваю их, какими бы скромными они ни были, как право на ваше доверие, и, решившись на этот мудрый и необходимый поступок, прошу вас, не говорите ни слова об этом никому, кроме меня. Я съезжу в город и организую визит доктора, и, надеюсь, скоро у вас появятся реальные основания для благодарности - не мне, мэм, а Небесам.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXXII.

В КОТОРОЙ МИСТЕР ПОЛ ДЭНДЖЕРФИЛД ВЫРАЖАЕТ СВОЕ ПОЧТЕНИЕ И КОМПЛИМЕНТЫ В БЕЛЬМОНТЕ; ГДЕ ТАКЖЕ ПРИСУТСТВУЮТ ДРУГИЕ ПОСЕТИТЕЛИ.

Прежде чем отправиться в город, мистер Дэнджерфилд, проехав мост и поднявшись по Палмерстаунской дороге, спешился у крыльца Бельмонта и спросил генерала. Его не было дома. Затем к мисс Ребекке Чаттсворт. Да, она была в гостиной. И вот, легкий, белый и жилистый, он быстро поднялся по лестнице.

- Мистер Дэнджерфилд! - воскликнул Доминик, распахивая дверь, и в комнату скользнул пожилой и неудачливый жених.

- Мадам, ваш покорнейший слуга.

‘О, мистер Дэнджерфилд? Всегда пожалуйста, сэр, ’ сказала тетя Бекки с подчеркнутой вежливостью и протянула ему свою тонкую, украшенную драгоценностями руку, которую он галантно пожал, еще раз поклонившись, улыбнувшись и сверкнув очками.

Тетя Бекки отложила томик Ричардсона. Она была совсем одна, если не считать своей маленькой обезьянки — Гоблина — с серебряным обручем на поясе и прикрепленной к нему цепочкой; двух собак короля Чарльза, чей лай через некоторое время утих; и одного серого попугая на жердочке в эркерном окне, который, к счастью, в тот момент был не в настроении болтать. Таким образом, люди-животные смогли достаточно легко вставить предложение. И мистер Дэнджерфилд сказал —

- Я счастлив, что нашел вас, мадам; каковы бы ни были другие мои разочарования, по крайней мере, перед мисс Ребеккой Чаттсуорт я в долгу благодарности, которую, отчаявшись вернуть, могу только признать; и, оставшись непризнанной, я уехал бы из Ирландии самым несчастным образом.

‘ Какой щеголь! какой щеголь, - сказал попугай.

‘ Вы слишком высоко оцениваете мои скромные желания, мистер Дэнджерфилд. Я переоценил свое влияние на молодую леди; но зачем говорить о вашем отъезде, сэр, так скоро? Немного времени, и все может измениться.

‘ Ты лжешь, собака! ты лжешь, ты лжешь, ты лжешь, - сказал попугай.

‘ Мадам, - сказал он, покачав головой, ‘ это надежда вопреки всякой надежде. Время увеличит мои морщины, не смягчив ее неприязнь. Я в полном отчаянии. Пока оставалась хоть какая-то искра надежды, мне и в голову не приходило покидать Чапелизод.

Здесь последовала значительная пауза, в течение которой попугай время от времени повторял: "Ты лжешь, ты лжешь, ты, собака, ты лжешь".

- Конечно, сэр, если шанс не стоит того, чтобы его упускать, вы поступаете правильно, отправляясь туда, куда вас приглашают ваши дела или развлечения, сэр, - немного высокомерно сказала тетя Бекки.

‘ Какой щеголь! - сказал попугай. - Врешь, пес!

‘ Ни дела, мадам, ни развлечения не привлекают меня. Мое положение здесь было крайне удручающим. Пока надежда ободряла меня, я мало обращал внимания на то, что можно было сказать или подумать; но я говорю вам честно, что надежда угасла; и мне стало невыносимо дольше оставаться в поле зрения этого сокровища, которого я не перестаю желать и которым я никогда не смогу обладать. Я вырос, мадам, и начинаю ненавидеть это место.

Тетя Бекки, высоко подняв голову, молча поставила две фарфоровые мандаринки на каминную полку — сначала одну очень осторожно, потом другую. Наступила пауза, во время которой одна из комнатных собачек завизжала, а обезьяна, надравшая себе уши, со звоном цепи запрыгнула на спинку кресла, в котором сидел мрачный поклонник. Мистер Дэнджерфилд дал бы негодяю пощечину, но он знал, как это подействует на мисс Ребекку Чаттсворт.

‘ Итак, мадам, ’ сказал он, резко вставая, - я здесь, чтобы от всей души поблагодарить вас за заботу, оказанную моему бедному костюму, от которого здесь и сейчас, наконец и навсегда, я отказываюсь. Я уеду в Англию, как только позволят мои дела; и поскольку я не делал секрета из своего ухаживания, то и причин своего отъезда называть не буду. Я человек откровенный, мадам; и поскольку миру известны мои надежды, я не стану придумывать им ложных предлогов для своего отъезда; но приподнимаю шляпу и склоняюсь перед фортуной — побежденным человеком.

-Хочешь поужинать, моя маленькая куколка?- спросил попугай.

‘ Что ж, сэр, я не стану полностью отрицать, что у вас есть основания для того, что вы задумали; и, возможно, будет лучше покончить с этим делом, хотя ваше решение застало меня врасплох. Она показала себя настолько порочной в этом отношении, что я допускаю, что не вижу в настоящее время возможности перемен; и действительно, я не совсем понимаю свою племянницу; и, очень похоже, что она не понимает саму себя".

Мистер Дэнджерфилд почти улыбнулся одной из своих мрачных, приводящих в замешательство улыбок, и циничный огонек заиграл на его лице; а черная обезьяна позади него ухмыльнулась и обняла себя, как его фамильяр. Разочарованный джентльмен думал, что довольно хорошо понимает мисс Гертруду.

— Я думала, — сказала тетя Бекки, — я подозревала ... вы подозревали... одного молодого джентльмена по соседству...

- Как завоевавший расположение юной леди? - спросил Дэнджерфилд.

- Да, и я полагаю, вы знаете, кого я имею в виду, - сказала тетя Ребекка.

— Кому... молитесь, мадам? - требовательно спросил он.

- Ну что вы, лейтенант Паддок, - сказала тетя Бекки, снова расставляя фарфор на каминной полке.

‘ А? — правда? — меня это не поразило, - ответил Дэнджерфилд.

У него была сбивающая с толку манера говорить самые обычные вещи, и в его речи был какой-то скрытый смысл, похожий на еле слышное эхо, отчего людям иногда становилось не по себе; тетя Бекки выглядела немного величественной и краснела; но еще через минуту разговор продолжался.

‘ Я о многом сожалею, мисс Чаттсворт, покидая это место. Потеря вашего общества — не поймите меня превратно, я никогда не льщу — является главной. Некоторые из ваших взглядов и планов меня очень заинтересовали. Я увижусь с милордом Каслмэллардом раньше, чем следовало бы, если бы мои желания осуществились; и я сделаю все, что в моих силах, чтобы уговорить его выделить участок под строительство и камни из каменоломни бесплатно; и я надеюсь, что, хотя вы здесь больше не живете, вы позволите мне внести пятьдесят фунтов на это предприятие.

— Сэр, я бы хотела, чтобы здесь было побольше джентльменов с вашим общественным духом и христианской щедростью, - очень сердечно воскликнула тетя Бекки. - и я слышала обо всей вашей доброте к несчастной семье доктора Стерка, бедняги!

- Пустяк, мадам, - сказал Дэнджерфилд, качая головой и слегка взмахивая рукой. - Но я надеюсь оказать им или, по крайней мере, общественности некоторую важную услугу, осудив убийцу, который его убил, и это в выражениях настолько ясных и достоверных, что ни у кого не оставят места сомнениям; и с этой целью я полон решимости пойти на немалые жертвы и, чтобы не потерпеть неудачу, опустошу свой кошелек.

- Mon petit coquin! - защебетал попугай в эркерном окне.

‘ И, мадам, ’ сказал он, вставая, чтобы уйти, ‘ как я уже говорил, я простой человек. Я имею в виду, как только я смогу закончить свои дела, покинуть это место и страну — я бы сегодня же, если бы мог; но, боюсь, меньше, чем на несколько дней — возможно, недели будет недостаточно. Когда я уйду, мадам, прошу вас не скрывать причины моего несколько внезапного отъезда; я легко мог бы придумать какой-нибудь другой предлог; но правду, мадам, сказать легче всего, и лучше всего; я откладывал свое пребывание здесь до тех пор, пока сохранялась надежда. Теперь мой иск окончен. Я больше не могу выносить это место. Одно воспоминание о вашей доброте смягчает горечь моего сожаления и о том, что я буду терпеть до тех пор, мадам, пока мне остается жизнь".

И, сказав это, как пишет мистер Ричардсон, "он поклонился ее пассивной руке", а мисс Ребекка оказала ему великодушную любезность.

Отступая, Доминик подумал, кого еще следует объявить, как не капитана Клаффа и лейтенанта Паддока. И на лице мистера Дэнджерфилда появилась странная улыбка, когда он мимоходом слегка поздоровался с ними, что тете Ребекке почему-то не понравилось.

Итак, пиршество тети Бекки продолжалось; и пока Гомер на ухо нашему школьнику пел печальную истину о том, что "как сменяются поколения лесных листьев, так сменяются и люди", не успел Дэнджерфилдский налет исчезнуть, и этот сухой лист унесся вниз по лестнице, как Клафф и Паддок распустили бутоны и расцвели на его месте в солнечном сиянии великолепного присутствия тети Ребекки.

Клафф, в силу своего положения и претензий, шествовал в авангарде, и, когда тетя Бекки принимала его, круглые глаза маленького Паддока обшаривали комнату, возможно, в поисках какого-то отсутствующего предмета.

‘ Генерала здесь нет, ’ надменно и сурово сказала тетя Бекки, истолковав блуждающий взгляд Паддока именно таким образом. — Возможно, вы нанесете визит ради него - вы найдете его в кабинете с ординарцем.

— Мой визит, мадам, - сказал Паддок, слегка покраснев, - предназначался для вас, мадам, а не для генерала, которого я имел честь видеть сегодня утром на параде.

‘ О! для меня? Благодарю вас, ’ сказала тетя Ребекка с довольно сухим признанием. И вот она отвернулась и поболтала с Клаффом, который, не имея возможности поговорить на свою обычную тему — о своем бедном, несчастном друге Паддоке и его позорах, — был красноречив по отношению к обезьяне и мил по отношению к комнатным собачкам, и смеялся до тех пор, пока не побагровел от юмора попугая, и клялся, как клялись тогда джентльмены, что это фокусник, чудо и не хуже пьесы. Пока продолжалась эта занимательная беседа, со двора донесся ужасный визг и долгая череда визгов.

‘ Боже милостивый, ’ воскликнула тетя Ребекка, быстро подплывая к окну, ‘ это голос Флоры. Милое создание, они убили тебя, мой ангел; в чем дело? — где ты, милая? — где может быть она? О боже ... о боже!" — и она рассеянно смотрела то в одну, то в другую сторону.

Но писк стих, и Флоры нигде не было видно; к тете Бекки вернулось присутствие духа, и она сказала:

— Капитан Клафф, это большая вольность, но вы человеколюбивы, и, кроме того, я знаю, что вы охотно оказали бы мне услугу. Этот акцент был сделан на беднягу Паддока. "И могу я попросить вас попробовать на ступеньках, если вы где—нибудь увидите дорогое животное - вы знаете Флору?"

‘ Знаешь ее? — о боже, да! - с готовностью воскликнул Клафф, который, однако, этого не сделал, а полагался на то, что она откликается на свое имя, которое он громко выкрикивал с крыльца и по всему двору, сопровождая множеством нежных слов, предназначенных для ушей тети Бекки в гостиной.

Малышу Паддоку, которого обижала непрекращающаяся суровость этой леди, хотелось заговорить; потому что ему нравилась тетя Бекки, и его сердце переполняла ее несправедливость; но хотя он раз или два хмыкнул, почему-то объяснение было не готово, и его чувства не находили языка.

Тетя Бекки некоторое время пристально смотрела в окно, а затем величественно направилась к двери, которую маленький прапорщик со смиренным и несколько испуганным выражением лица поспешил открыть.

- Прошу вас, сэр, не позволяйте мне беспокоить вас, - сказала тетя Бекки в своей высокопарной, холодной манере.

— Мадам, это не проблема — для меня было бы счастьем, мадам, услужить вам любым способом, который вы разрешите; но меня беспокоит, мадам, то, что вы покидаете комнату, и еще большая проблема, — сказал малыш Паддок, оживляясь по мере того, как он продолжал, - что я навлек на себя ваше неудовольствие - право, мадам, я не знаю, как - вашу доброту ко мне, мадам, во время моей болезни я никогда не забуду.

— Вы можете забыть, сэр, - вы уже забыли. Хотя, действительно, сэр, вспоминать было особо нечего, я — я рада, что вы сочли меня доброй, сэр. Я— я желаю вам всего наилучшего, сэр, ’ сказала тетя Бекки. Она смотрела вниз и была немного бледна, и в ее голосе слышалось что-то торопливое и почти печальное. ‘ А что касается моего неудовольствия, сэр, кто сказал, что я был недоволен? А если бы и был, чем бы я мог вам навредить? Нет, сэр, - продолжала она почти яростно, слегка притопнув ногой об пол, - вам все равно, да и с какой стати? — вы доказали, что это не так, лейтенант Паддок, и никогда этого не делали.

И, не дожидаясь ответа, тетя Бекки вылетела из комнаты и поднялась по лестнице в свою комнату, дверью которой она яростно хлопнула; и Гертруда, которая писала письмо в своей комнате, услышала, как она торопливо поворачивает ключ в замке.

Когда Клафф, который еще некоторое время продолжал упражнять свои легкие в убедительных приглашениях Флоре, наконец прекратил преследование и вернулся в гостиную, чтобы предположить, что упомянутая богиня, вероятно, удалилась на кухню, он был немало огорчен, обнаружив, что в гостиной "не позаботились о ее хозяйке".

Паддок выглядел изрядно растерянным, и его объяснение было далеко не самым ясным; и он вообще не мог сказать, что леди вернется.

‘ Я думаю, лейтенант Паддок, - сказал Клафф, который был очень недоволен и привык считать, что тетя Ребекка находится под его особым покровительством, - возможно, было бы лучше, если бы мы сюда не приезжали. Я — видите ли — вы не — вы сами это видите ... Вы чем—то обидели мисс Ребекку Чаттсворт, и я боюсь, что вы не исправили ситуацию, пока я спускался по лестнице и орал на эту проклятую собачонку, понимаете. И ... и что касается меня, я чертовски сожалею, что пришел, сэр.

Это было сказано после почти десятиминутного ожидания, которое показалось по меньшей мере вдвое более долгим.

- Простите, сэр, я смутил вас своим невыгодным присутствием, - с достоинством ответил маленький Паддок.

‘ Ну, разве это не так, вы же знаете, - возразил Клафф в покровительственной манере "мой добрый друг". - Вы же знаете, мне всегда чертовски нравилось ваше общество. Но что толку подставлять себя под то, что другие люди будут считать de trop — разве ты не видишь — и раздражаться таким образом — а ты — ты не знаешь мира, Паддок — тебе гораздо лучше предоставить себя в чьи—нибудь руки, понимаешь; и поэтому, я полагаю, мы можем отправляться прямо сейчас — нет смысла ждать дольше.

И бравый капитан, недовольный и медлительный, в сопровождении Паддока удалился, задержавшись, чтобы приласкать волкодава на углу двора, и слонялся по аллее, пока это было пристойно.

Все это время мисс Гертруда Чаттсуорт, подобно своей более зрелой родственнице, находилась в тишине своей комнаты. Она тоже заперла дверь и с пульсирующими висками и бледным лицом писала письмо, из которого я беру на себя смелость напечатать несколько едва связных отрывков.


Я видел тебя в воскресенье — около двух часов, да простят меня Небеса, думая только о тебе. И, о! чего бы я только не отдал, чтобы сказать тебе всего десять слов? Когда закончится мой жалкий испытательный срок? Почему сохраняется эта извращенная тайна? Иногда я теряю всякую надежду на свою судьбу и почти полностью доверяю тебе. Я чувствую, что я обманщик, и не могу этого вынести. Уверяю вас, клянусь своей священной честью, я верю, что ничего не выиграю от всего этого — о! простите за слово — обмана. Как и когда это должно закончиться? — чего вы добиваетесь? — почему отсутствие клерка в городе вызывает у вас такое беспокойство — есть ли какая-то опасность, о которой вы не сообщили? Друг сказал мне, что вы готовились покинуть Чаплизод и вернуться в Англию. Думаю, я был на грани обморока, когда услышал это. Я почти жалею, что не сделал этого, поскольку таким образом тайна была бы раскрыта и мое освобождение свершилось бы. Как вы приобрели это странное влияние на меня, заставляя меня так обманывать тех, кому я, естественно, должен был бы довериться? Я убежден, что они верят, что я действительно отшатываюсь от вас. И что это за новое дело доктора Стерка? Меня терзают неуверенность и страхи. Я так мало и несовершенно слышу от вас, что не могу понять по вашим мрачным намекам, не таится ли какая-то новая опасность в этих неожиданных местах. Я не знаю, какое волшебство так привязывает меня к тебе, заставляя терпеть страдания от этой странной обманчивой тайны, но ты сам - тайна; и все же не будь — ты не можешь быть — моим злым гением. Ты больше не будешь обречь меня на страдания, которые должны уничтожить меня. Я заклинаю тебя, объяви себя. Чего нам бояться? Я отважусь на все - на что угодно, только не на темноту, неизвестность и сознание постоянного притворства. Объяви о себе, я умоляю тебя, и будь моим ангелом света и избавления".

Есть еще много чего, но этого образца вполне достаточно; и когда письмо было закончено, она подписала его :

"Твой самый несчастный и слишком верный,

"Гертруда".

Запечатав конверт, она опустила встревоженную голову на руку и тяжело вздохнула.

Она очень хорошо знала, каким способом отправить его; и письмо ждало у него дома того, кому оно предназначалось, по возвращении в тот вечер.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXXIII.

В КОТОРОЙ РЫЦАРЬ СЕРЕБРЯНЫХ ОЧКОВ ЗНАКОМИТСЯ С МУДРЕЦОМ "ЧЕРНЫМ ДИЛЛОНОМ" И СОВЕЩАЕТСЯ С НИМ В ЕГО УЕДИНЕНИИ.

В то время в Дублине появился эксцентричный гений медицинского ремесла, молодой хирург, ‘Черный Диллон’, как они называли его, слава и позор его профессии; такие время от времени поднимаются, чтобы унизить гордыню интеллекта и устрашить любителей порока. Поразительный ум, освещающий тьму и сотрясающий препятствия одним ударом, обладающий электрической силой, могуществом полубога и похотью свиньи. Без порядка, без усердия; бросающий вызов всем обычаям и морали; неделями пропадающий в катакомбах порока; и появляющийся, чтобы за час вновь утвердить превосходство своего интеллекта; без принципов и стыда; обремененный долгами; разбитый и отравленный своими пороками; заклейменный и вызывающий восхищение человек.

Перед этим отверженным гением и порождением порока стоял мистер Дэнджерфилд. В той же маленькой комнате находились еще два джентльмена, один из которых, не снимая шляпы, упорно курил у камина; другой храпел в расшатанном кресле, на спинке которого висел его парик. Окно было маленьким и грязным; воздух был мутным от табачного дыма и приторным от виски. Из соседней комнаты доносилось пение и звон бокалов вместе с раскатами грубого смеха, а с другой стороны были слышны высокие голоса, грубая ругань и выразительные хлопки тяжелой руки по столу, указывающие на назревающую ссору. От одной двери к другой, по узкому полу, на котором стоял мистер Дэнджерфилд, время от времени слонялся какой-нибудь заброшенный, грязный, рассеянного вида обитатель этих нездоровых кварталов. Фактически, нынешняя резиденция хирурга Диллона находилась в diversorium pecatorum, здании Четырех судов Маршалси в Молсуорт-корт. Когда эти джентльмены, шаркая ногами или с важным видом, проходили мимо, они обычно кивали, подмигивали, хмыкали или иным образом отдавали честь джентльмену-врачу и пристально смотрели на его посетителя. Ибо, как любезно замечает автор "Харлейского трактата" — я забыл его название — "В тюрьме они не гордые люди, но с ними быстро познакомятся без церемоний".

Мистер Дэнджерфилд держался прямо; все его наряды были изящны, а одежда, хотя и скромная, из богатой ткани, и в нем чувствовалась та сдержанность, решительность и властность, которые наводят на мысль о деньгах - предмете, пользовавшемся большим уважением в этом уединении. У него была способность видеть все за одно мгновение, не пялясь и не бросая украдкой взглядов, и никто не заподозрил его в тщательном изучении. В молодом хирурге он увидел объект, резко контрастирующий с ним самим. Он был худым и неуклюжим, застенчивым и свирепым, одетым в длинный засаленный шелковый утренний халат, заляпанный вином и пуншем на груди. Его собственные черные волосы были собраны сзади в узел и находились в небрежном пыльном состоянии, как будто их не трогали с тех пор, как он встал со своей кровати. Это существо положило свои большие, красные, нечистые руки с растопыренными пальцами, как джентльмен, играющий на клавесине, на стол, стоя сбоку от мистера Дэнджерфилда, и изможденным, угрюмым взглядом уставилось на своего посетителя сквозь свои большие темные, глубоко посаженные глаза навыкате, в которых горел огонь - единственная черта, приковывавшая внимание всех, кто его видел. У него был большой грубый рот, а нос был прыщавым и воспаленным, потому что у Бахуса есть свой огонь, как и у Купидона, только он применяет его по-другому. Каким отполированным казался подбородок мистера Дэнджерфилда по сравнению с трехдневной щетиной Черного Диллона! какими тонкими были его черты по сравнению с аляповатым хоботком и огромным, чувственным, саркастичным ртом джентльмена в грязном утреннем халате и бесформенных тапочках, который бросил на него свирепый взгляд, олицетворяющий деградацию и власть!

- Спасибо, доктор Диллон, - сказала низенькая, толстая, грязная нимфа без корсета и обруча, ставя бокал с виски между врачом и его посетителем.

Доктор, надо отдать ему справедливость, секунду или две выглядел смущенным, и его глаза сверкнули еще яростнее, а лицо покраснело.

- Три полпенса снаружи и два пенса здесь, сэр, - сказал он с неловкой усмешкой, бросая деньги на стол. - Так ведет себя наша пастушка deglubat oves, сэр; она принесла их слишком рано, но это неважно.

На самом деле еще не было часа ночи.

- Они будут совершать ошибки, сэр, но я гарантирую, что вы недолго будете страдать от их промахов, ’ беспечно сказал Дэнджерфилд. - Прошу вас, сэр, не могли бы мы на минутку уединиться?

— Мы можем, сэр, это либеральный дом; мы можем получить все, что угодно; саму свободу, сэр, - за соответствующую сумму, - ответил мистер Диллон.

Какова бы ни была сумма, комната была свободна, и хирург, который явно чувствовал себя неловко в компании джентльмена в шляпе и без парика, с любопытством посмотрел на Дэнджерфилда, думая, что, возможно, его двоюродная бабушка Молли оставила ему пятьдесят гиней, которые, по слухам, она зашила в свой корсет.

- Пятьсот гиней - это большое развлечение, сэр, - сказал мистер Дэнджерфилд, и очки приятно блеснули на лице доктора.

- Можно сказать и так, - ответил ухмыляющийся хирург, тихо выругавшись в ожидании.

- Это солидный гонорар, сэр, и вы можете его получить.

-Пятьсот гиней!

- А, сэр, вы, наверное, слышали о покушении в парке на доктора Стерка из артиллерии, за которое мистер Наттер сейчас сидит в тюрьме? - спросил мистер Дейнджерфилд.

- Это у меня есть, сэр.

- Что ж, вы получите деньги, сэр, если совершите простую операцию.

- Вы хотите, чтобы я его повесил? - спросил доктор с мрачной усмешкой.

‘ Повесьте его! — ха, ха — нет, сэр, доктор Стерк еще жив, но без сознания. Его нужно привести в сознание и вернуть речь. Теперь единственный способ добиться этого - трепан; и я буду с вами откровенен: доктор Пелл был у него с полдюжины раз, и он говорит, что операция приведет к мгновенному летальному исходу. Я ему не верю. То же самое говорит и сэр Хью Скелтон, которому я написал в Лондон - я тоже ему не верю. В любом случае, человек умирает и не может протянуть еще много дней, так что мы ничем не рискуем. Его жена желает сделать операцию; вот ее записка; я дам вам пятьсот гиней и ... Зачем вы здесь?

- Всего восемнадцать, если не считать еще нескольких поступивших сегодня утром, - ответил доктор.

- И ваша свобода, сэр, это на месте, если вы возьметесь за операцию, и гонорар, как только вы ее сделаете.

Лицо доктора озарилось ликующей улыбкой; он расправил плечи и слегка встряхнулся; и после недолгого молчания он потребовал:

- Можете ли вы описать этот случай, сэр, так, как вы изложили его сэру Хью Скелтону?

- Разумеется, сэр, но я полагаюсь на это и на условия, приведенные деревенским врачом по имени Тул; боюсь, что он невежда.

И с этим предисловием он кратко повторил техническое описание, которое он почерпнул из различных клубных бесед доктора Тула, к которым никто не предполагал, что он так внимательно прислушивался.

- В таком случае, сэр, я убью его.

- Убить или вылечить, сэр, это единственный шанс, - возразил Дэнджерфилд.

- Что это за жена, сэр? - спросил Черный Диллон с очень странным выражением лица, все еще не отрывая глаз от короткой записки, написанной бедной миссис Стерк.

- Нервная маленькая женщина лет сорока двух-трех, - ответил человек в очках.

Странный взгляд исчез. Он положил записку в карман и выглядел озадаченным, а затем спросил:

- Он вам каким-нибудь образом родственник, сэр?

‘ Ни разу в жизни, сэр. Но это, как я понимаю, не влияет на медицинский вопрос.

— Нет, это не влияет на медицинский вопрос - ничто не можетповлиять, - угрюмо и сардонически заметил хирург.

- Конечно, нет, - ответил оракул в серебряных очках, и оба некоторое время хранили молчание.

‘Ты хочешь, чтобы он заговорил? Ну, предположим, есть сто шансов к одному, что трепан убьет его на месте — что тогда? - неловко спросил хирург.

Дэнджерфилд на минуту задумался, тоже испытывая неловкость, но ничего не ответил; напротив, он потребовал:

- И что потом, сэр?

- Но здесь, в данном случае, - сказал Блэк Диллон, - шансов вообще нет, понимаете, нет шансов, хороших, плохих или безразличных; вообще никаких.

- Но я верю, что есть, - решительно возразил Дэнджерфилд.

- Ты веришь, но я знаю.

‘ Видите ли, сэр, - сказал Дэнджерфилд, мрачнея и как-то странно рыча. - Я знаю, что делаю. У меня есть желание, сэр, чтобы он заговорил, если это всего лишь две минуты сознательной членораздельной жизни, а затем смерть — мне безразлично, как скоро. Предоставленный самому себе, он должен умереть; следовательно, уклоняться от операции, от которой зависит обнаружение как его настоящего убийцы, так и его денег, сэр, которые в противном случае были бы потеряны для его семьи, — это ... это проклятое притворство! Я так думаю — и вытоже, сэр; и я предлагаю вам пятьсот гиней в качестве гонорара и письмо миссис Стерк, чтобы вы были невредимы.

Затем последовала пауза. Дэнджерфилд знал характер этого человека так же хорошо, как и его мастерство. О нем говорили вещи более мрачные, чем мы намекали.

Хирург опустил голову на стол с очень странным и мрачным видом, почесал в затылке и хрипло пробормотал:

— Видите ли... вы знаете... это, конечно, большой гонорар, но тогда...

— Послушайте, сэр, — сказал Дэнджерфилд с таким видом, словно собирался оттаскать его за ухо. — Это is. — Он покачал головой. — Да или нет?""

-Да, - ответил доктор. - но как обеспечивается оплата?

‘ Эй! Я совсем забыл. Хорошо, сэр, вы будете довольны.

И он взял ручку и написал на обороте письма:


"СЭР, принимая во внимание безнадежное состояние, в котором сейчас находится доктор Стерк, и огромную важность возвращения ему, доктору Стерку из R.I.A., дара речи, хотя бы на несколько минут, я прошу передать вам просьбу миссис Стерк; и когда вы проведете необходимую операцию, о которой она просит, настоящим я обещаю, удастся она или нет, выплатить вам гонорар в размере пятисот гиней.

Пол Дэнджерфилд.

- Медный замок, Чаплизод.

Он поставил дату на письме и передал его хирургу, который прочитал его от начала до конца, а затем с мрачным сомнением посмотрел на автора.

— О, вам стоит только поинтересоваться — любой, кто знает Чаплизода, скажет вам, кто я; и вы захотите что—нибудь — а? - чтобы избавиться от этого - сколько?

‘ Всего семь гиней. Здесь небольшой счет и кое-какие гонорары. Восемнадцать покроет все, если только что-нибудь не поступит сегодня утром.

Итак, они отправились в "Люк" и навели справки, и, когда все было в порядке, мистер Дэнджерфилд любезно обошелся с хирургом, который пообещал прибыть в дом доктора Стерка в Чейплизоде в семь часов следующего вечера.

‘ И прошу вас, доктор Диллон, приезжайте в карете, — сказал Дэнджерфилд, - и в костюмах, вы понимаете. Вы знаете, они привыкли видеть Пелла и других врачей, которые выставляют себя напоказ.

И с этими наставлениями они расстались; и врач, багаж которого был невелик, вскочил с ним в карету и, позвякивая, поехал домой, в свою берлогу, к свободе.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXXIV.

В КОТОРОЙ КРИСТИАНА УХОДИТ, А ДЭН ЛОФТУС ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ.

В этот вечер Лили Уолсингем рано устала и была очень слаба, подумала Салли, и была более рада, чем обычно, лечь в свою постель; и тут ее старой и любящей няне показалось, что она выглядит немного странно и что ее мысли иногда блуждают.

Она лежала очень тихо довольно долго, и вдруг, с прекрасным видом и чистым, радостным голосом, она сказала:

-Мама!-позваля.

И старая Салли сказала ...

- Нет никого, дорогая мисс Лили, кроме меня.

Но она смотрела серьезно и, слегка улыбнувшись, только сказала:

-О! - воскликнул

По-моему, ей показалось, что она ее видит.

Всегда ли это иллюзии? Или дело только в том, что по мере того, как сгущаются сумерки и очертания земли растворяются в ночи, звезды небесные, неизменные и безмятежные, раскрываются и сияют для потемневших глаз смертных?

Когда тетя Бекки сидела в тот вечер в гостиной со своей племянницей, горничная шепотом вложила в руку мисс Гертруды маленькую записку. Последовала небольшая пауза.

‘ О! тетя— о! ’ и она выглядела такой испуганной. ‘ О! тетя’, - и она обвила руками шею тети и разрыдалась навзрыд. "Бедняжка Лили умерла — вот записка".

Затем раздались дикие вопли беспричинного горя и рыдания, смешанные с ранними воспоминаниями детства, и все милые черты бедняжки Лили проявились наружу.

Старая тетя Ребекка взяла записку. Ее стоицизм был тем пунктом, который она задевала больше всего. Она была очень бледна и велела племяннице успокоиться, потому что у тети Бекки была теория, что чувствами следует управлять и что для этого нужны только усилия и решимость. Итак, она прочла записку, высоко подняв голову, но мышцы ее лица дрожали.

‘ О! Гертруда, если бы когда—нибудь существовал ангел — и бедный безутешный старик...

Теория рухнула, и старая тетя Ребекка заплакала, и села, и заплакала от души, и подошла, и обняла племянницу своими тонкими руками, и поцеловала ее, и плакала, и плакала, и снова целовала.

‘ Она была такой— такой милой— О! Гертруда, дорогая, мы никогда больше не должны ссориться.

Смерть была так близка, и все, что было ниже ее самой, отвергалось в этом возвышенном присутствии; и Лили Уолсингем ушла; и она, которая так недавно была их веселой спутницей, вдруг стала такой ужасно ангельской в неземном свете смерти.

‘ Кто бы мог подумать, что это так близко, мэм, - сказала горничная. - бедняжка! Хотя, по правде говоря, мэм, прошлой ночью в свече трижды мелькала обмотка, и я разворачиваю ее и снимаю ногтем, вот так, без ведома миссис Хини, опасаясь, что она будет беспокоиться о маленьком мальчике, который лежит дома с оспой; и действительно, я думал, что это для него; но человек предполагает, а Бог располагает - и смерть никого не забывает, хвала Господу — и у каждого есть свой час, у старых и молодых, мэм; и, как я уже говорил, у них все в порядке. там, в "Вязах", мэм, она была так плоха, что небеса да будут ее постелью этой ночью. Все это произошло в одно мгновение, мисс, она сделала вид, что собирается сесть, опираясь на подушки, — и вот она с улыбкой протянула свои прелестные маленькие ручки, и это было все — прелестная фигурка - все сожалеют о ней. В холле плакал человек, который принес записку.

Бедняки подходили к двери и выражали свои грубые и добрые жалобы — все они были совершенно искренними— ‘Его преподобие был очень добр, но у него и в мыслях не могло быть, вы знаете’. Это была чистая правда — ‘все были сожалеют’. Глаза храброй Магнолии были красными, когда на следующее утро она выглянула в окно, и веселый маленький доктор Тул сказал в клубе:

‘ Ах, сэр, она была умненькой малышкой, прирожденной леди, такой красавицей и самым милым маленьким созданием. Город вполне мог бы гордиться ею во всех отношениях, сэр.’ И он разрыдался; а старый майор О'Нил, который был тихим и безмолвным офицером, сдержанно заплакал, глядя в огонь и опершись локтем о каминную полку. И Тул сказал: "Я не знаю, как я пройду мимо этого дома".

И многие чувствовали то же самое. Маленькой Лили там больше не было — и вязы изменились — свет и грация исчезли — и теперь это были всего лишь темные старые деревья.

И все испытывали огромное желание найти какой—нибудь способ - любой способ — выразить свое уважение и привязанность к своему старому доброму ректору. И я уверен, что он это понимал — ибо с симпатией и почтением, так или иначе, расскажет свою историю. Приглушенные расспросы у двери, небольшие предложения бесполезных услуг, сделанные украдкой через слуг, и тому подобная глупая доброта в такое время — свидетельство большого, но беспомощного сочувствия — сладки, как ангельская музыка.

И который должен был прибыть ночью со всеми своими сундуками, или, по крайней мере, со значительным их количеством, со своими книгами и колымагами, но честный, простой Дэн Лофтус. Новости о его юном подопечном были правдивы. Он умер от лихорадки в Малаге, и Дик Деверо, наконец, был на шаг, и на долгий, ближе к титулу. Итак, Дэн снова вернулся в свою старую мансарду. Путешествия не научили его обычаям этого мира. В них он был все тем же странным, беспомощным подростком. И его костюм, хотя у него было несколько красивых вещей — ибо, путешествуя с частичкой благородства, он считал это вполне уместным и, казалось, одевался соответственно, — был из-за этого, возможно, только еще более гротескным, чем когда-либо. Но он приобрел горы знаний, которыми восхищался он и добрый доктор Уолсингем. Он переписал старые эпитафии и перевел бесконечные выдержки из архивов, а также купил пять ирландских рукописей, все в высшей степени иллюстрирующих ту историю, над которой они с доктором так приятно работали. В тот вечер было слишком поздно подниматься в "Вязы", но ему не терпелось распаковать свой сундук с рукописями и рассказать своему любимому доктору о сокровищах, которые он накопил.

И за одинокой чашкой чая с книгой до него дошли печальные вести из "Вязов", и все его исторические воздушные замки задрожали. Утром, еще до того, как город проснулся, он перешел мост и тихонько постучал в знакомую дверь вестибюля. Честный старый Джон Трейси открыл ее, и Дэн пожал ему руку, и некоторое время оба тихо плакали.

- Как поживает достопочтенный мастер? - наконец спросил Лофтус.

‘ Он там, в кабинете, сэр. Слава богу, вы пришли, сэр. Я уверен, что он хотел бы тебя увидеть — я спрошу его.

Дэн прошел в гостиную. Он посмотрел на цветы, потом на клавесин и на ее маленький ореховый столик, где лежала ее рабочая корзинка, наперсток и маленькое коралловое ожерелье — детское сокровище, которое она носила, когда была совсем маленькой. Это было похоже на сон, и все, казалось, говорило: "Бедная маленькая Лили!"

Итак, вошел старый Джон и сказал: "Сэр, - сказал он, - хозяин будет рад вас видеть". И Дэн Лофтус очутился в кабинете; и они с добрым доктором долго жали друг другу руки.

— О, Дэн—Дэн, ее больше нет — маленькой Лили.

— Вы увидите ее снова, сэр, о, вы увидите ее снова.

‘ О, Дэн! Dan! Пока небес больше не будет, они не проснутся и не пробудятся ото сна. О, Дэн, день такой длинный — как же мне пережить это время?"

- Любящий Господь, сэр, найдет способ.

‘ Но, о! неужели не нашлось сострадательного ангела, который выдержал бы удар и попросил еще несколько лет жизни? Я заслужила это — о, Дэн, да! — Я знаю это — я заслужил это. Но, о! разве мститель не мог пронзить меня, не поранив мою невинную возлюбленную?"

‘ О! она была захвачена любовью, не осуждением, сэр, мой пастор, а любовью. Это был голос Искупителя, который звал ее.

И честный Дэн сквозь рыдания повторил куплет из "Песни песней", которую так любила маленькая Лили:

"Мой возлюбленный заговорил и сказал мне: Встань, любовь моя, моя прекрасная, и иди своей дорогой".

Старик печально склонил голову, прислушиваясь.

‘ Ты никогда не видел ничего прекраснее, ’ сказал он через некоторое время. ‘ Мне кажется, Дэн, я мог бы смотреть на нее вечно. Я не думаю, что это было пристрастие, но мне кажется, его никогда не было — я никогда не видел существа, подобного ей.

‘ О, ноубл! ноубл! - всхлипнул бедный Дэн.

Доктор взял его под руку и повел в торжественную комнату.

- Думаю, ты хотел бы ее увидеть, Дэн?

— Я бы ... я бы действительно хотел, сэр.

И там была маленькая Лили, никогда прежде не похожая на ту лилию. Бедняжка Салли положила на белое покрывало ранние весенние цветы. Капля снега лежала рядом с ее бледным мизинцем и большим пальцем, совсем как цветок, выпавший из руки ребенка во сне. Он посмотрел на нее — белое ангельское видение — с улыбкой или светом на лице.

“О, моя дорогая, моя юная возлюбленная, ушла... ”Он не такой мужчина, как я, чтобы я отвечала ему".

Но бедный Дэн, громко плача, повторял благородные слова Павла, которые доносились до нас сквозь горести почти двух тысяч лет —

Ибо это мы говорим вам словом Господним, что мы, которые живы и останемся до пришествия Господа, не помешаем тем, которые спят. Ибо сам Господь сойдет с небес с возгласом, с гласом архангела и с трубой Божьей; и мертвые во Христе воскреснут первыми".

И вот наступила небольшая пауза, и старик сказал:

‘С твоей стороны было очень любезно прийти ко мне, мой добрый юный друг, в мою беспомощность и кораблекрушение, ибо Господь сокрыл себя от меня; но он говорит со своим несчастным созданием, моим добрым Дэном, твоими милостивыми устами. Моя вера! — Я думал, что у меня есть вера, пока ее не подвергли испытанию, а потом она потерпела неудачу! Но моего хорошего друга Лофтуса послали помочь мне — укрепить слабые колени.

И Дэн ответил, горько плача и сжимая руку священника обеими руками:

"О, мой учитель, всему, что я когда-либо знал о добре, я научился у тебя, моего пастыря, моего благодетеля".

Бросив на старика долгий, прощальный взгляд, Дэн последовал за ним в кабинет, и они долго разговаривали там, а потом вышли в пустынный сад и бок о бок расхаживали по его дорожкам взад и вперед.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXXV.

В КОТОРОЙ КАПИТАН ДЕВЕРО УЗНАЕТ НОВОСТИ, А МИСТЕР ДЭНДЖЕРФИЛД ВСТРЕЧАЕТ СТАРОГО ДРУГА ПОСЛЕ ОБЕДА.

В ночь, когда это великое горе посетило "Вязы", капитан Ричард Деверо, который ничего не слышал об этом, был странно опечален и встревожен. Говорят, что отдаленная смерть иногда ощущается как тень и холод проплывающего айсберга; и если это зловещее предчувствие посещает ум, уже опечаленный и озлобленный, оно омрачает его чувством, сродни отчаянию.

Миссис Айронс постучала в его дверь и с готовностью вестника открыла ее, не дожидаясь ответа.

‘ О, капитан, джул, знаешь что? Бедная мисс Лили Уолсингем; и что вы думаете, но она мертва - бедняжка; ушла сегодня вечером, сэр, меньше получаса назад.

Он слегка пошатнулся, потянулся рукой к мечу, как человек, которого ударил грабитель, и посмотрел на нее пустым взглядом. Она подумала, что он не в своем уме, и испугалась.

‘ Это всего лишь я, сэр, миссис Айронс.

— П- благодарю вас. - и он направился к камину, а затем к двери, как человек, который что-то ищет; и внезапно, схватившись за лоб руками, он выкрикнул дикую и ужасную мольбу к Создателю и Судье всего сущего.

— Это невозможно ... О, нет ... О, нет ... это не правда.

Он оказался на открытом воздухе, сам не мог сказать, как, и перешел мост, и оказался перед Вязами — сном — темными Вязами — темным всем.

— О, нет ... этого не может быть ... О, нет ... о, нет... — и он продолжал повторять, глядя на старый дом, темный на фоне неба: "О, нет ... о, нет".

Два или три раза он порывался подойти к двери в холл, чтобы навести справки, но при этой мысли его затошнило. Он цеплялся за эту надежду, которая все же не была надеждой, повернулся и быстро зашагал вниз по берегу реки по дороге, ведущей в Инчикор. Но мучительное ожидание вскоре вернуло его обратно; и теперь его речь изменилась, и он сказал:

— Да, она ушла ... она ушла ... О, она ушла ... она определенно ушла.

Он обнаружил, что стоит у окна гостиной, выходящего в маленький садик перед домом, и стучит в оконное стекло. Внезапно он вспомнил — это было похоже на пробуждение, — насколько странным был такой вызов. Немного погодя он увидел свет в коридоре и позвонил в дверь. Джон Трейси открыл дверь. Да, все это было правдой.

Капитан выглядел очень бледным, подумал Джон, но в остальном был таким же, как обычно. Он несколько секунд пристально смотрел на старого слугу после того, как рассказал ему все, но ничего не сказал, даже не пожелал спокойной ночи, и отвернулся. Старый Джон плакал; но он крикнул капитану, чтобы тот починил ступеньку у ворот; и когда он закрывал входную дверь, его взгляд при свете свечи упал на каракули красным мелом на белом дверном косяке, и он наклонился, чтобы прочесть их, и пробормотал: ‘Вот озорные молодые негодяи!’ - и начал вытирать их отворотом пальто, его щека все еще была мокрой от слез. Ибо даже наше горе изменчиво; или, скорее, в наших ушах звучат одновременно две мелодии: реквием органа и вместе с ним слабая шарманка нашей вульгарной повседневной жизни; и время от времени эта последняя берет верх.

Капитан Деверо, так сказать, проснулся, только когда он почти пересек мостик. Просыпаться было бесполезно. Он пришел в полнейшую ярость. Не мое дело описывать ужасы этого нечестивого безумия. Было около пяти часов, когда он вернулся к себе домой; и то не для того, чтобы отдохнуть. Сесть, снова встать, ходить по комнате круг за кругом и внезапно остановиться у окна, опершись локтями о раму, стиснув руки и стиснув зубы; и так эти демонические ночные часы одиночества медленно тянулись, и холодная серость окутывала восток, и Деверо сделал большой глоток своего огненного Лета, и бросился на кровать, и сразу же погрузился в глубокую, измученную летаргию.

Когда в семь часов слуга подошел к его постели, он лежал неподвижно, с раскрасневшимися щеками, и он никак не мог его разбудить. Возможно, это было хорошо и спасло его от мозговой горячки или безумия.

Но после таких пароксизмов часто наступает реакция, неподвижное, каменное, ужасное уныние. Это всего лишь колебание между активным и пассивным отчаянием. Бедную Леонору, после того как она довела себя до истерики, рвала на себе "волосы цвета воронова крыла" и проклинала небеса, посетило видение прошлого в более печальном и нежном обличье; но вместе с этим призраком она в страхе и одиночестве сошла в могилу.

Этим утром несколько соседей отправились в Дублин, поскольку должны были быть предъявлены иски против Чарльза Наттера за жестокое нападение с намерением убить, совершенное на Барнабаса Стерка, эсквайра, доктора медицины и хирурга Королевской ирландской артиллерии. День клонился к вечеру, честные сплетники Чаплизода с тревогой ожидали новостей. И все, кто встречался с кем—нибудь еще, спрашивали его: "Есть новости о Наттере, а?" — и тут же останавливались, чтобы поразмышлять — и тогда один удивлялся, что человек доктора Уолсингема, Клинтон, еще не вернулся — а другой смотрел на часы и говорил, что уже час дня — и тогда оба соглашались, что Спейт, во всяком случае, скоро должен прийти, потому что он назначил два часа, чтобы посмотреть племенную кобылу Фейгана.

Наконец, и вправду, появился Спейт. Тул, которого задержали дела в другом квартале, приехал в город верхом из Лейкслипа и теперь спешился и беседовал с майором О'Нилом на интересующую его тему. Эти приятели видели Спейта на заставе, и когда он показывал свой билет, то разговаривал с этим человеком. Конечно, пришли новости. Сторож на заставе к этому времени уже понял это; и Тул умчался прочь, а майор последовал за ним по пятам с удвоенной скоростью. Он уныло покачал головой и поднял руку, когда они приблизились. Сердце Тула предчувствовало недоброе.

‘ Ну, как дела? — какие новости? он тяжело дышал.

- Настоящий счет, - ответил Спейт с серьезным видом. - настоящий счет, сэр.

Тул испуганно выругался и, забрав слова из уст Спейта, сообщил новость майору.

‘ Это вы мне говорите? ’ воскликнул майор. - Черт возьми, сэр, я чрезвычайно сожалею.

- Скверное дело, сэр, - заметил Спейт.

‘ Не хуже, ’ сказал Тул. — Знаешь, если они признают его виновным по этому делу — в случае, если Стерк умрет, а он умрет обязательно, - они предъявят ему обвинение по более серьезному обвинению, - и он мрачно подмигнул, - все улики налицо.

‘ Бедняжка Салли Наттер! ’ воскликнул майор. - Ее следует пожалеть, кратер!

‘ Это слишком слабая улика, чтобы лишать человека жизни, ’ сказал Тул с некоторым отвращением. ‘ По закону, сэр, вся эта история выводит меня из себя. Вы сегодня обедаете с полковником Страффордом?

‘ Да, сэр, ’ ответил майор. ‘ И еще раз повторяю: полковнику приятно устраивать вечеринку именно сейчас, учитывая то уважение, которое он питает к семье там, наверху, - и он задумчиво кивнул головой в сторону Вязов. — Но десять дней назад он пригласил Лоу, и мистера Дэнджерфилда, и еще двоих или троих; и вы знаете, что он не мог отказать им на этом основании — видите ли, у них не было никаких отношений - и, "клянусь, сэр, я бы сам предпочел не ехать прямо сейчас".

В тот вечер, в пять часов, званый ужин полковника Стаффорда собрался в Королевском доме. Полковник был спокойным человеком, а гостеприимство — даже если бы оно было на пределе — требует от нее жертв. Поэтому он оказал все почести, какие подобали добродушному и вежливому старому офицеру Королевской ирландской артиллерии, который, если и не отличался выдающимся качеством беседы и, конечно, не был чрезмерно богат по количеству, компенсировал это тем, что много слушал, не переставал быть вежливым и обильно пил очень красивый кларет. Мистер судья Лоу был там, и мистер Дэнджерфилд, и старый полковник Блай из журнала, и честный майор О'Нил, несмотря на свое подавленное настроение. Возможно, их требовалось поддерживать в тонусе, а такой кларет, как у полковника Стаффорда, приносит утешение.

Разговор, конечно, в основном зашел о Чарльзе Наттере; и мистер Дэнджерфилд, который был в большой силе и, действительно, в особенно приятном расположении духа, за исключением тех случаев, когда речь шла о несчастном Наттере, — когда он становился серьезным и должным образом опечаленным, — рассказал в своей ясной, язвительной манере любопытный розарий ньюгейтских историй — о маскировке разбойников с большой дороги — об умных констеблях — о косвенных уликах, чудесным образом добытых и изящно составленных — о чудовищах, долго скрывавшихся, вытащенных из глубин тончайшими снастями в верхний свет, и ловко нырнул в посадочную сеть Правосудия. Эти любопытные анекдоты о ловкости жителей Боу-стрит и уклонениях от Бэгшота — выпада и парирования, мины и контрамарки - заканчивающиеся, по большей части, "триумфом Боу-стрит", "Правосудие увенчано" и речью Тайберна — сильно пощекотали Лоу, который был весьма доволен собой и смеялся больше, чем его друг полковник Стаффорд когда-либо слышал от него раньше, над некоторыми хитроумными стратегемами, так точно описанными Дэнджерфилдом, и веселой иронией, с которой он указывал на свои катастрофы. И Лоу действительно, получив разрешение полковника Стаффорда, предложил выпить за здоровье этого доблестного офицера и воспользовался случаем упомянуть об их обязательствах перед ним за предоставленную им возможность насладиться веселыми и поучительными вылазками мистера Дэнджерфилда; и от всего сердца надеялся, что соседи еще долго будут пользоваться преимуществами и удовольствием от его проживания среди них. И мистер Дэнджерфилд весело ответил, что все, что нужно для того, чтобы сделать этот чудесный пейзаж и очаровательную компанию, которой располагает это место, совершенно неотразимыми, — это чувство безопасности, даруемое присутствием такого магистрата, как мистер Лоу, и бодрящий глоток вина, которым угостил их галантный хозяин; и что, со своей стороны, поскольку он уже в некотором роде старик и ему надоело бродяжничать, ничто не доставит ему большего удовольствия, чем провести остаток своих дней в оживленной тишине их добродетельного и веселого квартала; и еще кое—что в том же роде, что и ему самому. это очень понравилось хорошей компании, и все согласились, что белый джентльмен - беглый, непринужденный и заостренный в своей речи - действительно был прекрасным оратором. Хотя в каждом из них таилось сознание, которое никто не хотел афишировать, что временами в комплиментах мистера Дэнджерфилда присутствовал неопределимый привкус пародии и иронии, что вызывало мимолетные подозрения и сомнения, от которых говоривший, однако, легко избавлялся своими украшенными драгоценностями пальцами и насмешливо улыбался.

Лоу был сильно увлечен им. В натуре этого сурового судьи было мало теплоты или почитания. Но мистер Дэнджерфилд умел обращаться с ним так, что мало кто из людей, имеющих хоть какой-то вкус к познанию зла, мог устоять; и мировой судья с холодным взглядом внимал его словам с восторженным вниманием и чувствовал, что пьет глубокими и приятными глотками из сверкающих фонтанов знания; и был искренне огорчен и восхищенно пожал ему руку, когда Дэнджерфилд, у которого дома было особое дело, поднялся в своей обычной бодрой манере и на прощание сверкнул очками на собравшихся.

‘ Если мистер Дэнджерфилд действительно хочет остаться здесь, он должен подать заявление в мировую комиссию, ’ сказал мистер Лоу, как только дверь закрылась. ‘ Мы должны возложить это на него. Я заявляю, что никогда не встречал человека, настолько подходящего по натуре и приобретениям, чтобы стать совершенно полезным судьей. Мы с ним, сэр, только между нами, мы бы хорошо рассказали об этой части графства; и работы, сэр, будет предостаточно, если только между этими местами и Дублином; и, клянусь Богом, сэр, он замечательный забавный парень, полный анекдотов. Замечательное место Лондон, это точно.

‘ И хороший человек, к тому же спокойный, ’ сказал полковник Страффорд, который умел констатировать факт. ‘Не у каждого богатого человека хватает духу так расстаться со своими деньгами; он занимался здесь многими благотворительными делами, и особенно он был очень щедр к семье бедняги Стерка".

- Я знаю это, - сказал Лоу.

- И в прошлый понедельник он отправил бедняжке Салли Наттер банкноту в пятьдесят фунтов через тамошнего майора; он вам скажет.

И так оно и есть: как мерзкий дьявол, исчезая, оставляет после себя запах серы, так и хороший человек оставляет аромат; и компания в гостиной наслаждалась ароматом добродетелей мистера Дэнджерфилда, когда он застегивал на груди свой белый сюртук и опускал свои вуали в ладони обугленного дворецкого и одурманенного лакея в холле.

Была ясная, морозная, звездная ночь. Лицо, которое он на мгновение обратил к небу, было белым и суровым. Он на секунду остановился в луче света от свечи, пробивавшемся сквозь ставни Паддока, и взглянул на бледный циферблат своих больших золотых часов. Было только половина девятого. Он пошел дальше, оглядываясь через плечо, по дублинской дороге.

‘ Пьяное чудовище. У меня предчувствие, что он меня разочарует, ’ пробормотал серебряные очки, быстро скользя вперед.

Добравшись до главной улицы, он с любопытством уставился перед собой под деревом в поисках фонарей кареты.

‘ Такой беззаконный зверь может быть как до своего времени, так и после. Поэтому он быстро прошел вперед, поднялся по ступенькам дома Стерка и постучал.

— Дублинский доктор еще не приехал, да? - спросил он.

— Нет, сэр, он еще не пришел... Хозяйка сказала, что было девять часов.

-Очень хорошо. Прошу вас, передайте миссис Стерк, что я, мистер Дэнджерфилд, как вы знаете, зайду, как и обещал, ровно в девять часов.

И он снова повернулся и быстро зашагал по мосту прочь по Инчикорской дороге, нависающей над рекой. Там все было тихо. Ни один шаг, кроме его собственного, не нарушал тишины, а дорога местами так заросла старыми деревьями, что трудно было разглядеть ярд перед собой.

Он замедлил шаг и прислушался, как человек, у которого назначено свидание, и снова прислушался, и тихо рассмеялся; и действительно, вскоре послышался звук шагов, быстро приближающихся со стороны Дублина.

Мистер Дэнджерфилд отступил в сторону, в густую тень высокой живой изгороди из боярышника, нависшей над деревьями, и, внимательно вглядевшись, увидел высокую, худощавую фигуру со своеобразной походкой и сутулостью, крадущуюся мимо. Он улыбнулся вслед за этим в темноте.

Высокая фигура принадлежала нашему старому другу, клерку Зекилу Айронсу. Соболиный облик, как и подобало его церковному призванию, — и теперь белая фигура бесшумно скользила за ним.

Внезапно, когда он добрался до открытой части дороги, чья-то тонкая рука легла ему на плечо, и, вздрогнув и вскрикнув, он резко обернулся.

‘ Эй! да ты так напуган, как будто увидел Чарльза —Чарльза Наттера. Эй? — не беспокойся. Вчера утром я узнал от священника, что вы должны были быть у него сегодня вечером, до девяти часов, по поводу денег, которые вы оставили у него на руках, и я случайно встретился с вами; и вот что я хочу, чтобы вы поняли: Чарльз Наттер в тюрьме, и мы не должны позволить ему выйти — понимаете? Дело улажено, мы отдыхаем. Итак, мистер Айронс, вы не должны показывать белого пуха. Будьте смелее — говорите то, что знаете, — сейчас самое время нанести удар. Я приведу ваши доказательства в порядок, как вы мне их доложили, и вы придете ко мне завтра утром в восемь часов; и имейте в виду, на этот раз я вознагражу вас, и лучше, чем когда-либо прежде. Иди. Или останься — я уйду раньше.

И мистер Дэнджерфилд рассмеялся одним из своих ледяных смешков — и, кивнув Айронсу, повторил: "В восемь часов" — и так прошел еще немного.

Клерк не произнес ни слова. На лбу у него выступил пот, и, вытирая капли, он сказал:

"Господи, помилуй нас, Господи, избавь нас, Господи, помилуй нас", как умирающий человек.

Смелое предложение мистера Дэнджерфилда, казалось, совершенно ошеломило его и лишило мужества.

Белая фигура резко повернулась лицом к клерку и сказала, что он ...

Видите ли, мистер Айронс, я серьезно — увиливать нельзя. Если вы беретесь, вы должны довести дело до конца; и, слушайте! в ухо — ты получишь пятьсот фунтов. Я не ставлю никаких ограничений — говори "да" или "нет", если тебе не нравится, в этом нет необходимости. Правосудие, я думаю, восторжествует даже без твоей помощи. Но пока он не успокоится — ты же понимаешь — ни в чем нельзя быть уверенным. Он был мертв и снова ожил — будь он проклят; и пока он не успокоится и не окажется на столе хирурга — ха! ha! — мы будем чувствовать себя не совсем комфортно.

- Господи, помилуй нас! - со стоном пробормотал Айронс.

- Аминь, - сказал Дэнджерфилд, имитируя насмешку.

-Воти этого достаточно — если у вас хватит смелости говорить правду и вершить правосудие, у вас могут быть деньги. Мы деловые люди — ты и я. Если нет, я больше не буду тебя беспокоить. Если тебе это нравится, приходи ко мне в восемь часов утра; если нет, что ж, держись подальше, и ничего страшного не случится".

И с этими словами мистер Дэнджерфилд снова повернулся на каблуках и быстрым шагом направился в Чаплизод.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXXVI.

В КОТОРОЙ МИСТЕР ПОЛ ДЭНДЖЕРФИЛД ПОДНИМАЕТСЯ ПО ЛЕСТНИЦЕ ДОМА У ЦЕРКОВНОГО ДВОРА И ДЕЛАЕТ КОЕ-КАКИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ.

Белая фигура в сумерках скользнула по мосту. Река неслась внизу в египетской темноте. Воздух был спокоен, и тысячи небесных глаз, ярко сверкая, смотрели с ясного глубокого неба на действующих лиц этой правдивой истории. Он держался левой стороны, так что дорога лежала между ним и дверью Феникса, которая широко распахнулась с широкой гостеприимной улыбкой и окрасила ночной воздух багровым отблеском свечей.

Белая фигура завернула за угол и заскользила вперед по прямой, стремительной линии — прямой и стремительной, как судьба, — к двери доктора Стерка.

Он тихонько постучал в дверь холла, быстро вошел и закрыл ее.

-Как поживает твой хозяин?

"Поступаю точно так же, прошу вашу честь; просто сплю ... все еще сплю ... всегда сплю", — ответила горничная.

- Дублинский доктор приехал?

-Нет.

— Хозяйка - где она? - спросил я.

- В комнате, сэр, с мастером.

— Передайте ей мои услуги — привет от мистера Дейнджерфилда, знаете ли, - и скажите, что я жду ее разрешения подняться наверх.

Вскоре горничная вернулась с приглашением бедной миссис Стерк мистеру Дейнджерфилду подняться.

Он поднялся, оставив свой белый сюртук и треуголку в прихожей, и вошел в комнату, где бледная маленькая миссис Стерк, которая много плакала, сидела в потрепанном старом полосатом саквояже при свете одинокой оплывшей свечи у кровати благородного Барни.

Бараний жир хотелось понюхать; но его отсвет плясал и искрился на великолепных пряжках ботинок мистера Дэнджерфилда, на пуговицах из граненой стали, а также более фосфоресцирующим образом отразился на его серебряных очках, когда он кланялся в дверях, одетый в бархатный сюртук темно-красного покроя с розовой подкладкой, длинный атласный жилет с вышивкой, изящные кружевные оборки и галстук, его стройная нога ослепительно сверкала шелком, а в целом - сверкающими драгоценностями и пурпурным и тонкое белье, напоминающее ныряльщиков, совершающих бесплатный визит в "чердак Лазаря".

Бедная маленькая миссис Стерк чувствовала, что ее обязательства таинственным образом увеличиваются из-за такого великолепия, и удивлялась доброте этого белоголового ангела в очках, бриллиантах и кроеном бархате, который спустился с верхних этажей на унылый и невзрачный пол комнаты больного ее Барни.

‘ Доктор Диллон еще не прибыл, мадам? Что ж, как раз его час; он скоро будет у нас. Как чувствует себя пациент? Ha! все как обычно. Как? — почему произошли изменения, не так ли?"

- Каким образом, сэр? - спросила миссис Стерк с испуганным видом.

‘ Неужели ты не понимаешь? Но ты не должен пугаться; приближается тот, в ком я полностью уверен.

‘ Не понимаю, сэр. В чем дело, мистер Дэнджерфилд? О, помолиться, сэр?

— Почему же... ничего особенного, только он выглядит более вялым, чем когда я видел его в последний раз, и немного поблек, и лицо у него, по—моему, более осунувшееся, а?

‘ О нет, сэр, это из—за плохого освещения, да и только, сэр. Уверяю вас, мистер Дэнджерфилд, сегодня вечером, в три часа, когда светило солнце, мы все отмечали, как хорошо он выглядит. Я никогда не видел — вы бы так сказали — такого замечательного улучшения.

Она задула свечу и поднесла ее к мрачному лицу Барни.

‘ Что ж, мадам, надеюсь, мы скоро найдем его. Это будет благословенное зрелище‘ а? — когда он сядет в этой постели, мадам, а я надеюсь, что он сможет это сделать сегодня ночью, и заговорит... А?

-О! мой драгоценный Барни!" - и бедная маленькая женщина расплакалась и разразилась рапсодией надежд, благодарений, анекдотов и молитв.

Тем временем Дэнджерфилд щупал свой пульс, держа часы на тыльной стороне ладони.

— И разве они не лучше... Его пульс, сэр... Сегодня утром они были намного сильнее, чем прошлой ночью ... Это было как раз в десять часов ... разве вы не замечаете, сэр?

— Хм... что ж, я надеюсь, мэм, мы скоро найдем все получше. Итак, у вас все готово — у вас, конечно, есть хорошо проветренная простыня?

— Простыню - я не знал, что она нужна.

‘ Эй, так дело не пойдет, моя дорогая мадам, он будет здесь, а ничего не приготовлено; и вы хорошо сделаете, если пошлете в столовую за куском льда. Сейчас пять минут десятого. Если вы позаботитесь обо всем этом, я посижу здесь, мадам, и наилучшим образом позабочусь о пациенте — и, видите ли, миссис Стерк, вам необходимо позаботиться о том, чтобы Тул ничего не услышал о приезде доктора Диллона.

При первоначальном чтении корреспонденции, которая представлена на этих страницах, мне показалось маловероятным, что доктор Стерк мог продолжать жить так долго в состоянии комы. Поэтому я воспользовался случаем спросить по этому поводу самого выдающегося хирурга из моих знакомых, который сразу же развеял мои сомнения, подробно описав весьма примечательный случай, приведенный сэром А. Купером в его лекциях, Т. I., стр. 172. Это история моряка, которого затесали на борт одного из кораблей его Величества в начале войны за независимость; и, находясь на борту этого судна, он упал с реи и был поднят без сознания, в таком состоянии он продолжал жить тринадцать месяцев и несколько дней!

Итак, поговорив еще немного, миссис Стерк, позвав одну из своих горничных и оставив маленькую девочку присматривать за детской, бесшумными шагами сбежала с измученным лицом на кухню, а мистер Дейнджерфилд остался один в комнате с заколдованным спящим на кровати.

Примерно через десять секунд он резко поднялся со стула и прислушался; затем очень бесшумно подошел к двери, снова прислушался и осторожно закрыл ее.

Затем мистер Дэнджерфилд подошел к окну. В ставне было круглое отверстие, и через него он выглянул на улицу и остался доволен.

К этому времени в руках у него был белый носовой платок. Он ловко сложил его вдоль и поперек в маленький квадратик, и затем очки холодно блеснули на изображении доктора Стерка, а затем на двери; и наступила пауза.

- Что это? - резко пробормотал он и секунду или две прислушивался.

Это был всего лишь плач одного из детей в детской. Звук стих.

Сделав еще один долгий бесшумный шаг, он остановился у старого стола красного дерева на тонких ножках, на раковине морского гребешка лежали кусок мыла и комочек для умывания, а также таз со стоящим в нем кувшином воды. Он снова прислушался, пока можно было сосчитать до двух, окунул сложенный таким образом носовой платок в воду и тихонько выжал его; и встал, белый и сверкающий, у кровати Стерка.

Люди передвигались по этому дому очень бесшумно, и не прошло и минуты, как дверь тихо отворилась, и прекрасная Магнолия Макнамара просунула в комнату свое сияющее лицо и сверкающий взгляд и что-то прошептала.

- Вы меня слышите, миссис Стерк, дорогая?

На дальнем конце кровати Дэнджерфилд, в сверкающих очках, с белоснежным лицом, тяжело дыша, выпрямился и посмотрел ей в глаза, как белая хищная птица, потревоженная над своей падалью.

Она негромко вскрикнула, внезапно сильно побледнев, потому что не узнала зловещего призрака, который мерцал над распростертым Стерком.

Но Дэнджерфилд рассмеялся своим тихим глухим ‘ха! ha! ха!" - и тут же сказал:

‘ Странная из меня получается старая сиделка, мисс Макнамара. Но что я могу поделать? Миссис Стерк оставила меня за главного, и, по-моему, наша пациентка выглядит очень плохо.

Он заметил, как мисс Мэг переводила взгляд с него на немую фигуру в постели с озадаченным видом ужаса.

Дело в том, что лицо Стерка приобрело свинцовый оттенок; очевидно, даже при тусклом свете свечи он выглядел гораздо хуже, чем любопытная мисс Мэг привыкла его видеть.

- Сегодня вечером он очень подавлен, и кажется подавленным, и пульс у него слабый; на самом деле, моя дорогая юная леди, ему сегодня явно хуже, чем я хотел бы сказать бедной миссис Стерк, вы понимаете.

- И лицо у него такое блестящее и влажное, - сказала мисс Мэг с ужасающим видом.

- Совершенно верно, мисс, это слабость, - заметил Дэнджерфилд.

- И вы вытирали его носовым платком, когда я заглянула, - продолжала мисс Мэг.

‘ Я был— ха—ха-ха... Удивительно, как быстро мы осваиваем новое дело. Клянусь, я начинаю думать, что из меня получилась бы очень респектабельная няня.

"И что, черт возьми, привело его сюда?" - спросила себя мисс Мэг; как только прошел первый шок, странность ситуации поразила ее, когда она с недоумением и неприятным любопытством посмотрела на мистера Дейнджерфилда.

Как раз в этот момент подошла кроткая маленькая миссис Стерк, и джентльмен приветствовал ее словами: "Что ж, мадам, я не отходил от его постели с тех пор, как вы ушли; и мне кажется, он выглядит немного лучше — совсем немного, а?"

— Я надеюсь и молюсь, сэр, чтобы, когда доктор... - начала миссис Стерк и осеклась, потому что мистер Дэнджерфилд быстро нахмурился и указал на мисс Мэг, которая теперь, по своему обыкновению, оглядывала комнату в поисках чего-нибудь интересного.

- А Пелл приедет сегодня вечером? - быстро спросила мисс Мэг.

‘ Нет, правда. Мадам, — ответил джентльмен. - Доктор Пелл не придет, не так ли, миссис Стерк?

‘ Доктор Пелл! — о, ла—ла... нет, сэр. Нет, моя дорогая. ’ И, после паузы: ‘ О-хо-хо. Я хочу, чтобы это поскорее закончилось, - простонала она, прижимая руку к боку и с какой-то мукой глядя на Стерка.

-Что закончилось? - спросила мисс Мэг.

В этот момент раздался двойной стук в дверь холла, и мистер Дэнджерфилд сделал строгий знак миссис Стерк, которая сначала встала с широко открытыми глазами и ртом, а затем села, как женщина, готовая упасть в обморок.

Но подошла горничная и сказала мисс Мэг, что ее мать и лейтенант О'Флаэрти ждут ее на крыльце; и поэтому, хотя ей и не хотелось уходить неудовлетворенной, она ушла, любезно поздоровавшись с мистером Дэнджерфилдом и поцеловав миссис Стерк, которая пришла в себя, услышав, что это всего лишь ее толстая добрая соседка через дорогу, а не черный доктор Диллон с его смертоносным ящиком инструментов.

Джентльмен в серебряных очках проводил ее до вестибюля и предложил руку; но она обошлась без его сопровождения и спрыгнула с лестницы, держась одной рукой за стену, а другой за перила, перепрыгивая чуть ли не один пролет за раз; а из холла донесся гул голосов, который быстро захлопнулся, и прекрасное видение исчезло.

Серебряные очки Дэнджерфилда фосфорически поблескивали ей вслед из-под его зловещего лба. Это был неприятный взгляд, и его рот был очень мрачен. В следующее мгновение он снова был в комнате и взглянул на часы.

- Уже половина десятого, — сказал он спокойным тоном, но с выражением сильной ярости на лице, — и этот ... этот доктор по имени девятый.

Дэнджерфилд подождал и немного поговорил с миссис Стерк и горничной, которые теперь что-то готовили, короткими фразами, урывками произнося по полдюжины слов за раз. Он начал свой визит церемонно, но теперь стал резким и взял командование в свои руки; тон его был резким и строгим, и женщины начали его бояться.

Пробило десять часов. Дэнджерфилд спустился по лестнице и выглянул из окна гостиной. Он становился все более и более нетерпеливым. Спустившись, он вышел на улицу. Ему не хотелось идти к Королевскому дому, который находился по дороге в Дублин; он не хотел снова встречаться со своими приятелями-приятелями, но целых десять минут стоял, завернувшись в один из военных плащей доктора Стерка, под деревом в деревне, направляя двойной луч своих очков вдоль улицы с раздраженной невозмутимостью, не получая награды, без надежды на спасение. Ни проблеска связи, ни отдаленного стука колес кареты. Ночь была ясная, морозная, и слышно было издалека.

Если бы кто-нибудь из честных горожан случайно наткнулся на это приглушенное, яркое изображение под темным старым вязом, я думаю, он принял бы его за привидение или что-нибудь похуже. Выражение его лица в тот момент не было располагающим.

Мистер Дэнджерфилд не был склонен к бахвальству и никогда не издавал ни звука; но из его впалых челюстей вырвалось ледяное проклятие в адрес Дублина, которое было острее всех оглушительных богохульств Доннибрука, вместе взятых; и с новой тенью на бледном лице он вернулся в дом.

- Он не придет сегодня вечером, мэм, - сказал он с холодной резкостью.

‘ О, слава Богу! — то есть ... я так боюсь ... я имею в виду операцию.

Дэнджерфилд, засунув руки в карманы, ничего не сказал. На его лице была усмешка, белая и мрачная одновременно. Вот и все. Был ли он сбит с толку, и неужели к доктору Стерку, в конце концов, никогда не вернется дар речи?

В половине одиннадцатого мистер Дейнджерфилд оставил надежду. Если бы это был доктор Пелл, все было бы иначе. Но у Блэка Диллона не было пациента; о нем ходила слава в больницах. Его ничто не удерживало, кроме его пороков, и пятисот фунтов, которые могли привлечь его в Чаплизод. Он не приехал. Должно быть, ему либо вышибли мозги во время ссоры, либо он напился под столом. Итак, мистер Дэнджерфилд попрощался с доброй миссис Стерк, сказав ей, чтобы на случай приезда доктора она заставила его подождать, прежде чем предпринимать какие-либо меры, и распорядившись, чтобы за ним послали немедленно.

Итак, мистер Дэнджерфилд бесшумно надел свой белый сюртук в холле, быстро закрыл за собой дверь и стал ждать, как мрачный часовой, под деревом, повернувшись лицом к Дублину. Отец-время не притупил восприятие белого джентльмена, не коснулся его уха онемевшими пальцами и не выпустил дым из трубки ему в глаза. У него был острый глаз и слух, но ни зрение, ни звук не вознаградили его, и поэтому через несколько минут он повернулся и заскользил прочь, как белое привидение, к Медному замку.

Не прошло и пяти минут, как от грохота кареты задрожали окна в доме доктора Стерка, последовал призывный стук в парадную дверь, и доктор Диллон, в тусклом великолепии, в большом растрепанном парике, с тростью с золотым набалдашником в костлявой руке, вошел внутрь; распространяя запах виски-пунша и с футляром инструментов подмышкой, пронзил горничную, открывшую дверь, своими выпуклыми черными глазами и напугал ее своим пылающим лицом, требуя встречи с миссис Стерк, и сказал: без всяких церемоний ввалился в гостиную, где бросился на диван, вытянув одну из своих костлявых ног и почесывая голову огромной уродливой рукой под париком.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXXVII.

В КОТОРОЙ ДВА ТОВАРИЩА ОСТАЮТСЯ ТЕТ-А-ТЕТ В СВОИХ СТАРЫХ ПОКОЯХ, РЕПЛИКА ДОКТОРА СТЕРКА ПРЕРЫВАЕТСЯ, И НАЧИНАЕТСЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ.

Шум деревни, как и гул города, представляет собой удивительное разнообразие человеческих акцентов и чувств. Удивительно, как нескольких семей, собранных вместе, хватит, чтобы приготовить эту дубовую посуду из сладостей и горечи.

Рев многих вод — улюлюканье многоголосого человечества - удивительно монотонный, учитывая бесконечное разнообразие его составляющих, гремит в темноте. Только рассказчик может взять партитуру могучего попурри и с первого взгляда прочитать, что делает каждая флейта и скрипичная палочка. Это напыщенное треньканье - говор большого белого марсельского брюха, pietate gravis; завывание исходит от Лазаруса, стоящего у перил площади; а бас - это старина Дайвз, рычащий на своего дворецкого; пикколо исполняет прилежный школьник, насвистывающий над своей латинской грамматикой; эта дикая, долгая нота - "прощание бедной миссис Фондл со своим умершим мальчиком"; уродливый баритон, доносящийся из пивной, — это то, что Бродячий Вилли называет скальдуддерской песней - заткните уши и проходите дальше; и это чистое сопрано в детской обрушивает ливень невинных идиотизмов на полураздетого младенца и останавливает плач на его губах.

Итак, в эту ночь, как обычно, из нашей деревни к звездам вознесся пульсирующий гул — дикий хаос звуков, который мы должны попытаться проанализировать, извлекая из этой суматохи каждую отдельную мелодию, которая может нас заинтересовать.

Капитан Деверо находился в своей квартире. Теперь он был сравнительно спокоен, но дикое и нечестивое отчаяние овладело им. Внешне безмятежный — он не позволял простолюдинам видеть свои шрамы и язвы; и был одним из тех гордых духов, которые строят для себя пустынные места.

Малыш Паддок был человеком, с которым он меньше всего сдерживался. Паддок был таким добрым, таким верным, скрытным, его так лелеяли, им так восхищались, что он приветствовал его довольно любезно в тот момент, когда другому посетителю пришлось бы достаточно скверно. Паддок был болезненно поражен его бледностью, диким и измученным взглядом и чем-то суровым и задумчивым в его красивом лице, что было для него совершенно новым и шокирующим.

- Я думал, Паддок, - сказал он, - и эта мысль странным образом стала похожа на отчаяние — вот и все. Почему, чувак, подумай — что меня ждет? — все мои лучшие ставки я уже проиграл; и я быстро теряю себя. Насколько, сэр, моя судьба отличается от судьбы других? Люди похуже меня — во всех отношениях несравненно хуже — и черт возьми, они процветают, в то время как я иду ко дну. ’Это несправедливо!’ И он дал великую клятву. ‘Этого достаточно, чтобы заставить человека богохульствовать. Я покончил с жизнью — я ненавижу ее. Я пойду добровольцем. Это моя первая мысль утром и последняя ночью, как бы я хотел, чтобы пуля попала мне в мозг или сердце. Д - мир, д - чувства, д - память. Я не из тех, кто всегда может наложить на себя благоразумные ограничения. У меня нет ни одного из этих унылых способов. Проклятые дураки, которые избаловали меня в детстве и бросили сейчас, должны ответить за все - я обвиняю их в моей гибели. ’ И он обрушил на них проклятие (имея в виду свою тетю), которое потрясло пухлую душу честного маленького Паддока.

‘ Вы не должны так говорить, Деверо, - сказал он, все еще гораздо более встревоженный своим видом, чем словами. - Почему тебя так беспокоят испарения и синие дьяволы?

- Пока! - сказал Деверо с мрачной улыбкой.

‘ Мой дорогой Деверо, я говорю, вы не должны говорить так дико. Вы ... вы говорите как разорившийся человек!

"А мне так удобно!"

‘ Ну, конечно, Дик, у тебя были кое-какие маленькие неприятности и, может быть, свои безумства и досады; но, черт возьми, ты молод; ты не можешь приобрести опыт — по крайней мере, я так понял, — не заплатив за это. Возможно, сейчас тебе это не нравится, но цена того стоит. Твои переживания и выкидыши, дорогой Ричард, придадут тебе уверенности.

- Спокойно! - повторил Деверо, как человек, думающий о чем-то далеком.

— Да, Дик, ты посеял свой дикий овес.

Внезапно капитан сказал: ‘Мой дорогой маленький Паддок", - и взял его за руку с каким-то саркастическим подобием улыбки и посмотрел ему в лицо почти презрительно; но его глаза и голос смягчились перед бессознательным дружелюбием истинного маленького джентльмена. ‘ Паддок, Паддок, тебе никогда не приходило в голову, мой мальчик, что Гамлет никогда не пытается сказать ни слова утешения несчастному старому датчанину? Он чувствовал, что так не годится. Каждый человек, достойный пуговицы, лучше всего разбирается в своем деле; а я знаю секреты своей собственной тюрьмы. Посеял свой дикий овес! Будь уверен, Паддок, мой мальчик; и новый лист, который я перевернул, как раз такой; я начал их пожинать; и они будут расти, мой мальчик, и расти до тех пор, пока не вырастет трава; и — у Макбета есть его кинжал, ты знаешь, а у меня свой серп — рукоятью к руке, ты не видишь; и в поте лица я должен срезать и собирать свои снопы; и как я посеял, так я должен пожинать, и молоть, и печь черную и горькую крупу моего проклятия. . Не говори ерунды, маленький Паддок. Разве не гей написал "Оперу нищего”? Да! Почему бы тебе не сыграть Макхита? Гей! — Да, приятный парень, и его стихи тоже. Он пишет — разве ты не помнишь — он пишет,

— Итак, когда банкет окончен, наступает расплата -

Ужасная расплата, и люди больше не улыбаются.

— Паддок, открой окно, в комнате слишком жарко - или оставайся, не обращай внимания; почитай книжку, Паддок, она тебе нравится, а я немного прогуляюсь по дорожке и найду тебя, когда вернусь.

- Почему здесь темно? - возмутился его посетитель.

‘ Темно? Осмелюсь сказать — да, конечно, — очень темно, но прохладно; воздух прохладный.

Он говорил как человек, думающий о чем-то другом; и Паддок подумал, каким странно красивым он выглядит, с этой бледной гримасой ужаса, как у царя Саула, когда на него напал злой дух; и в его душе поселилось ужасное предчувствие. Строки старой баллады, которую Деверо пел с какой-то патетической комичностью, звучали у него в ушах:

"Он шел вдоль реки, такой чистой реки —

Реки, которая протекает через Килкенни;

Его звали капитан Уэйд,

И он умер за эту прекрасную девушку".

и так далее. Что он мог иметь в виду, прогуливаясь в такой час один по берегу реки? Паддок с замирающим и трепещущим сердцем, никем не замеченный, спустился за ним по лестнице и оказался рядом с ним на улице.

- Тропинка у реки? - спросил Паддок.

‘ Река— тропинка? Да, сэр, тропинка у реки. Я думал, что оставил тебя наверху, - сказал Деверо со странной угрюмой миной.

- Что ж, Деверо, я могу прогуляться с тобой, если ты не возражаешь, - прошепелявил Паддок.

‘ Но я возражаю, сэр! ’ внезапно яростно воскликнул Деверо, поворачиваясь к своему маленькому товарищу. ‘ Что вы имеете в виду, сэр? Ты думаешь, я собираюсь утопиться — ха, ха, ха! или что, черт возьми, у тебя в голове крутится? Я не сумасшедший, сэр, и вы не сумасшедший доктор. Ступайте домой, сэр ... или идите ... куда хотите, сэр; только ступайте своей дорогой, а мне оставьте мою.

- Ах, Деверо, вы так быстро со мной разобрались, - сказал Паддок, кладя свою пухлую ручку на руку Деверо и очень нежно и серьезно заглядывая ему в лицо.

Деверо положил руку на воротник Паддока с взволнованной усмешкой. Но он опомнился, и эта дьявольская мрачность исчезла с его лица, и он стал больше похож на самого себя, и молча вложил свою холодную руку в руку маленького Паддока; и так они постояли некоторое время у порога, к восхищению миссис Паддок. Айронс, которого высокий голос Деверо подозвал к ее окну.

‘ Паддок, мне кажется, я не совсем в порядке, и я не совсем понимаю, что я говорил. Прошу у тебя прощения. Ты всегда был очень добр ко мне, Паддок. Я верю... я верю, что ты мой единственный друг, и ... Паддок, ты меня не бросишь.

Итак, они вместе поднялись по лестнице, и миссис Айронс, судя по тому, что она подслушала, сочла себя вправе заявить, что ‘капитан Деверо был за то, чтобы утопиться в Лиффи, и сделал бы это только ради лейтенанта Паддока’. И вот репортаж разошелся по болтливому городку Чапелизод.

Когда мистер Дэнджерфилд быстро скользил по безмолвной дороге к Медному замку, а маленькая калитка его теперь безлиственного цветника уже была в поле зрения, он увидел темную фигуру, поджидавшую его под нависающими над ним кустами. Это был мистер Айронс, который, не говоря ни слова, подошел к нам, почтительно, возможно, униженно приподнял шляпу и остановился, чтобы узнать.

‘ Эй! Айронс? - позвал мистер Дейнджерфилд.

- К вашим услугам, сэр.

- Ну, и что говорит его милость? - игриво спросил джентльмен.

- Я хотел сказать вашей чести, что это ничего не изменит, и я это сделаю.

‘ Конечно. Ты прав. Шансов нет. Его повесят, что бы вы ни делали; и я говорю вам, что это хорошо, что он должен это сделать, и только вам следует говорить правду — так вы будете уверены вдвойне.

- В восемь часов утра, сэр, я приду к вам, - сказал Айронс, слегка дрожа.

‘ Хорошо! я запишу твои показания, и мы поедем к мистеру Лоу, к Лукану, и ты поклянешься перед ним. И, вы понимаете — я не забываю, что обещал, — вы станете счастливее во всех отношениях, выполнив свой долг; и вот вам полкроны, чтобы потратить их в "Салмон Хаусе".

Айронс только застонал, а потом сказал —

‘ Это все, сэр. Но я не мог успокоиться, пока это не выветрилось у меня из головы.

‘ Жду вас в восемь часов. Спокойной ночи, Айронс.

Засунув руки в карманы, он наблюдал, как Айронс отрывается от земли. Его лицо потемнело, когда некоторое время он пристально смотрел в сторону Дублина. Ему было не совсем так комфортно, как могло бы быть.

Тем временем Блэк Диллон по просьбе миссис Стерк поднялся по лестнице и подошел к постели пациента.

- Не лучше ли мне сразу послать за мистером Дейнджерфилдом? - спросила она.

‘ Нет необходимости, мэм, - ответил выдающийся, но слегка одурманенный ‘Пильщик костей’, сплевывая рядом с собой на пол. - пока я не узнаю, буду ли оперировать сегодня вечером. Что в этом кувшинчике, мэм? Куриный бульон? Этого хватит. Дайте ему ложку. Смотрите — он глотает достаточно свободно", а затем Черный Диллон приподнял ему веки с грубостью, которая привела в ужас почтительную и любящую миссис Стерк, и осмотрел искаженные зрачки.

- Вы же видите, мэм, какой у него отек глаз, это давление на мозг.

Диллон по привычке читал ей лекцию об этом случае, точно так же, как и студентам в больнице.

- Судорог нет, мэм?

— О, нет, сэр, слава Богу; ровным счетом ничего - только спокойный сон, сэр; вот так.

‘ Действительно, спать — это не сон, мэм. Бу-у-у! Я бы не смог так разрыдаться ему в лицо, мэм, не потревожив его, мэм, даже если бы это было так. Теперь мы его немного приподнимем - вот так, верно, — немного. Он лежал, мэм, насколько я понимаю, на спине, когда его нашли в парке, мэм, — так говорит мистер Дэнджерфилд, — да. Ну—ка, сними кепку задом наперед, дурак; хватит. Кто залепил ему голову, мэм?

- Доктор Тул, сэр.

‘Тул — Тул — эм — эм — вижу — эй - эй - тут! это чертова пара переломов, мэм. Смотрите ... ближе ... вы видите, здесь две сходящиеся линии ... вы видите, мэм? — и он указал направление серебряной ручкой инструмента, который держал в руке. — и зазубренные по краям, будьте уверены.

И он быстрым движением оторвал две или три полоски пластыря, отчего бедная маленькая миссис Стерк вздрогнула и воскликнула: "О боже, сэр!"

- В самом деле трепан! - пробормотал Черный Диллон с грубой усмешкой. - Они провели скальпелем где-нибудь над затылком, мэм?

— Я... я... честно говоря, сэр ... я не уверена, — ответила миссис Стерк, которая не поняла ни слова из того, что он сказал.

Волосы доктора не были подстрижены сзади. Бедная миссис Стерк, каждый день ожидавшая его выздоровления, не допустила бы такого святотатства, и растрепанный кий лег на его плечи. Своими прямыми хирургическими ножницами Блэк Диллон отрезал этот священный придаток, прежде чем добрая леди поняла, что он задумал, и подстриг затылок до самой короткой щетины.

— Не будете ли вы так любезны, мэм, послать за доктором... Доктором ... Тингуми?

- Доктор Тул? - спросила миссис Стерк.

- Доктор Тул, мэм, слушаюсь, - ответил хирург.

Он сам спустился к карете, стоявшей у парадного входа, и через несколько минут вернулся с чемоданом и чем-то завернутым в ткань. Из-под ткани он извлек приспособление, похожее на мягкую спинку стула, с прикрепленными к ней ремнями и пряжками и чем-то вроде гнезда, задняя стенка которого была открыта и предназначалась для помещения головы.

- А теперь, мэм, мы, с вашего позволения, приподнимем его поудобнее.

И, установив на место и опустив с помощью винта подушки, предназначенные для его головы, и приспособив вялое туловище и череп артиллерийского врача как нельзя лучше для его цели, он достал рулон лейкопластыря и большой кусок корпии, разложил их на столе, отпер свой ящик, который был большой, и достал несколько инструментов, оправленных в серебро, прямых и изогнутых, с ужасными приспособлениями для неизвестных убийств и пыток, а затем достал другой - настоящий трепан, - напоминающий обычный покусанный, но стройный, зловещий и причудливый, с убийственной элегантностью.

- Вы также можете заказать полдюжины чистых полотенец, если не возражаете, мэм.

-О! - Доктор, вам не будут делать операцию сегодня вечером, - выдохнула миссис Стерк, ее лицо было совершенно белым и влажным, а сцепленные руки дрожали.

‘ Двадцать к одному, мэм, - ответил он с легкой запинкой, - что у нас ничего подобного не будет; но принесите их сюда, мэм, и немного теплой воды, опасаясь несчастных случаев — хотя, может быть, нам понадобится всего лишь глоток пунша, - и его огромный, измученный жаждой рот шутливо ухмыльнулся; и как раз в этот момент в комнату вошел доктор Тул. Он был крайне удивлен, когда обнаружил там Блэка Диллона. Хотя он был настроен встретиться с ним с высокомерием и подобающей сдержанностью из-за его отвратительного характера, он все же был напуган его превосходящими знаниями, так что обращение Тома Тула было странным образом пронизано помпезностью и тревогой.

Верительные грамоты Диллона там, действительно, никто не оспаривал, поэтому послали за Муром, парикмахером; и, пока он приходил, они выставили женщин из комнаты и сели совещаться.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXXVIII.

В КОТОРОМ ПРИБЫВАЕТ МИСТЕР МУР, ПАРИКМАХЕР, И ДЖЕНТЛЬМЕНЫ-МЕДИКИ ЗАПИРАЮТ ДВЕРЬ.

Дамы были ненамного мудрее, хотя, признаюсь, они были недалеко от двери. Великие люди внутри говорили невнятно и технически, и однажды доктор Диллон оказался настолько бесчувственным, что отпустил шутку — они не могли отчетливо расслышать, что именно, — и жестоко разозлился на это. И бедная маленькая миссис Стерк почувствовала сильное сердцебиение, была бледна, как привидение, и действительно, была так явно близка к обмороку, что ее служанки отнесли бы ее в детскую и положили на кровать, но такая процедура вынудила бы их отойти от двери комнаты их больного хозяина, которая в тот момент представляла слишком живой интерес, чтобы ее оставлять без внимания. Поэтому они утешали свою госпожу и поддерживали ее такими сильными моральными порывами, на какие способны сострадательные люди их ранга и обстоятельств.

-О! Мэм, джул, не принимайте это так близко к сердцу — хотя, видит бог, вас бы это ничуть не удивило; ибо пусть я никогда не согрешу, если когда-нибудь увижу такой мерзкий стальной инструмент, какой краснолицый доктор — я называю его дублинцем — положил на стол рядом с бедным хозяином, — который напугал бы палача, взглянув на него, — и еще шесть полотенец! Да ведь, дорогая мэм, если бы они собирались зарезать вола, то не стали бы топорщить больше ни того, ни другого.

‘О! не надо. О! Кэтти, Кэтти, не надо, о, не надо"

- И почему бы мне, моя дорогая хозяйка, не рассказать вам, что происходит, ведь вы не были бы совсем лишены рассудка, если бы не знали, дорогая мэм, что они собираются с ним сделать?

В этот момент дверь открылась, и появилось покрытое карбункулами лицо доктора Диллона с горящими глазами.

‘ Есть ли там постоянная женщина - не ребенок, вы знаете, мэм? Ты сделаешь (обращаясь к Кэтти). Зайдите сюда, пожалуйста, и мы скажем вам, что вы должны делать.

Итак, не испытывая отвращения, она проявила вежливость и скользнула внутрь.

‘ О! доктор, - ахнула бедная миссис Стерк, держась за подол его одежды, - вы думаете, это убьет его?

— Нет, мэм ... Во всяком случае, не сегодня вечером, - ответил он, отстраняясь, но она все еще держала его.

‘ О! доктор, вы думаете, это will убьет его?

— Нет, мэм, некоторая опасность есть всегда.

- Опасность чего, сэр?

‘ Грибок, мэм, если он преодолеет вероятность воспаления. Но, с другой стороны, мэм, мы можем принести ему много пользы; и видите ли, мэм, для вас будет лучше спуститься вниз или в детскую, и мы позовем вас, мэм, если понадобится — то есть, если ему станет лучше, мэм, как мы надеемся.

- О, мистер Мур, это вы! - всхлипнула бедная женщина, крепко держась за рукав парикмахера, который в этот момент со многими поклонами и обращением "ваш покорный слуга, мэм" поднялся в вестибюль с выражением благоговейного любопытства на вытянутом честном лице, которого требовали торжественные обстоятельства его визита.

- Вы тот человек, за которым мы посылали? - хрипло спросил Диллон.

‘Это хороший мистер Мур", — воскликнула дрожащая маленькая миссис Стерк, инстинктивно умоляя его встать на ее сторону и побудить его проявить сочувствие к ней и противостоять любому насилию по отношению к ее мужу - плоти от ее плоти и кости от ее кости.

‘ Почему ты молчишь, Сор-р-р? Ты парикмахер, за которым мы посылали, или нет? Что с тобой, парень? - спросил свирепый доктор Диллон сдавленным ревом.

— Как вам будет угодно, мэм... сэр, - ответил Мур с покорной готовностью.

‘ Тогда заходите сюда. Заходите, ладно? - крикнул доктор, втаскивая его внутрь своей огромной красной рукой.

— Ну—ну, ну—ну, ну-ну, - хрипло сказал он, протягивая ладонь, чтобы отогнать бедную миссис Стерк.

Итак, он закрыл дверь, и бедная миссис Стерк услышала, как он задвигает засов, и почувствовала, что ее Барни ушел из ее рук, и что теперь она ничего не может для него сделать, кроме как сложить руки и, задыхаясь, возносить молитвы о его избавлении; и так велики были ее страдания и паника, что у нее не осталось места для женских размышлений о том, какой большой скот доктор Диллон.

Итак, она слышала, как они ходили туда—сюда, но не могла разобрать, что они говорили, только слышала, как они разговаривали; и раз или два до нее донеслось слово, но не очень разборчивое, например:

‘Это был хирург Бошан — видишь это"

-Очень любопытно.

Затем много бормотания, и

- Крестообразный, конечно.

Это было сказано доктором Диллоном у двери, куда он подошел, чтобы взять еще одну свечу со столика, стоявшего там; когда он удалился, звук снова растворился в бормотании, а затем она совершенно отчетливо услышала:

- Держи руку вот здесь.

И через несколько секунд после этого,

- Держи его так, чтобы не капало.

А потом еще немного невнятного диалога, и ей показалось, что она услышала...

- Начинайте прямо сейчас.

И на долгие секунды воцарилась мертвая тишина; и миссис Стерк почувствовала, что вот-вот закричит, и сердце ее забилось галопом, и ее сухие, белые губы беззвучно призвали своего Создателя на помощь, и она почувствовала себя совершенно дикой и очень слабой; и услышала, как они коротко и тихо переговорили друг с другом, а затем снова наступило долгое молчание; а затем громкий голос, похожий на визг, выкрикнул это имя — святое и ужасное, — которое мы не смешиваем в подобных историях. Это был голос Стерка, и он кричал тем же ужасным визгом: "Убийство — милосердие — мистер Арчер!"

И бедная миссис Стерк с громким истерическим криком, сотрясавшимся от ее агонии, откликнулась снаружи, дико застучала по ручке двери и толкнула изо всех своих слабых сил, чтобы войти, в каком-то крещендо крича: "О, Барни — Барни — Барни, милый, что они делают?"

‘О! благословенный час! — Мэм, это говорит сам хозяин. — и горничная, стоявшая в дверях рядом с ней, с очень бледным лицом изумленно произнесла слова благодарности.

И голоса врачей теперь были слышны достаточно отчетливо, успокаивая пациента, и он, казалось, стал более собранным; и она услышала, как он — как ей показалось — повторил отрывок молитвы, как человек, только что спасшийся после кораблекрушения; и он сказал тоном, более естественным для такого больного и слабого: ‘Я покойник — он сделал это — где он?" — он убил меня".

- Кто? - спросил хорошо знакомый голос Тула.

"Арчер — злодей — Чарльз Арчер".

— Дай мне чашку с кларетом и водой и ложку - вот она, - раздался грубый бас Диллона.

И она услышала шаги горничной, пересекающей комнату, а затем раздался стон Стерка.

‘ Вот, возьми еще ложечку и не возражай немного поболтать. Получается очень вкусно. Ну вот, не дай ему соскользнуть — этого достаточно.

Как раз в этот момент Тул приоткрыл дверь настолько, чтобы просунуть голову, и, мягко придержав бедную миссис Стерк рукой, сказал энергичным шепотом:

‘Мы надеемся, что все пройдет хорошо, мэм, если он не будет взволнован; вы не должны входить, мэм, и разговаривать с ним — со временем вы, возможно, увидите его, но сейчас он должен успокоиться; его пульс сейчас очень ровный - но, видите ли, мэм, мы не можем быть слишком осторожны".

Пока Тул разговаривал с ней у двери, она услышала, как доктор Диллон моет руки, и знакомый голос Стерка, звучащий так странно после долгого молчания, произнес очень томно и медленно:

— Возьмите ручку, сэр, кто—нибудь, возьмите и напишите, запишите, что я скажу.

‘ Теперь, мэм, вы видите, что он настроен поговорить, ’ сказал Тул, чей чуткий слух уловил обещание откровения. ‘ Я должен быть на своем посту, мэм — у столбика кровати— Эй! Теперь мы можем шутить, мэм, что к пациенту вернулась речь; и, знаете, вы не должны входить — по крайней мере, пока мы не скажем вам, что это безопасно — там сейчас — положитесь на меня — я даю вам честное слово, что с ним все в порядке, насколько мы могли надеяться.

И Тул очень сердечно пожал ее дрожащую маленькую ручку, и в его глазах мелькнул очень добродушный огонек.

И Тул снова закрыл дверь, и они услышали, как Стерк пробормотал что-то еще; а затем Тул выпустил служанку, которая была внутри, и дверь снова закрылась и заперлась на засов, и что-то вроде воркования и бормотания возобновилось.

Через некоторое время Тул, абсолютно бледный и выглядевший очень суровым, открыл дверь и тихо сказал:

— Мэм, могу я послать Кэтти в Королевский дом с запиской мистеру ... записку в Королевский дом, мэм ... Благодарю вас ... и смотрите, Кэтти, хорошая девочка, попросите о встрече с самим джентльменом и услышьте ответ из его собственных уст.

И он оторвал корешок письма и карандашом написал на нем эти слова:

"Мой дорогой сэр, доктор Стерк был успешно прооперирован мной и еще одним джентльменом; к нему вернулись речь и память, но он очень слаб и искренне желает видеть вас и сделать важное сообщение вам как мировому судье.

- Я, сэр, ваш покорный слуга,

- Томас Тул.

К этой записке он прикрепил большую печать с гербом Тулов и, когда она была готова, передал ее в руки Кэтти, которая, надев шапочку для верховой езды и спрятав в нее голову, переполненную всевозможными дикими догадками и ужасными образами, и вся ее душа была охвачена любопытством, поспешила по темной улице, время от времени освещаемой светом сквозь ставни, или оживляемая звоном клавесина, или обрывками разговоров и смеха, слабо доносившимися из окон, и по дублинской дороге к воротам Королевского дома. Входная дверь этого гостеприимного особняка была открыта, и поток красного света от свечей падал на серую лошадь, седло и кобуру с трубками, которые ожидали появления мистера Лоу, пожимавшего руку гостеприимному полковнику на пороге.

Кэтти подоспела как раз вовремя, и джентльмен в сапогах, в сюртуке и плаще снова вышел на свет из входной двери, и, сломав печать, прочитал своим ясным холодным взглядом строки, нацарапанные карандашом Тулом, и, сунув листок в карман пальто, и снова получив благословение одурманенного дворецкого - тот дал ему полкроны, — он вскочил на своего серого скакуна и бодрой рысцой, сопровождаемый своим слугой, был немногим более чем через две минуты у доктора Тула. Дверь Стерка.

Парикмахер Мур, functus officio, теперь сидел в холле с бритвами в кармане, ожидая своего гонорара и приятно вдыхая запах виски, который он только что выпил за здоровье и долгую жизнь хозяина — да благословит его Господь — и всей семьи.

Доктор Тул встретил мистера Лоу в вестибюле; тот отдавал честь ужасному эклерсисменту и проводил его до зала, часто перешептываясь и как бы извиняясь за Диллона, с которым он обошелся как с совершенно непрезентабельным человеком и решил держаться, насколько это возможно, на заднем плане.

Но этот джентльмен, который радовался удачному хирургическому вмешательству и не отличался профессиональной деликатностью, называя своих отсутствующих отцов и братьев по скальпелю и щипцам нелепыми именами, когда обнаруживал у них промах или попадал в кляксу, встретил мистера Лоу в верхнем вестибюле.

‘ Ваш покорный слуга, сэр, - сказал он, потирая свои большие красные руки с влажной улыбкой. - Вы видите, что я наделал. Пелл не хирург, не более того (хотел сказать Тул, но вовремя изменил сравнение) — этот подсвечник! подумать только, он ни разу не взглянул на затылок; и он обнаружил, что лежит на спине — хорошо, что мистер Дэнджерфилд свалил это на меня — хотя я говорю это — почему я не должен этого говорить — углубление размером с шиллинг на затылке — видите, немного вдавленной кости над мозжечком — трепанация принесла ему облегчение.

- И это был мистер Дейнджерфилд? - спросил Лоу, который с каждым часом все больше восхищался этим проворным, циничным героем.

‘ Клянусь бабушками, так оно и было. Он пообещал мне пятьсот гиней, если я заставлю его заговорить. То, чего не могли объять все эти торжественные задницы, распространяется тысячами каждый квартал, благодаря взыскательной публике. Бах! Он слышал о собаке-повесе, у которой в мозгах какая-то дрянь, и он пришел ко мне - и я сделал это — Черный Диллон сделал это — ха, ха! это для всей их стаи. Бах!"

Доктор Диллон знал, что профессия пренебрегает им; и рука каждого человека была направлена против него, его рука была направлена против каждого человека.

Стерк приподнялся, он знал Лоу и был, каким-то жутким образом, рад его видеть. Он выглядел странно бледным и изможденным и говорил еле слышно.

- Возьми перо и чернила, - сказал он.

Было готово и то, и другое, и бумага.

- Он молчал, пока вы не пришли, - прошептал Тул, который выглядел разгоряченным больше обычного, чувствовал себя довольно маленьким и был рад вставить слово.

И " не давайте ему говорить слишком долго; минут пять или около того, не больше", — сказал доктор Диллон. - "А теперь дайте ему еще ложку - и где мистер Дейнджерфилд?"

— И вы действительно хотите сказать, сэр, что он обещал вам гонорар в пять- а? - спросил Тул, который не мог сдержать своего несколько сердитого любопытства.

‘ Пятьсот гиней - ха-ха-ха! будьте кроликами, сэр, в этом есть сила разделения.

‘ Это щедрый гонорар, продиктованный прекрасным общественным настроем. Мы все его должники за это! и перед вами, сэр, тоже. Мне сказали, что он приходит рано, сэр. Сегодня вечером вы его не увидите. Но все, что он обещал, уже выполнено; вы можете положиться на его честь.

‘Если вы выйдете в девять утра, доктор Диллон, вы застанете его за письмами и письменным столом в гостиной для завтраков", - сказал Тул, который, опасаясь, что работа этой ночью, возможно, обернется ударом для этого сомнительного и жестокого светила, обращался с ним, хотя и был изрядно уязвлен и сбит с толку огромной суммой гонорара, с большей церемонностью, чем вначале. ‘ Короткие отчеты, знаете ли, ’ сказал Диллон, закрывая крышку своего чемоданчика с инструментами. ‘ Но, может быть, как ты говоришь, лучше всего увидеться с ним утром — эти богатые парни часто бывают вспыльчивыми — ха! ha! ’На пару слов с вами, доктор Тул’, — и он поманил брата в угол возле двери, и что-то прошептал ему на ухо, и немного неловко рассмеялся, и Тул, очень красный и серьезный, одолжил ему — со многими опасениями - две гинеи.

И смотрите — не давайте ему этого слишком много — куриный бульон слишком крепкий — разбавьте его водой, мисс, пожалуйста, — и не давайте ему сегодня вечером больше - не возражаете — только еще полбокала кларета, если только здешний доктор вам не скажет.

Итак, доктор Диллон откланялся, и его огненные скакуны, подгоняя его вперед, застучали копытами по дороге в Дублин, где он мысленно посвятил две гинеи Тула языческим божествам, поклонение которым по ночам совершалось в старом храме Святого Колумба.

- Нам лучше всего оформить это в виде показаний, сэр, и немедленно, - сказал Лоу, устраиваясь поудобнее за письменным столом у кровати и беря ручку в пальцы, он посмотрел на суровое и осунувшееся лицо ожившего доктора, словно вызванного из "пещер мертвых и врат тьмы", чтобы раскрыть ужасную тайну и указать своим холодным пальцем на голову нераскрытого убийцы.

‘ Расскажите как можно короче, сэр, но без спешки, ’ попросил Тул, держа руку на пульсе. Стерк выглядел мрачным и напуганным, как человек, у которого под боком висел палач.

— Это был тот проклятый негодяй — Чарльз Арчер — запишите это — это был жестокий удар — сэр, я убит — я полагаю.

Затем наступила пауза.

— Дай мне ложечку вина ... Я собирался уезжать из города в сумерках ... Этим вечером ...

- Нет, сэр, вы пробудете здесь некоторое время, оглушенный и без сознания.

‘Э! как долго?

‘ Сейчас это не имеет значения, сэр. Просто назовите дату ночи, когда это произошло.

Стерк издал глубокий стон.

- Я умираю? - спросил он.

— Нет, сэр, ради всего святого, отнюдь нет, - сказал Тул.

- Перелом? - еле слышно переспросил Стерк.

— Ну ... да ... что—то в этом роде... действительно ... в общем, перелом; но все идет очень хорошо, сэр.

‘ Ножевое ранение в любом месте - или огнестрельное? спросил Стерк.

- Ничего подобного, сэр, клянусь честью.

— Ты думаешь, у меня есть шанс? - И мертвенно-бледное лицо Стерка увлажнилось от ужасного напряжения.

‘ Шанс, ’ сказал Тул ободряющим тоном, ‘ что ж, полагаю, у вас есть, сэр ... ха-ха-ха! Но, вы знаете, вам не следует переутомляться, и мы надеемся, что вы снова будете на ногах, сэр, в разумные сроки.

— Мне очень плохо - ухудшилось зрение, - простонал Стерк.

‘ Видите ли, сэр, вы напрасно себя утомляете. Вы в надежных руках, сэр ... И все будет хорошо ... Как мы и ожидаем ... Пелл был у вас дважды...

‘ Хм! Пелл — это хорошо.

- И вы отлично справляетесь, сэр, особенно сегодня вечером.

- Доктор, клянусь вашей честью, у меня есть шанс?

— Да, сэр, конечно, да, клянусь честью.

- Слава богу! - простонал Стерк, закатывая белки глаз и поднимая вверх трясущиеся руки.

— Но ты не должен все портить, и усталость сделает это за тебя, - заметил Тул.

‘ Но, сэр, сэр — прошу прощения, доктор Тул, но этот случай не совсем обычный. То, что собирается сказать доктор Стерк, может приобрести дополнительную юридическую ценность, если он точно поймет степень опасности, в которой он находится. А теперь, доктор Стерк, вам не следует слишком волноваться, - сказал Лоу.

— Нет, сэр, не бойтесь меня, я не очень встревожен, — сказал Стерк.

— Что ж, доктор Тул, - продолжил Лоу, - здесь мы должны немного отклониться от обычной медицинской процедуры - прямо скажите доктору Стерку все, что вы думаете.

— Почему... — доктор Тул прокашлялся и замялся.

‘ Скажите ему, что вы с доктором Диллоном думаете, сэр. Да ведь доктор Диллон говорил со мной совершенно откровенно.

‘ Мне не нравится его пульс, сэр. Я думаю, вам лучше было не будоражить его, - пробормотал Тул, нетерпеливо выругавшись.

‘ Еще хуже держать его в сомнениях, да еще на пределе, ’ сказал Лоу. ‘ Доктор Тул, сэр, рассказал вам о светлой стороне дела. При даче показаний, которые вы предлагаете, необходимо, чтобы вы знали другое.

— Да, конечно, совершенно верно, продолжайте, — еле слышно сказал Стерк.

— Ну, знаете, — сказал Тул, шмыгнув носом и немного хмурясь, - знаете, доктор Стерк, мы, врачи, предпочитаем выдвигать все на первый план; но вы не можете не понимать, что с переломами - двумя переломами - вдоль верхней части черепа и только что проведенной операцией с использованием трепана позади вашей головы, конечно, должна быть некоторая опасность.

‘ Понимаю. - Сэр, - сказал Стерк очень тихо, но вид у него был ужасно бледный. - Все, что я хочу знать, это как долго, по-вашему, я могу прожить?

— Вы можете полностью выздороветь, сэр ... вы можете ... Но, конечно ... вы можете ... Есть шанс; и все может пойти не так, как надо, — сказал Тул, беря понюшку табаку.

‘ Я понимаю, сэр, — "этого достаточно’, — и наступила пауза. ‘ Я бы хотела причаститься и немного помолиться со священником — Господи, помоги мне! — и мое завещание — всего несколько слов — я не думаю, что мне много что осталось; но есть право на назначение — возврат 600 фунтов стерлингов, акции — я устал.

‘ Вот, возьмите это, - сказал Тул и поднес к губам полдюжины ложек кларета с водой, после чего, казалось, немного пришел в себя. ‘ Никакой немедленной спешки нет, клянусь честью, доктор Стерк, нет, ’ сказал Тул. — Просто отдохните немного; вы сильно встревожены, сэр; ваш пульс показывает это; и вам не нужно, уверяю вас, клянусь моей совестью и честью - все зависит от того, сможете ли вы прийти в себя.

И пока он говорил, Тул капал что-то из флакона в бокал для вина — солевой эфир — я не могу сказать; но когда доктор Стерк проглотил это, по комнате разнесся аромат "горшечника".

Затем на некоторое время наступила пауза, и Тул держал руку у него на пульсе; а Стерк некоторое время выглядел так, словно вот-вот потеряет сознание, что в его случае могло оказаться очень похоже на смерть.

- У вас в комнате есть бутылка кларета? - спросил Тул, слегка взволнованный, потому что пульс Стерка странно пошалил, подпрыгивая и замирая в танце смерти.

- Что, сэр? - спросила горничная.

— Вино, женщина, сию же минуту, - сказал доктор, слегка топнув ногой.

Итак, как только бутылка оказалась у него в руках, он налил половину большого стакана и начал ложкой вливать ее в побелевшие приоткрытые губы Стерка.

Лоу наблюдал за происходящим с большим беспокойством, поскольку ожидал, как и Тул, потрясающих откровений, хотя у каждого из них было подозрение, что он достаточно ясно угадал их природу.

‘ Дайте ему еще, ’ сказал Тул, держа пальцы на запястье больного и наблюдая за выражением его лица. "Черт возьми, не бойся ... Еще, еще немного ... еще!"

И вот дух артиллерийского врача ожил в нем, хотя и с дрожью; он испустил несколько глубоких вздохов и пошевелил губами. Затем он некоторое время лежал неподвижно, а потом заговорил.

‘Ручку, сэр, пишите, — сказал он. ‘ Он встретил меня в Мясницком лесу; он сказал, что собирается переночевать в городе, ’ и Стерк мрачно застонал. — и он заговорил о деле, повернулся и немного прошелся со мной. Я не ожидал увидеть его там — он был откровенен и говорил со мной честно. Мы шли медленно. Он смотрел в небо, засунув руки в карманы пальто, и был на шаг или около того впереди меня; и он резко обернулся — я не знал — я боялся не больше тебя — и нанес мне удар чем-то, что было у него в руке. Он поднялся для удара на цыпочки — это было так быстро, у меня не было времени — я не видел, чем он нанес удар, это было похоже на короткий кусок веревки.

‘ Чарльз Арчер? Вы знаете его, доктор Тул? ’ спросил Лоу. Тул покачал головой.

- Чарльз Арчер! - повторил он, глядя на Стерка. - Где он живет? - и он подмигнул Тулу, который собирался заговорить, чтобы тот помолчал.

‘ Здесь, в этом городке, Чаплизод, немного выше по реке, с— с— измененным названием, ’ ответил Стерк. И при упоминании имени, которое он упомянул, Лоу и Тул молча и непоколебимо обменялись бледными, мрачными взглядами, на которые было ужасно смотреть.

OceanofPDF.com

ГЛАВА LXXXIX.

В КОТОРОЙ НЕКИЙ ПЕВЕЦ УГОЩАЕТ КОМПАНИЮ ПЕЧАЛЬНОЙ БАЛЛАДОЙ, КОТОРОЙ МИСТЕР АЙРОНС НЕСКОЛЬКО ТРОНУТ.

Похоже, мистер Дэнджерфилд довольно точно оценил Зекиэля Айронса. Клерк твердо решил предпринять смелый шаг, к которому его подтолкнул этот джентльмен. Он был медлительным человеком. Когда ему в голову приходила одна идея, там не оставалось места для другой. Трусливый и замышляющий заговор; но когда его трусость доходила до определенной степени, он из отчаяния становился смелым и свирепым.

Он спустился в деревню от маленьких ворот Брасс-Касла, где разговаривал с мистером Дейнджерфилдом, назначив на следующее утро на восемь часов для дачи показаний; теперь уже поздно по всем причинам; но чтобы заставить его дать показания живым голосом, когда он явится на допрос в связи с приближающимся судебным процессом над Чарльзом Наттером. Всю дорогу он шел с серебряной монетой, которую дал ему мистер Пол Дэнджерфилд, крепко зажатой в скрюченных пальцах, в кармане бриджей — его мрачное и зловещее лицо не изменилось, он не повернул головы, не бросил косого взгляда — весь темный, застывший и напряженный.

Механизм долгой привычки привел его за угол к двери "Сэлмон Хаус", выходившей окнами на "паблик", но с разделяющей их длиной улицы, на Феникс, чьи огни были видны сквозь ветви деревенского дерева и под ними. Его мысли с потрясением вернулись к Мельницам, и он украдкой скользнул мимо Медного Замка, не задерживаясь там, и он посмотрел вниз по улице. За мостом у Вязов лежала смерть в своей ужасающей чистоте. Слева от него, в Сером Каменном доме, находился доктор Стерк — свидетель с плотно сжатыми губами - жертва таинственной доблести Чарльза Арчера; а позади лежал церковный двор и тихая маленькая церковь с тем самым сводом и безымянным гробом. В целом, предположения и ассоциации, связанные с ним, не были радостными или комфортными. Он сжал серебро — маленькое воспоминание Дэнджерфилда — с яростным напряжением и стиснул зубы.

‘ Я как человек, которого окружают. Хотел бы я быть подальше от всего этого! - пробормотал он с усталым взглядом.

И он вошел в трактир.

Там было не так уж много дел. Трое друзей, дилеров из Смитфилда или что-то в этом роде, громко обсуждают цены и перспективы за выпивкой; и один толстый парень у камина, курящий трубку, с большим стаканом пунша у локтя.

‘ А, тогда, мистер Айронс, и в этом замешаны вы сами? и где, скажите на милость, вы были все это время? - спросила хозяйка.

- Дела, мэм, дела, миссис Моллой.

И вот ваше кресло ждет вас у камина, мистер айронс, в этом месяце и даже больше — теплый вечер, — и мы все удивляемся, что в целом мире вас не было — я не знаю, как долго.

— Благодарю вас, мэм, за трубку и стакан пунша.

Айронс всегда был немногословен, и его лаконичность не показалась миссис Моллой чем-то уж очень странным. Поэтому она вытерла маленький столик рядом с ним, и, поставив одну ногу на каминную решетку и упершись локтем в колено, он неторопливо курил у камина.

Глядя на его лицо, можно было бы предположить, что он думает; но это была всего лишь та туманная пустота, которая известна под названием ‘мрачное исследование’. Он никогда не мыслил очень ясно или связно; и его апатичные грезы, когда он был в мрачном настроении, излагались бесплодно и монотонно, всего с двумя или тремя устрашающими фигурами и унылым пейзажем, который редко менялся.

Трое джентльменов за столом потребовали еще выпивки, и дородный мужчина, сидевший напротив Айронса, присоединился к их разговору, выкурив свою трубку, и их беседа стала более общей и веселой; но Айронс едва ли слышал ее. Любопытство - праздная шалунья, и у такой обремененной души, как у клерка, нет для нее развлечений. Но когда один из трех джентльменов, сидевших вместе, — честный, но печального вида человек в льняном парике и с жирным, багровым лицом, — засунув руку за пазуху своего красного плюшевого жилета и откинувшись на спинку стула, заиграл унылую мелодию, в которой слышались нотки псалмопения, слух клерка на мгновение был очарован, и он, взглянув на певца, отхлебнул пунша; а баллада, грубая и почти без рифм, которую он распевал, вызвала у Айронса неопределенное и неприятное восхищение. Это было так: —

- Человек, который был недалеко от Баллимуниса,

Был виновен в кровавом деянии,

За то, что путешествовал бок о бок с четвертым старым Тимом Руни.

Он убил его в безлюдном лесу.

Он взял свой кошелек, шляпу и галстук.

И украл его пряжки и молитвенник тоже;

И, как жестокий дикарь, проткнул

Его тело насквозь деревом, которое он вытащил.

Он оттащил его к большой болотной яме,

И погрузил на глубину четырех футов в воду,

И сложил из множества камней.

И опрокинуть банку на корпус после этого.

Тут певец сделал небольшую паузу и сделал большой глоток пива из банки, а Айронс оглянулся через плечо на менестреля; но его беспокойный и злобный взгляд наткнулся только на дно сосуда; и поэтому он прислушивался, ожидая продолжения, которое вскоре прозвучало так:

И он сказал: “Тим Руни, ты там, мой мальчик,

Оставайся в болотной яме с отсосом ”форс iv",

И, по моему мнению, ты мне не помешаешь до самого воскресения".

.

С этими словами он идет в город Драмгул,

И там сидит у огня в гостинице;

И, сидя рядом с ним, призрак говорит: “Ты дурак!

Это я рядом с тобой, Шеймус, повсюду”.

В этот момент клерк встал и еще раз посмотрел на певца, который снова сделал небольшой глоток, подозрительным и несколько сердитым взглядом. Но музыкант , потерявший сознание , продолжил :

“Сквозь воду поднимается твоя тайна;

Камни не удержат ее, и она поднимает плесень,

И она идет по твоим следам, и ты преподносишь забавные сюрпризы

И она сидит у огня рядом с тобой в черном и капюшоне.

“На молитвах, на танцах, или на поминках, или на метаниях;

На ярмарке, или похоронах, или где угодно;

Когда ты уходишь и возвращаешься,

я буду с тобой до конца твоих дней”.

- Это еще что-нибудь? - довольно свирепо спросил Айронс.

Изнывающий от жажды джентльмен в красном плюшевом жилете снова, как он выразился, "смачивал свой свисток", но один из его товарищей ответил достаточно едко :

—Я бы хотел, чтобы там было ... И если тебе это не нравится, сосед, вот дверь.

Однако, если он и ожидал ссоры, то ее не последовало; и по блуждающему взгляду Айронса, каким бы свирепым он ни выглядел, он понял, что мысли Айронса в данный момент были заняты другим. И как раз в этот момент певец, вытерев рот рукавом пальто, снова заговорил в таких выражениях:

“Ты будешь ходить по миру с ужасными знаниями,

С тяжелым сердцем и нахмуренным лбом;

И будешь думать глубже, чем студент колледжа,

Твой взгляд потухнет, а спина согнется.

“И когда в pariod iv твоя жизнь закончится,

тогда настанет страшный судный час;

И, Шеймус Хэнлон, тяжело ложась на твои плечи,

я протяну тебе руку, и ты пойдешь со мной”.

Эта ужасная песенка сменилась протяжным гулом, который до сих пор нравится нашим ирландским деревенским музыкантам, и компания заговорила на близкие темы - об убийствах, привидениях и возмездии, а ужасная мелодия продолжала уныло греметь в ушах мистера Айронса.

Каким бы незначительным и, по-видимому, совершенно случайным ни было это событие, музыкальное и моральное угощение оказало очень сильное влияние на судьбу Айронса и других персонажей, фигурирующих в нашем рассказе. Мистер Айронс пил еще и еще по бокалу пунша. Они делали его только более злобным и угрюмым. Он сидел в своем углу у огня, молчаливый и мрачный; и никому не было дела до того, что происходило в мозгу за этой черной и хмурой маской. Он расплатился сурово и яростно, как негодяй, проигравшийся в игре, и, не попрощавшись ни с кем другим, зловеще выскользнул из комнаты; а джентльмены, которые вели беседы и веселились в "Сэлмон Хауз", последовали за ним, отпустив пару колкостей, и почувствовали себя приятнее оттого, что избавились от этого неприятного присутствия.

Несколько минут спустя мистер Лоу стоял на пороге холла и, подозвав своего слугу, вручил ему небольшую записку и немного серебра, а также послание - очень выразительно повторенное — и грум коснулся шляпы и застегнул пальто на все пуговицы, так как ветер дул с востока, и он пустился в путь, почти галопом, в Дублин.

У дверей Дома Сэлмона стоял мужчина, который с молчаливым и мрачным возбуждением наблюдал за необычной суетой, происходившей на ступеньках жилища доктора Стерка. Этот человек выпивал там некоторое время; и, заплатив за свою порцию, стоял спиной к стене, засунув руки в карманы, глубоко взволнованный, и в его помраченном мозгу роился хаос жестоких и бесформенных мыслей.

После того, как Лоу снова вошел в дом и увидел, что горничная все еще стоит на ступеньках, разговаривая с мистером Муром, парикмахером, который медлил прощаться с ней, этот человек приблизился, и как раз в тот момент, когда носитель тонзуры окончательно попрощался и зашагал по улице к своему дому, он появился как раз вовремя, чтобы остановить отступление девицы.

- С вашего позволения, миссис Кэтти, - сказал он, кладя руку на железные перила крыльца.

‘ О, драгоценный камень! и это вы, мистер Айронс? И где, скажите на милость, вы работали в этом месяце и даже больше?

— Никаких дел... в Маллингаре... и как там доктор сегодня вечером?

Клерк говорил немного невнятно, как обычно, выходя из "Салмон-Хауса".

— Он элегантен, моя дорогая, вне всяких преувеличений, он сидит, пьет куриный бульон и обсуждает юридические вопросы с мистером Лоу.

- Он разговаривает!

— Да, это он, и мистер Лоу только что написал все о том, как он добился того, что ему проломили череп в парке, и у нас будут большие дела по этому поводу, потому что хозяин поклялся в этом, а доктор Тул ...

- И кто это сделал? - спросил айронс, поднимаясь на ступеньку и хватаясь за железный поручень.

— Я ничего не слышал - и никто, только они сами.

И "кто это в эту минуту ехал по дублинской дороге?"

- Это человек мистера Лоу; вот что он отправил ему в Дублин с запиской.

- Понятно, - сказал Айронс с громким ругательством, которое показалось горничной совершенно неуместным; и он поднялся еще на ступеньку, взялся за железные перила и потряс их, как человек, хватающийся за боевой топор, и уставился прямо на нее таким странным взглядом, а лицо его было таким черным, что она слегка испугалась.

- А что с вами такое, мистер Айронс? - требовательно спросила она.

Но он молча смотрел на нее, хмуро глядя в пустоту через ее лицо и слегка покачиваясь, когда вцепился в металлические перила.

- Я буду, - пробормотал он, произнеся еще одно совершенно не похожее на клерков ругательство, взял Кэтти за руку и медленно пожал ее своим холодным, влажным пожатием, спрашивая с тем же напряженным и неприступным видом:

-Мистер Лоу все еще в доме?

- Он сам и доктор Тул в задней гостиной.

- Шепни ему на ухо, Кэтти, сию же минуту, одному мужчине есть, что ему сказать.

- О чем? - спросила Кэтти.

"О великом злоумышленнике".

Кэтти замерла с открытым ртом, ожидая продолжения.

- Скажи ему сейчас; немедленно, женщина; ты не знаешь, чего может стоить промедление.

Он говорил порывисто и с каким-то горьким акцентом, как человек, который спешит взять курс на себя, не веря в собственную решимость.

Она испугалась его внезапной ярости и отступила в прихожую, и он вместе с ней, и он с лязгом захлопнул за собой дверь, а затем посмотрел перед собой, ошеломленный и дикий, как человек, которого подняли с постели навстречу опасности.

-Слава Богу. Я влип, - пробормотал он с содроганием и сардонической усмешкой, и на мгновение он стал похож на тот прекрасный образ Странствующего еврея, который дал нам Гюстав Дореэ, талисман его проклятия растворился, и он цинично улыбался в ужасном свете судного дня.

Женщина постучала в дверь гостиной, и Лоу открыл ее.

‘ Кто здесь? - спросил он, глядя на Айронса, лицо которого он помнил, хотя и забыл, кому оно принадлежало.

- Я Зекиел Айронс, приходской клерк, прошу вашу милость, и все, чего я хочу, - это десять минут наедине с вашей честью.

- С какой целью? - спросил судья, пристально глядя на него.

- Чтобы рассказать вам все об одном проклятом убийстве.

— Эй ... почему... кто это сделал?

- Чарльз Арчер, - ответил он и скривил рот в судорожной гримасе, бескровно уставившись на судью.

‘Ha! Чарльз Арчер! Я думаю, мы уже кое-что знаем об этом.

‘ Хотя я не думаю, что ты понимаешь; и, с твоего позволения, ты пообещаешь, что, если я принесу это ему домой, ты позаботишься о том, чтобы я пережила это в безопасности. - Это то, чему я - единственный живой свидетель, который знает об этом все.

- Так в чем же дело? - спросил я.

- Убийство мистера Боклерка, за которое милорда Дюнорана судили и признали виновным.

- Что ж, все это очень хорошо, но в Ирландии этого не произошло.

‘ Нет. В Ньюмаркете, в “Пестрой лошади”.

‘ Да, в Англии. Я знаю, и это вне нашей юрисдикции.

‘ Мне все равно. Я поеду в Лондон— если хотите, на Боу-стрит - куда угодно, — чтобы обязательно повесить его; потому что моя жизнь хуже смерти, пока он по эту сторону могилы — и я предпочел бы быть в своем гробу — я бы так и сделал - чем жить в радиусе пяти миль от него. Во всяком случае, ты выслушаешь, что я хочу сказать, и поклянешься, и отправишь меня целым и невредимым за море на Боу-стрит или куда там еще, по твоему мнению, лучше всего; ибо, если он получит свободу и снова увидит меня, я покойник.

- Проходите сюда, мистер Айронс, и садитесь на стул, - сказал судья.

Доктор Тул был в комнате, сидел в кресле с круглой спинкой и наслаждался длинной трубкой, а мистер Лоу закрыл дверь.

- Нам нужно взять еще одно показание, доктор; присутствующий здесь мистер Айронс готов поклясться, что сообщил информацию исключительной важности.

‘ Айронс, привет! с какой планеты ты прилетел сегодня ночью?

- Маллингар, сэр.

- Ничего о сожжении старухи на перевале Тиррелл, а?

‘ Нет— это старая история. Мне все равно, что из этого выйдет, я невиновен, только ты скажешь, что я слишком долго держал это при себе. Но ты не можешь прикоснуться к моей жизни. Я боюсь его больше, чем вас, и не без оснований; но я думаю, что сейчас он загнан в угол, и я выскажусь и воспользуюсь своим шансом, и вы не должны допустить, чтобы меня убили.

К этому времени Лоу раздобыл письменные принадлежности, и, когда все было готово, он и любопытный и изумленный доктор услышали историю, очень похожую на ту, которую мы уже слышали из тех же уст.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XC.

У МИСТЕРА ПОЛА ДЭНДЖЕРФИЛДА ЧТО-ТО НА УМЕ, И КАПИТАН ДЕВЕРО ПОЛУЧАЕТ СООБЩЕНИЕ.

Мистер Дэнджерфилд, распрощавшись с Айронсом, вошел в маленький садик или заросли кустарника, окаймлявший с обеих сторон короткую, посыпанную гравием дорожку, которая переходила в миниатюрный дворик перед дверью Медного замка. Он с резким лязгом захлопнул маленькую железную калитку; с такой силой, что щеколда выскочила из своей хватки, и заскрипевшее железо снова распахнулось у него за спиной.

Подобно другим малорелигиозным людям, мистер Пол Дэнджерфилд обладал своего рода смутным суеверием. На него производили впечатление предзнаменования, хотя он презирал собственную слабость, насмехался над ней и иногда подшучивал над ней в монологах своего уродливого одиночества. Звук открывающихся внешних ворот его замка прозвучал неуютно позади него, как приглашение бесформенной опасности войти вслед за ним. Чем дальше он оставлял это позади, тем больше в его душе зияла пустота между двумя его маленькими опорами, ассоциирующаяся с идеей незащищенности, беззащитности и опрометчивости. Это чувство стало настолько сильным, что он обернулся, не доходя до двери в холл, и с чувством, сродни ярости, преодолел пятнадцать или двадцать шагов, отделявших его от выхода, и схватился за холодное железо с самым сильным напряжением своих сухожилий, как будто оно ответило на его первое насилие упорным неповиновением его желаниям, и, бормоча сквозь зубы проклятия, он ударил в нее снова - и снова, когда она снова распахнулась от удара.

- Кто теперьхозяин? ’ прорычал мистер Пол Дэнджерфилд сквозь стиснутые зубы и мстительно ударил тростью по бесчувственному железу. Мне кажется, на его лице в этот момент были те же странные линии и складки, которые мы наблюдаем у Мефистофеля Реча, когда он хватает Фауста за руку, чтобы вытащить его из камеры Маргариты. Так он и стоял за своей железной решеткой, свирепо глядя в темноту и вызывающе ухмыляясь, крепко сжав пальцами трость.

Неудача Блэка Диллона нанесла удар по осуществлению его планов. Это привело его в ярость. ‘Этот чертов изгой! Как он мог позволить себе так обращаться с человеком, который так легко мог одолеть его в любой игре, покупать и продавать его тело и душу и даже выторговал у него пятьсот гиней — жалкий, свинячий негодяй! и заплатила ему не зря - глупому мошеннику! Выпивка, игра в кости, женщины! Пятьсот гиней на год освободили его от этого грязного рая, а этот прокаженный болван ни на час не мог избавиться от своей нечистоты и прийти на встречу, которая должна была сделать его хозяином желаний своего сердца.

У двери в холл он остановился, внимательно прислушиваясь, поблескивая стеклами очков в сторону Чаплизода, к звуку отдаленных шагов; но посыльного не было. Он слышал только холодный вздох воздуха сквозь голые ветви.

У мистера Дейнджерфилда не было с собой ключа; и он постучал в дверь излишне громко и долго, и, прежде чем кто-либо успел открыть, он еще раз прогрохотал по коридорам.

Миссис Джакс поняла значение этого резкого и яростного призыва. ‘ У хозяина что-то было на уме. Тревоги никогда не угнетали его, как других мужчин, но напрягали его энергию до такой степени, что он испытывал умственное напряжение и раздражение, которые делали его ужасным для своих домочадцев. Дело было не в его действиях — его поведение всегда было под контролем, но главным образом в его внешности, акценте и влиянии, которое, казалось, овладевало им в такие моменты, что делало его необъяснимо грозным для своих слуг.

‘Ha! — могучий облезлый (он так произнес это слово) — впустите наконец—то - на улице холодно, мэм. Я полагаю, ты погасил огонь?

Его тон был подобен волчьему лаю, а на его белом лице играла дьявольская ухмылка, когда он шутливо поприветствовал ее и скользнул в свою гостиную. Однако огонь в камине горел достаточно ярко, и миссис Джакс с облегчением увидела это; и, отбросив любезность, поинтересовалась, не желает ли он чаю или чего-нибудь еще?

- Нет, мэм! - прорычал он.

- Может быть, ему надеть халат и тапочки?

‘Нет, мэм, - повторил я. Поэтому она отказалась от очередной любезности и прокралась на кухню короткими, бесшумными шагами и услышала, как мистер Дейнджерфилд резко захлопнул дверь.

Его слуги боялись его. Они не могли до конца понять его. Они знали, что бесполезно пытаться обмануть его, и совсем перестали лгать и увиливать. Он также не выносил долгих разговоров. Когда они начинали болтать, он сурово подводил их к сути; и всякий раз, когда его охватывало настоящее беспокойство, он становился почти дьяволом. В целом, однако, они испытывали к нему странную симпатию. Они гордились его богатством и влиянием на великих людей. И хотя он не позволял им грабить, не повиноваться или обманывать его, все же он щедро использовал их, платил как принц, был внимательным хозяином и обеспечивал им комфорт.

Теперь мистер Дэнджерфилд раздул камин и зажег свечи. Почему-то комната показалась ему меньше, чем когда-либо прежде. Он не нервничал — ничто не могло довести его до этого; но небольшая стычка с железными воротами и некоторые неприятные мысли взволновали его. Это была всего лишь иллюзия — но стены, казалось, сомкнулись на фут или два, а потолок пропорционально опустился, и он почувствовал себя ограниченным и угнетенным.

— У меня немного разгорячена голова - ira furo brevis, ’ и он издал одинокий смешок, больше похожий на его собственный, вышел в свою крошечную прихожую, открыл дверь и постоял на ступеньке, чтобы подышать свежим воздухом, наслаждаясь холодным ветром, игравшим у его висков. Вскоре он услышал глухой топот двух пар ног, идущих в сторону деревни. Прохожие оживленно переговаривались, и ему показалось, что, когда они проезжали мимо маленьких железных ворот его владений, он услышал, как упомянули его собственное имя, а затем имя Мервина. Я осмелюсь сказать, что это была просто фантазия; но почему-то ему это не понравилось, и он быстро направился к маленькой калитке у дороги — до нее было всего каких-нибудь двадцать ярдов, — ступая по траве, которая окружала ее, чтобы заглушить звук своих шагов. Этот белый призрак бесшумно стоял в тени обочины. Собеседники прошли приличный путь и разговаривали громко и многословно. Но ни от того, ни от другого он снова не услышал ничего, что могло бы его обеспокоить, хотя и подождал, пока их шаги и голоса не затерялись вдали.

Прохладный воздух приятно касался его голых висков, и мистер Пол Дэнджерфилд подождал еще немного, прислушиваясь, не раздастся ли звук приближающихся из деревни шагов, но ничего подобного слышно не было; и, начиная немного озябать, он снова вошел в свое жилище, закрыл дверь в прихожую и снова оказался в маленькой гостиной Медного замка.

Его экономка услышала его резкий голос, доносившийся из коридора, и, вздрогнув, вскочила со своего места, крикнув:

- К вашим услугам, сэр.

- Без четверти двенадцать принеси мне сандвич и стакан абсента, а пока не мешай мне.

И она услышала, как он вошел в свою маленькую гостиную и закрыл дверь.

‘ Есть чему досадить, но нет ничего, что могло бы угрожать — ничего. Это все тот смешной сон — будь он проклят! Какие трюки играет с нами мозг! Хотя это справедливо. Мы работаем, когда нам заблагорассудится, и он играет, когда может. У раба свои сатурналии, и он попирает своего тирана. Ha, ha! пора положить конец этим глупостям. У меня сегодня вечером есть кое-какие дела.

Итак, мистер Дэнджерфилд снова стал самим собой и усердно занялся своим делом.

Когда я впервые подумал о том, чтобы оформить накопившиеся в моих руках материалы в виде рассказа, смерть дорогой маленькой Лили Уолсингем была для меня большой проблемой. Я называю ее "Маленькой" Лили, но, несмотря на хрупкость, она не была маленькой — даже довольно высокой.

Однако это был термин, который я всегда слышал в связи с ее милым именем в моем детстве, когда старики, которые помнили ее очень давно, упоминали ее, как они это делали, очень ласково, ласкательное обращение, которое принадлежало ей и в силу присущего ей детского очарования росло вместе с ней с детства. У меня были планы исправить эту часть истории и выдать ее замуж за красивого капитана Деверо и сделать его достойным ее; но почему-то я не мог. С самого раннего детства я знал эту печальную историю. В детстве я слышал, как говорили о ее красоте; насыщенные, чистые оттенки, изящные очертания, эти нежные и приятные ямочки на щеках, похожие на журчание воды колодца; образ, такой чистый, веселый и вместе с тем меланхоличный, вырос передо мной, и в сумерках тени посещали теперь одинокие места ее кратких часов; даже старая церковь во время моих вечерних прогулок по холмам парка имела в моих глазах такую печальную грацию от осознания того, что эти тонкие кости лежат в ее тени, и все вокруг нее было так связано в моем сознании с истиной, что я не мог не видеть ее. и меланхоличная, и в целом настолько священная, что я не мог шутить с этой историей и чувствовал, даже когда представлял ее себе, острую боль и упрек, как будто я насмехался над печальной судьбой маленькой Лили; поэтому после некоторых размышлений и душевного смятения я отказался от нее и совсем отказался от этой мысли.

И, в конце концов, какая разница? Разве поколение, среди которого выпал ее девичий жребий, давно не ушло? Несколько лет больше или меньше жизни. Что с ними теперь? Когда честный Дэн Лофтус процитировал эти строки из ‘Песни песней’, разве он не сделал ей милую эпитафию? Если бы она вышла замуж за капитана Деверо, какова была бы ее судьба? Она не принадлежала к числу тех сильных и стойких духом людей, которые могут пережить крушение своих лучших чувств и с презрением отнестись к обидам. Формируя этот простой дух, Природа забыла о высокомерии и гневе. Она никогда бы не стала бороться с жестокостью изменивших ей чувств, если бы это произошло или с изменами беспринципного мужа. Его любовь была бы ее светом и жизнью, а когда от нее отвернулись, подобно северному цветку, потерявшему свое солнце, она бы только опустила свою прелестную головку и умерла в свою долгую зиму. Итак, рассматривая сейчас пути мудрости издалека, я думаю, что могу видеть, что они были лучшими, и что эта прекрасная юная смертная, которая казалась жертвой, на самом деле была победительницей.

Паддок и Деверо в тот богатый событиями вечер, как мы помним, пожав друг другу руки на ступеньках крыльца, повернулись и вместе, снова очень дружелюбно, поднялись по лестнице в гостиную капитана.

Итак, Деверо, когда они вернулись к нему домой, сильно растерял свою сдержанность и, однажды затронув тему своего горя, разразился порывами ветра, затишьями, раскатами грома, дикими упреками и внезапными успокоениями; и добродушная душа маленького Паддока была тронута, и хотя он ничего не говорил, он часто тихонько вытирал глаза, потому что горе общается не с самим собой, а с мертвыми, и нами движет все великодушное.

— Сейчас никто не шевелится, Паддок... Я закутаюсь в плащ и пойду к Вязам, спрошу, как чувствует себя ректор сегодня вечером, - сказал Деверо, кутаясь в свою военную мантию.

Это было всего лишь беспокойство горя. Как и любая другая боль, горе преследуется иллюзией, что перемены означают облегчение; движение - это инстинкт бегства. Паддок шел рядом с ним, и они шли быстро и бесшумно вместе.

Когда они добрались до другой стороны моста и остановились под колючей изгородью, окружавшей голые вязы, Деверо пребывал в нерешительности.

- Вы хотите, чтобы я навел справки? ’ спросил Паддок. Деверо с сомнением подержал его за руку минуту или две, а затем мягко сказал:

— Нет, благодарю вас, Паддок ... Я пойду ... Да ... я пойду сам. — и капитан Деверо направился к двери.

Джон Трейси, стоя на ступеньках, сказал ему, что, по его мнению, хозяин хотел с ним поговорить, но он не был вполне уверен. Поэтому высокая фигура в плаще ждала у двери, пока Джон войдет сообщить об этом своему хозяину, и вскоре вернулась, чтобы сказать, что доктор Уолсингем был бы очень признателен ему за то, что он зашел в кабинет.

Когда доктор увидел Деверо, он встал ему навстречу.

- Надеюсь, сэр, - очень смиренно сказал Деверо, - вы простили меня.

Доктор взял его за руку, очень крепко пожал и сказал: ‘Ничего не случилось — мы оба в горе. Все... все сожалеют, сэр, но вы еще больше.

Деверо ничего не сказал, как я полагаю, растроганный. Но он прикрыл лицо плащом и смотрел вниз.

— Там было небольшое послание - всего пару слов, - сказал доктор, - но все, что у нее есть, священно.

Он перелистал несколько бумаг в своем столе и выбрал одну. Она была написана красивым почерком Лили.

‘ Мне поручено передать это маленькое послание. О, моя дорогая! - и старик горько заплакал.

‘Прошу вас, прочтите это — вы поймете’ — это легко читается. Какой красивый почерк!"

Итак, Деверо взял маленький листок и прочел только следующие слова:

‘ Я надеюсь, мой любимый отец, если сочтет нужным, скажет капитану Ричарду Деверо, что я не был таким жестоким и неблагодарным, каким мог показаться, но очень благодарен за его предпочтение, которого, как я знаю, во многих отношениях был недостоин. Но я не думаю, что мы могли бы быть счастливы; и теперь, когда все кончено, это большое утешение для друзей, которые здесь разлучены, что есть место, где все могут встретиться снова, если Богу будет угодно; и поскольку я не видела и не разговаривала с ним с тех пор, как мой дорогой отец принес свое послание, я хотела, чтобы было сказано так много, а также по-доброму попрощаться и передать ему все наилучшие пожелания.

"ЛИЛИАС".

-В пятницу вечером.

Капитан Ричард Деверо внимательно прочитал эту простую маленькую запись, а затем сказал:

— О, сэр, можно мне взять это ... разве это не мое?

У нас, слышавших эти чудесные воздушные отзвуки Килларни, когда звук горна затихает и его ритмы смолкают, мы подхватываем разорванные звенья утраченной мелодии далеким ответом, печальным и небесным, реальным и в то же время нереальным, мимолетным, но все же сохраняющимся духом музыки, которая уходит в прошлое, остается в памяти нечто, с помощью чего мы можем проиллюстрировать эффект этих истинных голосов мыслей и привязанностей, которые погибли, с сожалением и сладостью возвращаясь на несколько очарованных мгновений из моря вечного безмолвия.

И вот это печальное и ясное прощание, так и не повторившееся, было долгое время спустя, во многих одиноких ночах, на которые отвечал голос Деверо.

‘ Знала ли она... знала ли она, как я любил ее? О, никогда, никогда! Я никогда никого не полюблю, кроме тебя. Дорогая, дорогая, ты не можешь умереть. О, нет, нет, нет! Твое место все еще знает тебя; твое место здесь — здесь — здесь.

И он ударил себя в грудь по сердцу, которое, каким бы оно ни было, питало к ней чистую привязанность.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XCI.

О НЕКОТОРЫХ ДОКУМЕНТАХ, ДОШЕДШИХ До МИСТЕРА МЕРВИНА, И О КУТЕЖАХ ВЕДЬМ На МЕЛЬНИЦАХ.

Мне было бы стыдно признаться, но вскоре после того, как Дэнджерфилд поговорил с мистером Мервином во дворе церкви в воскресенье днем, когда он застал его врасплох среди надгробий, большеглазый молодой джентльмен с длинными черными волосами сидел за своим столом и действовал по его совету. Но "Хиллсборо" должен был отплыть на следующий день, и письмо мистера Мервина, содержащее некоторые вопросы и заказ на двадцать гиней за дом в Лондоне, с попутным бризом прибыло с Дублинского залива в лондонскую фирму "Элрингтон Бразерс".

Утром того дня, события которого я описываю в последних полудюжине глав, мистер Мервин получил ответ следующего содержания:

‘Сэр, Проведя поиск Бумаги, о которой вы спрашиваете, мы нашли бумагу, в общих чертах соответствующую вашему описанию; и в соответствии с вашей просьбой и указаниями, просим разрешения переслать вам ее копию вместе с копией письма по этому поводу, полученного той же почтой от сэра Филипа Дрейтона из Дрейтон-Холла, бывшего когда-то нашим Клиентом, и призванного частично объяснить его участие в этом деле. Ваш заказ на двадцать гиней от мистера Дж. Третт и Пенроуз попали в руки и были должным образом удостоены чести, и мы с благодарностью принимаем то же самое в качестве платы за все хлопоты, связанные с этим делом.

‘&c., &c., &c.’

В приложенном к нему официальном документе говорилось: —

Настоящим удостоверяется, что Чарльз Арчер, эсквайр, в возрасте, как он сообщил незадолго до смерти, тридцати пяти лет, уроженец Лондона, ушел из жизни 4 августа 1748 года в своем жилище во Флоренции, по соседству с “Красным Львом" и напротив главного входа в церковь Святого Креста, в которой он похоронен, приняв святую римскую веру. Подписано 12 августа 1748 года.

- Филип Дрейтон, баронет.

‘Гаэтано Мелони, доктор медицины

Роберт Смит, музыкант.

- Мы трое видели упомянутого Чарльза Арчера во время его болезни и после его кончины.

Далее следовала копия письма баронета своим адвокатам, которое не было ни очень длинным, ни очень деловым.

‘ Какого черта ты не заставляешь этого негодяя Джекила заплатить? Его мать умерла только на днях, а у него, должно быть, полно денег. У меня сейчас почти нет доказательств; так что пусть у него будет судебный приказ, черт бы его побрал. Что касается этого свидетельства, я почти жалею, что подписал его. Я подумал, что этого достаточно, чтобы меня это беспокоило. Так что можете сказать им, что я больше ничего не знаю, только то, что там утверждается. Больше я ничего не знаю. Он играл здесь за столом для игры в фараон и сделал очень красивую фигуру. Но теперь я слышу от лорда Орланда, что о нем ходит много дурных слухов. Он был главным свидетелем против этого негодяя, лорда Дюнорана, который проглотил яд в Ньюгейте и, как говорят, крепко прижался к нему, хотя выиграл у него много денег, и ругался с кровожадными намерениями. Но это ни к месту; я имею в виду дурные слухи о его проделках в игре и других проделках, о которых, если бы я знал раньше, мое имя не попало бы в газету. Так что не поднимайте шума по этому поводу, и, возможно, никто не спросит об этом. Что касается Джека Джекила, почему бы не пойти с ним кратчайшим путем. Вы очень жалкие ребята, но я бы хотел, по совести говоря, чтобы вы хоть немного сжалились надо мной и не позволяли мне пускать пузыри" и т. Д., и т.п.

Там было еще только пара предложений, в том же духе относящихся к другим вопросам бизнеса, в которых, в плане судебных разбирательств, у него, похоже, недостатка не было, и письмо заканчивалось.

‘ Я поеду прямо в Лондон и повидаюсь с этими людьми, а оттуда во Флоренцию. Гаэтано Мелони — возможно, он жив - кто знает? Он будет помнить священника, который исповедовал его. Подарок религиозному дому может быть обеспечен — по справедливости и там, где никто не может быть предубежден, поскольку случай совершенно особый, — разрешением, если он тот самый Чарльз Арчер, а он может — почему бы и нет? — раскрыл все на своем смертном одре. Сначала я увижусь с мистером Дэнджерфилдом, затем с этими адвокатами, а затем проведу поиски во Флоренции и, с помощью всего, что смогу почерпнуть там и у Айронса, начну в Англии самое тщательное расследование, которому когда—либо подвергалось дело.

Если бы не было так поздно, когда он нашел это письмо по возвращении, он сразу же отправился бы с ним в Медный замок; но поскольку об этом не могло быть и речи, он перечитывал его снова и снова. Удивительно, как часто человек произносит по буквам одни и те же банальные слоги, если они случайно затрагивают тему, жизненно касающуюся его самого, и какие теории и умозаключения он строит на случайном обороте фразы или небрежном росчерке пера.

Как мы видим этих диких животных, расхаживающих по клеткам в зверинце, с яростными инстинктами подавленного действия, перекатывающимися в раздраженных глазах и вибрирующими в каждом сухожилии, так и мы видим этого героя со сверкающим взглядом и соболиными локонами, в сильном возбуждении топчущего пол кедровой гостиной. Каждые пять минут новая надежда, новая догадка и еще одно тщательное изучение письма баронета или свидетельства о смерти Арчера, и час за часом пролетают в дикой погоне за сменяющимися химерами.

В то время как слуга судьи Лоу мчался в город с такой скоростью, что гулко разносился по пустой дороге и красные блики отражались от камней, вверх по реке, у Мельниц, миссис Мэри Мэтчвелл устраивала нечто вроде оргии. Грязный Дэви и она снова стали хорошими друзьями. Такая дружба подвержена жестоким превратностям судьбы, и их дружба была прервана расхождением во мнениях, о чем леди отметила, приложив медный подсвечник к его глазу. Выразительное лицо Грязного Дэви все еще имело зеленые и желтые оттенки выздоровления. Но мало найдется философов, которые прощают так откровенно, как отъявленный негодяй, когда в его интересах целоваться и дружить. Подсвечник был не более невинен во всех неприятных ощущениях, связанных с этим предметом, чем в тот момент Грязный Дэви.

Грязнуля Дэви привел с собой своего старшего клерка, который был веселой личностью, к тому же выпивохой и состоял в доверительных отношениях со своим хозяином, который, по примеру Гарри V. в свои немолодые годы, снисходил в своих шалостях и выпивке до людей низкого сословия; и Мэри Мэтчвелл, хотя и была достаточно свирепой и глубокомысленной, была не прочь при случае выпить чашу пунша в сардоническом буйстве в такой приятной компании.

Неожиданное возвращение Чарльза Наттера к жизни повлияло на заявление Мэри Мэтчвелл не больше, чем его предполагаемая смерть на ее настроение. Вдова или супруга, она была полна решимости улучшить свое положение, и единственное, чего она всерьез боялась, - это того, что умные присяжные, выдающийся судья и ловкий палач могут преждевременно отстранить его от исполнения супружеских обязанностей и лишить его мирских благ в пользу короны.

Однако на следующее утро из суда, в котором отстаивались ее права, должен был поступить судебный приказ или какой-то процесс, от которого ожидались великие свершения. Получив это согласие, миссис Мэтчвелл и Грязный Дэви — отдалившиеся на некоторое время, как мы уже говорили, — обнялись. Она забыла о непочтительных выражениях адвоката, а он - о медном подсвечнике леди, и над чашей для пунша забвения и тщетной славы они отпраздновали свою общую победу.

По совету М. М. согласилась, в ожидании своего энергичного судебного разбирательства, на то, чтобы бедняжка Салли Наттер еще некоторое время занимала ее спальню в доме. Осажденную леди утешали в ее бедственном положении достойный священник, честный доктор Тул и, что не в последнюю очередь, эта красивая и отважная нимфа, дерзкая Магнолия. Эта цветущая Амазонка дважды была готова спровоцировать мрачную колдунью, которая держала свой двор в гостиной Миллс, на поединок один на один. Но судьба распорядилась иначе, и каждый раз дуэль прерывалась в ее формальном начале и не заходила дальше того энергичного пролога, в котором женский пол так верно сохраняет традицию тех громовых диалогов, которые неизменно предшествуют ручному труду гомеровской драки.

Это был канун большого триумфа и незабываемого гала-концерта. На следующее утро с Салли Наттер должны были снять скальп, зажарить и съесть, а ночь провести в диких криках, песнях и танцах. Они пригласили в гостиную, где дымилась чаша с пуншем, слепого скрипача—негодяя, самого приятного и шумного грешника, который пел неописуемые песни под дребезжание своей скрипки и развлекал компанию сатурналийской живостью, шутками, насмешками и порочными историями. Ларри Клири, ты человек греха и музыки! кажется, теперь я вижу тебя. Твое уродливое, хитрое, изрытое оспинами лицо, подергивающееся и ухмыляющееся; твои маленькие, незрячие глазки вращаются в твоем дьявольском веселье, а твой блестящий лоб покраснел от удара.

На кухне порядок был не лучше; худощавая горничная М.М. веселилась с управляющим и толстой и отвратительной одноглазой шлюхой — подвыпившей, шумной и драчливой.

Бедняжка Салли Наттер и ее горничные уныло несли вахту в ее спальне. Но ее соседи и адвокат ни в коем случае не допустили бы этого, по правде говоря, испуганная маленькая душа давным-давно сделала бы себе крылья и улетела бы куда угодно, лишь бы обрести покой и безопасность.

Поразительно, как долго одна хорошая тема, хотя все, что можно сказать по ней, было сказано множество раз, будет служить разговорным целям добрых людей на кухне или в детской. В течение дня едва ли проходило полчаса, в течение которого честные служанки и их достойная маленькая хозяйка не обсуждали ужасную Мэри Мэтчуэлл. Все они, как один, хотя и в разной степени, неописуемо боялись ее. Ее некромантические притязания придавали нечеткость и остроту их ужасу. Казалось, она каким—то дьявольским чутьем понимала, что происходит вокруг - она была такой бесшумной и скрытной и всегда оказывалась рядом с тобой, когда ты меньше всего ожидал. По их словам, ее большие унылые глаза сверкали зеленым в темноте, как у кошки; ее голос иногда был таким грубым и глубоким, а сила такой неестественной, что они часто были готовы принять ее за переодетого мужчину. К тому же она была такой богохульницей и могла выпить то, от чего солдат свалился бы под стол, и все же показать это не чем иным, как чрезмерностью своих сатанинских наклонностей. Она была такой злобной и, казалось, питала ко всем Божьим созданиям такую всеобщую недоброжелательность, что ее последовательная и исключительная порочность пугала и парализовывала их. Загадка становилась все ужаснее с каждым днем и ночью, и они чувствовали, или воображали, что над ними подкрадывается некое влияние, которое притупляет их способность сопротивляться и совершенно расшатывает нервы.

Грандиозный шум, происходивший в гостиной, становился все громче и неистовее по мере того, как приближалась ночь. Там были невидимые гости, ликующие и вдохновляющие, которые сидели с гуляками — призраками, которые посещают подобные застолья и поддерживают звон ковша в чаше для пунша, бойкий и мелодичный язык певца, а общее веселье живым и яростным. Несколько честных людей, обладающих даром ясновидения в таких вопросах, обнаруживают их сверхъестественное присутствие — нечистоту от проказы, безумное богохульство и каменную ухмылку неземной злобы — и держатся в стороне.

Чтобы усилить веселье, эта веселая компания орала в холле свои отвратительные баллады, одну из них о ‘Салли Мак-Киф’, чья возлюбленная была повешена и которая перерезала себе горло своей бритвой в серебряной оправе, и они выкрикивали свои насмешки наверху лестницы. И, наконец, Мэри Мэтчвелл, спровоцированная пассивным спокойствием своей жертвы, вызвала троих гуляк из кухни и вторглась в верхние помещения во главе с ними — к невыразимому ужасу бедняжки Салли Наттер — и устроила своему демону скрипачу взбучку, заставив их и клерка Грязного Дэви неистово отплясывать в вестибюле перед дверью ее спальни, запертой изнутри на засов, можете быть уверены.

Посреди этого чудовищного празднества и шума внезапно раздался двойной стук в дверь прихожей, такой громкий и продолжительный, что все пустоты, закоулки и проходы старого дома снова зазвенели. Каким бы громким и несвоевременным ни был этот призыв, он носил характер не бунта, а тревоги и властности. Шум мгновенно поглотила тишина. Лишь на секунду свет единственной свечи озарил бледное, нахмуренное лицо Мэри Мэтчуэлл, и она прикурила фитиль о стену. Итак, Вальпургиева опера закончилась в темноте, и компания инстинктивно затаила дыхание.

Снаружи доносился приглушенный гул голосов, топот по хрустящему гравию, а также чавканье и фырканье лошадей.

- Неужели никто из вас не видит, кто в нем? - спросил слепой скрипач.

- Придержи язык, - прошипела Мэри Мэтчвелл с проклятием и обрушила удар подсвечника на хитрую макушку музыканта.

- Хотел бы я, чтобы твой палец оказался под моей точилкой, - процедил скрипач сквозь зубы, - кто бы ты ни был.

Но остальное было утеряно из-за другого, более громкого звонка у входной двери, и властный голос строго прокричал:

- Почему бы тебе не открыть дверь? — привет! ну вот, я не могу оставаться здесь всю ночь.

- Откройте ему, мадам, советую вам, - сказал Грязный Дэви хриплым шепотом. - Я пойду?

- Ни шагу, ни слова! - и Мэри Мэтчвелл схватила его за запястье.

Но окно в комнате миссис Наттер распахнулось, и голос Могги крикнул:

‘ Не уходите, сэр, ради всего святого, не уходите. Это из-за отца Роуча?

— Это я, женщина, мистер Лоу, откройте дверь, мне нужно сказать пару слов.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XCII.

БЕЛЫЙ ВОЛК.

Примерно за четверть часа до этого мистер Пол Дэнджерфилд укладывал два сундука в своей маленькой гостиной и усердно сжигал письма в камине, когда его острый слух уловил звук, от которого пророческий инстинкт внутри него тревожно завибрировал. За минуту или две до этого он услышал крадущиеся шаги снаружи. Затем он услышал, как кухарка прошла по коридору, что-то бормоча себе под нос, к двери в холл, откуда послышался шепот. Он оглянулся через плечо на окно. Оно было зарешечено. Затем, легко подняв стол и его ношу перед собой, он выпрямился, повернувшись лицом к двери и внимательно прислушиваясь. Сделав два шага на цыпочках, он добрался до нее и положил пальцы на клавишу. Но он вспомнил способ получше. Там был один из тех засовов, которые поднимаются и опускаются перпендикулярно в виде ряда колец и запирают или открывают дверь прикосновением к веревке, соединенной с ней проволокой и одной-двумя рукоятками.

Он позволил засову мягко опуститься на место; веревка была в пределах легкой досягаемости, и, поблескивая белыми стеклами очков на двери, он продолжал напевать отрывистую мелодию, как человек, занятый каким-то вялым занятием.

Мистер Пол Дэнджерфилд внимательно слушал и ступал тихо, как кошка. Затем почти изящным движением он легко опустил правую руку в карман пиджака, где она неподвижно лежала в засаде.

По коридору потянуло ночным воздухом, и дверь затрещала; затем тихо хлопнула дверь в прихожей, а рядом с гостиной послышалось шарканье и дыхание.

Дэнджерфилд, напевая свою праздную мелодию с белым и заострившимся лицом и пристальным взглядом, который никогда не отводил глаз, протянул свои изящные пальцы к веревке и держал ее в левой руке. В этот момент дверная ручка внезапно повернулась снаружи, и дверь сильно дернулась.

‘ Кто там? ’ раздался резкий, быстрый голос Дэнджерфилда, прерывающий исполнение менестреля. - Я занят.

— Откройте дверь - у нас для вас важная информация.

‘ Конечно, но не будь занудой. (Он натянул тетиву, и стрела взлетела вверх). - Входите, сэр.

Дверь распахнулась; на пороге появилось несколько незнакомых лиц, и в то же мгновение строгий голос воскликнул:

- Чарльз Арчер, именем короля я арестовываю вас.

Последнее слово потонуло в оглушительном пистолетном выстреле, и стоявший впереди мужчина со стоном упал. В руке Дэнджерфилда уже сверкнул второй пистолет, но он промахнулся. Прыгнув, как тигр, он ударил замешкавшегося констебля в горло, прижав его голову к дверному косяку и наступив ему на лицо, когда тот падал; схватив третьего за галстук, он ударил его в грудь ножом, который уже был у него в руке. Но пистолетный выстрел Лоу поразил его правую руку, опалив ткань; кинжал и конечность выпали, и он отшатнулся, но восстановил равновесие и повернулся к ним с белой, как у черепа, ухмылкой и тихим "ха-ха-ха!"

Все было кончено, серебряные очки лежали разбитыми на полу, как сломанный талисман, и на них смотрела пара серых, странно посаженных, диких глаз.

Внезапность его нападения, несоразмерная физическая сила и потрясающая отвага на секунду или две сбили с толку его противников; но у него кружилась голова — его правая рука безвольно висела вдоль тела. Он сел в кресло напротив них, его пустая правая рука свисала почти до пола, и тонкая струйка крови уже стекала по костяшкам пальцев, его лицо улыбалось и сияло белизной от боли, а холодное низкое "ха-ха-ха!" насмехалось над реальностью происходящего.

- Отвратительный старый негодяй! - сказал Лоу, надвигаясь на него.

— Ну что, джентльмены, я показал себя бойцом, а? — и теперь, я полагаю, вам нужны мои часы, деньги и ключи, а?

- Прочтите ордер, сэр, - строго сказал Лоу.

‘ Ордер! эй, ордер? — ну, это что—то новенькое ... не будете ли вы так добры дать мне стакан воды ... спасибо ... подержите бумагу еще минутку ... Я не могу поднять руку. — Левой рукой он поставил стакан, а затем поднял ордер.

- Спасибо. Что ж, этот ордер на арест Чарльза Арчера.

—Псевдоним Пола Дейнджерфилда, если вы читаете, сэр.

‘ Спасибо — Да — Я понимаю — Для меня это новость. О! Мистер Лоу, я не видел вас — Надеюсь, я не причинил вам вреда? Какого черта вы приходите в такое время? Нам всем было бы лучше, если бы вы приехали днем.

Лоу не потрудился ответить ему.

- Я полагаю, вы убили того констебля при исполнении служебных обязанностей, сэр; этот человек мертв, - сурово сказал Лоу.

"Еще один лоск к моему тексту; зачем вторгаться ко мне, как взломщики?" - сказал Дэнджерфилд с мрачной усмешкой.

— Никакого насилия, сэр, на ваш страх и риск - пленник ранен, - сказал Лоу, хватая противника за воротник и отталкивая его назад: он легкомысленно взял себя в руки и поклялся сохранить негодяю жизнь.

— Итак, джентльмены, вы произвели ложный арест и застрелили меня, защищая свою личность - вас — четыре к одному! — и стал причиной смерти вашего сообщника; чего еще вы хотите?"

- Вы должны проследовать с нами в окружную тюрьму, сэр, где я передам ваше дело в суд.

- Доктор Тул, я полагаю, может перевязать мне руку?

- Разумеется, сэр.

‘ Хорошо! что еще?

- У дверей карета, пожалуйста, садитесь, сэр.

‘ Еще раз хорошо, сэр, а теперь позвольте мне сделать замечание. Я подчиняюсь, сэр, всему этому насилию и пойду с вами, протестуя и внятно предупреждая вас, мистер Лоу, и вашу уважаемую охрану из профессиональных бойцов и головорезов - сколько их? — двое, четверо, пять, шесть, клянусь честью, считая джентльмена на полу и вас, сэр, — семеро против одного старика, ха, ха, ха! — четкое предупреждение, сэр, что я привлекаю вас к ответственности за это безобразие и все его последствия.

"Присмотрите за этим человеком; боюсь, он убил его", - сказал Лоу.

Однако он не был мертв, но, как казалось, испытывал сильную боль и мог говорить только шепотом. Они приподняли его, прижав спиной к стене.

— Вы выдаете ордер на арест другого человека, которого я считаю мертвым, и предъявляете его мне - довольно ирландское разбирательство, сэр; но, возможно, если не сочтете дерзким, вы позволите мне поинтересоваться, какое конкретное преступление совершил этот другой человек и за которое вам было угодно застрелить меня?

- Вы можете прочесть это в ордере, сэр: это за нападение с целью убийства доктора Стерка.

‘Эй? все лучше и лучше! что ж, я готов заплатить пятьсот гиней, чтобы заставить его говорить; и вы скоро увидите, какую дорогостоящую ошибку совершили, сэр, - заметил Дэнджерфилд с угрожающим блеском в глазах сквозь пустую улыбку.

- Я готов рискнуть, сэр, - ответил Лоу с самоуверенной усмешкой.

Ужасные звуки короткой потасовки разбудили перепуганных и любопытствующих слуг. Запах пистолетного дыма, вид крови, бледные лица разгневанных и взволнованных мужчин и вид их хозяина, изуродованного, ужасного и улыбающегося, напугали миссис Джукс; и потрясение и ужас выразились в слезах и рассеянных причитаниях.

- Будьте добры, сэр, дайте мне ваши ключи, - сказал мистер Лоу.

‘ Сначала одно слово, Джакс, — обратился он к своей экономке. ‘ Прекрати, дурочка! (она громко всхлипывала) - Говорю тебе, это ошибка; я вернусь через час. Между тем, вот мои ключи; и пусть Мистер Лоу, там, у них, когда он любит — все мои бумаги, господин (обращаясь к Лоу). Я ничего не имею, слава богу! скрыть. Налейте немного портвейна в тот большой бокал.

И он выпил его, и выглядел лучше; до этого он был на грани обморока.

— Прошу прощения, джентльмены, не выпьете ли вина?

‘ Благодарю вас, нет, сэр. Будьте так добры, дайте мне эти ключи. (экономке).

— Отдайте их, конечно, - сказал Дэнджерфилд.

‘Кто из них открывает ящики комода в спальне вашего хозяина, стоящего напротив окна? Он взглянул на Дэнджерфилда и подумал, что тот улыбается шире, а его челюсти кажутся еще более впалыми, когда он повторил:

- Если она этого не знает, я буду счастлив показать это вам.

Угрюмым кивком мистер Лоу поблагодарил заключенного за вежливость и последовал за миссис Входит в спальню своего хозяина; перед окном стоит старомодный дубовый комод.

- Где капитан Клафф? - спросил Лоу.

- Он заехал к себе домой по дороге, - ответил мужчина, - и сказал, что будет за нами через пять минут.

- Будьте так добры, мадам, покажите мне ключ от этих ящиков.

Поэтому он открывал ящики последовательно, начиная с верхнего, и тщательно осматривал каждый, проводя пальцами по внутренним краям, поднося свечу очень близко и разочарованно ворча, когда закрывал и запирал каждый в нужном порядке.

Тем временем доктора Тула провели в маленькую гостиную, где сидел инвалид-хозяин Медного замка. Суетливый маленький лекарь отразил на своем бледном, суровом лице ощущение шокирующей перемены, произошедшей с великим человеком деревни.

- В довольно странном положении вы меня застаете, доктор Тул, - сказал белый мистер Дэнджерфилд своим обычным резким тоном, но с холодной влагой, выступившей на его лице. - под давлением, сэр, в моей собственной гостиной, обвиняемый в убийстве джентльмена, на возвращение которого к жизни я потратил пятьсот гиней, и я сам наполовину убит мировым судьей и его разборчивыми сторонниками, ха-ха-ха! Я испытываю небольшую боль, сэр; не будете ли вы так добры оказать мне свою помощь?

Тул приступил к выполнению своей задачи гораздо тише, чем обычно, и время от времени украдкой поглядывал на своего заметного пациента дикими серыми глазами, какими люди с любопытством разглядывают все ужасное и отталкивающее.

‘Она, конечно, сломана", - сказал Дэнджерфилд.

‘ Ну да, сэр, ’ ответил Тул. ‘ Пуля попала в плечо, сэр. Хм, ха —да, это находится только под кожей, сэр.

И, почувствовав прикосновение острой стали, он выпал в пальцы доктора и остался лежать окровавленным кусочком корпии на столе рядом с винными бокалами. Тул наложил лейкопластырь и импровизировал набор шин, а стоявшая у его локтя перепуганная кухарка разорвала одну из рубашек своего хозяина на полосы для бинтов; и так аккуратно и быстро продолжил свое нелегкое дело.

Тем временем прибыл Клафф. Он был немного раздражен и величествен из-за того, что его пригвоздили в качестве улики к нескольким небрежным словам или, если хотите, конфиденциально оброненным за его собственным обеденным столом, где Лоу случайно оказался гостем; и, конечно, без малейшего подозрения, что его маленькая история может каким-либо образом пролить свет на тайну убийства Стерка. Возможно, он бы так сильно не возражал, если бы это снова не вызвало в памяти позорное ныряние, которому подверглись он и Паддок, и которое, как офицер и очень хороший парень, он не мог не осознавать, было совершенно недостойным воспоминанием.

‘ Да, ящики были там, предположил он; это были те самые; он наклонился совсем немного; должно быть, это был верхний или следующий за ним. Эта штука была длиной примерно с куриную ножку, похожая на рукоятку хлыста, с пружинкой внутри; она изгибалась то так, то эдак, пока он вытирал ее полотенцем, а на конце была обшита металлическими кольцами — дьявольски тяжелая.

Итак, они снова осмотрели ящики, вытащили из них все, и капитан Клафф, не считая это солдатским занятием, молчаливо отказался присутствовать при нем и, повернувшись на каблуках, гордо вышел из комнаты.

‘ Что с ним стало, мэм? ’ внезапно и сурово спросил Лоу, поворачиваясь к миссис Джакс и не сводя с нее глаз. Там не было никакого осознания вины.

- Насколько я знаю, у него никогда не было ничего подобного, - решительно ответила она. - и в этих ящиках от меня ничего нельзя было спрятать, сэр, потому что ключ был у меня, за исключением тех случаев, когда он лежал в замке, и, должно быть, это был его хлыст; на нем несколько колец, похожих на кожаные, и он обычно клал его на эти ящики.

Клафф, возможно, был немного глуповат, и Лоу знал это; но слабостью этого доброго судьи было обнаруживать в свидетеле обвинения многие умственные и моральные качества, которые он не смог бы распознать в нем, если бы тот предстал перед подсудимым.

- И где сейчас этот хлыст? - спросил Лоу.

- У входной двери, в пальто для верховой езды, сэр, - ответила сбитая с толку экономка.

- Продолжайте, пожалуйста, мэм, и дайте мне взглянуть.

Итак, они отправились в прихожую, и там, поперек колышков, на которых висели сюртук и куртка для верховой езды мистера Дэнджерфилда, несомненно, лежал хлыст с рукоятью, очень похожей на форму, описанную капитаном Клаффом; но, увы, никакого оружия - просто игрушка из кожи и кошачьих потрохов.

Лоу взял его в руку и, взвесив с выражением отвращения и разочарования на лице, довольно нетерпеливо спросил:

-Где капитан Клафф? - спросил я.

Капитан ушел.

‘ Очень хорошо, я понимаю, ’ сказал Лоу, убирая хлыст. ‘ Этого достаточно. Собака!

Мистер Лоу вернулся в маленькую гостиную, где разношерстная толпа, освещенная восковыми светильниками мистера Дейнджерфилда и несколькими кухонными свечами, горевшими в засаленных медных подсвечниках, помогала хозяину замка и раненым констеблям.

‘ Что ж, сэр, ’ сказал мистер Дэнджерфилд, выпрямляясь, рукав его сюртука был разрезан, рука в лубках, окоченевшая и беспомощная на перевязи, а на рукаве рубашки виднелось кровавое пятно, контрастирующее с белой, напряженной ухмылкой угрозы на его лице. - Если вы закончили с моим бельем и моей экономкой, сэр, я готов сопровождать вас, как я уже сказал, в знак протеста, куда бы вы ни намеревались доставить мою искалеченную персону. Я поручаю вам, сэр, обеспечить сохранность моих бумаг и другого имущества, которое вы вынуждаете меня оставить в этом доме; и я думаю, вы будете сожалеть о проделанной этой ночью работе до последнего часа своего существования.

- Я выполнял и буду выполнять свой долг, сэр, - сухо и решительно ответил Лоу.

‘Вы совершили чертово преступление; служебный долг? ha, ha, ha!’

- Карета у дверей, эй? - спросил Лоу

- Послушайте, сэр, - продолжал Дэнджерфилд с волчьим взглядом и чем-то похожим на сдавленный визг, - вы должны выслушать мое предупреждение и мой протест, хотя это займет целых две минуты вашего драгоценного времени. Вы наполовину убиваете, а затем арестовываете меня за преступление, совершенное в отношении другого человека, причем под именем человека, который был мертв и похоронен целых двадцать лет назад. Я могу это доказать; знаменитый лондонский дом братьев Элрингтон может это доказать; почерк покойного сэра Филипа Дрейтона, баронета из Дрейтон—Холла, и двух других уважаемых свидетелей официального документа могут это подтвердить; мертвый и сгнивший - пыль, сэр. И в своем глупом высокомерии, ты, неуклюжий ирландец, ты осмеливаешься клеветать на меня — твоего начальника во всем — его злодейским именем и обвинением в его преступлениях, врываться в мой дом глубокой ночью, стрелять в меня на моем собственном этаже и силой уводить меня, как ты и намереваешься, в общую тюрьму. Убить доктора Стерка, в самом деле! Вы с ума сошли, сэр? Я, который предложил гонорар в пятьсот гиней даже за то, чтобы заставить его говорить! Я, который воспользовался лучшими медицинскими советами в Лондоне ради него; я, который был его верным другом вместе с милордом Каслмэллардом и который, чтобы остановить его кредиторов и дать возможность его семье обеспечить ему наилучшую медицинскую помощь и, короче говоря, предоставить ему наилучшие шансы на выздоровление и жизнь, там, где вы не дали взаймы ни шиллинга, — растратил свои деньги так же щедро, как вы, сэр, пролили мою кровь, каждая капля которой, сэр, будет храниться вечно. это обойдется тебе в часть твоего состояния. Но даже без того, чтобы Стерк произнес хоть слово, у меня есть улики, которые ускользнули от тебя, самодовольный болван, и которых, хотя свидетель почти такой же безумец, как и ты, все же будет достаточно, чтобы направить руку правосудия к нужному человеку. Есть некий Чарльз, сэр, которого все подозревают, который ожидает суда, приговора и смерти по этому делу, несчастный Чарльз Наттер из Миллс, сэр, чьи мотивы очевидны, и на чей процесс, я полагаю, прольют свет показания Зекиэля Айронса, чего бы эти доказательства ни стоили.

- Не хочу говорить вам, сэр, что я арестовал васотчасти на основании показаний того самого Зекиэля Айронса, - сказал судья Лоу.

-Зекиэль Айронс, ко мне! Что Зекиэль Айронс обвиняет меня в преступлении, которое он совершил здесь менее двух часов назад, дав клятву Чарльзу Наттеру! Видите ли, сэр, он попросил меня привести его утром в вашу резиденцию, чтобы он мог поклясться в правдивости информации, которую он повторил в моем присутствии и о которой есть записка в этом столе. ‘Клянусь жизнью, сэр, это приятное общество; бедлам вырвался на свободу — сумасшедший руководит сумасшедшим, и оба враждуют с теми, кто в здравом уме. Одно слово доктора Стерка, сэр, и вы умрете, как только, с позволения Небес, он заговорит.

- Он уже высказался, сэр, - ответил Лоу, чей гнев был подогрет оскорблениями Дэнджерфилда и который на мгновение утратил свою обычную осторожность.

‘ Ха! ’ воскликнул Дэнджерфилд с каким-то придыханием и яростной ухмылкой, веселости которой, однако, противодействовали зловещий оскал и удивительный багровый блеск в его диких глазах. ‘ ха! у него есть? Браво, сэр, брависсимо!" и он ухмылялся все шире и шире и стучал здоровой рукой по столу, как человек, аплодирующий развязке пьесы. - Хорошо, сэр, и, несмотря на его заявление, вы арестовываете меня на основании чудовищного заявления сумасшедшего клерка, вы, законченный болван!

‘Так не пойдет, сэр, вы не должны разжигать во мне страсть оскорблениями и пугать меня громкими словами и многозначительными взглядами, вызывающими нерешительность. Мой долг ясен, и каковы бы ни были последствия, я доведу дело до конца.

‘Напугать тебя! ха, ха, ха! ’ и Дэнджерфилд уставился на свой окровавленный рукав рубашки и холодно усмехнулся. ‘ Нет, сэр, но я накажу вас заявлением доктора Стерка против болтовни бедняги Зекиэля Айронса. Я быстро закрою тебе рот.

‘ Сэр, у меня еще не вошло в привычку скрывать улики от заключенного. Почему я должен желать стереть вас с лица земли, если вы невиновны? Доктор Стерк, сэр, недвусмысленно осудил вас под присягой. Чарльз Арчер, известный под именем Пол Дэнджерфилд и проживающий в этом доме, называемом “Брасс Касл”, как человек, покушавшийся на его убийство в Мясницком лесу".

-Что, сэр? Доктор Стерк, разоблачите меня! Клянусь небом, сэр, мне кажется, вы все сошли с ума. Доктор Стерк! — ? Доктор Стерк обвиняет меня в нападении на него! почему ... черт возьми, сэр ... Этого не может быть ... Вы не можете в это поверить; и, если он это сказал, этот человек все еще бредит.

- Он так и сказал, сэр.

- Тогда, сэр, во имя дьявола, вам не показалось, что вы поторопились застрелить меня на камне моего собственного очага — меня, зная обо мне все, что вы знаете, — не имея лучшего основания, чем слова человека с поврежденным мозгом, очнувшегося от многомесячного летаргического сна? Сэр, хотя законы не предусматривают достаточно примерного наказания за такое зверское нападение, я обещаю вам, что применю последнее наказание, которое они предусматривают; а теперь, сэр, ведите меня, куда пожелаете; я не могу сопротивляться. Застрелив меня, делайте все возможное, чтобы помешать моему бизнесу; потерять мои бумаги и счета; помешать моему выздоровлению и подмочить мою репутацию — сэр, я получу компенсацию за все.

С этими словами Дэнджерфилд левой рукой нахлобучил треуголку и с жуткой улыбкой кивнул на прощание миссис Джакс, который, обильно всхлипывая, накинул на плечи свой белый сюртук, как плащ, застегнув его у горла. Дверь в холл была открыта; свечи горели в ночном воздухе, и бодрым, решительным шагом человека, идущего к победе и мести, он вышел и легко поднялся на свое место. Она увидела, как констебли сели в карету, и еще раз мельком увидела белое мрачное лицо, которое она так хорошо знала, вызывающую ухмылку, окровавленный рукав рубашки и захлопнутую дверцу кареты. По щелчку кнута и голосу кучера лошади пришли в движение, колеса завертелись, и хозяин Медного Замка вместе с экипажем заскользил прочь, как группа волшебных фонарей, из-под глаз и свечи плачущей миссис. Музыкальный автомат.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XCIII.

В КОТОРОЙ ДОКТОР ТУЛ И ГРЯЗНУЛЯ ДЭВИ СОВЕЩАЮТСЯ В ГОЛУБОЙ КОМНАТЕ.

Карета неторопливой трусцой покатила в сторону Дублина. Несмотря на решительный вид мистера Лоу, речь Дэнджерфилда произвела на него неприятное впечатление. Небольшая информация Клаффа относительно орудия, которое, как он видел, заключенный положил в свой ящик в ночь убийства и которое по описанию соответствовало ранам, нанесенным на череп Стерка, похоже, не сработала. Разум внушал ему опасения, что рукоятка безобидного хлыста Дэнджерфилда - вот и все, что могло получиться из этой улики; и невозможно было сказать, что во всем, что сказал Дэнджерфилд, могло чего-то не быть. Что это - магнетическая сила или высокая актерская жилка в некоторых мужчинах, которая делает их такими убедительными и всепоглощающими, а их страсть такой грозной? Но с присутствием Дэнджерфилда эффект его правдоподобия и неповиновения исчез. Точные и последовательные показания Стерка, какими бы ясными они ни были по каждой затронутой им теме, и подтверждающие показания Айронса, столь же отчетливые и изобличающие — все дело было размытым и разрозненным, и на мгновение стало неприятно туманным и неопределенным в присутствии этого белого колдуна, теперь, когда он ушел, все встало на свои места и предстало железным и компактным - неприступным.

‘ Бегите, ребята, кто-нибудь из вас, и откройте ворота Мельницы, ’ сказал Лоу, чья доброжелательность, какой бы она ни была, усилилась от сильного чувства облегчения. ‘ Это будет хорошей новостью для бедной миссис Наттер. Она увидит своего мужа утром.

Итак, он поехал на Мельницы и поднял тревогу, как мы видели и слышали, и там сообщил свою весть бедняжке Салли Наттер, к огромному облегчению миссис Мэтчуэлл, Слепой скрипачки, и даже мудреца Дирта Дэви; ибо есть на свете люди, для которых внезапный вызов любого рода всегда звучит как призыв к суду, и которые в любом таком двусмысленном случае заполняют минуты неизвестности дикими догадками и ужасным подведением итогов против самих себя; может быть, это то - или не то — или другое старое, похороненное, далекое злодейство, которое возвращается, чтобы схватить меня за горло?

В нескольких сухих словах сообщив хорошие новости миссис Салли, мистер Лоу сделал предупреждение темноволосой леди внизу, в ответ на что она, к этому времени вполне успокоившись, ухмыльнулась, щелкнула пальцами и в выражениях бросила вызов высокому магистрату и даже проклинала его, не вставая с кресла, в котором она снова устроилась в гостиной. Он снова сел на своего "хантера" и последовал за каретой с такой скоростью, которая обещала вскоре догнать его вместе с этим громоздким экипажем, ибо мистер Лоу был одним из тех государственных служащих, которые любят свою работу, а жилец Медного замка не был обычным заключенным, и его стоило проводить, хотя и с некоторыми неудобствами, в целости и сохранности в его новое жилище.

На следующее утро, вы можете быть уверены, новость облетела весь город Чапелизод. Разумеется, по ветру разносились всевозможные злобные слухи и дикие сплетни, и каждый новый факт или выдумка, приносимые к порогу вместе со свежими яйцами или утренним молоком и маслом, приносились нетерпеливым слугой в гостиную и проглатывались вместе с тостами и чаем изумленной компанией.

В одном все были согласны: мистер Пол Дэнджерфилд находился в окружной тюрьме по обвинению в нападении на доктора Стерка с намерением убить его. Женщины благословили себя и побледнели. У мужчин был странный вид, когда они встретились друг с другом. Это было так поразительно - мистер Дэнджерфилд был так богат, так знаменит, так нравствен, так милосерден, так неподвластен искушениям. Выяснилось, что он совершил, по одним данным, три, по другим - целых пятнадцать тайных убийств. Все то время, пока соседи смотрели на его седую голову в церкви как на эталон честности и всех вознаграждаемых благоразумных добродетелей, они восхищались убийцей в маске и чтили его. Они приносили в свои дома и семьи непорочного и ужасного монстра. Белый волк ходил по уютным улицам их деревни. Неузнанный упырь бродил среди могил на их церковном дворе. Одна из их прекраснейших принцесс, леди Бельмонт, была на грани того, чтобы быть принесенной в жертву вампиру. Ужас, любопытство и изумление были повсюду.

Ходили слухи, что Чарльза Наттера досрочно выпустят под залог, и в клубе обсуждался вопрос о том, что депутация соседей должна выехать ему навстречу к границам Чаплизода, поприветствовать его там обращением и сопровождать до Мельниц в качестве почетного караула; но более хладнокровные головы помнили угрожающее и неустроенное положение вещей в этом доме и думали, что Наттеру, учитывая все обстоятельства, больше всего хотелось бы вернуться по-тихому; с такой точкой зрения на дело в конечном счете согласились.

Для Мэри Мэтчуэлл из Миллс новость, повергшая город в смятение, имела лишь одиночный и эгоистичный интерес. Она была рада, что Наттера оправдали. У нее не было ни малейшего желания, чтобы король забрал свои мирские блага, которыми она намеревалась воспользоваться сама: в противном случае он мог бы повеситься или утонуть, если бы ее это волновало. Грязный Дэви, который тоже трясся из-за своих расходов, испытал огромное облегчение от того, какой оборот приняли дела; и простая правда заключалась в том, что, несмотря на его побег из уздечки, положение Чарльза Наттера и его бедной маленькой жены Салли выглядело очень мрачным и ужасным.

В половине десятого доктор Тул развлекал двух или трех соседей, в основном оракульским шепотом, у камина в большой гостиной отеля "Феникс", когда его прервал Ларри, официант, со словами:

- Ваша лошадь у дверей, доктор (Тул собирался в город, но сначала записался на прием к доктору Стерку с мистером Лоу), - и, - продолжал Ларри, - в голубой комнате толстый джентльмен хочет вас видеть, если вы не возражаете.

‘ Эй? — хо! тогда посмотрим, - сказал малыш Тул, с важным видом устремляясь вперед. - В голубой комнате, да?

Когда он открыл дверь этой маленькой квартирки, у окна стоял полный, дородный, довольно потрепанный и запыленный человек, который смотрел наружу и насвистывал, надев шляпу. Он лениво обернулся, когда вошел Тул, и показал жирную и неприступную физиономию Грязного Дэви.

-О! Я подумал, что это может быть связано с профессионализмом, сэр, - сказал Тул немного высокопарно, потому что он уже видел этого джентльмена раньше и к этому времени все о нем узнал и понял, что у него нет никаких шансов на гонорар.

- Это профессионально, сэр, - ответил Грязный Дэви, - если вы будете так любезны уделить мне пять минут.

Следует заметить, что с тем дружелюбным эгоизмом, который пронизывает человеческую природу, каждый джентльмен интерпретировал слово "профессионально" как относящееся к его собственному конкретному призванию.

Итак, Тул объявил, что готов приступить к исполнению своих обязанностей, и Грязный Дэви приступил.

- Полагаю, вы знаете меня, сэр?

- Мистер Дэвид О'Риган, насколько я понимаю, - ответил Тул.

‘ То же самое, сэр, ’ ответил Дэви. "Я направляюсь, сэр, в Миллс, где проживает моя клиентка, миссис Наттер (тут Тул презрительно хмыкнул); и я зашел к вам домой, доктор, и меня направили сюда; и я желаю доказать вам, сэр, как другу мисс Сары Харти, именующей себя миссис Наттер, что права моей клиентки ясны и непререкаемы, чтобы вы могли использовать любой свой интерес к этой опрометчивой феймале - а мне сказали, что она высоко ценит ваши советы и мнение — для того, чтобы убедите ее подчиниться без дальнейших раздражений, и я скажу вам по секрету, что она уже поставила себя в очень затруднительное положение.

- Что ж, сэр, буду рад вас выслушать, - ответил Тул.

‘ Это не больше, сэр, чем я ожидал от вашей общеизвестной прямоты, ’ ответил Грязный Дэви с елейной вежливостью, с которой он обращался к джентльменам, которыми рассчитывал воспользоваться. ‘ Теперь, сэр, я открою вам наш случай без всяких оговорок или преувеличений, сэр, и это, доктор Тул, именно то, чего я не стал бы делать многим, кроме вас. Факты в двух словах. Мы заявляем о своих супружеских правах. Почему, сэр? Потому что, сэр, мы обвенчались с возмутителем спокойствия Чарльзом Наттером, джентльменом из Миллс и так далее, 7 апреля Anno Domini 1750 года в церкви Святого Клемента Дэйнса в Лондоне, свидетельство о браке, о котором это, сэр, является дословной копией. Итак, сэр, ваша клиентка - я имею в виду вашу подругу — мистрессу Мэри Харти, которая в настоящее время управляет государством и узурпирует права на вступление в брак в отношении моей клиентки — законной миссис Наттер, совершила и отпраздновала некий фиктивный брак с тем же Чарльзом Наттером в церкви Чейплизод 4 июня 1758 года, через семь лет и десять месяцев, без трех дней, после женитьбы моего клиента. Что ж, сэр, я точно понимаю, сэр, о чем бы вы спросили: “Подлинный ли сертификат?”’

Тул проворчал что-то в знак согласия.

‘ Что ж, сэр, в связи с этим я должен показать вам вот это, - и он протянул ему копию уведомления мистера Люка Гэмбла, врученного всего два дня назад, о том, что, удовлетворившись тем, что на месте поинтересовался подлинностью свидетельства о браке Чарльза Наттера из "Миллс" и так далее с Мэри Дункан, его клиент не собирался оспаривать его. ‘И, сэр, далее, поскольку мы готовили доказательства в поддержку показаний под присягой моей клиентки и ее горничной, подтверждающие ее личность с Мэри Дункан, о которой идет речь, уведомив вашего клиента — я хочу сказать, сэр, еще раз прошу у вас прощения — вашего друга, что в таких подтверждающих доказательствах нет необходимости, мы будем просить суд, в случае необходимости, покрыть нам расходы на их получение, мистер Люк Гэмбл фортвит выступил от имени своего клиента и признал достаточность доказательств. Видите ли, сэр, я упоминаю об этих вещах не для того, чтобы ожидать, что вы поверите в них после моего заявления, а просто для того, чтобы спросить мистера Гэмбла, правда это или нет; и если это правда, сэр, после его признания, тогда, сэр, я полагаю, мы имеем право на ваши добрые услуги и разумное содействие преподобного мистера Роуча, вашего уважаемого священника, сэр.

‘ Мой друг, сэр, а не священник. Я церковник, сэр, как всем известно.

— Конечно, сэр... я еще раз прошу у вас прощения, доктор Тул... сэр, ваш друг, я еще раз прошу вашего клиента... друга, сэр, миссис Сару Харти, бывшую экономку мистера Чарлесса (так он произносил это) Наттера, джентльмена, владельца Мельниц и так далее, тихо и мирно отказаться от своего утомительного занятия и отказаться от своего обременительного занятия немедленно и без последствий, которые в противном случае могли бы последовать в самых разных формах." или, как он произносил это, "... фаврумы".

‘ Самая лучшая из бабушек. Чушь и балагурство! Сэр! - воскликнул Тул, неожиданно придя в ярость и сильно покраснев.

‘ Вы считаете, что я лжец, сэр? Это то, что тебе нравится? ’ спросил Грязный Дэви, внезапно, как доктор, избавившись от своей церемонной вежливости.

- Я делаю то, что хочу, и это то, что я делаю, - дипломатично прогремел Тул.

- Тогда скажи своему другу, чтобы он готовился к последствиям, - с ухмылкой парировал Грязный Дэви.

- И передайте мои комплименты вашей клиентке, или фокуснице, или жене, кем бы она ни была, и скажите ей, что всякий раз, когда она захочет выполнить свою грязную работу, найдется множество других дублинских мерзавцев, которые сделают это, не обращаясь к доктору Томасу Тулу или преподобному отцу Роучу.

Этот сарказм он произнес с убийственной многозначительностью, но Грязный Дэви выдерживал удары и похуже этого.

‘ Она фокусница, не так ли? Благодарю вас, сэр.

- Премного благодарен, сэр, - говорит Тул.

‘Мы все знаем, что это за грива. И эти документы, на которых поклялись я и мой клиент, - сплошная ложь! Все лучше и лучше! Я еще раз благодарю вас, сэр.

- Не за что, моя милая, - ласково отозвался Тул.

А вы живете за углом. Я знаю вашу входную дверь, сэр - светло—коричневую, с медным молотком.

- Что очень похоже на ваше собственное красивое лицо, сэр, - парировал Тул.

- И эти два документа, сэр, являются фальсификацией, подкрепленной ложными показаниями под присягой? - продолжал мистер О'Риган.

"Имей в виду, Ларри, - говорит доктор, с внезапным вдохновением обращаясь к официанту, который заглянул в комнату. - Он признает, что те два документа, которые ты там видишь, являются подделками, подкрепленными ложными показаниями под присягой; ты слышал, как он это сказал, и я позвоню тебе, чтобы доказать это".

-Ты лжешь!- поспешно заявил Грязный Дэви, ибо был совершенно сбит с толку тем, что его собственное софистическое оружие столь неожиданно обернулось против него.

- Ах ты, воздушная мразь! - закричал Тул, ударив его сжатым кулаком прямо по носу с такой силой, что его эрудированная голова со звонким треском отскочила от панели позади себя. - Ты, лживый поваренок! - взревел доктор, мгновенно повторив удар, и Дэви рухнул, и стол рухнул с ужасным грохотом, и разъяренный доктор оседлал своего поверженного врага со сжатыми кулаками, с пылающим лицом, и его величественный парик сбился набок, а сам он тяжело дышит и хмурится.

- Мердок, мердок, Мердок!- завопил Грязный Дэви, который не был большим спартанцем и не получал никакого удовольствия от нападения и побоев, кроме издержек и ущерба.

"Ты — ты — ты"

— Убей, помоги, помоги, убей, убей!

- Скажи это еще раз, ты, трусливая, подлая, шпионящая гадюка; скажи это ещераз, можешь?

Это была прекрасная картина и благородное исследование лица и позиции.

‘ Такого кровоточащего носа я никогда раньше не видел, - ухмыльнулся Ларри, потирая руки при этом восхитительном воспоминании. - Если бы вы только увидели его, лежащего навзничь, великого старого шнейка, с поднятыми коленями и руками, орущего о смерти; и его большое белое лицо с окровавленным носом посередине, как ничто в природе, бедад, кроме туза iv червей в грязной колоде.

Как они были разделены и кто конкретно вмешался, к каким восстановительным средствам прибегли, как выглядел снимок полчаса спустя и каково было последующее поведение доктора Тула на поле боя, мне не сообщается; мои письма обрываются на катастрофе и переходят к другим вопросам.

Волнение доктора Тула при таких встречах длилось недолго. Они взорвались несколькими громовыми хлопками бравады и вызова во втором зале "Феникса", где он вымыл руки, поправил парик и оборки и важно прошествовал вперед, расставив локти, кивая и подмигивая сочувствующим официантам в холле гостиницы; и с легкой усмешкой Ларри —

- Ну что, Ларри, по-моему, я показал ему Чаплизод, а? - жизнерадостно обратился доктор к этому чиновнику и зашагал по диагонали через широкую улицу к дому Стерка с такой походкой и выражением лица, которые могли бы внушить благоговейный страх целой армии.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XCIV.

ЧТО ВСПОМНИЛ ДОКТОР СТЕРК И ВСЕ, ЧТО ДОКТОР ТУЛ УСЛЫШАЛ У МИСТЕРА ЛЮКА ГЭМБЛА.

Как раз в тот момент, когда он подошел к двери Стерка, покачивая головой и с важным видом расхаживая — и, очевидно, все еще споря с Грязным Дэви, — его мысли внезапно повернулись в другом направлении из-за прибытия мистера судьи Лоу, который остановил своего знаменитого серого охотника на ступеньках дома у церковного двора.

‘ Видите ли, доктор Тул, ждать бесполезно. Дело слишком важное.

И вот они поднялись по лестнице в гостиную и передали свои наилучшие пожелания миссис Стерк, которая спустилась вниз в дезабилье, с приколотыми булавками на плечах и сияющая улыбками. Бедная маленькая женщина! До сих пор Тул не замечал, как сильно она похудела.

- Он прекрасно себя чувствует, джентльмены; он выпил целую чашку чая, конечно, слабого, доктор Тул, как вы мне и предлагали; и он съел ломтик тоста, и ему понравилось, и два бисквита "Неаполь", мистер Лоу, и я знаю, что он будет рад вас видеть.

- Очень хорошо, мадам, очень хорошо, - сказал Тул.

‘ И он уже выглядит лучше. Он очнулся от сладкого сна менее чем через десять минут после того, как ты ушла этим утром.

‘ Да, он спал очень тихо, ’ сказал Тул Лоу. - Мы можем подняться наверх, мэм?

‘ О! он будет вне себя от радости, джентльмены, увидеть вас, и это принесет ему бесконечную пользу. Я едва могу поверить своим глазам. Мы прибирались в кабинете, горничная и я, и проветрили подушки его кресла. - и она радостно хихикнула. "И даже погода стала такой прекрасной, светит солнце, все благоприятствует".

— Что ж, доктор Стерк, — весело сказал Тул, - у нас о вас хорошее мнение, чрезвычайно хорошее, доктор, и, клянусь Святым Георгием, сэр, мы наводили порядок...

Он собирался сказать "кабинет", но маленькая миссис Стерк в удивительной спешке приложила палец к губам, приподняла брови и втянула воздух сквозь округлившиеся губы, как бы останавливая фразу; ибо она знала, как всегда вспыхивал гнев Барни, когда он думал, что женщины побывали в его кабинете, и как месяц спустя он обвинял их в проклятом вмешательстве за каждую пропавшую работу. Но теперь Стерк был намного мягче, и на него навалилась тупая и ужасная апатия; и я думаю, ему было все равно, были женщины в кабинете или нет. Поэтому Тул вместо этого сказал :

— Мы подумывали о том, чтобы через некоторое время отвезти вас вниз, доктор, если все пройдет гладко; сегодня прекрасный день, и это доброе предзнаменование - посмотрите, как солнце светит сквозь занавеску.

Но на корму Стерка не падали ответные солнечные лучи; осунувшееся лицо, он сказал очень тихо, все еще глядя на подножку: "Благодарю вас, доктор".

Итак, после еще нескольких вопросов и небольшого разговора с миссис Стерк они вывели эту добрую леди из палаты и сказали Лоу пациенту:

- Простите, что беспокою вас, доктор Стерк, но есть важный вопрос, на который вы намекнули вчера вечером; и доктор Тул тогда счел вас слишком слабым; и в вашем нынешнем состоянии я бы не просил вас говорить сколько-нибудь подробно, если бы дело не было столь серьезным.

- Да, сэр, - сказал Стерк, но, похоже, не собирался больше ничего говорить, и через несколько секунд Лоу продолжил.

- Я имею в виду, доктор Стерк, убийство мистера Боклерка, которое, по вашим словам, совершил тот самый Чарльз Арчер, напавший на вас в парке.

- Есть, сэр, - ответил Стерк.

- То самое убийство, в котором был признан виновным лорд Дюноран.

Стерк пошевелил губами, что-то вроде кивка.

- И, доктор Стерк, помните, вы тогда сказали, что сами видели, как Чарльз Арчер совершил это убийство?

Стерк довольно слабо поднес руку ко лбу, его губы зашевелились, а глаза закрылись. Они подумали, что он молится — возможно, так оно и было; поэтому они не перебивали его; и он сказал совершенно неожиданно, но тихо, удрученно и со многими паузами:

- Чарльз Арчер. Я никогда не видел другого такого лица; оно всегда передо мной. Он был человеком, о котором все знали, что он опасен — к тому же чертовски распутен — и, как все верили, способен на все, хотя на самом деле никто не мог ничего ясно сказать о нем, кроме его кровавых дуэлей, которые, однако, велись честно. Я видел его всего трижды в своей жизни, прежде чем увидел его здесь. В одном месте, в Ньюмаркете, где они играли в Хазарда, был один раз; и я видел, как он дрался с Бо Лэнгтоном; и я видел, как он убил мистера Боклерка. Я видел все это!’ И доктор с дрожью в голосе выругался.

Я лежал в маленькой комнате или чулане, рядом с комнатой, в которой он спал. У меня был серьезный перелом, и я накачался опиумом. Все это очень странно, сэр. Я видел все, что произошло. Я видел, как он ударил Боклерка ножом. Не спрашивайте меня, это меня утомляет. Я думаю, это был кинжал. Это было похоже на маленький штык, я расскажу вам, как это было, постепенно.

Он отпил немного вина с водой и вытер губы дрожащим носовым платком.

Я никогда не говорил об этом, потому что не мог. Вся эта пятиминутная работа выскользнула у меня из головы и исчезла совершенно, когда я проснулся. То, что я увидел, я не мог прервать. Я был в каталептическом состоянии, я полагаю. Я не мог говорить, но я видел, как рысь, и слышал каждый шепот. Когда я проснулся утром, я ничего не помнил. Я не знал, что у меня есть секрет. Знание было запечатано до тех пор, пока не пришло время. Вид лица Чарльза Арчера в любое время произвел бы, как я полагаю, тот же эффект. Когда я увидел его здесь в первый раз, это было у генерала в Бельмонте; хотя время изменило его и он был тщательно замаскирован, все это никуда не годилось. Я чувствовал, что его вид был роковым. Я был совершенно беспомощен, но мой разум не переставал работать над этим, пока... пока...

Стерк застонал.

‘ Вот видишь, - сказал Тул, ‘ у нас достаточно времени, и не переутомляйся. Ну вот, а теперь отдохни минутку спокойно.

И он заставил его проглотить еще вина, пощупал пульс и уныло покачал головой, глядя Лоу за его спину.

- Как это? - слабым голосом спросил Стерк.

— Немного раздражителен, вот и все, - сказал Тул.

‘До тех пор, пока однажды ночью, ’ продолжил Стерк через минуту или две, - это не пришло ко мне внезапно, наяву — я не знаю — или во сне; в одно мгновение у меня было все это. Это было похоже на страницу, вырезанную из книги, потерянную на столько лет. И Стерк со стоном вознес к Небесам отчаянное желание, чтобы тайна никогда больше не вернулась к нему.

— Да, сэр, - как страница, вырезанная из книги, и никогда не пропускаемая, пока ее не находили снова; и при этом четкая, каждая буква от первой до последней. Тогда, сэр — тогда — решив, что на таком расстоянии времени бесполезно предпринимать шаги, чтобы наказать его, я ... я по глупости дал ему понять, что знаю его. Мой разум с самого начала внушал мне опасения. Я думаю, это мой добрый ангел предупредил меня. Но сейчас это бесполезно. Я не из тех, кого легко напугать. Но мне казалось, что он был чем—то гораздо худшим, чем человек, и похожим ... похожим на сатану; и для меня это было слишком во всех отношениях. Если бы я был мудр, я бы оставил его в покое. Но сейчас нет смысла волноваться. Так и должно было быть. Я был слишком откровенен — это всегда было в моем духе — и я дал ему понять; и — и, видите ли, он хотел отделаться от меня. Он пытался лишить меня жизни, сэр; и я думаю, ему это удалось. Я никогда не встану с этой постели, джентльмены. Со мной покончено.

‘ Перестаньте, доктор Стерк, вы не должны так говорить, Пелла сегодня вечером не будет, и Диллон, возможно, будет ... Хотя, боже мой! Я не совсем уверен, что Пелл встретится с ним, но мы возьмемся за ум, и дьюс в этом замешан, или мы снова поставим тебя на ноги ".

Стерк сурово сжал губы, и морщины на его грубом изможденном лице задрожали, а из закрытого глаза скатились пара скупых слез.

— Я... я немного нервничаю, джентльмены... Я сейчас приду в себя, я бы хотел повидаться с ... с детьми, если они будут мешать, это со временем, вы знаете.

— Видите ли, я вызвал Пелла ... Не то чтобы в этом была какая—то особая необходимость... Вы знаете; но он был здесь раньше, и не стоит его обижать; и он примет вас сегодня днем.

- Благодарю вас, сэр, - сказал Стерк все тем же удрученным тоном.

- И, сэр, - сказал Лоу, - если вы не возражаете, я оформлю это заявление в виде показаний или информации, поскольку, как вы понимаете, оно имеет величайшую важность и в точности соответствует доказательствам, которые у нас есть в других местах, и не стоит, сэр, упускать это из виду.

И Тулу показалось, что он заметил, как на осунувшемся лице Стерка появился легкий румянец, и он поспешил сказать:

‘ Чего мы хотим, доктор Стерк, так это иметь возможность действовать быстро в этом случае с милордом Дюнораном. Видите ли, меры должны быть приняты немедленно, поскольку это дело давнее, и нельзя терять ни дня, и именно поэтому мистер Лоу так срочно требует вашего заявления белым по черному.

- И поклялся в этом, - добавил мистер Лоу.

- Я готов поклясться в этом, - сказал Стерк тем же печальным тоном.

Пришла миссис Стерк, и Тул разрешил приготовить куриный бульон в двенадцать часов, примерно две столовые ложки, и еще столько же в половине второго, когда он надеялся вернуться снова. И в вестибюле он с жизнерадостным выражением лица дал ей все двусмысленное утешение, на какое был способен. И Лоу попросил у миссис Стерк еще ручек и бумаги, а сам спустился вниз, чтобы указать своему человеку направление у двери, и по пути в холле Тул, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что за ними никто не наблюдает, поманил его в переднюю гостиную и, сказал он сдержанно:

Пульс немного участился, не очень сильно, но все же мне это не нравится — и очень сильный, вы видите — и чего нам следует опасаться, вы знаете, это воспаления; и у него такая ужасающая слабость, мой дорогой сэр, мы должны дать ему вина и других лекарств, иначе мы его так потеряем; и вы видите, это очень неприятный случай.

И, выйдя в холл, громким уверенным голосом крикнул: "И я снова буду здесь к половине второго".

И вот он подозвал мальчика с лошадью, чтобы тот подошел, а сам тем временем поболтал с мистером Лоу на крыльце и объяснил ему, как с ним обращаться, если он устанет от своего рассказа; а затем вскочил на свою клячу, поцеловал ему руку и, помахав шляпой миссис Стерк, которая смотрела на него из окна дома Барни, ускакал в Дублин.

Тул, добравшись до города, пришпорил коня и направился к мрачному жилищу мистера Люка Гэмбла. Следует признать, что у него не было четкого намерения предпринимать какие бы то ни было шаги в связи с тем, что он мог услышать. Но малыш был чертовски любопытен, и уверенность Грязного Дэви давала ему своего рода право быть довольным.

Итак, зажав хлыст подмышкой и сильно запыхавшись, поскольку лестница была крутой, он ввалился в кабинет адвоката.

- Кто это? Это это? — Да что ты, благослови мою душу и тело! - это вы! - воскликнул Тул после нескольких секунд изумленной паузы в дверях, бросаясь вперед, хватая Наттера за обе руки и яростно тряся их, при этом очень радостно и по-доброму улыбаясь.

Наттер принял его радушно, но немного застенчиво. Действительно, его жизненный опыт и ситуации, в которых он оказался с момента их последней встречи, были скорее эксцентричными и поучительными, чем приятными для запоминания. А Наттер, по-своему, был гордым парнем и не любил, когда на него глазели с разинутым ртом или жалели.

Но Тул был его убежденным сторонником и настойчиво добивался разрешения увидеться с ним в тюрьме, и они знали, насколько он был верен бедной Салли Наттер, и в целом чувствовали себя с ним как дома.

Итак, сидя в этой сумрачной комнате, окруженный стопками просроченных документов и аккуратно подшитыми пакетами заверенных копий, уведомлений, письменных показаний под присягой и другими инструментами юридической войны, малыш Тул, исчерпав свои поздравления и свои личные знания об откровениях Стерка, перешел к непосредственной теме своего визита.

‘ Этот негодяй, Дэви О'Риган, заглядывал ко мне меньше часа назад на Фениксе, ‘ (и он дал им очень энергичное, но, боюсь, несколько причудливое описание боя.) - И я боюсь, что он еще доставит нам немало хлопот. Он сказал мне , что сертификат ...

— Да, вот копия. - и Люк Гэмбл бросил перед собой на стол лист бумаги.

‘ Вот она, Мэри Дункан— 1750 год, то самое — негодница! "Ну, - сказал он, - вы знаете, но я знал лучше, что вы официально признали сертификат".

‘ Так и есть. Сэр, ’ сказал. Мистер Гэмбл сухо засунул руки в карманы бриджей и уставился прямо на Тула, приподняв брови и, как показалось маленькому доктору, с очень странным выражением в глазах.

- У васесть, сэр?

— У меня есть! - Затем последовала небольшая пауза, и мистер Гэмбл сказал:

— Я так и сделал, сэр, потому что с этим не поспоришь ... и ... и я думаю, доктор Тул, я кое—что смыслю в своем деле.

Последовала еще одна пауза, во время которой Тул, покрасневший и потрясенный, перевел взгляд с Гэмбла на Наттера.

- Значит, это настоящий счет? - спросил Тул, едва переводя дыхание, и очень мрачно.

Смуглый румянец покрыл смуглое лицо Наттера. Мужчине было стыдно.

‘ Это было почти восемнадцать лет назад, сэр, ’ сказал Наттер, смущенный, как ему и следовало быть. - Тогда я был моложе, и меня укусили, сэр, как и многих других, вот и все.

Тул встал, подошел к камину и опустил голову, сжав губы, и наступило молчание, прерванное суровым служителем закона, который теперь рылся в своих бумагах в поисках документа и при этом напевал какую-то мелодию.

- Может, это и хороший ход для Чарльза Наттера, сэр, но для бедняжки Салли это очень похоже на мат, - сердито пробормотал Тул.

Мистер Люк Гэмбл либо не слышал его, либо ему было наплевать на то, что он говорил, и он очень довольный напевал свою мелодию.

‘ Более того, ’ сказал он, ‘ мне пришлось сделать еще одно признание по той же причине, заметьте, что Мэри Мэтчвелл, которая сейчас владеет частью "Миллс", ответчица по этому иску, и Мэри Дункан, упомянутая в свидетельстве, - одно и то же лицо. Вот наш ответ на их замечание, признающий этот факт".

- Благодарю вас, - повторил Тул довольно свирепо, потому что, оглянувшись через плечо, увидел лицо адвоката, ухмыляющееся, как ему показалось, со злобным весельем, пока он поправлял пачку бумаг, из которой только что извлек уведомление. - Я видел это, сэр, ваш брат-адвокат, мистер О'Риган, сэр, показал мне это сегодня утром.

И Тул подумал о бедняжке Салли Наттер, обо всех крушениях, обрушившихся на нее и Миллс, и начал обдумывать свои собственные обязательства и всерьез размышлять о том, не слишком ли опасно он поступил в некоторых из своих оживленных препирательств от ее имени с Грязным Дэви и его клиентом; и особенно о последствиях его утреннего столкновения с Дэви, которые приобрели мрачный и масштабный характер, поскольку он размышлял о том, что все его заявление оказалось правдой и что он и его клиент были на стороне победителя.

‘ Мне кажется, сэр, вы могли бы намекнуть кое-кому из друзей бедной миссис Наттер в Чейплизоде на положение вещей. Я, сэр, и отец Роуч — мы вмешивались, сэр, больше в это дело, чем — чем — но сейчас это не имеет значения — и все пребывали в заблуждении, сэр. И бедная госпожа Салли Наттер — она, кажется, не слишком беспокоит вас, сэр.

Он заметил, что адвокат посмеивался про себя все более и более нескрываемо, когда возвращал записку на место.

‘ Вы, джентльмены от закона, ни о чем не думаете, сэр, кроме своих клиентов. Полагаю, это хорошее правило, но оно может зайти несколько дальше. И что вы предлагаете сделать для бедной госпожи Салли Наттер? спросил Тул очень сурово, потому что у него кровь стыла в жилах.

- Мы сообщили ей об этом сегодня утром, - сказал мистер Гэмбл, с усмешкой взглянув на часы, - и к этому времени она уже все знает, и "ей все равно".

И адвокат рассмеялся ему в лицо; и Наттер, который до этого выглядел угрюмым и смущенным, больше не мог сопротивляться и расплылся в странной ответной улыбке. Тулу это казалось ужасным сном.

Как раз в этот момент раздался стук в дверь.

- Входите, - крикнул мистер Гэмбл, все еще разражаясь приятными взрывами полузадушенного смеха.

‘ О! ’ Это вы? Очень хорошо, сэр, - сказал мистер Гэмбл, немного посерьезнев. Это был тот самый долговязый, вульгарный и слегка косоглазый джентльмен, изрытый оспой, которого Тул видел в прошлый раз. И маленькому доктору показалось, что он выглядит еще хитрее и подлее, чем раньше. Все стало выглядеть отталкивающим, и теперь каждое лицо было зловещим; и мир стал походить на ужасный маскарад, полный наполовину разоблаченных убийц, предателей и негодяев.

— Здесь нет ни одной живой души, которой вы могли бы доверять, - этого достаточно, чтобы вскружить человеку голову. - Это отвратительно, клянусь Богом! - яростно проворчал маленький доктор.

- Вот джентльмен, сэр, - сказал Гэмбл, со смешком махнув ручкой в сторону Тула, - который считает, что леди любят возвращать своих мужей.

Парень покраснел и ухмыльнулся хитрой неловкой усмешкой, украдкой поглядывая на Тула, который быстро злился.

- Да, сэр, и еще тот, кто считает, что джентльмены должны защищать своих жен, - с жаром добавил маленький доктор.

- Как только они узнают, кто они такие, - пробормотал адвокат, уткнувшись в свои бумаги.

‘ Мне кажется, джентльмены, я вам мешаю, ’ сказал Тул с мрачной резкостью. ‘ Мне кажется, мне лучше уйти. Я... я несколько поражен, джентльмены, и я... я желаю вам доброго утра.

И Тул отвесил им очень строгий поклон и вышел не в ту дверь.

— С вашего позволения, доктор, сюда, - сказал мистер Гэмбл, открывая правую дверь; на верхней площадке лестницы он взял Тула за рукав и сказал, что он...

- В конце концов, это всего лишь неправильная миссис Наттер, которая должна уступить место правильной; и если ты завтра пойдешь на Мельницы, то увидишь, что она вовсе не так плоха, как ты думаешь.

Но Тул угрюмо отстранился от него, с ...

- Желаю вам доброго утра, сэр.

То, что Салли Наттер должна была получить известие от Чарльза и мистера Гэмбла в то утро, было чистой правдой; примерно в то время, когда Тул беседовал с этими двумя джентльменами в Дублине, у Миллс остановились две кареты.

В одном сидел джентльмен, дирижировавший мистером Гэмблом, а в другом - две таинственные личности.

- Я хочу видеть миссис Наттер, - сказал посланец мистера Гэмбла.

‘Миссис Наттер в гостиной, к вашим услугам, - ответила худощавая горничная, открывшая дверь и распознавшая в этом джентльмене приверженца врага, мгновенно приняв самый дерзкий вид и тон.

Посол заглянул внутрь и отступил назад.

- О, тогда тебе нужна не любовница, а старая экономка хозяина; спроси ее.

И она указала большим пальцем на Молли, голова которой свесилась над перилами.

Итак, поднимаясь вслед за этой честной служанкой по лестнице, он вытащил из кармана пиджака пачку бумаг и взглянул на их подтверждение, поскольку ему предстояло составить длинное объяснение, а затем принять некоторые важные меры.

Тулу пришлось наверстывать упущенное время; и когда он быстрым галопом въехал в деревню, ему показалось, что он заметил там признаки необычного возбуждения. В окнах виднелись чьи-то лица, несколько человек на ступеньках крыльца; и несколько групп на улице; все они смотрели в сторону Дублина. Проходя мимо, он пару раз кивнул. Тул сразу подумал о мистере Дэвиде О'Ригане — люди обычно связывают феномены с тем, что их больше всего волнует, — и смутный ужас перед каким-то неизвестным итоговым процессом привел его в смятение; но дверь в прихожую мирно сияла на солнце, а его мальчик стоял, насвистывая, на ступеньках, засунув руки в карманы. С тех пор там никто не появлялся, и Пелл еще не заходил к Стерку.

— И что случилось, на что смотрят соседи? - спросил Тул, когда его собственный взгляд проследил общее направление, как только он спешился.

‘ Это была карета, которая с грохотом проехала через город, с несколькими мужчинами внутри, со стороны Нокмаруна, и визжащей леди. Она разбила одно из окон кареты на Мартинс-роу, а другое — вон там, как раз напротив Феникса. ’Стекло блестело на дороге. - У нее были кольца на руке, костяшки пальцев кровоточили, и говорили, что бедную миссис Наттер отправили со смотрителями в сумасшедший дом.

Тул побледнел и стиснул зубы, глядя в сторону Дублина.

‘ Я сам проходил мимо него возле Айленд-бридж; я действительно слышал визг, но подумал, что это с другой стороны стены. С водителем был парень в старом синем с серебром пальто — а?

‘ Он самый, - сказал мальчик; и Тул, с трудом подавив ярость, поспешил в дом, решив последовать совету Лоу по этому поводу и готовый поклясться, что бедняжка Салли в полном здравом уме... "Ящик! — негодяи!"

Но теперь у него было всего мгновение, чтобы снять сапоги, облачиться в свой парадный костюм и прихватить трость и муфту — они у него были; и, такой преображенный и великолепный, он зашагал по мощеной дорожке — доктор Пелл, к счастью, еще не прибыл, — к дому Стерка. У крыльца стояла наемная карета.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XCV.

В КОТОРОМ ДОКТОР ПЕЛЛ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ГОНОРАРА, А ДОКТОР СТЕРК выписывает РЕЦЕПТ.

Войдя в гостиную, откуда в немалом волнении раздавались заметки о диапазоне блюд, который, как ему показалось, был ему известен, он застал мистера судью Лоу за несколько бурной беседой с посетителем.

На самом деле это был не кто иной, как Блэк Диллон; сейчас он выглядел достаточно черным. Он только минуту назад вернулся из безрезультатного визита в Медный замок и был не в том настроении, чтобы с ним шутить.

- Это был не я, сэр, а мистер Дейнджерфилд, который обещал вам пятьсот гиней, - сказал мистер Лоу с сухим безразличием.

‘ Пятьсот скрипок, ’ парировал доктор Диллон — его фраза была более грубой, и Тул, в этот момент вошедший в дверь и угадавший ситуацию по голодному взгляду доктора и диким жестам, взорвался, к сожалению, мгновенным взрывом смеха в свою треуголку. Однако это было немедленно подавлено; и когда Диллон обратил на него свои пылающие глаза, маленький доктор отвесил ему поклон с исключительной серьезностью, который разъяренный герой "трепана" был слишком поглощен своими обидами, чтобы хоть как-то заметить.

‘ Я был в его доме, бедад, в “Медном замке", если угодно, и ни медного фартинга за мои старания, там ничего, кроме старой женщины, такой же старой и уродливой, как он сам, или этих чертовых баб! И он левантирован, или же залез в долги. Медный замок! медный лоб, бедолага. Латунный, как Голиаф, с головы до пят; и’ судя по тому, какие пятки он уложил, я возьму своего дэви, решив по его настоянию, что сильнее — медный замок или каменный кувшин. И " Где, сэр, я возьму свои пятьсот гиней — где, сэр?" - гремел он, глядя сначала в лицо Лоу, потом в лицо Тулу и нанося сильные удары по столу при каждом вопросе.

- Я думаю, сэр, - сказал Лоу, опережая Тула, - вам не мешало бы подумать о больном человеке, сэр. Шум, несомненно, был значительным.

‘ Я не уверен, сэр, что больной человек сильно заботится обо мне, ’ возразил доктор Диллон. ‘ Больной человек — тетя больной бабушки! Если вы не можете говорить как здравомыслящий человек, во всяком случае, не говорите как судья. Действительно, больной человек! нет ни одного живого существа, кроме прирожденного священника или аптекаря, который не знал бы, что этот человек мертв; он мертв, сэр; но со мной все иначе, и я не могу обойтись без еды, а еды нельзя получить без денег; это логика, мистер Джастис; это медицинский факт, мистер Доктор. И как же мне получить свои пятьсот гиней? Я говорю, ты и ты — вы оба — которые помешали мне вчера вечером пойти к его медному замку — к медной табакерке — в ней нет места, бедолага, — и забрать мои деньги. Я считаю вас обоих ответственными передо мной — одного и другого — вас обоих.

‘Ну, сэр, - сказал Лоу, - это гонорар".

‘Ничего подобного, сэр; это контракт", - прогремел Диллон, вытаскивая из кармана обещающую записку Дэнджерфилда и сильно хлопая по ней тыльной стороной ладони.

- Контракт или нет, сэр, за это никто не несет ответственности, кроме него самого.

‘ Мы попробуем это, сэр; а пока, черт возьми, я был бы рад узнать, что мне делать; разрази меня гром, если у меня есть монета в крону, чтобы заплатить кучеру. Действительно, трепан; я сам подвергся трепанации.

‘ Если вы только выслушаете меня, сэр, я докажу вам, что с вашим делом все в порядке. Мистер Дэнджерфилд, как вы его называете, не покидал страну, и хотя он арестован, это не из-за долгов. Если он должен вам деньги, вы сами виноваты, если не заставите его заплатить, поскольку, по моим достоверным сведениям, его состояние превышает сто тысяч фунтов.

‘ И где же он, сэр? ’ спросил Черный Диллон гораздо более бодрым и дружелюбным тоном. - Надеюсь, я увижу вас в добром здравии, доктор Тул.

Этот образованный человек поблагодарил за несколько запоздалую любезность, и Лоу ответил:

- Он находится в окружной тюрьме, сэр, по серьезному уголовному обвинению; но, я думаю, одна строчка от меня, сэр, поможет вам немедленно встретиться с ним.

‘ Буду вам очень признателен, сэр, ’ ответил Диллон. "Который час?" — спросил он у Тула; хотя считается, что у него были часы, иногда дело было не в нем; и пока Лоу делал пометку, Тул с достоинством спросил :

- Вы видели нашего пациента, сэр?

‘ Не я. Разве я не видел его прошлой ночью? Мужчина мертв. Он на последней стадии истощения, у него воспалительный пульс. Если вы будете кормить его, он умрет от воспаления, а если вы этого не сделаете, он умрет от бодрствования. Так что, видите ли, он стоит перед роковой дилеммой, и не все мужчины в Дерри возьмут его оттуда живым. Он ушел, сэр. Я слышал, Пелл приближается. Я бы подождал, если бы мог; но я должен заняться делами, а здесь от этого ничего хорошего не добьешься. Благодарю вас, мистер Лоу— сэр — ваш покорнейший слуга, доктор Тул. Сунув записку Лоу в карман брюк, он вышел на крыльцо и свистнул кучеру, который подвыпившим отвез его респектабельного работодателя к месту назначения.

Осмелюсь сказать, что беседа была характерной, но я не могу найти ее описания. Однако я почти уверен, что он не получил ни шиллинга. Так, по крайней мере, он заявил в своем заявлении по иску против Лоу, в котором он, или, скорее, его адвокат, не был привлечен к ответственности, что привело к серьезным потерям в расходах. И, судя по тому уважению, с которым мистер Дэнджерфилд относился к Блэку Диллону, я полагаю, что мало что доставило бы ему больше удовольствия в его неудачной ситуации, чем нанести удар этому способному практикующему со всей возможной силой.

Как только он отъехал, заглянула бедняжка миссис Стерк.

- Есть что-нибудь, мэм? - немного встревоженно спросил Тул.

— Только... только, я думаю, он просто немного напуган ... он так нервничает, знаете ... из—за громкой речи дублинского доктора ... и у него какая—то дрожь ... дрожь.

‘ Э—э... дрожите, мэм? ’ спросил Тул. - Как человек, который простудился, да?

‘ О, он не простудился, я уверена, в этом нет никакой опасности. Это просто нервничает, поэтому я укрыл его еще парой одеял и дал горячего питья.

-Очень хорошо, мэм, я подойду к вам через минуту.

- И даже если бы это было так, ты же знаешь, что он мгновенно стряхивает с себя холод, у него такое прекрасное телосложение.

‘ Да, мэм, это правда, очень хорошо, мэм. Я приду за вами.

Итак, миссис Стерк в суете поднялась наверх.

‘ Вот и все, ’ сказал Тул, как только они остались одни, удрученно кивнув два или три раза и выглядя очень мрачным. ‘ Это началось — воспаление — началось, сэр. Он умер. Это окоченение.

- Бедный джентльмен, - сказал Лоу после короткой паузы. - Я очень беспокоюсь за него и за его семью.

‘ Это скверное дело, ’ сказал Тул мрачно, как испуганный человек. И он последовал за миссис Стерк, оставив Лоу приводить в порядок свои бумаги в гостиной.

Тул нашел своего пациента, завернутого в одеяла, дрожащего, как человек в лихорадке, с посиневшим впалым лицом. И он просунул руку под одежду, и пощупал пульс, и ничего не сказал, кроме "Ай —яй — яй", время от времени тихо обращаясь к самому себе, когда делал это; и Стерк, показывая, насколько это было возможно, что он хочет сказать ему пару слов на ухо, прошептал, насколько ему позволяли его стучащие зубы:

- Ты знаешь, что это такое.

— Так—так-так, ну-ка, ну-ка, выпейте немного этого, - сказал Тул, слегка взволнованный и старающийся казаться невозмутимым.

- Мне кажется, ему немного лучше, доктор, - прошептала бедняжка миссис Стерк на ухо Тулу.

Это пройдет. Мэм.

Тул стоял у кровати, глядя на лицо Стерка довольно горестно и испуганно, похлопывая и разглаживая покрывало ладонью своей короткой красной руки и время от времени шепча себе под нос: "Да, да", - хотя и с довольно обеспокоенным и беспомощным видом.

Как раз в этот момент к двери подкатила карета и раздался долгий звонок в дверь; и маленький Тул сбежал вниз, чтобы встретить в холле великого доктора Пелла. Он вошел через минуту и направился с Тулом в гостиную. И голос Тула был слышен довольно многословно. Совещание длилось всего около двух минут. И доктор Пелл сказал в своей обычной высокой манере, когда они вышли:

- Как давно это было, сэр?

— Около десяти — нет, вряд ли столько - восьми минут назад, - ответил Тул, поднимаясь вслед за быстрым призраком по лестнице.

- Ваш покорный слуга, мэм, - сказал стройный и надменный доктор, вежливо приветствуя добрую леди; и он встал у кровати, положив муфту на стул.

‘ Ну, сэр, и как вы себя чувствуете? Ну вот, этого достаточно, сэр; не стесняйтесь говорить; я понимаю. И он засунул руку под одежду, и положил ее на руку Стерка, и скользнул ею вниз к его руке, и пощупал его пульс.

- И он пробыл так около десяти минут? - спросил доктор.

- О, ему было намного хуже; сейчас ему намного лучше, не так ли, доктор Тул?

‘ Значит, окоченение проходит. Он вспотел, мэм? ’ спросил Пелл.

— О, нет, ничего подобного ... Довольно приятно и прохладно, доктор, температуры нет; приятный спокойный сон; и аппетит у него замечательный; скажите ему, доктор Тул.

— О да, мэм, доктор Пелл знает; я все ему рассказал, мэм, - сказал Тул, который с отсутствующим и мрачным видом рассматривал осунувшееся лицо Стерка.

‘ Что ж, мэм, ’ сказал Пелл, взглянув на часы, ‘ как видите, это окоченение скоро пройдет, и вы делаете все, что мы могли пожелать, и (поскольку он обнаружил, что у него есть время нацарапать рецепт) мы просто закажем ему что-нибудь легкое. Всего доброго, сэр. Ваш покорный слуга, мэм.

- Перо и чернила в гостиной, доктор Пелл, - почтительно сказал Тул.

-О! нет, нет, мадам, извините меня, - пробормотал доктор Пелл, осторожно возвращая открытой ладонью гонорар миссис Стерк, оставшийся от щедрот Дэнджерфилда.

- О, но, доктор Пелл, - настаивала она, уклоняясь в сторону, стоя наполовину позади него, в тени дверного проема.

— Прошу вас, мадам, больше не надо ... Простите меня, - и доктор Пелл с повелительным поклоном забрал свою плату.

Почему врачи забирают свои честные заработки таким тайным способом — обмениваются ими, как услугами, тайными, сладкими и драгоценными; и прячут в карманах в темных углах, и шепчутся, как возмездие за грех? Хладнокровный доктор Пелл отказался от очень значительного гонорара. При случае он мог вести себя превосходно; но я не могу припомнить, чтобы буйный, веселый доктор Роджерсон когда-либо отказывался от своего.

И доктор спустился вниз, не торопливо, но очень проворно, и оказался в гостиной, и дверь за ним закрылась.

— Ушел, бедный джентльмен! - сказал Тул низким тоном - в присутствии Пелла его фразеология стала изысканнее; будь он с доктором Роджерсоном, он сказал бы "бедняга" или "бедная собака".

Пелл держал ручку в своих тонких губах, оторвав половину листа бумаги, и только скорбно покачал головой.

Итак, взяв ручку в руки, он сказал: "Мы дадим ему то-то и то-то, если вы одобрите".

- Очень хорошо, сэр, - почтительно сказал Тул, а Пелл, казалось, не слыша, набросал несколько размашистых строк с некромантическими кругами и зигзагами в конце каждой.

Когда Стерк впоследствии увидел этот листок в руках горничной, он, будучи очень слабым, не захотел говорить; но он подписал его легким движением головы, и она наклонилась, чтобы послушать.

‘ Рецепт? — поставьте ... в ... огонь, — прошептал доктор. — и он устало закрыл глаза.

Пелл, снова взглянувший на часы, был очень послушным слугой доктора Тула, и в вестибюле его подстерегла бедная маленькая миссис Стерк.

— Что ж, мадам, мы собрались с мыслями и назначили небольшое лечение, и это окоченение — этот приступ дрожи — пройдет; и мы надеемся, что тогда ему станет легче; а у вас очень компетентный консультант в лице доктора а—а...

- Тул, - подсказала энергичная маленькая женщина.

- Доктор Тул, мадам, и он сделает все необходимое; и если он захочет проконсультироваться снова, вы можете послать за мной; но он вполне компетентен, мадам, и скажет вам все, что мы думаем.

Разговаривая, он дошел до конца лестницы, попрощался и скользнул вниз; и прежде чем бедная маленькая миссис Стерк сообразила, как мало она от него получила, она услышала стук колес кареты, увозившей его обратно в Дублин. Я полагаю, что немногие врачи настолько привыкают к ужасному эклеру, что не очень охотно отказываются от него, когда это возможно.

Тул тоже уклонялся от этого, увиливал, уклонялся от ответа, как мог; но он все же признал, что произошла неблагоприятная перемена; и когда он ушел, пообещав вернуться к четырем часам, бедная маленькая миссис Стерк не выдержала — совсем одна в гостиной — и разразилась бурным потоком слез; и, решив, что ее слишком долго не было, быстро вытерла глаза и с улыбкой побежала наверх, в комнату Барни; и она боролась со злым страхом; и надежда, этот верный ангел, который цепляется за сердце. наконец, витал рядом с ней в благословенных иллюзиях, пока не наступил час, на следующий день, вечером, около четырех часов, когда из комнаты Барни донесся протяжный, дикий крик. Это было ‘его бедная глупая маленькая Летти’ — долгое прощание — и ‘благородный Барни’ ушел. Дни ухаживания и женитьбы — все это теперь старая выцветшая история; а несколько дней спустя поменялись руками, и приглушенные барабаны, и три залпа на церковном дворе, и маленькая вереница удивленных детей, одетых в черное, которых старый генерал потом очень ласково брал на руки, одного за другим, и целовал, и говорил им, что они могут приезжать и играть в Бельмонте, когда им заблагорассудится, и есть фрукты в саду, и многое другое; несмотря на все это бедная маленькая леди во вдовьем чепце, в одинокой комнате, тяжело переживает. мимо, был очень благодарен.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XCVI.

О ЗАКОННОЙ МИССИС НАТТЕР Из МИЛЛС И О ТОМ, КАК МИСТЕР МЕРВИН ВОСПРИНЯЛ ЭТУ НОВОСТЬ.

Маленький Доктор Тул вышел из дома Стерка в довольно странном и ошеломленном состоянии. К этому времени перевалило за три часа, и в его глазах она уже приобрела другой и пустой вид, когда его поднятый взгляд на мгновение остановился на серой фасаде и оконных стеклах, сверкающих в лучах краснеющего солнца. Он посмотрел вниз по улице, в сторону магистрали, а затем вверх по ней, в сторону Мартинс-роу и Миллс. И он вдруг вспомнил о бедной Салли Наттер и упрекнул себя, яростно ударив кончиком своей трости по тротуару, за то, что забыл поговорить с Лоу о ее деле. Возможно, однако, и к лучшему, что он этого не сделал, поскольку с этим делом было связано несколько не маловажных фактов, о которых он сам находился в неведении.

Секретарь мистера Гэмбла поднялся по лестнице к двери миссис Наттер и, когда его впустили, очень почтительно попросил разрешения открыть для этой леди небольшое заявление, которое ему было поручено сделать.

По существу, это сводилось к тому, что Арчибальд Дункан, муж Мэри Мэтчуэлл, находился в Дублине и дал показания против нее под присягой по обвинению в двоеженстве; и что, поскольку был выдан ордер на ее арест по этому обвинению, констебли прибыли в Миллс с целью привести его в исполнение и передать тело преступницы, М. М., под стражу надзирателю; что на месте будут приняты меры для выдворения лиц, следовавших за ней в свите; и что сам мистер Чарльз Наттер прибудет немногим более чем через час, чтобы поздравить своего доброго друга. жене, Салли, о прекращении их неприятностей и о том, чтобы спокойно вступить во владение его домом.

Вы можете себе представить, как Салли Наттер восприняла все это, со сложенными руками и слезящимися глазами, глядя в лицо человеку с объявлениями и заверенными копиями, не в силах вымолвить ни слова - не в силах до конца поверить. Но не успел он закончить свое сухое и восхитительное повествование, как в гостиной послышались громкий вопль и возня; пронзительный гул враждующих голосов; ужасный звон стекла; несколько ругательств басами и баритонами; и смех кучера, наблюдавшего за дракой снаружи через окно; и короткий, дикий и словоохотливый гвалт, который заставил маленькую Салли Наттер — хотя к этому времени она привыкла к суматохе — отступить назад, прижав руки к сердцу, и прижать ладони к груди. ее дыхание. Это был критический спазм; злой дух был устранен, и многоквартирный дом, оглушенный, в синяках и лохмотьях, вот-вот обретет покой.

О действиях и приключениях Чарльза Наттера в ужасный промежуток времени между его отъездом в ночь первого визита Мэри Мэтчуэлл на Мельницы и его возвращением этим вечером в то же самое жилище приводится краткий очерк от первого лица, частично в качестве ответов на вопросы и, очевидно, предназначенный для составления меморандума для использования его адвокатом. Я перепечатаю его с вашего разрешения — поскольку он не очень длинный — дословно.

‘Когда эта женщина, сэр, пришла на Мельницу, - говорится в этом документе, - я едва мог поверить своим глазам; я знал ее характер; она всегда была чертовски порочной; но я давным-давно все о ней узнал; и я был поражен ее дерзостью. То, что она сказала, было правдой — мы были женаты; или, скорее, мы прошли церемонию в Сент-Клемент Дейнс, в Лондоне, в 50-м году. Я не мог этого отрицать; но я хорошо знал то, что, по ее мнению, было известно только ей и другим. Тогда у нее был жив муж. Мы прожили вместе немногим более трех месяцев. Не прошло и года, как мы расстались, когда я все узнала о нем; и я никогда не ожидала от нее новых неприятностей.

‘ Тогда я знал о нем все. Но за семнадцать лет многое изменилось, и я боялся, что он, возможно, мертв. Он был шорником в Эдинбурге, и звали его Дункан. Я решил отправиться туда прямо сейчас. На следующее утро пакетбот "Прелестная Бетти"должен был отплыть в Холихед. Я взял деньги и отправился в путь, никому не сказав ни слова. Этот негодяй рассказал обо всем моей бедной жене и показал ей свидетельство, чем оставил ее наполовину сумасшедшей.

Я поклялся ей, что это ложь. Я сказал ей немного подождать, и она увидит. Вот и все, что было между нами. Не думаю, что она наполовину поняла, что я сказал, потому что была в растерянности. Сначала я сам был едва ли лучше. Прошло немало времени, прежде чем я решился на этот курс и увидел свой путь, и в моей голове были мысли и похуже; но как только я решился на это, я остыл. Я не знаю, как случилось, что мои следы у реки озадачили их; это была чистая случайность; я не думал ни о чем подобном; я шел не через деревню, а через Нокмарунские ворота; к тому времени уже стемнело; я встретил только двух мужчин с тележкой — они меня не узнали — дублинцы, я думаю. Я пересек парк по прямой, направляясь в Дублин; я не встретил ни единой живой души; было темно, но не очень темно. Когда я добрался до Дров Мясника, внезапно я услышал ужасный визг и два быстрых удара, один за другим, справа от меня, менее чем в трех десятках шагов от меня — тяжелые удары — они звучали как удары человека, выбивающего ковер.

При первой тревоге я заорал и побежал в том направлении, крича на ходу; именно на бегу я услышал второй удар; я никого не видел и не слышал никаких других звуков; шум, который я сам производил, убегая, мог бы предотвратить это. Я не могу сказать, сколько секунд потребовалось, чтобы пробежать это расстояние — не так уж много; я бежал быстро; я не заставил себя долго ждать, когда нашел тело; его белая жилетка и короткая одежда виднелись в тени; он казался совершенно мертвым. Мне показалось, что, когда я впервые взяла его за руку, в его пальцах была какая-то дрожь, но это сразу же прошло. Его глаза и рот были слегка приоткрыты; кровь текла очень быстро, а раны на голове выглядели очень глубокими — ужасающими - как я предположил, они были нанесены фальчионом (название, данное тяжелому деревянному мечу, напоминающему новозеландское оружие); из одного уха и рта текла кровь; вокруг него не было никаких признаков жизни, и я подумал, что он совершенно мертв. Я бы прислонил его к дереву, но его голова выглядела разбитой, и я не осмелился сдвинуть его с места. Я узнал в нем доктора Стерка из артиллерии; на нем было его полковое обмундирование; я не видел его шляпы; когда я увидел его, он был с непокрытой головой.

‘Когда я увидел, что это был доктор Стерк, я испугался; он очень плохо обращался со мной, и меня это возмутило, чего я и не скрывал; и я подумал, что все были бы очень недовольны мной, если бы я был каким—либо образом замешан в этом ужасном происшествии — особенно если бы я не знал, кто это сделал, - и остался наедине с телом так скоро после того, как это произошло. Поэтому я пересек парковую ограду; но к тому времени, когда я приблизился к Баррак-стрит, у меня возникло беспокойство, что в докторе Стерке все еще есть жизнь, и он погибнет из-за отсутствия помощи. Я спустился к реке и вымыл руки, потому что на них была кровь, и, занимаясь этим, по несчастной случайности потерял в воде свою шляпу и не мог ее подобрать. Я немного постоял на берегу реки; это было пустынное место; я думал сначала переправиться там, я был так напуган; однако я передумал и пошел в обход по Кровавому мосту.

Чем дальше я шел, тем больше мне становилось страшно, что Стерк умрет из-за отсутствия помощи, которую я мог бы ему послать; и хотя я думал, что он мертв, меня охватил такой ужас от этого, что я не могу описать. Я увидел двух солдат напротив гостиницы “Королевский дуб” и сказал им, что подслушал, как один парень говорил об офицере, который лежал раненый в Лесу Мясника, недалеко от парковой ограды, и дал им полкроны, чтобы они произвели обыск, что они и пообещали, и забрали деньги.

‘ Я пересек Чертов мост, сел в карету и поехал к Люку Гэмблу. Я ничего не рассказал ему о Стерке; я наболтал ему глупостей и не знал, что даже он может подумать. Я рассказал ему все о "М.М.", то есть о появлении Мэри Дункан; она жила в Лондоне под этим именем и держала меблированных комнату. Я последовал его совету по этому поводу и отплыл на следующее утро. Человек по имени Арчи Дункан покинул Эдинбург, но я проследил его до Карлайла, а оттуда до Йорка, где и нашел его. Он был очень беден и рад услышать, что Демиреп в Дублине и зарабатывает деньги. Когда я вернулся, я был в Розыске за нападение на Стерка.

Я не принял никаких мер предосторожности, не зная, что произошло; но когда мы приехали, Дункан и я, была ночь, и мы отправились прямо к Гэмблу, и он спрятал меня. Я не выходил из его дома, за исключением одной ночи, когда сел в дилижанс. Как вы сейчас услышите, мне было необходимо посетить Чаплизод. Я вышел из машины в ложбинке у Нокмарунского пруда, в парке; ужасная это была ночь — ночь снежной бури, когда бриг разбился о Черную Скалу, ты помнишь. Я хотел получить кое-какие бумаги, необходимые для моего дела против Мэри Дункан. У меня был ключ от стеклянной двери; внутренний замок был сломан, и проникнуть внутрь не составило труда. Но женщины засиделись сверх положенного времени и увидели меня. Однако я забрал бумаги и вернулся, предупредив их, чтобы они молчали. Я еще раз рискнул выйти на улицу, и меня задержали по ордеру за нападение на Стерка. То, что женщины разговаривали, вызвало подозрения офицера.

С тех пор я просидел в тюрьме. Полагаю, там указаны даты моего заключения и освобождения.

И так заканчивается этот черновой набросок с инициалами, я думаю, его собственной рукой, C. N., внизу.

Примерно в половине пятого Наттер приехал на Миллс в карете. Он не поехал через Чаплизод; он был застенчив и хотел немного осмотреться. Поэтому он тайком вернулся домой через ворота Нокмарун-парка. Бедняжка Салли превратилась в своего рода героиню. С диким криком: "О, Чарли!’ - она обвила руками его шею; и ‘добрая маленькая крошка", как обычно называла ее Магнолия, упала в обморок. Наттер ничего не сказал, но отнес ее на руках на диван и сам около минуты очень сильно рыдал, нежно поддерживая ее. Она очень быстро пришла в себя и обняла своего Чарли с таким потоком бессвязных нежностей, приветствий и благословений, что я вообще не берусь описывать. Наттер ничего не говорил. Его руки обнимали ее, и с мокрыми глазами, прикусив нижнюю губу и улыбаясь, он смотрел в ее бедное маленькое диковатое, восхищенное личико, и невыразимый мир эмоций и привязанности сиял в некрасивых линиях и узлах этого старого лица цвета красного дерева; и горничные улыбались, благословляли, любезничали и приветствовали его возвращение домой, добавляя приятного шума, который поразил даже подвыпившего кучера из холла.

‘ О! Чарли, ты у меня быстро, мой дорогой. О! но это чудесно; ты сам — мой Чарли, ты сам по себе — никогда, никогда, о! никогда больше не расставаться!" и так далее.

И так в течение восторженного часа казалось, что они миновали темную долину и стали бессмертными; и для них больше не было боли, печали или разлуки. И, возможно, эти благословенные иллюзии время от времени даруются смертным, подобно кратковременным проблескам рая и далеким видам восхитительных гор, чтобы подбодрить бедных паломников предвкушением тех встреч за рекой, где разлученные и любимые обнимутся.

Не всегда человек, наиболее заинтересованный в слухах, слышит их первым. Рано утром того же дня в Чаплизоде сообщили, что Айронс, клерк, сделал какое-то удивительное открытие относительно лорда Дюнорана и убийства, в котором английские присяжные признали этого аристократа виновным. Если бы люди знали, что Мервин был сыном этого обесчещенного пэра — а в этом любопытном маленьком городке они, без сомнения, уже давно заподозрили бы это, по крайней мере, если бы он называл себя по имени—отчеству Мордонт, - он не захотел бы, чтобы посетитель просветил его через полчаса после того, как слух начал распространяться по улицам и общественным местам деревни. Никто, однако, не думал о надменном и замкнутом молодом джентльмене, который вел аскетический образ жизни в Доме, покрытом Черепицей, и почти никогда не показывался в городе, кроме как в церкви по воскресеньям; и который, когда въезжал на своем черном охотнике в Дублин, избегал деревни и выбирал большую дорогу через Инчикор.

Когда сообщение дошло до него и он услышал, что Лоу, который все знал об этом, был в Фениксе, где он проводил совещание с джентльменом из королевского офиса, наполовину обезумев от возбуждения, он поспешил туда. Там, представившись магистрату и его компаньону, в той маленькой комнатке, где Наттер обычно вел дела своего агентства и где бедняга Стерк с таким бешеным восторгом перечислял арендную плату, гинею за гинеей, за день до того, как ему нанесли смертельный удар, он услышал, как магистрат с такими чувствами, какие можно себе представить, зачитал вслух не только полную и ясную информацию Айронса, но и столь же четкие показания доктора Стерка, и ему стало известно о полной идентификации респектабельного и жизнерадостного Пола Дэнджерфилда с мертвыми и проклятыми. Чарльз Арчер!

Услышав все это, молодой человек поехал прямо в Бельмон, где целых двадцать минут беседовал с генералом наедине. Они расстались очень дружелюбно, но дам он не увидел. Генерал, однако, не успел попрощаться с ним на крыльце, как направился в гостиную и, разгоряченный своей удивительной тайной, сначала очень серьезно и почти взволнованно велел маленькой ‘Туди", как он называл свою дочь, убегать и оставить его наедине с тетей Ребеккой, после чего, предвосхитив властный призыв этой леди объясниться, рассказал ей в своей грубой, солдатской манере удивительную историю.

Тетя Бекки была совершенно сбита с толку. Редко прежде в своей жизни она была так увлечена. Какой чудесный поворот судьбы! Какое чудесное избавление и мстительность для бедного молодого лорда Дюнорана! Какое поразительное разоблачение этого негодяя мистера Дейнджерфилда!

- Какое счастливое спасение выпало на долю ребенка! - вмешался генерал в довольно раздраженном порыве благодарности.

- И как искусно они с милордом умудрились скрыть свою помолвку! - продолжала тетя Ребекка, прикрывая свое несколько смущенное отступление.

Но, так или иначе, тетя Ребекка ни в коем случае не рассердилась. Напротив, любой, кто хорошо знал ее, понял бы, что с ее души свалился огромный груз.

Последствия заключения Дэнджерфилда по этим ужасным обвинениям не ограничивались полностью Домом с Черепичной крышей и жителями Бельмонта.

Как только наш друг Клафф был полностью уверен, что Дэнджерфилд находится под стражей тюремщика и что его старая теория о некоем двойном заговоре, осуществляемом этой интригующей личностью с целью завладеть рукой и тысячами тети Ребекки, отныне и навсегда несостоятельна, он немедленно написал в Лондон, чтобы отменить приговор "пеликану". Ответ, который в те дни ожидался довольно долго, не был приятным и представлял собой простой отказ расторгнуть контракт.

Клафф в бешенстве отнес этот образец меркантильной наглости своему адвокату. Однако дюжий капитан, несомненно, был виноват, и с тяжелым сердцем он написал письмо, умоляя их как можно скорее продать птицу в Лондоне за его счет и взыскать с него разницу. ‘ Негодяи! — они сами купят его за полцены и возьмут с меня еще процент; но что, черт возьми, я могу сделать лучше?

В должное время, однако, пришел ответ, информирующий капитана Клаффа о том, что его письмо прибыло слишком поздно, поскольку птица, в соответствии с содержанием его заказа, была отправлена для него в Дублин на "Прекрасной Венере" под присмотром соответствующего лица в предыдущий четверг утром. Добрая миссис Мейсон, его квартирная хозяйка, понятия не имела, что было причиной ужасного переполоха в комнате капитана; отрывистых и яростных монологов; топанья капитана взад и вперед по полу; и ощутимых ушибов, нанесенных ее мебелью. Настроение у капитана в тот вечер было не очень приятное, к тому же он был беспокойным и лихорадочным, каждую минуту ожидая записки из города с уведомлением о ее прибытии.

Однако неделю или две спустя он приехал в Бельмонт пешком и получил очень утешительный прием от тети Бекки. Он заговорил на свои старые темы и о Паддоке, был, как обычно, очень дружелюбен и заступался; более того, она, наконец, проявила признаки уступчивости.

- Что ж, капитан Клафф, скажите ему, что, если ему захочется прийти, он может прийти и быть на старых дружеских началах; но не забудьте сказать ему, что всем этим он обязан вам.

И действительно, говоря это, тетя Ребекка опустила глаза на свой веер; и Клаффу показалось, что она слегка покраснела и к тому же смутилась; после чего галантный парень пришел в такой восторг, что рассказал ей все о пеликане, отвергнув как недостойный рассмотрения, при обстоятельствах, столь сулящих неминуемые перспективы, небольшой план, который он составил о том, чтобы держать птицу в частном порядке в Дублине и искать покупателя.

Бедняжка Паддок, с другой стороны, более чем за неделю до получения этого мирного послания услышала всю историю помолвки Гертруды с лордом Дюнораном, как мы теперь можем называть мистера Мервина, с такими чувствами, о которых можно только догадываться. Его сердце, конечно, было разорвано; но, получив несколько десятков подобных ранений в этой области в других, не менее мучительных случаях, он выздоровел со всеми благоприятными симптомами, и его раны зажили с первого раза. Он действительно носил свои цепи очень легко. Железо не проникло в его душу; и хотя, конечно, ‘он всю свою жизнь не переставал думать об образе своей мимолетной мечты — прекрасной нимфе Бельмонта", я никогда не слышал, чтобы его талия стала еще тоньше или чтобы его сон или аппетит пострадали в период его отчаяния.

Славный малыш был очень рад услышать от Клаффа, который относился к нему самым снисходительным образом, что тетя Ребекка согласилась еще раз снискать его расположение.

- Дело в том, Паддок, что я, пожалуй, могу пообещать, что в этой области тебя больше никогда не поймут превратно, - сказал Клафф с загадочной улыбкой.

- Уверена, дорогой Клафф, я, как и должна, благодарна вам за вашу великодушную мольбу о моем несчастье, и я ценю добрую волю этой замечательной леди так же высоко, как и все остальные, и, кроме того, в неоплатном долгу перед ней за заботу и доброту, каких не смогли бы проявить многие матери.

‘ В самом деле, мама! Паддок, мальчик мой, ты забываешь, что ты не цыпленок, - сказал Клафф, слегка взвинченный.

- А завтра я непременно засвидетельствую ей свое почтение, - сказал лейтенант, не отвечая на замечание Клаффа.

Итак, Гертруда Чаттсуорт после долгих волнений, часто приводивших ее в отчаяние, наконец обрела покой и блаженство в полной уверенности в любви, которая отныне должна была стать ее главным земным счастьем.

‘ Мадам была очень хитрой, ’ сказала тетя Бекки, слегка покачав головой и насмешливо улыбнувшись, и подняла сложенный веер большим и указательным пальцами, изображая угрозу, когда посмотрела на Гертруду. — Но, мистер Мордонт, в тот самый день ... в тот самый день, когда мы так приятно позавтракали на траве... когда, как я и думал, она подарила вам покой... Все было совсем наоборот, и вы заключили небольшую помолвку и с тех пор так ловко дурачили стариков.

‘ Вы простили меня, дорогая тетя, ’ сказала молодая леди, очень нежно целуя ее, ‘ но я никогда до конца не прощу себя. В минуту сильного волнения я поспешно дал обещание хранить тайну, которое с того момента, как это было сделано, стало для меня нескончаемым беспокойством, горем и упреком. Если бы вы, моя дражайшая тетушка, знали, как знаетон, все тревоги или, скорее, ужасы, которые я испытывала в тот тревожный период сокрытия...,,

‘ В самом деле, дорогая мадам, ’ сказал Мордонт, или, как мы теперь можем называть его, лорд Дюноран, приходя на помощь, — это все моих рук дело; только на мне лежит вся вина. Вряд ли это было эгоистично. Я не мог рисковать потерей своей возлюбленной; и пока мое положение не улучшилось, заявить о нашем положении означало бы слишком уверенно потерять ее. С этого момента я покончил с тайной. Уменя никогда не будет секретов от нее, как и у нее от тебя.

Он взял тетю Бекки за руку. - Я тоже прощен?

Он подержал ее секунду, а затем поцеловал.

Тетя Бекки улыбнулась, слегка покраснев, опустила глаза на ковер и на мгновение замолчала; а затем, как им потом показалось немного странным, она сказала:

- Тот цензор, должно быть, более суровый, чем я, который сказал бы, что сокрытие сердечных дел никогда не имеет оправдания; и, право же, моя дорогая, - добавила она совершенно смиренно, - я почти думаю, что ты была права.

Внешность и настроение тети Бекки улучшились с момента этого приготовления эклера. С ее души явно свалился груз. Будем надеяться, что ее утешение и восторг были совершенно бескорыстными. Во всяком случае, ее сердце пело от тихой радости, а хорошее настроение было безграничным. Поэтому она встала, держа руку лорда Дюнорана в своей, и, обвив своей белой рукой шею племянницы, она целовала ее снова и снова, очень нежно, и сказала:

- Как ты, должно быть, счастлива, Гертруда! - и она быстро вышла из комнаты, вытирая слезы.

Она действительно была счастлива, и не в последнюю очередь потому, что покончила с этой секретностью, которая была так полна самобичевания, а иногда и недоверия. С вечера того ужина в Королевском доме, когда в муках ревности она чуть было не раскрыла бедняжке Лили тайну их помолвки, вплоть до последнего момента, когда она скрыла это, часы ее жизни были омрачены заботами и беспокойством.

Теперь все шло благополучно для Мервина — или давайте впредь называть его лордом Дюнораном. Вопреки объединенным показаниям Стерка и Айронса, двух независимых свидетелей, корона придерживалась мнения, что негодяй Арчер не мог обеспечить никакой защиты. Оба свидетеля недвусмысленно подтвердили факт двух убийств. Переписка, впоследствии зачитанная в Ирландской палате лордов, велась между ирландскими и английскими судебными приставами короны — поскольку дело по многим причинам было признано важным — относительно того, за какое преступление его следует судить в первую очередь — за убийство Стерка или Боклерка. Последнее было в этом отношении наиболее важным — от этого зависела отмена конфискации, разорившей семью Дюноран.

- Но вы не забываете, сэр, - сказал мистер адвокат, посовещавшись, - что присяжные коронера вынесли решение по делу фело де се против него?

‘ Нет, сэр, ’ ответил королевский юрисконсульт, очень довольный тем, что поправил мистера атторнея. "Присяжные, приведенные к присяге, установили только, что он умер своей смертью, но от подагры ли у него в желудке, или от другой болезни, или от яда, они точно не знали; следовательно, такого вердикта коронера не было, и, следовательно, конфискации не было".

‘ И я рад это слышать от всего сердца. Я видел молодого джентльмена, и он очень симпатичный молодой аристократ, - сказал мистер атторней. Возможно, ему было бы все равно, если бы это выражение его доброй воли дошло до милорда.

Однако результатом стало то, что их заключенного впервые судили в Ирландии за убийство доктора Барнабаса Стерка.

Также обнаружилось несколько незначительных, но зловещих улик. Капитану Клаффу было совершенно ясно, что он видел какой-то инструмент в руке заключенного в ночь убийства, когда он так неожиданно заглянул в маленькую спальню Медного замка. Положив полотенце, он поднял его с унитаза, где оно лежало. Он напоминал рукоятку хлыста — был примерно на дюйм длиннее ножной палочки, а толстый конец на шесть или семь дюймов выдавался в виде ряда круглых полос или колец. Он вымыл его толстый конец в тазу; казалось, в нем была пружина, и Клафф подумал, что это что-то вроде заряженной дубинки. В те дни грабежи и нападения были таким же обычным делом, каким они собираются стать снова, и во владении таким защитным оружием не было ничего примечательного. Дэнджерфилд лишь раз или два торопливо пропустил его через воду, завернул в красный носовой платок и бросил в свой ящик, который запер. Когда Клаффу показали хлыст, который имел грубое сходство с этим инструментом и который, как предположил Лоу, был единственным, что Клафф действительно видел, доблестный капитан безапелляционно отмахнулся от него. Ничего подобного. Рукоятка хлыста была легкой по сравнению с ней и слишком длинной, чтобы поместиться в ящике стола.

Итак, ужасные переломы, которые почти разорвали череп Стерка, в точности соответствовали ранам, которые мог нанести такой инструмент, и трубчатый кусок сломанного железа длиной около двух дюймов, точно соответствующий форме снаряда, описанного Клаффом, действительно был обнаружен в сточной канаве Латунного замка. Он побывал в огне, и древесина или китовый ус полностью сгорели. Было высказано предположение, что Дэнджерфилд решил, что это свинец, и, обжег ручку, сломал металл, который не смог расплавить, и разделался с ним наилучшим из возможных способов. Таким образом, приготовления были продолжены, и на предсмертное заявление Стерка, сделанное под присягой поздно вечером накануне его роспуска, в полном сознании его приближающейся смерти, конечно, положились, и очень симметричный и логичный законопроект лежал, аккуратно составленный, в канцелярии короны, ожидая следующего распоряжения от округа.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XCVII.

В КОТОРОМ ПРИБЫВАЕТ ОБЕДИЯ.

Тем временем наш достойный маленький лейтенант Паддок, к этому времени вполне смирившийся с новым положением вещей, подошел к Бельмонту, думая гораздо больше — так велики человеческие капризы — о предстоящем свидании между ним и тетей Бекки, чем о маленьком романе, который так неожиданно вспыхнул около двух недель назад.

Он действительно увидел мисс Гертруду и милорда Дюнорана, идущих бок о бок по малберри-уок у реки; и хотя он выглядел и чувствовал себя немного странно, возможно, немного нелепо, он не вздохнул, не пробормотал строфу и не почувствовал учащенного сердцебиения; но подошел к входной двери и спросил мисс Ребекку Чаттсуорт.

Тетя Бекки встретила его в гостиной. Она была очень бледна, говорила очень мало и очень мягко для нее. В примирении двух людей противоположного пола — несмотря на большую разницу в возрасте — почти всегда присутствует какой-то маленький ингредиент чувства.

Дверь закрылась, и в вестибюле послышался невнятный шепот Паддока. Затем наступила тишина, или, возможно, кто-то говорил еще тише. Затем тетя Бекки заплакала, и сквозь это послышался воркующий голос лейтенанта. Тогда тетя Бекки, все еще плача, сказала :

— Дольше, чем вы думаете, лейтенант; два года и больше - всегда! И голос лейтенанта снова повысился; и она сказала: "Какой я была дурой!" — что снова утонуло в акценте Паддока; и дверь гостиной распахнулась, и тетя Ребекка взбежала по лестнице, прижимая носовой платок к покрасневшим носу и глазам, и захлопнула за собой дверь своей спальни, как воспитанница школы-интерната.

И в холле послышался голос генерала, выкрикнувшего "ленч"; и Доминик повторил объявление Паддоку, который стоял, необычайно бледный и совершенно ошеломленный, держась за ручку открытой двери гостиной и нерешительно поглядывая в сторону спальни, как будто ему было неясно, не входит ли в его обязанности последовать за тетей Бекки. Однако, когда ему сказали во второй раз, что генерал ждет его к ленчу, он понял смысл послания и немедленно спустился в гостиную.

Генерал, и милорд Дюноран, и мисс Гертруда, и достопочтенный отец Роуч были там; а тетя Бекки, будучи занята другими делами, не смогла прийти.

Паддок за ленчем был рассеян, испуган, по большей части молчалив; за время этой дружеской трапезы он произнес всего две—три фразы, урывками; и один раз он отрывисто рассмеялся шутке, которой не слышал. Он также выпил три бокала портвейна.

Тетя Ребекка встретила его в холле в накинутом капюшоне. Она спросила его с наигранной небрежностью, пристально глядя на часы и почти стоя к нему спиной:

- Лейтенант, не пройдетесь ли вы со мной по саду?

На что Паддок, почти вздрогнув — ибо он не видел ее, пока она не заговорила, — и, честное слово, это факт, к тому же покраснев, — внезапно улыбнулся, поклонился и вполголоса подобающим образом ответил; и они вышли вместе в сад и долго ходили взад и вперед по одной и той же дорожке, причем никто, кроме Питера Брайана, садовника, которого они не видели, не наблюдал за ними.

Когда они подошли к белой калитке, ведущей в сад, тетя Ребекка поспешно выпустила его руку, на которую опиралась; и они вместе очень приветливо вернулись в дом; и там тетя Бекки шепотом, немного торопливо попрощалась с ним; и Паддок, как только нашел Доминика, спросил генерала.

Он спустился к реке, и Паддок последовал за ним. Проходя по двору, он поднял голову; в окне виднелось какое-то лицо. Он широко улыбнулся, приподнял шляпу и прижал ее к сердцу, чувствуя себя совершенно сбитым с толку, как человек во сне; и в таком состоянии он направился к берегу реки.

Они не пробыли вместе и минуты, когда дородный генерал запрокинул голову, глядя прямо ему в лицо; а затем он отступил сначала на один, потом на другой толстый маленький шаг назад и ткнул своей тростью прямо под ребра пухлого маленького лейтенанта, затем, приблизившись к нему, он пожал обе руки Паддока обеими руками и от души расхохотался.

Затем он взял Паддока под мышку. Паддоку пришлось нагнуться, чтобы поднять шляпу, которую генерал уронил. И вот генерал медленно ведет его к дому; иногда слегка толкая локтем под ребра; иногда останавливая и беря его за воротник большим и указательным пальцами, слегка выталкивая наружу и оглядывая с каким-то самодовольством, и смеясь, и кашляя, и улюлюкая, и снова хохоча, почти до удушья; и в целом необычайно шумно, и весело, и фамильярно, как показалось Клаффу, наблюдавшему это зрелище с аллеи.

Мистера Стерлинга вряд ли бы так позабавил подобный каприз миссис Хидлберг, но наш честный генерал не был особым поклонником денег — он тоже был богат, и его дочь с большим приданым собиралась замуж за пэра, и, помимо всего этого, хотя он любил "сестру Бекки", ее ярмо раздражало его; и я думаю, что он не совсем сожалел о том, что ему дали немного больше свободы.

В тот же самый момент честный Питер Брайен, поставив свою корзину с зимней зеленью на кухонный стол, возбудил свою аудиторию, рассказав им с широкой ухмылкой и ругательством, что он видел, как лейтенант Паддок и тетя Ребекка целовались в саду, при этом смачно чмокнув: ‘клянусь силами, в трех ярдах от его локтя, когда он наклонялся, срезая зелень!’ Услышав это богохульство, старая миссис Дороти, горничная тети Ребекки, пришла в такую ярость, что встала и вышла из кухни, не сказав ни слова. Шумиха там, однако, была безмерной; и госпожа Дороти слышала болтовню и смех, быстрый и яростный, у себя за спиной, пока не добралась до холла.

Капитан Клафф спрашивал о тете Ребекке, когда Паддок и генерал подошли к двери в холл, и был удивлен, узнав, что ее нигде не видно. "Если бы она знала, что это я, - подумал он, - но это неважно".

- О, мы могли бы сказать вам об этом, а, Паддок? - воскликнул генерал. - Сегодня не все могут увидеть мою сестру, капитан; очень необычная встреча, а, Паддок? - и лукаво подмигнул и хихикнул.

Клафф слегка улыбнулся и выглядел довольно смущенным, но довольным собой; его взгляд торопливо пробежался по окнам фасада, проверяя, не выглядывает ли тетя Бекки, потому что ему показалось, что в насмешке генерала было что-то особенное и что леди, возможно, сказала бедному маленькому Паддоку больше, чем намеревалась, о галантном посреднике; и что, на самом деле, он каким-то образом стал темой небольшого сентиментального откровения леди. Что, черт возьми, еще они оба могли иметь в виду, расспрашивая Клаффа о ней?

Они с Паддоком не прошли и половины короткой аллеи, когда Клафф сказал со смущенной улыбкой:

‘Мисс Ребекка Чаттсворт кое-что обронила в разговоре с вами, Паддок, я вижу это достаточно ясно, мой дорогой друг, против чего у генерала нет возражений, и, черт возьми, я сам ничего не вижу. Послушайте, я могу и послушать, а? Осмелюсь сказать, что большого вреда в этом нет.

Поначалу Паддок был сдержан, но, вспомнив, что ему предоставили полную свободу говорить, кому заблагорассудится, он решил не стесняться и предложил, ради тишины и более продолжительной беседы, отправиться в обход на пароме.

- Нет, благодарю вас, с меня хватит; мы можем идти так тихо, как вам нравится, и, если понадобится, повернуть немного назад.

Так медленно, бок о бок, братья-офицеры направились к мостику; и маленький Паддок, с серьезным выражением лица и пылающими щеками, глядя прямо перед собой, сделал свое поразительное открытие.

Паддок рассказывал все очень просто и доходчиво, и Клафф слушал его в полной тишине; и как раз в тот момент, когда он сообщил главный факт, что он, лейтенант, собирается жениться на мисс Ребекке Чаттсуорт, дойдя до вехи на тропинке, капитан Клафф поднял ногу, не сказав Паддоку ни слова, и начал дергать за ремешок своих штанин с мрачной красной ухмылкой и несколькими невнятными проклятиями в адрес изготовителя изделия.

- И леди имела снисхождение сказать, что я нравлюсь ей по меньшей мере два года.

‘ И она ненавидит вас, как яд, насколько мне доподлинно известно, ’ рассмеялся капитан Клафф, очень сердито, подавляя свои чувства. Так они прошли еще немного в молчании, и Клафф, который, сильно покраснев, с сильно растянутым и опущенными уголками рта, пристально смотрел вперед, внезапно воскликнул:

-Ну?

— Я понимаю, Клафф, - сказал Паддок. - Ты считаешь это неблагоразумным... Ты думаешь, мы можем не быть счастливы?

—Предусмотрительно, - рассмеялся Клафф, вкладывая в свой смех множество неприятных смыслов, и через некоторое время спросил: - И генерал знает об этом?

- И благосклонно одобряет это, - добавил Паддок.

— А что еще он может сделать? - усмехнулся Клафф. - Это прекрасная фантазия - они такие мошенники! Ведь ты, наверное, почти ее внучатыйсын, мой дорогой Паддок, ха-ха-ха. Это нелепо; ты на шестнадцать лет моложе меня.

"Если вы не можете меня поздравить", то было бы добрее ничего не говорить, капитан Клафф; и никто не должен говорить в моем присутствии об этой леди иначе, как с должным уважением; и я ... я думал, Клафф, вы пожелали бы мне всего наилучшего, пожали руку и сказали что—нибудь ... что—нибудь...

‘ О, что касается этого, ’ сказал Клафф, снова подавляя свои эмоции, довольно неуклюже пожимая руку Паддоку и пытаясь улыбнуться, — я желаю вам добра, видит Бог, всего хорошего; почему бы и мне не пожелать, клянусь Богом? Знаешь, Паддок, это я свел вас вместе. И... и ... могу ли я упомянуть об этом?

Паддок подумал, что будет лучше, если новость будет объявлена из Бельмонта.

- Что ж, я и сам так думаю, - сказал Клафф и погрузился в молчание, пока они не расстались на углу широкой улицы Чаплизод, после чего Клафф с поразительной быстротой направился к себе домой.

- А вот и капитан Клафф, - сказала миссис Мейсон пухлому юноше, который только что вернулся из Лондона и стоял рядом с водителем автомобиля с низким задним сиденьем, и отдала честь капитану, который вошел, не обратив на нее никакого внимания.

- Малыш Билл, будьте добры, капитан.

- В чем дело? - мрачно спросил капитан.

- Обедиар пришел, сэр.

‘ Обедиар! - воскликнул капитан. - О какой чуме вы говорите, сэр?

‘ Мы даем ему имя Обедиар, сэр. Пеликан, сэр, от мистера Дж. Гамбург и Слайх.

И молодой человек откинул кусок зеленого сукна и увидел Обедиара, который со спокойным выражением лица смотрел на капитана сквозь прутья прочной деревянной клетки. Я сомневаюсь, что капитан когда-либо выглядел таким сердитым ни до, ни после этого. Он свирепо посмотрел на пеликана, стиснул зубы и даже потряс зажатой в кулаке тростью; и если бы он был хоть чуточку менее благоразумен, я думаю, Обедиар тут же переспал бы со своими отцами.

Клафф резко обернулся и рывком развернул газету.

‘ И для чего, черт возьми, все это нужно, сэр? десять—двенадцать фунтов десять шиллингов за перевозку и уход в пути — и двадцать пять, клянусь Богом, сэр - недалеко от сорока фунтов, сэр, — взревел Клафф.

- Куда мне его отвезти, сэр? - спросил водитель.

Капитан прокричал адрес, который мы здесь печатать не будем.

‘ Будь он проклят— будь проклята скотина! сорок фунтов! - и капитан громко выругался. - Ты негодяй! Избавь весь концерн от этого, сэр. Прогоните его, сэр, или, клянусь Юпитером, я переломаю вам все кости, сэр.

И капитан взобрался по ступенькам и сел, тяжело дыша, и услышал, как за окном кучер советует что-то насчет того, чтобы переодеть птицу капитана в ливрею "до тех пор, пока он не расквитается", а сам он обязуется ждать напротив двери своей квартиры, пока не будет оплачен его проезд из Дублина.

Хотя Клафф иногда поддавался гневным страстям, в целом он был, по-своему, длинноголовым парнем. Он ненавидел закон, особенно когда у него было тяжелое дело; и соответственно он снова спустился вниз, комкая в руке проклятый счет, и сказал человеку, что не винит его за это, хотя все это было навязчиво; но что лучше, чем говорить об этом, он заплатит по счету и покончит с этим; и он снова уставился в лицо пеликану с выражением укоренившегося отвращения, и кроткая птица захлопала клювом, возможно, ожидая подкрепления, и посмотрела на капитана с безмятежным выражением лица. самодовольство, весьма провоцирующее в данных обстоятельствах.

‘ Как, черт возьми, людям могут нравиться такие уродливые, идиотски выглядящие, эгоистичные, бесполезные животные; и, клянусь Джорджем, от них пахнет хорьком — будь оно проклято! но у некоторых людей чертовски странные фантазии не только в одном вопросе. Скотина! клянусь душой, я бы хотел пристрелить ее.

Однако, после долгих споров по поводу блюд и множества клятв доблестный капитан с тяжелым и гневным сердцем оплатил счет; и хотя он поклялся в своей гостиной, что съест пеликана раньше, чем его получит тетя Ребекка, он передумал и по этому поводу, и в тот же вечер блюдо прибыло в Бельмонт с его почтительными комплиментами.

Вскоре Клафф пришел к выводу, что он полностью владеет своей тайной, и решил надежно хранить ее. В тот же вечер в столовой, а потом в клубе, он намекнул, что ему удалось проявить очень милую и деликатную дипломатию, о которой в Бельмонте не подозревала ни одна живая душа; и что, клянусь Богом, он думал, что они вытаращат глаза, когда услышат это. Он работал как лорд-канцлер, чтобы добиться этого; и он думал, что теперь все довольно хорошо улажено. И Чейплизодцы в целом, и Паддок, так же безоговорочно, как и все остальные, и тетя Ребекка, если уж на то пошло, тоже до конца своих дней верили, что Клафф устроил этот брак и был настоящим другом маленького Паддока.

Клафф так и не женился, но постепенно возмутительно располнел и мучительно страдал подагрой; но всегда был хорошо одет, мужественно пристегнут и, осмелюсь сказать, благодаря применению механики стал на два дюйма меньше в обхвате, чем могла бы дать ему природа.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XCVIII.

В КОТОРОЙ ЧАРЛЬЗ АРЧЕР СТАВИТ СЕБЯ ВО ГЛАВЕ СТРАНЫ.

Волнение в Чапелизоде было велико, когда стало известно, что против Чарльза Арчера был предъявлен настоящий счет за убийство Барнабаса Стерка. И действительно, повсюду за этим делом следили с необычайным интересом; и когда настал решающий день, и старый судья, нахмуренный, желтый и сердитый, взошел на скамью подсудимых, и присяжные были вызваны, и начались вызовы, и мрачный, похожий на джентльмена человек с седыми волосами и правой рукой на черной шелковой перевязи, что-то шепча своему адвокату и время от времени проводя карандашом левой рукой черточку своему адвокату с этим неописуемым видом уверенности и почти вызова, заявил в обвинительном заключении "не виновен", и ужасный факт был доказан. начались дела дня, суд был переполнен, как это редко бывало раньше.

Короткое, ясное, ужасное заявление раскрыло дело в пользу короны. Затем были представлены предсмертные показания Стерка; затем был вызван клерк Айронс, который рассказал свою историю упрямо и внятно, и его нельзя было поколебать. ‘Нет, неправда, что его когда-либо держали в сумасшедшем доме". ‘У него никогда не было белой горячки’. ‘Он никогда не слышал, чтобы его жена считала его сумасшедшим’. ‘Да, это правда, что он пообещал серебро своего хозяина в "Пестрой лошади’ в Ньюмаркете"". - "Он знал, что это уголовное преступление, но именно заключенный вбил ему это в голову и подтолкнул его к этому’. - "Да, он мог бы поклясться в этом". - "Он несколько раз разговаривал с лордом Дюнораном, когда проезжал под именем Мервин, на тему того, что с его отцом поступили несправедливо’. ‘ Он никогда не получал никаких обещаний от милорда на случай, если тот возложит вину за это убийство на кого-то другого, а не на своего отца. Был вызван наш друг, капитан Клафф, который дал свои показания несколько грубовато и безапелляционно, но в целом эффективно.

Чарльзу Наттеру, после некоторого совещания шепотом, тоже позвонили, и он рассказал то, что мы услышали. ‘ Да, он был арестован за убийство доктора Стерка и теперь выпущен под залог, чтобы ответить по этому обвинению. Затем последовали некоторые обстоятельства, об одном из которых, обнаружении предмета, предположительно являющегося орудием, с помощью которого было совершено убийство, я уже упоминал. Затем появились некоторые свидетельства, любопытные, но вполне ясные, показывающие, что Чарльз Арчер, погибший во Флоренции, был не тем Чарльзом Арчером, который убил Боклерка, а джентльменом, который служил в армии, а затем два года находился в Италии на службе в лондонской фирме, занимавшейся произведениями искусства, и фактически проживал в Италии в то время, когда произошло убийство в Ньюмаркете, и что попытка представить его как человека, давшего показания против покойного лорда Дюнорана, была тщательно продуманной и хитроумной уловкой заключенного в в баре. Затем последовали медицинские показания.

Был допрошен Пелл, который произнес всего полдюжины заученных фраз; Тул, более пространный, провел оскорбительное сравнение уже упомянутого фрагмента железа и очертаний переломов на голове покойного; а Диллон был допрошен в целом и не подвергался перекрестному допросу. Затем последовала защита.

Суть заключалась в том, что к Стерку вернулся дар речи благодаря решительному вмешательству заключенного у стойки, что маловероятно, если он тем самым губил себя! Что мозг Стерка был раздроблен и не очистился от галлюцинаций перед смертью; что после того, как он рассказал чудовищный сон, во всех его частях невероятный, который был единственным основанием обвинения против этого во всех отношениях респектабельного и выдающегося джентльмена, стоявшего перед ним, клерк Айронс, кое-что услышав об этом, задумал присягнуть на верность той же истории с явной целью заручиться тем самым расположением молодого лорда Дюнорана, с которым он совещался по этому самому вопросу, ни разу не обмолвившись ни словом против мистера Пола Дэнджерфилда до конца своей жизни. Сон доктора Стерка был разглашен, и в его интригующий и беспринципный ум пришла мысль возложить вину за убийство Боклерка на этого джентльмена, обладавшего богатством, семьей и положением в обществе.

Мистер Дэнджерфилд на скамье подсудимых иногда кивал, или усмехался, или ухмылялся впалыми щеками, или качал головой в унисон мимолетному настроению оратора, время от времени бросая быстрый взгляд в этой накаленной атмосфере, переходящей в сумерки, на присяжных, предсказывающих его судьбу, но в целом с мужественным, саркастичным, а временами и несколько обиженным видом, как будто хотел сказать: ‘Это слишком хорошая шутка, что я, Пол Дэнджерфилд, эсквайр, человек светский, с таким выражением лица". мой известный персонаж, стоящий почти двести тысяч фунтов стерлингов, должен стоять здесь по обвинению в убийстве несчастного врача из Чаплизода! Минуты тянулись незаметно; судья прочитал свои записи при свете свечи и с сухим и раздраженным акцентом решительно обвинил этого человека честного, модного и с гинеями; и, казалось, его нисколько не смутила мысль о его повешении.

Когда присяжные вошли, он поставил на скамью немного супа и с большим шумом прихлебывал его. Мистер Дэнджерфилд пожал руку своему адвокату, ухмыльнулся и что-то прошептал. Многие присутствующие почувствовали себя неловко и побледнели в напряженном ожидании, и все взгляды были прикованы к подсудимому с грубым любопытством, которого он, казалось, решительно не замечал; прошло пять минут, и еще минута или две — это показалось очень долгим временем — минутные стрелки часов едва двигались вообще, — а затем дверь комнаты присяжных открылась, и джентльмены, спотыкаясь, вошли, снимая шляпы, и воцарилась тишина. В этом не было необходимости, и бригадир с очень бледным и испуганным лицом протянул бумагу.

И простое послание прозвучало через суд —

-Виновен!

И мистер Дэнджерфилд поклонился и поднял бледное, улыбающееся лицо, все теперь блестевшее от легкой влаги.

Затем среди руководителей обвинения послышался шепот; и ведущий встал, чтобы сказать, что в связи с сообщением представителей закона Англии, согласно которому заключенному должно быть предъявлено тяжкое обвинение, влекущее серьезные последствия для других — за убийство, он имел в виду мистера Боклерка, — корона желает, чтобы он остался на скамье подсудимых до тех пор, пока другая сторона не предпримет определенные шаги по этому делу. Затем суд поинтересовался, рассмотрели ли они то-то и то-то; и предводитель объяснил и удовлетворил его светлость, который отдал соответствующий приказ. И мистер Дэнджерфилд с ухмылкой отвесил низкий поклон его светлости и такой же кивок его советнику; и он повернулся, и тюремщик и темнота приняли его.

Мистер Дэнджерфилд, или, лучше сказать, злодей Чарльз Арчер, с присущей ему быстротой и хладнокровием воспользовался паузой, чтобы испробовать все влияние, которое он когда-то мог привести в действие, и как бы собраться с силами для могучей схватки с королем ужасов, когда его бледные пальцы постучат в дверь его камеры. Я видел два его письма, написанных с непревзойденным правдоподобием и ловкостью, которые дали мне в целом очень высокое представление о его способностях. Но все они были приняты с ужасающей холодностью или абсолютным молчанием. Против интуиции не было никаких аргументов. Каждый человек чувствовал, что вердикт верен и что решение, когда оно будет вынесено, будет правильным: и отшатнулся от улыбающегося джентльмена, над белой головой которого, словно дьявольская слава, висел пеньковый круг. Дейнджерфилд, обладавший чем-то от наполеоновского умения никогда не "создавать картины" для себя, увидел этот факт в его буквальности и смирился с ним.

Он был большим любимцем тюремщика, с которым, пока тот распоряжался его деньгами, обращался откровенно и по—дружески, и который часто засиживался с ним до часу ночи и получал огромное удовольствие от его историй, ибо саркастичный светский человек не утратил ни одного из своих забавных качеств; и — когда усталость от его бесплодной переписки закончилась - спал, ел и пил почти как обычно.

Этот Великан Отчаяния, который носил ключи на поясе, не часто приглашал в свой замок столь знатного паломника, и втайне был польщен его фамильярностью, и ободрял его дьявольским весельем, и был вполне готов немного смягчить правила, а место сделать как можно более приятным для своего выдающегося гостя, и дать ему фактически все, чего только могло пожелать его сердце, за исключением шанса на побег.

- У меня остался один ход — ничего особо выдающегося, — но иногда, знаете ли, достаточно плохой карты, чтобы выиграть взятку. Между нами, мой добрый друг, я должен сказать кое-что, что очень обяжет милорда Дюнорана выслушать. Милорд Таунсенд захочет, чтобы за него проголосовали. Он намерен немедленно доказать свое звание пэра и может подвезти беднягу, понимаете?

Итак, на следующий день приехали милорд Дюноран и мировой судья, но не мистер Лоу — мистер Дейнджерфилд выказывал к нему презрение и предпочитал любого другого. Итак, на этот раз это был мистер Армстронг, и это все, что я о нем знаю.

Лорд Дюноран был бледнее обычного; более того, ему захотелось упасть в обморок в присутствии человека, который сделал его жизнь такой неописуемо несчастной, и за все время беседы он произнес едва ли шесть предложений и ни одного слова упрека. Злодей был повержен. Этого было достаточно.

Мистер Дейнджерфилд, пожалуй, был немного взволнован. Он говорил более многословно, чем обычно, и раз или два на его бледном лбу и висках выступил легкий румянец. Но в целом он был все тем же бойким, сардоническим собеседником и вежливым джентльменом, с которым мистер Мервин так часто беседовал в Чаплизоде. В этом случае его повествование текло непрерывно и легко, но было полно ужасов, как сатанинские грезы.

‘ Клянусь честью, сэр, ’ сказал Пол Дэнджерфилд, высоко подняв голову, ‘ я не питаю к мистеру Лоу недоброжелательства. Он, вы уж меня извините, ловец воров по натуре. Он ничего не может с этим поделать. Он думает, что действует из чувства долга, общественного духа и других прекрасных побуждений; я знаю, что это просто неудержимый инстинкт. Уверяю вас, я никогда еще ни к кому не питал ни малейшей неприязни. Мне пришлось удалить две или три, не потому, что я их ненавидел — ни одна пуговица меня не волновала, — а потому, что их существование было несовместимо с моей безопасностью, которая, сэр, для меня важнее всего, как и ваша для вас. Человеческие законы мы уважаем — ха-ха! — вы и я, потому что они служат нашему удобству, и только до тех пор, пока. Когда они стремятся к нашему уничтожению, это, конечно, совсем другое дело.

Следует признать, это было достаточно откровенно; здесь не было никакой сделки; и каким бы ни был план мистера Дейнджерфилда, он определенно не включал в себя предварительное заключение условий с лордом Дюнораном, смягчение или сокрытие того, что он сделал. И он пошел дальше.

‘ Я верю в удачу, сэр, и в этом суть моего кредо. Я был неправ, взяв эти деньги у Боклерка, когда я это сделал, это было в разгар мрачной череды неудач. Однако в том, чтобы забрать его, не было ничего несправедливого. Этот человек был мошенником. На самом деле она принадлежала не ему, и никто не мог сказать, кому она принадлежала; она принадлежала ему не больше, потому что я нашел ее в его кармане, чем если бы я нашел ее в бочке в открытом море. Я убил его, чтобы помешать ему убить меня. Точно по тем же мотивам, хотя в вашем случае они не столь разумны и не столь оправданны, как те, по которым во имя справедливости, что означает всего лишь коллективный эгоизм моих собратьев, вы хладнокровно замышляете публично предать меня смерти. Просто вы, джентльмены, считаете, что это способствует вашей безопасности. Таков дух человеческих законов. Я аплодирую и применяю это в своем собственном случае. Прошу вас, сэр" (обращаясь к мистеру Армстронгу), "окажите мне честь попробовать этот табак", это настоящий французский раппи.

‘ Но, сэр, хотя мне приходилось делать такие вещи, которые вы или любой другой нервный человек сделали бы с достаточным мотивом, я никогда не причинял вреда никому без необходимости. Свои деньги я заработал честно, хотя в значительной степени игрой, и никто не может сказать, что я когда-либо обещал то, чего не выполнил. Совершенно верно, что я убил Боклерка способом, описанным Айронсом. Это было возложено на меня, и я ничего не мог с этим поделать. Я поступил правильно. Также верно, что я убил этого негодяя Гласкока, как рассказывал Айронс. Вскоре после этого, оказавшись в затруднительном положении из-за денег и под угрозой ареста, я уехал за границу, сменил имя и замаскировался.

‘Во Флоренции я был удивлен, обнаружив письмо, адресованное Чарльзу Арчеру. Вы можете предположить, что оно было неприятным. Но, конечно, я бы не стал претендовать на это; и в конце концов, оно досталось тому, для кого было предназначено. На самом деле там был мистер Чарльз Арчер, умирающий от упадка сил. Трое респектабельных жителей Англии познакомились с ним, ничего не зная о нем, кроме того, что он был больным соотечественником. Когда я узнал все об этом, я тоже познакомился с ним; и когда он умер, я уговорил одного из них отправить лондонскому адвокату, который преследовал меня, записку, подписанную им самим и еще двумя, в которой просто говорилось, что Чарльз Арчер умер во Флоренции, насколько им известно, они видели его во время его последней болезни и присутствовали на его похоронах.

Я сказал им, что он умолял меня проследить за этим, поскольку семейные дела требовали этого; с таким же успехом можно было воспользоваться этим событием — и они сделали это без труда. Я не знаю, как объявление о некрологе попало в газеты — это была не моя заслуга, — и упоминание его имени в качестве доказательства в судебном преследовании милорда Дюнорана было большим риском и вызывало противоречия, но таковых не последовало. Сэр Филип Дрейтон был одной из подписей, и это удовлетворило адвоката.

Однако, когда я приехал в Чейплизод, вскоре обнаружил, что дьявол еще не покончил со мной и что мне, похоже, предстоит еще какая-то неприятная работа. Я не знал, что Айронс был на поверхности, а он - что я был жив. За это время мы разошлись достаточно далеко друг от друга, и было очень много шансов, что мы никогда больше не встретимся. И все же здесь мы встретились, и я узнал его, а он меня. Но он нервный человек и с причудами.

‘ Он боялся меня и никогда не пользовался своим секретом, чтобы вытянуть из меня деньги. И все же это было неприятно. Я не знал, но знал, что, если я уйду, он может рассказать об этом. Я взвесил этот вопрос; это правда, я думал, что, возможно, возникла необходимость разобраться с ним; но я бы не стал заниматься ничем подобным без абсолютной необходимости. Но доктор Стерк был другим — упрямым, самодовольным дураком. Мне показалось, что я вспомнил его лицо в Ньюмаркете, и, как бы оно ни изменилось, я был прав, и все узнал о нем от Айронса. Я видел, что его мысли были сосредоточены на мне, хотя он не мог меня раскусить, и я не мог точно знать, какой путь мог избрать такой человек, как этот, или как много он мог увидеть или запомнить. Это тоже было неприятно.

‘ Мне взбрело в голову жениться; нет необходимости называть имена; но я полагал, что у меня не возникло бы никаких трудностей с этой леди, если бы я полагался на свое богатство. Если бы я женился, я бы уехал из страны.

Однако этому не суждено было сбыться. Возможно, это было бы лучше для всех, если бы я никогда не думал об этом. Ибо я человек, который, однажды поставив перед собой цель, не отдаст ее, не попробовав. Я умею не только наносить удары, но и ждать, и знаю, чего можно добиться тем или иным способом. Что ж, от того, что я однажды предложил себе, я не отказываюсь, и это помогло мне удержаться на том месте, где я был.

Природа зверя, Стерка, и обстоятельства, в которых он находился, были опасны. Для моей безопасности было необходимо избавиться от него. Я попробовал сделать это несколькими способами. Я затеял ссору между ним и Тулом, но до дуэли почему-то так и не дошло; и еще одну, похуже, между ним и Наттером, но до драки тоже не дошло. Этому суждено было случиться, сэр, и мое время пришло. Произошло то, о чем я давно подозревал, и в своем кабинете он сказал мне, что знает меня и хочет денег. Деньги не имели значения; на них я мог бы сэкономить с избытком, хотя природа такого налога такова, что он может вырасти до конфискации. Но человек, который получает от тебя шесть пенсов на таких условиях, - тиран и твой хозяин, а я не могу смириться с рабством.

‘ Я не должен был обижаться на этого парня; клянусь честью джентльмена; я прощаю его, как, надеюсь, и он простил меня. Было бы справедливо, если бы он попытался. Мы не можем совладать со своими инстинктами. В каждом из нас есть что-то волчье. Однако я был раздосадован его чертовой глупостью и сожалел, что вынужден убрать его с дороги. Однако я понял, что должен избавиться от него.

Спешить было некуда. Я мог позволить себе немного подождать. Я думал, что он пойдет домой пешком в ту ночь, когда я встретил его. Он уехал в город в экипаже полковника Страффорда. Вскоре после полудня экипаж вернулся без него. Я знал его привычки: он обедал у Китинга обычно в четыре часа, а Мерсер, с которым ему нужно было поговорить, не захотел принять его в своей конторе по переводным делам. Стерк сказал мне об этом; и он должен был подождать до половины шестого у себя дома. То, что он сказал, было удовлетворительным, и я выделил на это пять минут.

‘ Тогда он мог бы вернуться домой в карете. Но он был прижимистым парнем и любил шиллинг; так что, скорее всего, он пойдет пешком. Его обычный путь лежал мимо Звездного Форта и через терновый лес между ним и Журналом. Так я с ним и познакомился. Я сказал, что еду в город, и спросил его, как у него дела; и повернулся вместе с ним, медленно шагая, как бы прислушиваясь. У меня в кармане был заряженный китовый ус и шпага, но пистолета не было. Это было неподходящее место для огнестрельного оружия; шум поднял бы тревогу. Поэтому я резко повернулся к нему и вырубил его. Он интуитивно понял, что сейчас произойдет, потому что, когда был нанесен удар, он закричал “убийство”. Этот чертов парень, Наттер, в лесу справа от нас, всего в сотне ярдов от нас, прокричал в ответ. У меня было достаточно времени, чтобы нанести ему два удара по макушке, которые могли бы убить быка. Я почувствовал, как металл вонзился в его череп, и проткнул бы его насквозь своим мечом, но этот парень был совсем близко от меня, и мне показалось, что я узнал голос Наттера. Я быстро пробрался сквозь кусты и забрался в ложбинку под Магазином, а оттуда дальше.

‘ Над парком висел легкий туман, и я никого не встретил. Я перебрался через ограду парка, через карьер, спустился к ручью в Койлзе и вышел на дорогу возле своего дома. Никого не было видно, поэтому я спустился в Чапелизод, чтобы показаться. Возле деревенского дерева я встретил доктора Тула. Я спросил его, был ли Наттер в клубе, и он ответил, что нет — и, по его мнению, не дома, потому что его мальчик видел, как он более получаса назад выходил из холла, одетый по-дорожному.

Поэтому я сделал вид, что разочарован, и повернул обратно, уверенный, что Наттер был тем человеком. Мне было нелегко, потому что я не был уверен, что Стерк мертв. Если бы мне дали еще секунду или две, я бы наверняка справился с этим. И все же я был почти уверен. Я не мог сейчас вернуться и закончить это дело. Я не мог сказать, лежал ли он там еще, и если лежал, то сколько людей Наттера могло быть около него к этому времени. Итак, сэр, гипс был сделан, я не мог его починить и должен был смириться со своей судьбой, хорошей она или плохой.

Ни один слуга не видел, как я выходил или возвращался. Я тихо вошел, прошел в свою спальню и зажег свечу. Это была грубая ошибка, клякса, но тысяча против одного, что она не попала. Я вымыл руки. На китовом усе и на моих пальцах было немного крови. Я завернул заряженный китовый ус в красный носовой платок и запер его в ящиках своего комода, намереваясь уничтожить, что и сделал, как только слуги легли спать; и тут я почувствовал озноб и легкую дрожь; просто я был старше. Я был достаточно хладнокровен, но напряжение ума было для меня тогда сильнее, чем двадцать лет назад. Итак, я выпил глоток и услышал шум за окном. Именно тогда этот глупый пес Клафф увидел меня, как он клянется.

‘ Ну, на следующий день Стерка привезли домой; Наттер исчез, и подозрение пало на него. Это было хорошо. Но, хотя Пелл заявил, что он должен умереть, не приходя в сознание, и что трепан убьет его мгновенно, у меня было глубокое опасение, что к нему могут вернуться речь и память. Я написал моему лондонскому врачу — очень известному человеку — настолько точное описание этого случая, насколько смог собрать, и получил его ответ, который в точности совпадал с ответом доктора Пелла. Все согласились, что трепанация будет означать верную смерть. Дни, недели или месяцы — не имело значения, какой промежуток времени — никакой возвращающийся проблеск памяти не мог осветить его смертное ложе. И все же, сэр, я предчувствовал недоброе. Он так долго думал о смерти.

‘ Видишь ли, я рассказываю тебе все. Я предложил Айронсу то, что было бы для него целым состоянием — он время от времени посещал комнату больного Стерка и помогал перевязывать его раны, — чтобы он воспользовался удобным случаем и задушил его мокрым носовым платком. Я бы сделал это сам потом, при единственной представившейся возможности, если бы меня не прервали.

‘ С одобрения миссис Стерк я нанял доктора Диллона. Я пообещал ему пятьсот гиней за трепанацию. Я мог бы доказать, что этот молодой негодяй обескровил олдермена Шерлока до смерти, чтобы доставить удовольствие молодой жене олдермена. Кто бы мог подумать, что нуждающийся распутник без колебаний вонзит свой трепан в мозг умирающего человека — можно сказать, уже трупа - за пятьсот гиней? Меня начало лихорадить от затянувшегося ожидания. Меня преследовало опасение, что Стерк придет в сознание и заговорит, и в этом случае я оказался бы в моем нынешнем плачевном положении; и я был полон решимости покончить с этой проклятой неопределенностью.

Когда я подумал, что Диллон забыл о назначенной встрече в своих свинских пороках, я повернул свои мысли в другую сторону. Я решил предоставить Стерка природе и закрыть дело против Наттера доказательствами, которые я заставил бы Айронса поклясться. Как оказалось, так было бы лучше. Если бы Стерк умер, не сказав ни слова, а Наттера повесили за его смерть, вопрос мог бы больше не подниматься, и Айронс был бы привлечен к ответственности за мой интерес.

Я рассмотрел проблему со всех сторон. Я с самого начала увидел опасность и предусмотрел множество способов, которые фортуна отвергала один за другим. Даже сейчас я не могу с уверенностью сказать, что было бы разумнее оставить Стерка умирать, как сказали врачи. У меня было предчувствие, что, несмотря на все, что они могли сказать, он проснется перед смертью и донесет на меня. Если это была ошибка, то предначертанная судьбой, и я ничего не мог с этим поделать.

— Итак, сэр, вы видите, что мне не в чем себя винить, хотя все рухнуло.

‘ Когда я услышал звук у входной двери моего дома, я догадался, что это заговорили Стерк или Айронс и что они пришли забрать меня. Если бы я прорвался сквозь них, я мог бы спастись. Шансы были не в мою пользу, но все же у меня был шанс — вот и все. И я готов поклясться, что дело, затрагивающее невиновность милорда Дюнорана, если это может послужить на пользу его сыну, было непреднамеренной причиной некоторых несчастий для вас, милорд, при моей жизни.

Лорд Дюноран ничего не сказал, он только склонил голову.

Итак, Дэнджерфилд, когда его заявление об убийстве Боклерка было четко изложено в письменной форме, поклялся в правдивости, и сразу же после того, как это было сделано (он, пока они готовили заявление, ходил взад и вперед по своей вымощенной плитами комнате), внезапно почувствовал слабость, а затем сильно покраснел, и они подумали, что с ним вот-вот случится припадок; но он быстро пришел в себя и через пять минут был почти таким же, как в начале.

После того, как милорд и мистер Армстронг ушли, с ним был тюремщик, и он казался очень уверенным в том, что получит помилование, и был очень оживленным и разговорчивым, и сказал, что подготовит свое прошение утром, и достал большой лист бумаги, чтобы набросать его, и сказал: "Я полагаю, что по окончании этой комиссии меня предадут суду; это будет послезавтра, и я должен подготовить свое прошение’. И он продолжал говорить, как человек, у которого на уме нет забот, и он в приподнятом настроении; и когда ухмыляющийся Великан Отчаяние с густыми бровями пожал ему руку и пожелал удачи на прощание, он остановил его, положив свою белую ладонь на его геркулесову руку, и сказал: "Я хочу убедить их, что они ничего не подозревают. Я уверен в своей свободе; что ты об этом думаешь, а? ’ и он рассмеялся. ‘ А когда я выберусь отсюда, что ты скажешь на то, чтобы покинуть это место и отправиться за мной? Клянусь жизнью, вы должны, сэр. Вы мне нравитесь, и если вы этого не сделаете, сгноите меня, но я приду и заберу вас сам.

Итак, они расстались весело и доброжелательно, а утром надзиратель вызвал тюремщика в неурочный час и сообщил ему, что мистер Дейнджерфилд умер.

Тюремщик лежал в коридоре перед камерой заключенного, поставив кровать поперек двери, которая была заперта, и навещал его через определенные промежутки времени. Когда он вошел туда в первый раз, там не было ничего примечательного. Прошло всего полчаса после ухода тюремщика. Мистер Дэнджерфилд, ибо так он предпочел, чтобы его называли, очень тихо дремал в своей постели, и только открыл глаза и кивнул, проснувшись, как будто хотел сказать: ‘Я здесь", - но промолчал.

Когда три часа спустя офицер вошел, зажег свечу от лампы, он мгновенно отшатнулся. ‘В комнате было так странно, ’ сказал он, ‘ что я подумал, что упаду в обморок, и отпрянул назад. Я попробовал еще раз, пройдя немного дальше, и получилось еще хуже, и свеча почти погасла — как будто там был дьявол. Я быстро отступил и позвал заключенного, но тот не ответил ни слова. Затем я запер дверь и позвал Майкла; и когда он пришел, мы позвали заключенного снова, но безрезультатно. Потом мы открыли дверь, и я бросился вперед и разбил оконное стекло, чтобы впустить воздух. Нам пришлось довольно долго ждать снаружи, прежде чем мы решились войти; а когда мы вошли, он лежал в своей постели, как человек, спящий, в ночном колпаке, подложив руку под щеку, и очень хитро улыбался флажкам, как человек, который что-то хитро выиграл. К этому времени он был мертв, и его конечности окоченели.

Было проведено расследование. Мистер Дэнджерфилд "выглядел очень спокойным после смерти", говорится в старом письме, и он лежал в своей постели, "очень похожий на спящего", "подложив пальцы под щеку и висок", с лицом, обращенным "немного вниз, как будто рассматривал что-то на полу", с "иронической улыбкой"; так что, я полагаю, на этой желтушной маске были заметны невыразимые морщины сарказма.

Одни говорили, что это болезнь сердца, а другие - выдох с тюремного пола. Он был мертв, это было все, что присяжные могли сказать наверняка, и они пришли к выводу, что "это было по милости Божьей’. Тюремщик, будучи человеком суеверным, слегка нервничал из-за прощальной речи мистера Дэнджерфилда и последовал совету священника по этому поводу, и в течение нескольких месяцев после этого стал очень серьезным и аскетичным персонажем; и я действительно верю, что слова были сказаны на самом деле с той зловещей шутливостью, в которой его остроумие сверкало подобно метеорам на церковном дворе, когда преступления и ужасы были больше всего у него на уме.

Племянница этого тюремщика сказала, что она хорошо помнит своего дядю, когда, будучи очень старым человеком, за три года до восстания, рассказывая, что мистер Дэнджерфилд скончался из-за углей в грелке, он уговорил его позволить ему лечь в постель, так как тот жаловался на холод. Он получил его с намерением покончить с собой, и оно было забыто в комнате. Он положил его под кровать и подождал, пока закончится первый звонок надзирателя, а затем засунул свой сюртук в дымоход маленького камина, который обеспечивал единственную вентиляцию в его камере, и поэтому задохнулся. Только следующей зимой тюремщик, разведя там огонь, обнаружил, что дымоход перекрыт. У него и раньше были опасения по поводу древесного угля, а теперь он был уверен. Конечно, сначала он ничего не сказал ни о своих подозрениях, ни о своем открытии впоследствии.

Итак, иногда в моих размышлениях, когда я слышу о умных молодых людях, пускающихся в необдуманные поступки и дерзко бросающихся — там, где добрые христиане молятся, чтобы их не ввели в искушение, — в искушение, передо мной встает с выпуклым лбом и насмешливым лицом белое изображение, мрачно курящее трубку у плутонического огня; и я вспоминаю слова сына Сирахова: "Знание зла — это не мудрость, и ни в коем случае не благоразумие совета грешникам".

Мистер Айронс, конечно же, покинул Чаплизод. Он взял с собой сто гиней, подаренных ему мистером Дэнджерфилдом, а также, как говорили, солидное пополнение, внесенное в этот фонд щедрым доктором Уолсингемом; но почему-то, испытывая сильную нехватку времени, он забыл добрую миссис Айронс, которая осталась дома и сдавала комнаты почти как обычно, и с тех пор о нем не было слышно ничего внятного; и в последнее время считалось, что в целом она скорее боялась, чем желала его возвращения.

Доктор Тул, действительно, несколько лет спустя по-своему рассказал в Фениксе о слухе, который, однако, мог оказаться не более чем дымом.

‘ Новости о Зекиеле, ей-богу! Пророк был найден, сэр, вместе с другом в районе Хаунслоу, с парой пистолетов, маски, горсть пуль и пороховой Рог в кармане, которой он впервые дал сержанту, а потом сделали свое уважение к правосудию о'мира, который дал ему и его другу с благодарностью мой лорд-главный судья, и его светлость взял такой фантазии как что, Джордж, он отправил их в процессии в его лучшая лошадь тренер, с почетного караула и священника, высокого шерифа послушно идет, через город, где, по царским команды, они были наделены большой цепью ордена пеньковый галстук, Сэр, и с таким вниманием к своему комфорту они не требовалось спускаться из окна своей кареты, на Джорджа, и когда он уехал, они остались в легкой, благородной осанки, с руками за спиной, в каком-то экстазе, и показал их хорошее настроение, танцуя кадриль вместе с особой легкости и маневренности, и держать его, пока они оба запыхались, когда они молчали около получаса, охладить, а затем отправился засвидетельствовать свое почтение председателю коллегии хирургов, и так далее, но я не думаю, что таких утюгов была срывать на разбойника с большой дороги, и я не могу, поэтому, в целом, поверить в такую историю.

К этому времени мы все уже довольно хорошо знаем тетю Ребекку. И, оглядываясь назад на ее строгое обращение с Паддоком, описанное в предыдущих главах этого рассказа, я думаю, что теперь могу отнести все это к его истинному источнику.

Она была странной, сварливой, а иногда почти невыносимой; но она была щедрой и бесцеремонной и заключила мировое соглашение, оставив за Паддоком только пожизненные проценты, а затем почти все остальное.

"Но при заключении брачного соглашения, - сказал адвокат (так они себя называли в те дни), - это обычное дело; и тут его тон стал таким мягким, что я не могу с уверенностью сказать, что он произнес".

— Ах, это, ’ сказала она, ‘ н — ну, вы можете поговорить с лейтенантом Паддоком, если хотите. Я говорю о себе только пожизненное содержание; лейтенант Паддок может распоряжаться остальным, как ему заблагорассудится. И тетя Ребекка покраснела прелестным розовым румянцем. Я полагаю, она не считала, что в предложении адвоката было много практической пользы, и если бы ангел в ее присутствии сказал о ней то, что он однажды сказал о Саре, она бы не рассмеялась, но, я думаю, она бы покачала головой.

Она была старше его на двадцать с лишним лет, но я не знаю, кто из них выжил, потому что в этой жизни битва не всегда на стороне сильного.

Их свадьба прошла очень тихо, и разговоры в деревне вскоре переключились с нее на приближающийся великолепный союз мисс Гертруды и милорда Дюнорана.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XCIX.

ИСТОРИЯ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ.

Старые протоколы Ирландской палаты лордов могут лучше, чем я, объяснить парламентский процесс, посредством которого были отменены все последствия судебного решения против покойного лорда Дюнорана в отношении его сына. Древнее имя, спасенное от тени бесчестия, и еще большие поместья сделали милорда и леди настолько счастливыми, насколько это вообще возможно. Итак, для отшельника Мервина и прекрасной Гертруды Чаттсворт наша история заканчивается как сказка.

Свадьба в те дни была праздником; и считалось уместным, чтобы союз Гертруды Чаттсуорт и юного лорда Дюнорана ожидал публичного оправдания его семьи и подлинного восстановления всех их прав и имущества. Накануне этого счастливого дня, опираясь на юношескую руку доброго Дэна Лофтуса, появилась фигура, которую не видели там много месяцев назад, очень изменившаяся, постаревшая, о, как постарела! Это был добрый пастор, который попросил о встрече с мисс Гертрудой.

И вот, когда он вошел в комнату, она с тихим плачем выбежала ему навстречу; она обвила руками его шею и долго рыдала на этом старом плече в сутане, и ей хотелось попросить его позволить ей быть для него дочерью. Но он понял ее и через некоторое время очень по-доброму пожелал ей счастья. И вошел милорд Дюноран, и я была очень рада видеть его, а также очень нежна и почтительна; и добрый доктор, поскольку он не смог присутствовать на свадьбе, пожелал сказать несколько слов ‘накануне великой перемены, которую моя дорогая юная подруга — малышка Герти, как мы привыкли ее называть, — собирается совершить’. И вот он поговорил с ними обоими. Это была маленькая ласковая проповедь, и продолжалась она примерно так:

‘ Но мне нет нужды говорить, насколько это почетное поместье, только, милорд, вы всегда будете помнить, что ваши ухаживания не закончатся с вашей свадьбой. Как вы сначала выбрали свою любовь, так и в дальнейшем вы должны любить свой выбор. В “Песне песней Соломона” Искупитель - жених и Церковь - Его супруга один называет другого "любовью", чтобы показать, что, хотя оба почитали не одинаково, все же оба должны любить одинаково.

И всегда будь добра, и чем добрее, тем больше в этом нуждается ее слабость. Елкана говорит своей жене: “Разве я не лучше для тебя, чем десять сыновей?” Как будто он больше благоволил к ней за то, что, как она считала, презирала сама. Итак, хороший муж не будет меньше любить свою жену, но будет больше утешать ее в ее немощах, как это делал этот человек, чтобы она могла терпеть и его немощи. И если она будет ревновать — да, они будут ревновать...

Он говорил задумчиво, с печальным нежным взглядом, не с улыбкой, но с чем-то похожим на улыбку, и слегка задумчиво покачивал головой; возможно, он думал об очень старых временах. И "милорд" с лукавой улыбкой взглянул на Гертруду, которая смотрела в ковер, по-моему, покраснев, и я уверена, что милорд искал ее взгляда, но сделал вид, что она этого не заметила.

‘ Если она и ревнует, то ее ревность, знаете ли, все равно является мерилом ее любви. Благослови Бога за то, что он сделал тебя для нее таким дорогим сокровищем, что она не может скрывать свои страхи и тревоги, боясь потерять хотя бы часть твоей любви; и пусть твое сердце поблагодарит ее тоже.

И если муж упрекал ее, то, должно быть, в таком настроении, как будто он упрекал самого себя, и его слова были подобны стрелам Джонатана, выпущенным не для того, чтобы причинить боль, а для предупреждения. Она не должна слышать от тебя никаких слов, кроме слов любви. Она пришла к тебе, как к святилищу, чтобы защитить ее от боли, и можешь ли ты сам причинить ей боль? Разве король попирает свою корону? Соломон называет жену венцом своего мужа; следовательно, тот, кто презирает ее, наносит ущерб своей собственной чести. Я полон решимости чтить добродетель любого пола, где бы я ее ни находил".

Доктор произносил это как монолог, медленно, глядя в пол.

- И я думаю, что в целом я найду это скорее у женщин, чем у мужчин.

Тут молодые люди обменялись еще одной улыбкой, а доктор поднял глаза и продолжил. ‘Да, хотя они слабее и их труднее охранять, я верю, что они лучше; ибо каждый становится тем лучше, насколько он приближается к Богу; и человек ни в чем так не похож на него, как в том, что он милосерден. И все же женщина гораздо милосерднее мужчины. Говорят, что Бог - это любовь; и я уверен, что в этом качестве женщина превосходит всех".

Серьезные речи доктора представляли собой мозаику древних богословов и эссеистов, а также греческих и латинских авторов, подобно тому как труды Отцов церкви в значительной степени представляют собой мозаику священного писания. Он полагал, что все знают, где их найти. Его делом было только повторять правду везде, где ее добывали. Так что я не могу сказать, сколько было у доктора, а сколько у них.

И когда он закончил на эту тему и поднялся, чтобы уйти, он сказал в своей мягкой и простой манере:

— И я принесла тебе маленький подарок - ожерелье и серьги — боюсь, старомодные, - бриллианты моей дорогой матери, которые должны были...

Здесь возникла небольшая пауза — они знали, что у него на уме, — и он быстро вытер глаза.

‘ А ты не возьмешь их, Герти, на память бедняжке Лили? И вот — хорошо, хорошо — малышка Герти — Я учил тебя твоему катехизису — дорогая, дорогая! Малышка Герти выходит замуж! И пусть Всемогущий Бог благословит ее вам, а вас - ей долгими днями и всякой добротой; и детьми, наследниками ваших прекрасных форм и всех ваших достоинств, чтобы они радовали ваш дом любовью и исполнением долга и, наконец, закрывали ваши глаза с нежным почтением; и чтобы они следовали за вами, когда закончится ваше время, теми же счастливыми и почетными путями".

Мисс Гертруда плакала, двумя быстрыми шажками взяла его старческую узловатую руку, горячо поцеловала и сказала:

— Я благодарю вас, сэр, вы всегда были так добры ко мне; Я хотела бы сказать вам... не могли бы вы приехать к нам, сэр, и навещать нас почаще ... когда мы устроимся... и привезти доброго мистера Лофтуса и милую старушку Салли; и благодарю вас, сэр, от всего сердца за ваши прекрасные подарки, и за ваш благородный совет, сэр, который я никогда не забуду, и за ваше благословение, и я хотела бы показать вам, как сильно я люблю и почитаю вас.

И милорд Дюноран, хотя и улыбался, выглядел так, словно тоже плакал. Но мужчины, знаете ли, не любят, когда их уличают в этой слабости, хотя все знают, что бывают моменты, когда бонус Homerus dormitat.

Добрый доктор Уолсингем назначил Дэна Лофтуса своим викарием. Но когда со временем настал день, когда старый настоятель больше не должен был встречаться со своими прихожанами, и приход опустел, я не слышал, чтобы честному Дэну это удалось. На самом деле, я боюсь, что иногда требуется приправа к дьяволу или, по крайней мере, к миру, чтобы преуспеть в Церкви. Но лорд Дюноран взял его с собой в посольство в Лиссабон, и впоследствии он остался в его доме в качестве домашнего капеллана, очень любимого и уважаемого. И там он полностью распоряжался прекрасной библиотекой его светлости, собирал и сочинял музыку и делал все, кроме публикации и женитьбы.

В свое время прекрасная Магнолия осчастливила влюбчивого и грозного О'Флаэрти. Одинокое блаженство было не для нее, и, надо сказать, именно благодаря ей она стала одной из лучших домохозяек в Чаплизоде, и заставила работника фейерверков отчитываться за каждый шиллинг его жалованья и других доходов, и вызывала восхищение в комиссариате и всех других департаментах. Она почти вылечила своего господина от пьянства и вообще от дуэлей. После женитьбы он участвовал только в одном бою, и ходили слухи, что цветущая магнолия действительно наказала гигантского преступника своей собственной прекрасной рукой. В это, однако, я не верю. Но, несомненно, она другими способами вела столь несчастную жизнь непокорного воина в течение нескольких месяцев после этого, как он со слезами на глазах заявил майору, что "для его тисти было бы лучше, если бы его застрелили по этому случаю’. Поначалу, конечно, фейерверкер проявлял дерзость, а иногда и вовсе срывался с цепи; но в конце концов ‘его рот сформировался’, у него сформировались шаги, и он стал очень послушным животным. Но если она была сильной, то была и щедрой, и ее очень любили за ее добрый характер и бесстрашие. И они были очень счастливой, а также миловидной парой. И много красивых детей было вскормлено у ее прекрасной груди, и многие кельтские добродетели почерпнуты из этого доброго источника, и один из лучших гренадеров, который лежал в своем красном мундире с кушаком во французских рядах на поле Ватерлоо, на этом огромном бивуаке, не знающем побудки, кроме последней трубы, был отпрыском этого прекрасного военного рода.

Наконец наступил день бракосочетания — великий день для Бельмонта, великий день для города. Полдюжины флагов были подняты и развевались в лучах осеннего солнца. Оркестр Королевской ирландской артиллерии играл благородные и подбадривающие мелодии на лужайках Бельмонта. Рядом под тополями стояли волынщики и скрипачи для деревенских весельчаков. Бочонки с крепким элем и игристым сидром были выставлены на траву, а от обилия сытных блюд ножи и вилки звенели под навесами у живой изгороди. Грубый и гостеприимный феодализм старых времен еще не вымер; брак был почетным занятием, и жених и невеста не уехали в дорожной карете, пытаясь сойти за кого-то другого, в неизвестные края, а мужественно остались на месте, став центральными фигурами веселого торжества.

Нужно ли описывать свадьбу? Мне всегда кажется, что я это видел, и вижу до сих пор, я так часто слышал, как старики рассказывают об этом. Фантазия читателя избавит меня от этих хлопот. ‘Что за пьеса без женитьбы? и что такое брак, если человек ничего о нем не знает?’ - говорит сэр Роджер в трагикомической пасторали Гэя. - Позвольте ему посмеяться, но широко распахните двери, чтобы мы могли посмотреть, как все пойдет дальше.

(Сэр Роджер в дверях, указывает.)

‘ Так естественно! теперь вы видите, соседи? Кольцо, я уверен. Иметь и держать! Снова верно; хорошо сыграно, доктор; хорошо сыграно, сынок Томас. Ну же, ну же, я доволен. Теперь перейдем к игре на скрипках и танцам.

И мы тоже — а теперь за скрипки и танцы! И пусть те, кто любит ходить пешком, продолжают в том же духе — после того, как уложат мешок и сбросят чулок, - до двух часов ночи; а люди постарше и те, кто "счастливо мыслит", возвращаются домой раньше; и, все еще улыбаясь, ложатся спать; и сердечный смех — как бы смягченный расстоянием — все еще звучит в их ушах, и веселый скрежет скрипки, проникающий повсюду, все еще напевает; и приятное шарканье легких ножек, и с добрыми старческими лицами, и с краснеющими молодыми лицами вокруг на воздушных портретах; ухмыляющиеся плутоватые, верные, одурманенные старые слуги в цветах и ливреях, произносящие благословения у подножия лестницы и прячущие в карманы свои вуали; и пышнотелые горничные в своих лучших воскресных нарядах, хихикающие и вытаращившими глаза на скачущее "качество" через полуоткрытые двери; давайте попытаемся вспомнить "сантименты", произнесенные этим смешным псом Томом Тулом после ужина, над которыми мы все так от души смеялись. И, ах! там было несколько симпатичных лиц, которые должны были быть там - лиц, на которые было приятно смотреть, но которые больше не улыбались и не краснели; и я скучал по ним, хотя и ничего не сказал. И вот, в общем, это вошло в число моих приятных воспоминаний, и я думаю, так останется навсегда, потому что все это было добрым и пустило корни в сердце; и чувства пробудились, и смешались в танце с грациями, и я дружески пожал руку старому отцу Бахусу; и поэтому я натягиваю свой ночной колпак на уши, опускаю огнетушитель на свечу и желаю всем вам приятных снов.

КОНЕЦ

OceanofPDF.com

OceanofPDF.com

Каталог Delphi Classics


Мы с гордостью представляем список нашего полного каталога английских названий, новые названия добавляются каждый месяц.  Покупая напрямую на нашем веб-сайте, вы можете значительно сэкономить и воспользоваться нашим сервисом мгновенных обновлений.  Вы даже можете приобрести целую серию (суперсет) по специальной сниженной цене.

Только на нашем веб-сайте читатели могут приобрести полное издание наших изданий по частям. При покупке частичного издания вы получите папку с произведениями выбранного вами автора, где каждый роман, пьеса, поэтический сборник, научно-популярная книга и многое другое разделены на отдельные тома. Это позволяет вам читать отдельные романы и т.д. И точно знать, где вы находитесь в электронной книге. Для получения дополнительной информации, пожалуйста, посетите нашу страницу page.

Содержание серии


Серия Первая

Антон Чехов

Чарльз Диккенс

Д.Х. Лоуренс

Диккенсиана Том I

Эдгар Аллан По

Элизабет Гаскелл

Федор Достоевский

Джордж Элиот

Герберт Г. Уэллс

Генри Джеймс

Иван Тургенев

Джек Лондон

Джеймс Джойс

Джейн Остин

Джозеф Конрад

Лев Толстой

Луиза Мэй Олкотт

Марк Твен

Оскар Уайльд

Роберт Льюис Стивенсон

Сэр Артур Конан Дойл

Сэр Вальтер Скотт

Бронте

Томас Харди

Вирджиния Вулф

Уилки Коллинз

Уильям Мейкпис Теккерей


Серия Вторая

Александр Пушкин

Александр Дюма (английский)

Эндрю Лэнг

Энтони Троллоп

Брэм Стокер

Кристофер Марло

Даниэль Дефо

Эдит Уортон

Ф. Скотт Фицджеральд

Г. К. Честертон

Гюстав Флобер (английский)

Х. Райдер Хаггард

Герман Мелвилл

Оноре де Бальзак (англ.)

Дж. В. фон Гете (англ.)

Жюль Верн

Л. Фрэнк Баум

Льюис Кэрролл

Марсель Пруст (английский)

Натаниэль Хоторн

Николай Гоголь

О. Генри

Редьярд Киплинг

Тобиас Смоллетт

Виктор Гюго

Уильям Шекспир


Серия Третья

Эмброуз Бирс

Энн Рэдклифф

Бен Джонсон

Чарльз Левер

Эмиль Золя

Форд Мэдокс Форд

Джеффри Чосер

Джордж Гиссинг

Джордж Оруэлл

Ги де Мопассан

Г. П. Лавкрафт

Хенрик Ибсен

Генри Дэвид Торо

Генри Филдинг

Дж. М. Барри

Джеймс Фенимор Купер

Джон Бьюкенен

Джон Голсуорси

Джонатан Свифт

Кейт Шопен

Кэтрин Мэнсфилд

Л. М. Монтгомери

Лоуренс Стерн

Мэри Шелли

Шеридан Ле Фаню

Вашингтон Ирвинг


Серия Четвертая

Арнольд Беннетт

Артур Мейчен

Беатрикс Поттер

Брет Харт

Капитан Фредерик Марриат

Чарльз Кингсли

Чарльз Рид

Г. А. Хенти

Эдгар Райс Берроуз

Эдгар Уоллес

Э. М. Форстер

Э. Несбит

Джордж Мередит

Харриет Бичер - Стоу

Джером К. Джером

Джон Раскин

Мария Эджворт

М. Э. Брэддон

Мигель де Сервантес

М. Р. Джеймс

Р. М. Баллантайн

Роберт Э. Ховард

Сэмюэл Джонсон

Стендаль

Стивен Крейн

Зейн Грей


Серия Пятая

Элджернон Блэквуд

Анатоль Франс

Бомон и Флетчер

Чарльз Дарвин

Эдвард Бульвер-Литтон

Эдвард Гиббон

Э. Ф. Бенсон

Фрэнсис Ходжсон Бернетт

Фридрих Ницше

Джордж Бернард Шоу

Джордж Макдональд

Хилер Беллок

Джон Баньян

Джон Вебстер

Маргарет Олифант

Максим Горький

Оливер Голдсмит

Рэдклифф Холл

Роберт В. Чемберс

Сэмюэл Батлер

Сэмюэл Ричардсон

Сэр Томас Мэлори

Томас Карлайл

Уильям Харрисон Эйнсворт

Уильям Дин Хауэллс

Уильям Моррис


Серия Шестая

Энтони Хоуп

Афра Бен

Артур Моррисон

Баронесса Эмма Орчи

Капитан Мейн Рид

Шарлотта М. Йонг

Шарлотта Перкинс Гилман

Э. В. Хорнунг

Эллен Вуд

Фрэнсис Берни

Фрэнк Норрис

Фрэнк Р. Стоктон

Холл Кейн

Гораций Уолпол

"Тысяча и одна ночь"

Р. Остин Фримен

Рафаэль Сабатини

Саки

Сэмюэл Пепис

Сэр Исаак Ньютон

Стэнли Дж . Уэйман

Томас Де Квинси

Томас Миддлтон

Вольтер

Уильям Хэзлитт

Уильям Хоуп Ходжсон


Серия Седьмая

Адам Смит

Бенджамин Дизраэли

Конфуций

Дэвид Юм

Э. М. Делафилд

Э. Филлипс Оппенгейм

Эдмунд Берк

Эрнест Хемингуэй

Фрэнсис Троллоп

Галилео Галилей

Гай Бутби

Ганс Христиан Андерсен

Ян Флеминг

Иммануил Кант

Карл Маркс

Кеннет Грэм

Литтон Стрейчи

Мэри Уолстонкрафт

Мишель де Монтень

Рене Декарт

Ричард Марш

Сакс Ромер

Сэр Ричард Бертон

Тэлбот Манди

Томас Бабингтон Маколей

У. У. Джейкобс


Серия Восьмая

Анна Кэтрин Гринартур Шопенгауэр, братья Гримм, С. Льюис Шарль и Мэри Ламбелизабет фон АрнимЕрнест Брама, Фрэнсис Бэконджилберт и Салливан Грант, Аллен Генри Сенкевич, Хью УолполеДжан-Жак Руссо, Джон Локджон, Джон Мюрджозеф Эддисон, Лафкадио Херн, лорд Дансанимари КореллиНикколо Макиавелли, Ричард Бринсли Шеридансигмунд Отец Фрейда Теодор Драйзвальтер. Сомерсет Моэм


Девятая серия

Олдос Хаксли

Август Стриндберг

Бут Таркингтон

К. С. Форестер

Эразмус

Юджин Сю

Фергус Хьюм

Franz Kafka

Gertrude Stein

Giovanni Boccaccio

Изаак Уолтон

Дж . М. Синдж

Джоанна Спайри

John Galt

Морис Леблан

Максимальный Бренд

Molière

Скандинавские саги

Р. Д. Блэкмор

Р. С. Сертис

Сэр Томас Мор

Стивен Ликок

Гарвардская классика

Томас Лав Пикок

Томас Пейн

Уильям Джеймс


Древняя классика

Ахилл Татий

Эсхил

Аммиан Марцеллин

Аполлодор

Аппиан

Апулей

Аполлоний Родосский

Аристофан

Аристотель

Арриан

Афиней

Августин

Авл Геллий

Беда

Кассий Дион

Катон

Катулл

Цицерон

Клавдиан

Климент Александрийский

Корнелий Непосс

Демосфен

Дио Златоуст

Диодор Сицилийский

Дионисий Галикарнасский

Диоген Лаэртий

Еврипид

Фронтий

Геродот

Гесиод

Гиппократ

Гомер

Гораций

Исократ

Иосиф Флавий

Юлиан

Юлий Цезарь

Ювенал

Ливий

Лонг

Лукан

Лукиан

Лукреций

Марк Аврелий

Марциал

Нонн

Овидий

Павсаний

Петроний

Пиндар

Платон

Плавт

Плиний Старший

Плиний Младший

Плотин

Плутарх

Полибий

Прокопий

Проперций

Квинт Курций Руф

Квинт Смирней

Саллюстий

Сафо

Сенека Младший

Септуагинта

Секст Эмпирик

Сидоний

Софокл

Стаций

Страбон

Светоний

Тацит

Теренций

Феокрит

Фукидид

Тибулл

Варрон

Вергилий

Ксенофонт


Серия Дельфийских поэтов

А. Э. Хаусман

Александр Поуп

Альфред, лорд Теннисон

Алджернон Чарльз Суинберн

Эндрю Марвелл

Беовульф

Шарлотта Смит

Кристина Россетти

Д. Х. Лоуренс (поэзия)

Данте Алигьери (английский)

Данте Габриэль Россетти

Антология поэзии Delphi

Эдгар Аллан По (поэзия)

Эдмунд Спенсер

Эдвард Лир

Эдвард Томас

Эдвин Арлингтон Робинсон

Элла Уилер Уилкокс

Элизабет Барретт Браунинг

Эмили Дикинсон

Эпос о Гильгамеше

Эзра Паунд

Фридрих Шиллер (английский)

Джордж Чэпмен

Джордж Герберт

Джерард Мэнли Хопкинс

Гертруда Стайн

Хафез

Генрих Гейне

Генри Говард, граф Суррей

Генри Уодсворт Лонгфелло

Исаак Розенберг

Джеймс Рассел Лоуэлл

Йохан Людвиг Лоуэлл

Джон Клэр

Джон Донн

Джон Драйден

Джон Гауэр

Джон Китс

Джон Мильтон

Джон Уилмот, граф Рочестер

Джозеф Аддисон

Халиль Джебран

Ли Хант

Лорд Байрон

Людовико Ариосто

Луис де Камоэнс

Мэтью Арнольд

Мэтью Прайор

Майкл Дрейтон

Николай Некрасов

Пол Лоуренс Данбар

Перси Биши Шелли

Петрарка

Ральф Уолдо Эмерсон

Роберт Браунинг

Роберт Бернс

Роберт Фрост

Роберт Саути

Руми

Руперт Брук

Сэмюэл Тейлор Кольридж

Сэр Филип Сидни

Сэр Томас Уайатт

Сэр Уолтер Роли

Томас Чаттертон

Томас Грей

Томас Харди (поэзия)

Томас Худ

Томас Мур

Торквато Тассо

Т. С. Элиот

У. Б. Йейтс

Уолтер Сэвидж Лэндор

Уолт Уитмен

Уилфред Оуэн

Уильям Блейк

Уильям Каупер

Уильям Вордсворт


Мастера искусства

Альбрехт Дюрер

Амедео Модильяни

Артемизия Джентилески

Камиль Писсарро

Каналетто

Караваджо

Каспар Давид Фридрих

Клод Лоррен

Клод Моне

Данте Габриэль Россетти

Диего Веласкес

Донателло

Эдгар Дега

Эдуард Мане

Эдвард Мунк

Эль Греко

Эжен Делакруа

Франсиско Гойя

Джотто

Джованни Беллини

Гюстав Курбе

Густав Климт

Иероним Босх

Жак-Луи Давид

Джеймс Эббот Макнил Уистлер

Дж. М. У. Тернер

Йоханнес Вермеер

Джон Констебл

Леонардо да Винчи

Микеланджело

Поль Сезанн

Поль Гоген

Пауль Клее

Питер Пауль Рубенс

Пьеро делла Франческа

Пьер-Огюст Ренуар

Питер Брейгель Старший

Сандро Боттичелли

Рафаэль

Рембрандт ван Рейн

Томас Гейнсборо

Тинторетто

Тициан

Винсент ван Гог

Василий Кандинский


Великие композиторы

Antonín Dvořák

Franz Schubert

Johann Sebastian Bach

Joseph Haydn

Ludwig van Beethoven

Piotr Illitch Tchaïkovsky

Richard Wagner

Wolfgang Amadeus Mozart

Алфавитный список названий


А. Э. Хаусман

Ахилл Татий

Адам Смит

Эсхил

Albrecht Dürer

Олдос Хаксли

Александр Поуп

Александр Пушкин

Александр Дюма (английский)

Альфред, лорд Теннисон

Алджернон Блэквуд

Алджернон Чарльз Суинберн

Эмброуз Бирс

Amedeo Modigliani

Ammianus Marcellinus

Анатоль Франс

Эндрю Лэнг

Эндрю Марвелл

Энн Рэдклифф

Анна Кэтрин Грин

Энтони Хоуп

Энтони Троллоп

Антон Чехов

Antonín Dvořák

Афра Бен

Аполлодор

Аполлоний Родосский

Аппиан

Apuleius

Аристофан

Аристотель

Арнольд Беннетт

Арриан

Артемизия Джентилески

Arthur Machen

Артур Моррисон

Arthur Schopenhauer

Атеней

Август Стриндберг

Августин

Aulus Gellius

Баронесса Эмма Орчи

Беатрикс Поттер

Бомонт и Флетчер

Беда

Бен Джонсон

Бенджамин Дизраэли

Беовульф

Бут Таркингтон

Брэм Стокер

Брет Харт

К. С. Форестер

К. С. Льюис

Камиль Писсарро

Canaletto

Капитан Фредерик Марриэт

Капитан Мэйн Рид

Caravaggio

Caspar David Friedrich

Cassius Dio

Катон

Катулл

Чарльз и Мэри Лэмб

Чарльз Дарвин

Чарльз Диккенс

Чарльз Кингсли

Чарльз Левер

Чарльз Рид

Шарлотта М. Йонг

Шарлотта Перкинс Гилман

Шарлотта Смит

Кристина Россетти

Кристофер Марлоу

Цицерон

Клод Лоррен

Клод Моне

Клавдиан

Климент Александрийский

Конфуций

Cornelius Nepos

Д. Х. Лоуренс (поэзия)

Д.Х. Лоуренс

Даниэль Дефо

Данте Алигьери (английский)

Dante Gabriel Rossetti

Dante Gabriel Rossetti

Дэвид Хьюм

Дельфийская поэтическая Антология

Демосфен

Диккенсиана , Том I

Diego Velázquez

Дион Златоуст

Diodorus Siculus

Диоген Лаэртий

Дионисий Галикарнасский

Донателло

Э. Ф. Бенсон

Э. М. Делафилд

Э. М. Форстер

Э. Несбит

E. Phillips Oppenheim

Э. В. Хорнунг

Эдгар Аллан По

Эдгар Аллан По (поэзия)

Эдгар Дега

Эдгар Райс Берроуз

Эдгар Уоллес

Эдит Уортон

Эдмунд Берк

Эдмунд Спенсер

Édouard Manet

Эдвард Мунк

Эдвард Бульвер-Литтон

Эдвард Гиббон

Эдвард Лир

Эдвард Томас

Эдвин Арлингтон Робинсон

El Greco

Элизабет Барретт Браунинг

Элизабет Гаскелл

Elizabeth von Arnim

Элла Уилер Уилкокс

Эллен Вуд

Émile Zola

Эмили Дикинсон

Эпос о Гильгамеше

Эразмус

Эрнест Брама

Эрнест Хемингуэй

Eugène Delacroix

Юджин Сю

Еврипид

Эзра Паунд

Ф. Скотт Фицджеральд

Фергус Хьюм

Форд Мэдокс Форд

Фрэнсис Берни

Фрэнсис Ходжсон Бернетт

Фрэнсис Троллоп

Фрэнсис Бэкон

Франсиско Гойя

Фрэнк Норрис

Фрэнк Р. Стоктон

Franz Kafka

Franz Schubert

Friedrich Nietzsche

Friedrich Schiller (English)

Фронтий

Федор Достоевский

Г. А. Хенти

Г. К. Честертон

Galileo Galilei

Джеффри Чосер

Джордж Бернард Шоу

Джордж Чэпмен

Джордж Элиот

Джордж Гиссинг

Джордж Герберт

Джордж Макдональд

Джордж Мередит

Джордж Оруэлл

Джерард Мэнли Хопкинс

Gertrude Stein

Gertrude Stein

Гилберт и Салливан

Giotto

Giovanni Bellini

Giovanni Boccaccio

Грант Аллен

Gustav Klimt

Гюстав Курбе

Гюстав Флобер (английский)

Гай Бутби

Guy de Maupassant

Герберт Уэллс

Г. П. Лавкрафт

Х. Райдер Хаггард

Хафез

Холл Кейн

Ганс Христиан Андерсен

Харриет Бичер - Стоу

Heinrich Heine

Henrik Ibsen

Генри Дэвид Торо

Генри Филдинг

Генри Говард, граф Суррей

Генри Джеймс

Генри Уодсворт Лонгфелло

Henryk Sienkiewicz

Герман Мелвилл

Геродот

Гесиод

Hieronymus Bosch

Илэр Беллок

Гиппократ

Гомер

Honoré de Balzac (English)

Гораций

Гораций Уолпол

Хью Уолпол

Ян Флеминг

Immanuel Kant

Isaac Rosenberg

Исократ

Иван Тургенев

Изаак Уолтон

Дж . М. Барри

Дж . М. Синдж

Дж . М. У. Тернер

J. W. von Goethe (English)

Джек Лондон

Jacques-Louis David

Джеймс Эббот Макнил Уистлер

Джеймс Фенимор Купер

Джеймс Джойс

Джеймс Рассел Лоуэлл

Джейн Остин

Jean-Jacques Rousseau

Джером К. Джером

Йохан Людвиг Рунеберг

Johann Sebastian Bach

Джоанна Спайри

Johannes Vermeer

Джон Бьюкен

Джон Баньян

Джон Клэр

Джон Констебль

John Donne

Джон Драйден

Джон Голсуорси

John Galt

Джон Гауэр

Джон Китс

Джон Локк

Джон мильтон

Джон Мьюир

Джон Раскин

Джон Вебстер

Джон Уилмот, граф Рочестер

Джонатан Свифт

Джозеф Аддисон

Джозеф Аддисон

Джозеф Конрад

Йозеф Гайдн

Иосиф Флавий

Jules Verne

Джулиан

Юлий Цезарь

Ювеналий

Халиль Джебран

Карл Маркс

Кейт Шопен

Кэтрин Мэнсфилд

Кеннет Грэм

Л. Фрэнк Баум

Л. М. Монтгомери

Лафкадио Херн

Лоуренс Стерн

Ли Хант

Лев Толстой

Leonardo da Vinci

Льюис Кэрролл

Ливи

Длинный

Лорд Байрон

Лорд Дансени

Луиза Мэй Олкотт

Лукан

Люциан

Lucretius

Ludovico Ariosto

Ludwig van Beethoven

Luís de Camões

Литтон Стрейчи

М. Э. Брэддон

М. Р. Джеймс

Марсель Пруст (английский)

Марк Аврелий

Маргарет Олифант

Мария Эджворт

Мари Корелли

Марк Твен

Воинственный

Мэри Шелли

Мэри Уолстонкрафт

Мэтью Арнольд

Мэтью Прайор

Морис Леблан

Максимальный Бренд

Максим Горький

Майкл Дрейтон

Michel de Montaigne

Michelangelo

Miguel de Cervantes

Molière

Натаниэль Хоторн

Niccolò Machiavelli

Николай Гоголь

Николай Некрасов

Ноннус

Скандинавские саги

О. Генри

Оливер Голдсмит

Тысяча и одна ночь

Оскар Уайльд

Уида

Овидий

Paul Cézanne

Поль Гоген

Пауль Кли

Пол Лоуренс Данбар

Pausanias

Перси Биши Шелли

Питер Пауль Рубенс

Петрарка

Петроний

Piero della Francesca

Pierre-Auguste Renoir

Питер Брейгель Старший

Пиндар

Петр Ильич Чайковский

Платон

Plautus

Плиний Старший

Плиний Младший

Плотин

Плутарх

Полибий

Прокопий

Propertius

Quintus Curtius Rufus

Quintus Smyrnaeus

Р. Остин Фримен

Р. Д. Блэкмор

Р. М. Баллантайн

Р. С. Сертис

Рэдклифф- Холл

Рафаэль Сабатини

Ральф Уолдо Эмерсон

Рафаэль

Rembrandt van Rijn

René Descartes

Ричард Бринсли Шеридан

Ричард Марш

Рихард Вагнер

Роберт Браунинг

Роберт Бернс

Роберт Э. Говард

Роберт фрост

Роберт Льюис Стивенсон

Роберт Саути

Роберт В. Чемберс

Редьярд Киплинг

Руми

Руперт Брук

Саки

Саллюстий

Сэмюэл Батлер

Сэмюэл Джонсон

Сэмюэл Пепис

Сэмюэл Ричардсон

Сэмюэл Тейлор Кольридж

Сандро Боттичелли

Сапфо

Саксофон Ромера

Сенека Младший

Септуагинта

Sextus Empiricus

Шеридан Ле Фаню

Sidonius

Sigmund Freud

Сэр Артур Конан Дойл

Сэр Исаак Ньютон

Сэр Филип Сидни

Сэр Ричард Бертон

Сэр Томас Мэлори

Сэр Томас Мор

Сэр Томас Уайатт

Сэр Уолтер Рэли

Сэр Вальтер Скотт

Софокл

Стэнли Дж . Уэйман

Statius

Стендаль

Стивен Крейн

Стивен Ликок

Страбон

Светоний

Т. С. Элиот

Tacitus

Тэлбот Манди

Теренс

Бронте

Братья Гримм

Гарвардская классика

Феокрит

Теодор Драйзер

Томас Бабингтон Маколей

Томас Карлайл

Томас Чаттертон

Томас Де Квинси

Томас Гейнсборо

Томас Грей

Томас Харди

Томас Харди (поэзия)

Томас Худ

Томас Лав Пикок

Томас Миддлтон

Томас Мур

Томас Пейн

Фукидид

Тибулл

Tintoretto

Тициан

Тобиас Смоллетт

Torquato Tasso

Варрон

Виктор гюго

Винсент ван Гог

Вергилий

Вирджиния Вулф

Вольтер

У. Б. Йейтс

У. Сомерсет Моэм

W. W. Jacobs

Уолт Уитмен

Walter Pater

Уолтер Сэвидж Лэндор

Вашингтон Ирвинг

Василий Кандинский

Уилфред Оуэн

Уилки Коллинз

Уильям Блейк

Уильям Каупер

Уильям Дин Хауэллс

Уильям Харрисон Эйнсворт

Уильям Хэзлитт

Уильям Хоуп Ходжсон

Уильям Джеймс

Уильям Мейкпис Теккерей

Уильям Моррис

Уильям Шекспир

Уильям Вордсворт

Вольфганг Амадей Моцарт

Ксенофонт

Зейн Грей

www.delphiclassics.com

Есть ли автор или художник, которого вы хотели бы видеть в сериале?  Свяжитесь с нами по адресу sales@delphiclassics.com (или по ссылкам в социальных сетях ниже) и дайте нам знать!

Будьте первыми, кто узнает о новых выпусках и специальных предложениях:

Поставьте нам лайк на Facebook: https://www.facebook.com/delphiebooks

Следите за нашими твитами: https://twitter.com/delphiclassics

Ознакомьтесь с нашими интересными досками объявлений на Pinterest: https://www.pinterest.com/delphiclassics /

OceanofPDF.com